Жили-были други прадеды

Но это было ночью в одиночестве, а сейчас, когда он сказал, что больше не пойдёт шоферить, она всё то, что обдумывала ночью, ощутила разом, инстинктивно, и — слёзы, это ладно, — ждала ещё каких-то слов от него…

— Механиком пойду. Возьмут. А то слесарем или токарем на завод. — Он говорил давно обдуманное, и правильно говорил в его положении, а она всё ждала… — Я в колонии-то весь год на ремонте сидел. За баранку — ни разу. Хотели заставить — и никак, ни в какую.

— Тебя заставишь, как же. — Она словно подсказывала, подталкивала его к тому, чтобы прежний, надёжный Белозубов сказал ей точные для неё слова. И она подошла к нему, сидящему, неуверенно прикоснулась к его волосам ладонью, чуть-чуть притянула его голову к себе, и ей показалось: он сам ткнулся ей в грудь, как Шурка это делала… — А я тут жила и всё думала: вот вернётся — и не пущу его больше шоферить.

Это была правда, она часто об этом думала, но сейчас говорила об этом всё с тем же неосознанным желанием противодействия с его стороны.

— Ведь сколько лет всё ничего, а после того случая на машину гляну, особенно если шофёр молодой, и боюсь, прямо жду — вот сейчас что-нибудь и случится…

Такое состояние тоже было с ней несколько раз, и потом это сгладилось, но ей казалось нужным вспомнить об этом и как-то усилить, обострить давние переживания, чтобы он, упрямый и жёсткий, хоть как-нибудь снова показал, что он упрямый и жёсткий…

— Вот в кино я видела, как живут жёны лётчинские, все ждут и ждут — и не знают, вернется ли…

То ли он уловил что-то в её настроении, или сравнение показалось ему смешным, он рассмеялся:

— Во! Ну, жена! Да я летчиком смог бы, там никто под колёса не лезет.

Тоне тоже стало весело.

— Летчика-то нам и не хватало!.. Только для Шурки и было бы гордости, как же: папа — летчик!..

Сергей посмотрел на неё жёстко и с обидой.

— Она — что… Она знает, где я был?

— Двор знает, — быстро ответила Тоня. — А ведь сам знаешь, на чужой роток… Да не думай ты об этом, знает — и знает… Она уже большая… Разглядел ты её? Что она — сильно изменилась?

— Да видел… Голенастая она стала какая-то…

Тоня следила за ним: вот он, всё так же глядя в пол, усмехнулся, качнул в недоумении головой.

— Олененёнок…

Тоня с изумлением повторила про себя это слово. «О-ой! Серёжка, Серёжка!.. Оленёнок… А похоже, как похоже…»

…Большой свет в комнате так и не зажигали, был голубой сумрак от торшера, и лицо у Сергея бледное и словно небритое, как тогда на суде, да нет же, это когда уводили его, тогда и показалось — небритое, усталое, как после рейса…

Сейчас, на ощупь, мягкое оно было, нежное, как у Шурки…

— В кино часто ходила?

— Ой, да конечно, ходила, — легко отозвалась она и спустя мгновение поняла скрытый смысл вопроса. — Мы ведь с Шуркой. Как подружки… Зря ты это, Серёжа, не надо так… Мы ведь с ней и ревём вместе. Прибегает со двора зарёванная: почему, кричит, мальчишкой не родилась? Девчонкой тоже хорошо, говорю ей. Да-а, хорошо, девчонки не умеют драться. Да зачем тебе драться-то? Надо, говорит. Ну, всё-таки допыталась — пацанята во дворе отцом её попрекали, она и в драку… Поплакали вместе, да ничего — обидчикам спуску не даём…

…Уснуть она не смогла.

Закрылась на кухне, погасив свет. Настежь окно.

Сидела у окна в спокойной высоте, как в гнезде. Странно, непривычно выглядел город в такое время с чёрными силуэтами домов, мерцающими цепочками улиц. Крыши были светлые только внизу, на берегу водохранилища, густая синева уже рассеивалась там, над частными домиками, — такие картинные, уютные, тихие домики…

У горизонта светлеющее небо сливалось с такого же цвета водой, всё там начинало разгораться холодным, голубым, и Тоне казалось, что там и рождается небо. Оно сейчас вытянулось вдоль воды, а солнце появится и поднимет его, передвинет наверх, как поднимают и ставят стоймя лежащую на земле мачту. Так она себе на минуту весело вообразила, потому что привычный верхний небесный свет был сейчас опрокинут, исходил сбоку, и эта всегдашняя необычность рассвета (а для неё, так редко встречавшей рассвет, была в этом ещё и как будто причастность к необычному), совпала с чем-то и ликующим и тревожным в её душе. Всё окружающее было связано сейчас с её настроением, пронизывало её, и она, словно обнажённая, оказалась незащищённой и не хотела от этого заслоняться…

В воздухе текла ещё прохлада, понизу лениво, зевками, сдувало с асфальтовых дорожек обрывки газет, ранние палые листья, они застревали на бровках, в редкой сухой траве…

Тоня вдруг увидела там собаку.

Она посвистела ей неумело и тихо.

Собака, а в общем-то собачонка — малая она была, грязная и лохматая, собачонка эта заметалась, ища звуки, увидела наверху в окне Тоню, тявкнула и замерла в ожидании. Мордашку задрала, перебирает лапками от нетерпения…

Жалко собаку.

А собачонка кинулась к дому, стала с повизгиванием царапаться по стене.

— Глупая же ты, — испуганно и весело сказала Тоня, — ты подожди меня внизу. Подождёшь?

Она прихватила со стола какие-то остатки, сбежала вниз, постояла, пока та ела. Потом поднялась на площадку первого этажа и обернулась — тогда собачонка снова метнулась к ней.

— Ну и ладно, иди, иди, ко мне домой, — решилась Тоня, одновременно думая: «Куда? Зачем? Сроду мы собак не держали…»

Та запрыгала впереди неё, оскальзываясь, царапая коготками ступеньки, обогнала и завертелась на Тониной площадке и даже царапнула её дверь, нюхая щель между порогом и дверью.

«Мой запах нашла», — отметила Тоня.

Собачонка сразу пробежала на кухню впереди хозяйки. Полакала налитого тёплого ещё борща с мясом, проглотила мясо, отворачивая от Тони морду, и тут же, под табуреткой, улеглась на боку, вытянула вперёд короткие лапы.

«Грязная, а брюшко вроде бы чистое и розовое, как у поросёнка, — удивилась Тоня.

Славно собачонка устроилась, будто спит на собственной домашней подстилке в родном углу, в родных запах. Лишь преданно скосила на Тоню глаз и закрыла его…

Тоня смотрела, смотрела на неё и вдруг обескуражено подумала: «Что же это она, даже не обнюхалась, не побегала у меня, как в автобусе — села и задремала…»

И всё-таки пожалела, что не могла её выкупать, завернула бы в сухую тряпку, тогда уж спи, отсыпайся…

…Где-то в шестом часу зазвенело во дворе высокоголосо: «Мо-ло-ко-о!» Подхватилась с двухлитровым бидончиком на лестницу, а впереди уже мелькает её собачонка, оглядывается. И Тоня простила ей недавнее равнодушие к своему очагу.

А на улице, пока стояли в очереди, собачонка исчезла.

Впрочем, вскоре Тоня увидела её — она семенила за толстой, такой же коротконогой старухой…

Да, но старуха вошла в дальний подъезд и закрыла за собой дверь, вытолкнула пяткой собаку.

И тогда она, не раздумывая, побежала куда-то по асфальтовой дорожке за гаражи…

…И снова Тоня стояла у окна, смотрела на оживающий двор, снова ей было спокойно и легко.

Вот и на работу сегодня не идти, встретила в булочной свою заводчанку, наказала передать мастеру: муж приехал, так она положенные ей два отгула берёт сегодня и завтра, это четверг и пятница, да выходные, ловко получилось — четыре дня дома.

Она услышала, как прошлёпала в ванную Шурка, пошумела там и, сонно, почти не открывая глаз, пришла на кухню. Привычно потянулась к бидону с молоком, заметила мать, но сначала напилась, а потом потёрлась о нё плечом и тоже стала смотреть в окно…

— Такси, — сказала Шурка.

Из такси вышел зелёный старик.

Он был в тусклом зелёном халате, и на голове накручено что-то зелёное с белым — как полотенце у женщин после душа. И борода у него была тоже белая и как будто зелёная.

И, конечно, явился он откуда-то оттуда, из далёких стран, где пьют зелёный чай и глее всегда зелёные деревья и медные позеленевшие кувшины, и города из белого и зелёного камня — какие-нибудь Бухара и Коканд, в них-то и живёт старик.

Старик стоял, подняв лицо вверх, смотрел на балконы…

Потом с четвёртого этажа закричала ему что-то нерусское черноволосая женщина с ребёнком на руках, и старик ответил ей тоже непонятно, отрывисто и хрипло…

— Такой зелёный Магомет, — сказала Шурка.

Удивительная детская точность была в этих словах, и Тоня, вспомнив мужнино слово «оленёнок», снова изумилась и засмеялась.

Она взяла в руки лицо дочери, прошептала ей:

— Отец приехал.

— Где? — Шурка нырнула под материны руки к окну.

— Спит он. Ты не видела разве? На диване.

Шурка метнулась к двери и замешкалась.

— Он какой? — спросила она тоже шепотом.

Тоня смотрела на неё растерянно.

— Большой, — сказала она, наконец…

…Она открыла кран, воды ещё не было, и решила сходить за мясом, может, уже привезли. Из коридора заглянула в комнату. Шурка сидела на своей постели, сложив руки на подогнутых коленях, неотрывно смотрела на спящего отца…

Мяса в магазин ещё не привезли, она пошла в кулинарию, купила фарш. В углу, где сверкала заграничная кофеварка, и продавали бутерброды, управдом Пётр Иванович дул на горячий кофе.

— Когда вода-то будет? — подошла к нему Тоня. Это она так спросила, просто, чтобы сказать что-нибудь…

— Скоро, часа через два пустим.

Тоня почему-то не отходила, и он сказал ей:

— С утра набегался, проголодался… Ты иди, Тоня, у тебя дел много…

Ей хотелось рассказать о муже: год не был дома, а вчера приехал. Она знала: Пётр Иванович одинокий, дети-то у него есть, сын и дочь, взрослые, семейные, а где жена — неизвестно. Ей казалось, одинокий человек много думает о людях и жизни, такому рассказать — он поймёт…

Она взяла и себе стакан кофе. Но встала у соседнего столика лицом к Петру Ивановичу. Ладно уж, помолчим…

Наверное, внучка у него есть. Улыбается он ей нежной улыбкой, какую она видела утром в кабинете, когда бабы подступали к нему…

Стояла Тоня, поглядывала на управдома, и он взглянул не неё несколько раз — озабоченный дядька, старый, рубашка у него серая, с чёрным галстуком, — удобно для одинокого мужика.

Он допил кофе, и, когда проходил мимо, Тоня сказала ему:

— Вы уж не сердитесь на нас… Утром-то, когда набросились мы… Утром бабы злые бывают.

Он внимательно и, казалось, долго смотрел на неё, она не любила долгих взглядов в упор, но сейчас это не раздражало. У него тоскливые глаза, и, похоже, давно они такие, поняла она, может быть, поэтому его взгляд не тягостен и вызывает горькое, и досадное, и радостно-щемящее чувство, и хочется сделать ему что-то хорошее…

Потом он понимающе кивнул и ушёл.

Тоня осталась допивать кофе, в эти минуты ей вспомнилась её ночная собачонка и даже показалось, что тут есть какая-то связь — собачонка эта неприкаянная и то, что было сейчас между нею и Петром Ивановичем.

Но думать об этом ей было неловко, и она заторопилась домой.

Дома было тихо. Шурка также сидела на постели. Посмотрела на мать, опустила глаза и как-то по-взрослому улыбнулась.

Тоня подсела к ней. Молчали…

Потом увидела глаза Сергея, он поднял руку, маня дочь.

Шурка выбросила вперёд голые ноги, съехала с постели и, словно стыдясь своего роста, своих длинных худых ног, не разгибая их, кинулась телом к дивану, коленями на коврик, сложила руки на отцовской руке и уставилась на него смешливо и чуть смущенно.

Тогда он второй рукой коснулся её голого плечика и шеи, провёл по щеке и опустил свою ладонь на руку дочери…

Так просто всё это было, понятно, и всё же таинственное что-то случилось в эти мгновения.

Тоня почувствовала внезапную горячечность в груди и глазах, муж и дочь странным образом отдалились, уменьшились в ясную, точную картину. Лёгкость была в Тоне, она вспомнила своё утреннее слово и, кажется, произнесла его вслух:

— Очарованье…

Но они, наверное, не услышали её…

Потом она побежала в промтоварный, он открывался в десять, ей не терпелось купить Сергею белую рубашку в тонкую чёрную полоску и чем-то похожий на эту рубашку широкий и длинный галстук, который нужно завязывать крупным узлом, как это нарисовано в отрывном календаре.

Возвращаясь, увидела у клумбового крана управдоиа Петра Ивановича.

Из крана била вода, забрызгивала ему брюки, он не замечал этого, не замечал, казалось, и стоящей рядом Тони и других случайно подошедших людей.

Всё было как обычно: какие-то люди вокруг него, неяркий день, вода из крана, который пора закрывать, и, пожалуй, надо уже уходить по делам.

И все же он стоял и пытался вспомнить, найти в себе остаток, радостную частицу утреннего сна — так славно это случилось тогда в кабинете…

Ах, чёрт возьми, он мог бы исчезнуть сейчас к своему старому бродяге-гармонисту.

Он умел это делать.

Но в какой-то миг он увидел вблизи молодую женщину, не узнав в ней Тоню, весёлую молодую женщину, скуласто-красивую…

Когда-то он видел это лицо, оно было в его детстве.

Он подумал, что не стоит правда же, не стоит убегать к печальному гражданину гармонисту…