- Серьезно? - спрашиваю у раненого.
- Царапнуло, - не меняя положения головы, отвечает он. - Но терпимо пока.
- Держись, солдат, - говорю я Хромову.
- Горбов, не торопись, - советую наводчику. - Будь внимателен, как на занятиях.
В привычном окружении среди огневиков я стал успокаиваться.
У второго орудия лейтенант Мятинов и сержант Банников выжидающе наблюдали. Рядовой Филипчук тряпочкой протирал стекла панорамы - этакая предусмотрительность в такой обстановке! Впрочем, он молодец - стекла запорошены землей, самое время привести их в порядок.
- Эти гитлеровцы отсюда не выберутся, им каюк.
- Успокаиваться рано, жди еще новую волну, сержант. Немцы на этом не остановятся.
Здесь все нормально, я пошел дальше.
У первого орудия ефрейтор Корнев сохранял внешнее спокойствие, наблюдая в окошечко панорамы. Он не нуждался в особых подсказках.
- Спасибо, Корнев, за первый танк. Жди новую атаку. И не спеши.
- Что с лошадьми? - спросил Абрамов. Я ответил.
Абрамов крякнул, но ничего не сказал.
- Впереди день, расходовать минимум. И не зевать - бить наверняка.
- Есть.
Я обращался к наводчикам в первую очередь - от них зависело многое. Эти слова наставника и распорядителя слышат все. В них - главное, самое необходимое, все другое оттеснено на задний план. Мне нужно убедиться в том, что все в порядке, из-за этого прошел по окопам. Наставник нуждался в общении с мужиками-солдатами - от их настроения и веры в собственные силы теперь зависел он сам. Моральная поддержка нужна самому командиру. Он обязан найти ее и одолеть свою неуверенность, если она появилась. Но причин для нее нет, люди на местах и знают свое дело.
Я устроился опять в ровике позади первого орудия.
На занятиях мы отрабатывали сложные варианты стрельбы, когда танки идут на большой скорости и возникает необходимость упреждений. Эти варианты сегодня не пригодились. Танки не шли, а выползали. Они удивляли не скоростью, а осторожным появлением. С расстояния чуть более километра они смотрелись мишенями - выбирай, бей, как на учебном поле.
Я нервничал в первые, самые трудные ожиданием минуты боя - первая встреча с танками. Противная дрожь - плохая помощница. Еще ничто не определилось - предстояла проверка людей делом, их выучки и качества подготовки. А потом почувствовал себя на равных. Нервы не улеглись, ибо решался вопрос: кто - кого. Контратакующие танкисты, конечно, уверены были не более. Мы не так встали и не все предусмотрели хорошо. Но первый успех окрылил и вдохновил.
К полудню в бою участвовал весь полк. Новая волна танков натыкалась на огонь артиллерии. Трижды повторенная контратака немцев закончилась их разгромом. Уцелевшие машины, отстреливаясь, уползли за бугор. Наши потери были незначительны.
За бой 13 июля нашей батарее зачли четыре танка, сожженных в одиночном бою, и десять - в групповом. Для одной батареи это неплохо - из 27 танков, подбитых в этот день полком.
Огневики батареи были представлены к наградам.
Преследование
Началось упорное преследование врага, изматывающее силы. Днем мы вели бой с заслонами, с арьергардными подразделениями, а ночью шли, пока не встречали новый очаг сопротивления.
Вечером и в ночь на 14 июля после боя с танками прошли по дорогам километров сорок, в следующую ночь - еще тридцать. Такое продвижение радовало.
Но утомление сказывалось. На отдых времени почти не оставалось. На марше, механически передвигая ногами, солдаты умудрялись вздремнуть на ходу, держась рукой за рядом идущий транспорт. В изнуряющих ночных маршах, развертываниях с ходу и в ведении прицельного огня каждая пауза, каждое затишье означали отдых. Отключиться на часок, свернувшись калачиком в воронке, - это принималось за сладкую возможность.
Маршрут первых дней пролег через населенные пункты Ульяново, Светлый Верх, Крапивна, Чухлово, Ржевка. На рубеже Афанасьево - Троянов, встретив сопротивление, полк развернулся. К 12.00 14 июля Афанасьево взято, бой ведется за рубеж Поляков - Панов, которым овладели в 16.00.
15 июля - битва за переправу через реку Вытебеть. К исходу дня переправами овладели, заняли Крутицы, Подлесную Слободу, Фондеевку, Дворики, Ягодное.
Двигались вперед не только ночью. Дневные атаки тоже нередко приводили к успеху, так что средства обеспечения не всегда успевали за наступающими.
Капитана Маркина мы видели редко, но его голос по телефону всегда был требовательным:
- Давай, давай! Торопитесь! Огонь нужен сейчас. Пехота собирается в атаку.
Или:
- Какого черта вы там копаетесь? Пехоту контратакуют! Немедленно! Я поснимаю вам головы!
Разумеется, мы торопились. И не потому, что опасались снятия голов, а потому, что знали - в боевых делах батарея играет не последнюю роль.
Путь дивизии от исходного рубежа до села Знаменское был сильно пересечен долинами, оврагами; долины чередовались с высотами, достигавшими 140 метров. После Знаменского начнется рельеф средний, менее пересеченный.
Мы прошли первую часть пути. Развернулись на вспаханном поле, место высокое, впереди крупное село, которое нужно взять с ходу.
Проложив направление по буссоли, подгоняемый командами с НП, я предоставил Абрамову принимать их с голоса телефониста, а сам, помогая расчету, срывал кочку под колесом орудия. Все происходило быстро, в течение одной-двух минут. Я еще долбил лопатой, когда раздался выстрел. Меня оглушило - я оказался впереди щита. Левое ухо перестало воспринимать звуки, в нем стоял звон, не прекращавшийся несколько суток. Неосторожность моя была наказана.
Теперь, разговаривая по телефону, я прикладывал трубку к правому уху.
- Это - барабанная перепонка, - объяснил санинструктор Лукьянов.
Подумав, он успокоил:
- Зарастет через неделю...
* * *
Дивизия миновала Болхов, оставшийся далеко слева. Это был первый на нашем пути крупный населенный пункт Орловской области. Эти места подарили русской культуре великого писателя И. С. Тургенева.
По земле, с ее знакомым по книгам многообразием, по которой идет теперь очищающая лавина боев, ступали ноги писателя или катилась кибитка, увозящая его в Европу, во Францию.
Мы вот тоже держим путь в Европу, хотя путь наш обещает быть извилистым и не столь простым. Однако до Европы должны добраться, обязаны. Стыдно не добраться до Европы, дорогой Иван Сергеевич.
Капитан Маркин шел слева, критически на меня посматривал, что-то говорил. Неудобно, когда немножко недослышишь. Я запнулся за сухую кочку на дороге, нагнулся посмотреть на подметку, приотстал. Потом перешел на другую сторону от комбата, пошел рядом.
- Извините...
- Так вот, я говорю, что охрана наблюдательного пункта полка возлагается на нас, на нашу батарею. Забирай свой взвод и сегодня ночью обору-дуйся на прямую наводку. Лейтенант Мятинов со взводом останется на закрытой ОП.
- Есть.
Я понимал, что, проявляя сочувствие, комбат предоставляет мне возможность отдохнуть, не говоря об этом прямо. НП командира полка - почти в тылу, охрана его будет скорее моральной и едва ли понадобится. А открытое проявление сочувствия у нас не принято - неизвестно, чем оно может обернуться.
С высоты, где взвод осел в землю, открывалась широкая панорама. Справа от нас - окоп сложной конфигурации, годный для пулеметчиков, но здесь стереотрубы. На дне окопа - телефонисты с аппаратами. Это НП подполковника Мосолкина и командира стрелкового полка.
Почти в створе с НП за крутой обочиной высоты внизу, в километре от нас, видна деревенька. в ней разместился штаб нашего дивизиона и его тылы. Левее и дальше - еще деревня. Там проходит передний край, деревню нужно брать. Еще левее - поле, нами плохо просматриваемое, но там стрелковые батальоны, которые мы поддерживаем.
Поднимающееся солнце обещало жаркий день.
Оставив бодрствовать наблюдателя, я предоставил расчетам отдых.
С друзьями-студентами любили мы смотреть на ударника, исполняющего соло на барабанах. Это был гвоздь программы джаза, играющего в большом зале с колоннами местного ресторана "Сибирь". Чего только не выделывал он! Начиная ритмическую мелодию как бы нехотя, как бы прихрамывая, он убыстрял ее темп, превращал в сплошную россыпь, успевал при этом вторить на большом барабане: бум... бум. Он переходил с одной тональности на другую, снова возвращался на прежнюю, включал в мелодию звон медных тарелок, заливистое треньканье треугольника, шарканье металлической кисти. А сам бесновался у своих барабанов и барабанчиков, у прочей навешанной амуниции, его руки с палочками мелькали то тут, то там, ноги наступали на невидимые от нас, из зала, рычаги, он, кажется, задевал что-то локтями, и это что-то тоже издавало звуки. Гвоздевой номер эффектно заканчивался ударом тарелками дзин-нь!
- Браво! - дружно кричали подвыпившие студенты. - Би-ис!
...Явственно вижу: за столиком сидит майор Петрухин, он не прочь посидеть в ресторане, поговорить о женщинах с Денисенко. Но вместо Денисенко - солидная дама. Василий Капитонович бодрится, выгибает грудь нашел тоже перед кем! Она идет с ним танцевать. Петрухину трудно без женщин на войне. Мы это понимаем и завидуем ему - нам недоступен успех у женщин. Но на ней почему-то капитанские погоны. Ах да, это, наверное, новый заместитель Петрухина. А зовут ее заместительницей, товарищ гвардии заместительница.
А барабанщик продолжает свое:
- Бух... бах... хрясть... бух...
Это усиливался бой, он разбудил меня.
Ополоснув лицо теплой водой из фляжки, я начал осознавать происходящее.
Солнце стояло высоко.
Передний край передвинулся - дальняя деревня была взята. По ее ближнему краю в полный рост ходили солдаты, у изгороди стояли повозки, дымилась кухня. Зонтики разрывов поднимались в глубине деревни, там еще шла перестрелка.
Со стороны солнца появились немецкие самолеты, они приближались к нам. Семь самолетов - вся группа - сделали круг над деревушкой, занимаемой штабом и тылом нашего дивизиона. Один за другим они перешли в пике, сбросили бомбы, взмыли вверх и снова пошли по кругу. От воя пикирующих бомбардировщиков и падающих бомб пробегал холодок по спине и шее. Взрывы мощно сотрясали воздух. Сердце сжималось от подавляемого ужаса. Самолеты спикировали еще раз и ушли восвояси облегченные, набрав высоту.
Горел один дом. Некоторые постройки рухнули. Центральная площадь и улица, ведущая к ней, покрылись мусором из щепы, палок и упавших комьев земли. Какой ущерб нанесен дивизиону - сказать трудно. Но ОП не пострадали, они находились в стороне. Бомбилась деревня, а не огневые позиции артиллерии.
Налет авиации заставил еще раз проверить маскировку. Голая и гладкая наша высота пока не привлекла к себе внимания.
А впереди происходило что-то непонятное.
Через деревню, где идет бой, мчится повозка. Ездовой, стоя на телеге в рост, размахивает над головой вожжами и гонит скачущую галопом лошадь. Но преследователя не видно. Телега подпрыгивает на ухабах и скатывается вниз на ближнюю окраину. Она увлекает за собой всех, кто оказывается рядом. Разворачивается ротная кухня, дымившая у огорода, и, разбрызгивая искры, устремляется следом. Они мчатся до тех пор, пока не достигают кочковатой согры. Теперь из улиц появляются спаренные лошади орудийных упряжек, по одному верховому на паре. Болтающиеся постромки лошадям мешают, бьют по ногам, гонят еще сильнее. Одна лошадь упала, запуталась в обрывках амуниции, выдернула из седла верхового, тот, опрокинувшись через спину, скользнул к земле. Вторая лошадь остановилась. Теперь ездовой взял их под уздцы, побежал с ними рядом.
Широкая площадь между сарайчиками и городьбой, как муравьями, заполняется в панике бегущими людьми. Это настоящий драп, вызванный неизвестной нам причиной. Такого драпа видеть еще не приходилось. Неужели все так серьезно, так велика сила, изгоняющая этих людей из ими же захваченной деревни?
Мы следили за событиями в полосе правого соседа, не веря в осложнение обстановки. Такую картину можно увидеть в кино, поволноваться, сидя в зале, ничуть не опасаясь за собственную шкуру.
Но вот какой-то человечек в выцветшей гимнастерке, похоже командир, выбежал навстречу отходящей массе людей, гневно махая поднятой вверх рукой. Рядом с ним развернулся станковый пулемет "максим" и тут же застрочил. Очередь прошла, должно быть, над головами, ибо никого не сразила. Но произошло новое замешательство от встречи с огнем из тыла, где искали спасения. Люди останавливались, растерянно ложились на землю, поворачивались головами туда, откуда бежали.
К дальним домам выползло пятно, потом другое.
- Танки! - это выдохнул младший сержант Погорелов, командир орудия.
- До них более двух километров, - оборвал я его. - Там своих средств хватит.
В это время наблюдательный пункт переживал тревожные минуты. Подполковник Мосолкин кричал в трубку командиру второго дивизиона:
- Ширгазин! Ширгазин! Ты видишь справа? Паника! Настоящее бегство! Эээ... Подготовь заградительный огонь по окраине. По ближней окраине, я говорю! Всем дивизионом. И ставь, когда подбегут паникеры! Я приказываю, никаких разговоров!
На спине у Мосолкина через гимнастерку выступили темные пятна пота.
- Петрухин! Что у тебя? Спокойно? Как это спокойно, а справа видишь? Ну смотри, ты мне отвечаешь головой. (Майор Петрухин вновь командовал дивизионом вместо раненого капитана Денисенко.)
Обстановка менялась на глазах. Паникующий сосед был остановлен, но полдеревни он потерял. Когда появились танки, Мосолкин заволновался снова:
- Танки! Вы видите - танки! Их надо прямой наводкой, почему никто не бьет прямой наводкой?
В воздухе послышался рокот моторов приближающихся самолетов.
- Огневик! Где лейтенант-огневик?
- Огневик рядом, товарищ гвардии подполковник, - ответил Каликов.
- Пусть возьмет на прицел эти танки, - приказал Мосолкин.
- Он демаскирует нас - идут самолеты.
- Ах да, пусть помалкивает - самолеты нас ищут. Почему он так близко стоит от нас? Кто распорядился? Ах да, я сам. Но танки сюда не подпускать!
В это время у соседа с близкого расстояния открыла огонь сорокапятка. Танк загорелся. Начался поединок со вторым танком. Но преимущество внезапности было потеряно. Пушкари, видимо, промахнулись и тут же юркнули внутрь двора. Пушчонка была разбита. Через дорогу пробежала фигурка солдата, метнула что-то в сторону второго танка, залегла. Танк нехотя загорелся. Зажигалка, подумал я, бутылка с зажигательной смесью. Есть там еще люди, умеющие побороть страх, не поддаться общей панике.
Самолеты прошли через нас, что-то бомбили в" тылу. Мы не видели, что они бомбят - тылы от нас не просматривались.
Поучительным был первый удар, с утра. Окопчики и щели спасли всех, кто находился с ними рядом. Другие упали на землю, переждали бомбежку на месте. Но истошный вой пикировщиков и падающего с них груза был слишком большим испытанием для нервов. Не всем удалось сохранить самообладание, воспользоваться простейшими средствами защиты.
Медицинский фельдшер старший лейтенант Трифонов выбежал из избы, где готовил принадлежности для помощи раненым, бросился в сторону. Большой осколок разорвавшейся бомбы настиг его, ударил в спину, поразил сердце... Артиллерийский техник лейтенант Артюхов, находясь на центральной площадке деревни, побежал тоже. Разорвавшаяся рядом бомба не оставила от Артюхова ничего, кроме командирской сумки, заброшенной на сук дерева, и обрывка щегольского сапога... В этот раз погибли еще четыре красноармейца, два младших командира и ранены шесть других артиллеристов.
Мы вспоминали погибших.
Не верилось, что веселого молодого фельдшера нет больше в дивизионе, не уберегла его профессия медика, чья роль на войне состояла лишь в оказании помощи пострадавшим в бою товарищам. Раньше других он сам стал жертвой.
Лейтенант Артюхов любил пофорсить. Кто-то сшил ему сапоги из плащ-палатки взамен кирзы,, надраенные потом кремом до блеска и приспущенные в гармошку... Он носил командирскую сумку, набитую ключами и отвертками, бинокль, придававший значительность молодому технику, пистолет ТТ с длинным кожаным ремешком. Трифонова и других погибших воинов похоронили.
Часть вражеских сил, нацеленных ранее от Орла на Курск, была повернута на сто восемьдесят градусов, брошена против нас. Сопротивление гитлеровцев возрастало.
Однажды, находясь на марше днем, увидели мы в воздухе двадцать семь воздушных пиратов. Батарея переждала эту армаду, рассредоточившись в кустах в стороне от дороги. Часть своего груза самолеты сбросили на почти созревшее ржаное поле. Вниз летели чушки, пугавшие своими размерами, на высоте 70-100 метров у чушек распахивались створки, и оттуда разлетались бомбочки, предназначенные для живой силы. Бомбочки взрывались как мины, коснувшись земли.
- До чего не додумается человек, чтобы только убивать друг друга, философствовали солдаты, сидя у орудий вечером.
К столь широкому обобщению они пришли еще в связи с получением новых снарядов - шрапнелей. Снаряды эти были не новы, их заново не производили, а оставались на складах с времен первой мировой и гражданской войн.
- В гражданскую воевать было легче, - говорил сержант Банников, командир второго орудия. - Там что было против человека? Пуля, штык, снаряд. Авиации не было, танков тоже.
- Ну, не говори. А кавалерия? - возражал ему Канаев.
- Против кавалерии существовала вот эта шрапнель. И та же пуля. Да и против гранаты не могла устоять. Кавалерия - такое же живое мясо, не сравнишь ее с танком, - авторитетно заявлял Банников.
По разговору выходило, что, действительно, гражданская война выглядит игрушкой по сравнению с нынешней.
- А что будет дальше, после нас?
- Додумаются еще до каких-нибудь штучек, жить станет невмоготу.
- Это как пить дать...
- На это ума хватит...
- Распротуды твою в печенки этих изобретателей...
- При чем тут изобретатели, не они войну затевают.
- А вместе с ними и зачинщиков...
- Не доберешься до них - высоко сидят.
- Вот бы зачинщики и воевали, если им охота кулаки чесать.
- Зачинщиков не обманешь, не дураки...
- Доживут ли люди, чтобы одуматься?
- Доживут, может быть. Да когда это будет?!
На второй день к вечеру во время стрельбы в окоп второго орудия залетел вражеский снаряд, вывел из строя весь расчет. Был убит Филипчук. Сержант Банников ранен тяжело. Осколками ему рассекло ткани ног выше колен. Ранение не оставляло надежд на возвращение.
Как залатали его врачи? Оставили ему ноги или, спасая жизнь, сделали инвалидом? Вестей от него мы не получили.
Второе орудие ушло на ремонт. В батарее осталось три. В этом составе мы с ходу развернулись и поддержали пехоту, настойчиво сокращавшую километры на пути к Орлу, вышедшую на высокое плато. Мы хорошо поработали на плато, зацепившись за важный рубеж, но продвижение застопорилось. Продвижения нет, пехота залегла и несет потери. А сверху знойное солнце припекает и без того разогревшиеся спины, опаляет коричневые лица, выжимает пот под мышками, заставляет расстегнуть верхние пуговицы гимнастерок.
Времени не теряем - окапываемся. Расчеты снимают сверху черный слой земли, добираются до суглинка, укладывают бруствер по контурам окопов. Кто-то говорит, что земля здесь хорошая, пригодная для добротных урожаев и для тучных душистых трав. Знатоки сельхозугодий пока рушат ее лицо: морщинят лопатами, выщербляют и долбят. Она принимает их не протестуя, предоставляет приют и защиту своим солдатам, избавляющим ее от пришлых чужеземцев. Это пока, это временно - и рытвины, и морщины. Она будет плодоносить и одаривать щедротами нынешних солдат, когда вернутся к ней их заботливые руки. Я смотрю на раздолье вокруг, на марево жаркого дня и на пейзажи, вдохновлявшие художников на создание шедевров.
Жарко. Хорошо бы спуститься вон в тот ложок, там есть родник, но нельзя: место это простреливается. Родник пока недоступен, нам сказал об-этом старший лейтенант, командир пулеметной роты, зашедший на ОП попутно:
- Бьет, мерзавец. Не подпускает. Я тоже поставил там пулемет, чтобы ни нам, ни вам.
У старшего лейтенанта на правой стороне выцветающей гимнастерки семь нашивок за ранения: две золотых и пять красных. Когда успел? - подумал я. А он заметил мой взгляд и пояснил сам:
- В госпитале побывал трижды. По два, по три ранения сразу. Вот и накопилось.
Мы угостили его водой из своих запасов. И он ушел.
Впереди как будто стало тише. Пехоты не слышно, может, окапывается. От тишины и неизвестности становится тревожно.
Тишина невыразимо сгущается, если можно так говорить о тишине. А вдали - за знойным маревом - появилось облако. Синее облако действительно сгущается, оно надвигается на нас тихо, предвещая грозу и ливень. А может быть, как-то рассеется оно, разойдется по небу, так и не пролившись? Всякое можно ждать от облака в жаркий июльский день.
К телефону капитан Маркин вызвал Мятинова. О чем говорят - понять трудно. Мятинов отвечает коротко:
- Есть. Есть. Слушаюсь. Хорошо. Сейчас вызываю.
Отдав трубку телефонисту, он сказал:
- Одно орудие идет на прямую наводку, остальные останутся здесь.
Лейтенант отправил связного за упряжкой лошадей.
Я говорил с комбатом.
- Мятинов займет позицию впереди, метров 400 от вас, он встретит танки. Если Мятинов не остановит и танки прорвутся - вы преградите путь.
- Сколько их?
- Три.
Когда упряжка подошла к четвертому орудию (штатный номер орудия не менялся), расчет был готов.
- Ни пуха ни пера, Акрам...
Акрам Мятинов шел впереди. Удаляясь, они увеличивали скорость, перешли на рысь, сделали полукруг, остановились, задержались на минуту. Рысью, с облегченным передком, упряжка вернулась.
Мы стояли у двух оставшихся пушек, отложив отдельно, чтобы не перепутать, ящики с бронебойными. Мятинова и четвертый расчет стало не видно и не слышно - они затаились, усиливая томительное ожидание грозы.
- Подготовиться, - последовала команда с НП.
Мы открыли заградительный огонь, отсекая пехоту от танков. Да велик ли он, огонь из двух орудий? Зона действительного поражения из двух орудий составляет пятьдесят метров - на таком участке мы отсекаем пехоту. А по танку нужно попасть в гусеницу, в броню, в башню, куда-нибудь, чтобы его остановило, заклинило, вывело из строя. Это может произойти случайно. Беглый огонь был плотен вначале. А потом перешли на темп десять и двадцать секунд выстрел. В потасовку включились средства стрелковых подразделений. Раздались гулкие выстрелы нашей четверки. Бейте, друзья, от вас зависит многое, вы на переднем крае сегодняшнего боя!
Вот и туча. Теперь она не синяя, а черная. Как подошла - мы и не заметили. По небу наискосок полоснула молния, но гром прозвучал слабо: вокруг гремела и полыхала огнем рукотворная гроза.
Танки не прошли. Они были остановлены. Контратака немецкой пехоты сорвана. Теперь вперед пошла наша пехота.
Сверху лил дождь. Это был ливень. Попадая на стволы, капли шипели, остужая нагревшийся металл. Намокла одежда, она парила от спин, парок мешался с брызгами капель, поглощаемых или отскакивающих от гимнастерок.
Но что там с Мятиновым? Почему его не слышно и не видно? Наверное, тоже мешает дождь.
К нам бежит в потемневшей одежде солдат. По-его лицу течет падающая сверху вода.
- Санинструктора! - переводя дыхание, крикнул он. - Скорее, там плохо.
Мы подошли к четвертому орудию, снявшись с ОП, когда дождь закончился. Нельзя миновать свое орудие, если даже оно разбито.
Лейтенант Мятинов, гвардии лейтенант, перевязанный, стоял рядом с исковерканной пушкой, ждал нас.
Снаряд угодил в левое колесо, рядом с наводчиком. Наводчик гвардии младший сержант Канаев погиб. Погиб второй номер, его помощник, работавший у подъемного механизма. Погиб заряжающий. Еще двое были ранены. Один из расчета, рядовой Мертвецов, уцелевший, бросился к нам, оповестил о случившемся. Командир орудия сержант Борьков вышел из окопа справа, набросил плащ-палатку на раненых, стал оказывать им помощь.
Санинструктор подоспел, когда Мятинов был перевязан. Через разорванный на плече рукав белела повязка. Санинструктор Лукьянов занимался двумя другими, пострадавшими от осколков.
Из рассказа Мятинова:
- Один танк мы подбили легко, он загорелся сразу. А второму повредили ходовую часть, он как-то неловко повернулся и встал. Он открыл огонь по нам. Нас взяли в вилку. Канаев продолжал стрелять. Третий снаряд из танка угодил в колесо. Меня черкануло осколком, я был вон там в окопе, - Мятинов показал влево на окоп в пятнадцати метрах.
Над полем стояла сумрачная тишина. Танк с поникшим стволом виднелся в полукилометре от нашей пушки: кто-то доконал его сбоку. Два других навечно застыли дальше.
- Прощайте, браты!.. - сказал сержант Абрамов, парторг нашей батареи, первым бросая в окоп ком земли.
Потом прозвучал троекратный залп из карабинов.
Погиб Канаев Георгий Васильевич, наводчик четвертого...
Ну какой из него дуэлянт? Канаев никак не вписывался в образ этакого горделивого дуэлянта, бросающего перчатку...
Почему не остановили Канаева, когда орудие было взято в вилку? Ах, если бы ты был рядом с орудием своего взвода, если бы...
Что сказать теперь детишкам Канаева, что написать? Разве поймут они, что уберечь их отца было нельзя, невозможно, разве поймут? А может быть, можно было уберечь, командир?
По почерневшему полю группами и вразброс лежали тела поверженных воинов. Кто-то из них, может быть, жив, находится в шоке, без сознания.
Мы не останавливались. Сзади идет медицина, трофейная команда, наконец, те, которые подберут, что осталось после боя, предадут земле тела погибших.
Календарь сделал отсчет 28 дня июля месяца.
Нам предстояло пройти еще многие сотни и тысячи километров фронтовых дорог, из них полторы тысячи - летом и осенью сорок третьего.
* * *
В начале августа дивизия вышла к Орлу.
Город лежал в пяти километрах перед нами, но входить в него не нужно. Он освобожден.
Мы круто повернули направо - на запад.
Пятого августа Москва салютовала освободителям городов Орла и Белгорода - первый в истории Великой Отечественной войны салют в честь победы советских войск. Частям и соединениям, участвовавшим в штурме и освобождении этих городов, были присвоены наименования Орловских и Белгородских.
Мы не получили почетного наименования, но гордились косвенным своим участием и вкладом в достижение этой победы.
II. На главной магистрали
Под Витебском
Около Орла дивизия повернула на запад. А затем - на северо-запад для захвата железнодорожной станции и районного центра Хотынец. После Хотынца мы дрались за Карачев, получили благодарность от его освобожденных жителей, вошли в брянские леса, знаменитые уже тогда партизанскими делами. В лесах переловили добровольных полицаев и передали их военному трибуналу. Затем прошли по Брянску, только что освобожденному, полуразрушенному, но сохранившему облик города.
Начались ночные переходы по рокадным{4} дорогам на север по 30-35 километров в ночь с дневками в лесах. Марш продолжался около месяца. В такой дальний путь была отправлена артиллерия одиннадцатой гвардейской армии, а стрелковые части после отдыха перебазировались по железной дороге туда же, в район Великих Лук. Строжайшие меры маскировки и предосторожности сделали этот маневр неожиданным для противника.
Под Брянском мне приказали принять четвертую батарею полка взамен раненого комбата-4. Там уже не было прежних напряженных боев - центр усилия отодвинулся в сторону. Это оказалось удобным для стажировки.
В осеннюю распутицу мы уже на Псковщине. В одну из ночей прошли через Великие Луки, остановились под Невелём - готовились сменить части, обескровленные боями. Но обстановка изменилась, и нас направили на другой участок.
Наступали. Лишь распутица притормозила неуклонное стремление войск к продвижению. Транспорт, подвозящий к фронту боеприпасы и другие грузы, застревал в непролазной грязи раскисших дорог. Он разгружался там, где застревал. Снаряды и мины, ящики с патронами и продовольственные мешки пехотинцы и артиллеристы гуськом доставляли на себе к позициям. Это походило на муравьиную работу.
Первые заморозки встречены вздохом облегчения. Грязь перестала цепляться за колеса, удерживать фронт на месте. Немцы не ждали нашей готовности наступать. Однако в конце ноября наступление возобновилось.
Теперь декабрь сорок третьего. Мы под Витебском, южнее Невеля. Впереди Городок - районный центр Витебской области.
Маленький город не виден, он скрыт от нас возвышенностью, занимаемой противником.
Наш НП - несколько ячеек, вырытых в песчаной почве на голом месте. Справа - мелколесье, скрывающее окопавшуюся в снегу пехоту и наших людей из взводов управления, курсирующих между НП и огневыми позициями.
Командир второго дивизиона майор Ширгазин рядом, в одном метре от моей ячейке. У него стереотруба, у меня - бинокль.
- Ты видишь, комбат, ишачий выводок? - спрашивает Ширгазин. - Это шестиствольные минометы. Подготовь-ка по ним данные.
Я смотрю в бинокль на сизые силуэты четырех шестистволок, определяю их положение. Почему они выпятились, не прячась, или жить надоело? Предупреждаю телефониста в трех метрах от меня о готовности, уже предвкушая добычу.
Но шестистволки заговорили раньше.
- Ы-ы-ы... ы-ы-ы... ы-ы-ы...
Мины летели на нас. Мы осели в окопчики, прижались к непрочным стенкам. Разрывы одновременно во многих местах неистовствовали вокруг разгребая снег, ища живую цель, рассекая паутину телефонных проводов, обрубая ветки кустарника.
- Только бы не в окоп, только бы... - неотвязно билась одна мысль в голове.
Раздался сильный взрыв рядом. Обвалился песок, придавил ноги, попал за воротник полушубка. Неужели в Ширгазина? Я ждал еще.
- Ты жив, комбат? - кричит Ширгазин.
Я поднимаюсь, вызволяюсь из-под оседающего песка.
- Вроде жив, товарищ майор.
- Думал, в тебя попал, - смеется Ширгазин. - А он, шайтан, угодил в перемычку. Посмотри-ка!
Метровая перемычка между нами осела, на ней осталась широкая воронка.
- Я материл фрица: уходи отсюда! - улыбается комдив. - Ты гнал его тоже? Сознавайся, комбат. Вот он и лег между нами. Ну, давай-ка координаты этого шайтана. Пока связь восстанавливают, подготовим ему ответ всем дивизионом.
* * *
Дивизия наступала с севера на юг.
Городок маленький, а для немцев важен - перекрывает шоссе, ведущее к Витебску. Это стратегический пункт, на нем железнодорожная станция поважнее, чем шоссе. Немцы отчаянно дерутся, не хотят уступать наживу, стараются выбить нас контратаками.
Защищая Городок и дальние подступы к Витебску (до него оставалось 30 километров), противник опирался на реку Горожанка, занимая ее высокий южный берег, и на озеро Кошо. В систему обороны, как опорные пункты, входили деревни Сыровня и Большой Прудок. Оборона состояла из проволочных заграждений в один кол и траншей полного профиля с открытыми пулеметными площадками. Местность перед проволокой сильно заминирована и хорошо пристреляна артиллерией. Населенные пункты обнесены проволокой и прикрыты дзотами.
23 декабря в 20.00 один батальон нашей пехоты выдвинулся на южный берег озера, где закрепился, обеспечивая переправу по тонкому льду еще двух батальонов.
Другой полк нашей пехоты в это время наводил вторую переправу (одна была готова) через Горожанку и закреплялся на ее южном берегу.
Решением командира дивизии один батальон оставался на южном берегу Горожанки, два других, переправившись через озеро, соединялись с ранее подошедшими туда батальонами и заходили во фланг противнику. Через лесные массивы ударом на деревню Сыровня и отметку 203.6 они сминали оборону гитлеровцев.
Опасаясь неблагоприятного исхода, немцы бросили в контратаку до двух своих батальонов, поддержанных восемью танками и двумя самоходными орудиями. Артиллеристы помогли отбить контратаку: на поле боя остались два танка и до 200 солдат и офицеров врага.
В ночь на 24 декабря и утром противник еще дважды контратаковал: в 3.15 из деревни Сыровня сил.ой до батальона, а в 9.00 - из Городка на отметку 203.6 двумя батальонами с восемью танками - немцы выводили в это время главные силы и технику из Городка. Обе контратаки отбиты.
В 10.15 24 декабря специально выделенная группа овладела деревней Сыровня и ликвидировала ее гарнизон.
Преследуя отходящего врага, к 12 часам 24 декабря дивизия овладела районным центром Городок и вышла на его южную окраину.
83-я гвардейская стрелковая дивизия за прорыв обороны южнее Невеля получила орден Красного Знамени, а теперь и почетное наименование "Городокская".
Почетное наименование обрадовало воинов, явилось опорой и поддержкой, добавило сил, приободрило.
Солдаты гордились почетным наименованием.
После освобождения Городка активные действия продолжались в лесах. Мы следуем за пехотой. Мы - это несколько взводов управления с майором Ширгазиным и с командирами батарей - идем как второй эшелон: поддержка скорее психологическая, чем огневая. Пехота прокладывает дорогу огнем стрелкового оружия, минометов и пушчонок. А при задержках обращается к нам:
- Помогите, боги войны...
На одной из полян мы выбрали НП с хорошим обзором вокруг и застряли здесь на несколько суток.
Однажды утром, когда пехота поднялась в атаку, комбат-6 тоже вышел, хотел перейти ложбинку и выбрать новый НП на той стороне ручья. Но нарвался на автоматную очередь. Восемь пробоин на полах полушубка остановили комбата, старшего лейтенанта Сурмина. Но сам он по воле случая не был ранен.
- Я поспешил, пожалуй, враг из траншеи еще не был выбит, - размышлял Сурмин, показывая нам полы полушубка.
- Пусть старшина пишет теперь счет Гитлеру. В двенадцати с половиной кратном размере. За злостный поступок с предметом вещевого довольствия.
Сурмин был мастером стрельбы из гаубиц. Во время пристрелки он руководствовался личным опытом, до минимума сокращая расход боеприпасов. Вторым снарядом, редко обращаясь к биноклю с сеткой, приближал разрыв к цели, а третьим - бил в цель.
Я пытался понять, как он стреляет. Взглянув на первый разрыв, Сурмин углублялся в вычисления, прохаживаясь по траншее и сухо отплевываясь - была у него такая манера. Эта работа проходила в уме и занимала 10-15 секунд. Он на глаз определял линейные отклонения в метрах, уменьшая или добавляя деления прицела, делал доворот, переводя линейные величины в угловые. Ошибок почти не бывало. Расход снарядов на пристрелку в два-три раза сокращался.
- Ты что, не признаешь правил стрельбы? - спрашивал я.
- Важен результат. Нас здесь никто не контролирует, кроме немцев, которые смеются или плачут. Только эти две оценки выносятся за стрельбу.
Под Брянском на наблюдательный пункт батареи пришел новый командир взвода управления - из военного училища - и доложил по всем правилам:
- Лейтенант Романов...
Молоденький лейтенант с кроткими глазами, почти девичьим овальным лицом, с пушком на верхней припухлой губе, не знавшей бритвы.
- Знакомьтесь, лейтенант, со взводом, устраивайтесь.
- Есть.
А во взводе - некоторые в отцы ему годны, другие - в старшие братья: обстрелянные, повидавшие виды.
За плечами Романова оказалось десятимесячное военное училище.
Это нам в сорок первом отпустили на подготовку только четыре с половиной месяца, срок - минимальный. Теперь уже, рассказывал Романов, поговаривают о двухгодичной программе - в военное-то время! Хороший признак, если пошли такие разговоры.
Первое время в мелочах лейтенант подражал комбату - было от этого и смешно, и неловко: чтобы стать похожим на бывалого фронтовика, не обязательно же все повторять буквально!
- Товарищ лейтенант! Наблюдательный пункт - это епархия взвода управления, - говорил я. - Оборудование, связь с огневиками, непрерывное ведение разведки - его прямая обязанность. Смотрите, что неладно, проявляйте инициативу. Мое дело спрашивать со взвода и вести огонь. Учитесь делать документацию. Начните хотя бы с этого.
Чуть зардевшись, он принимался перерисовывать схему ориентиров, потом переносил на нее пристрелянные точки. Становился к стереотрубе, изучал передний край.
Молодой лейтенант привыкал. Солдаты, "зная свой маневр", делали все сами, осторожно подсказывая своему командиру.
Он освоился, что-то понял, пригляделся, стал фронтовиком.
Рядовой Кувыкин - ездовой второго орудия. Засыпав в торбы дневную норму овса, он навесил их на морды своей пары коренников, довольно мотающей головами, и слушает разговор. Сидящие рядом двое телефонистов уплетают похлебку. Они пришли с линии в тылы батареи и теперь отдыхают около кухни. Батарейный повар не скупится на угощение, он тоже прислушивается к разговору.
- Ты понимаешь, у меня не хватило провода, каких-то метров триста. Что делать? Докладываю товарищ гвардии лейтенанту Романову: все размотал, больше нету. Ищи, говорит, иначе кровь из носу.
- Лейтенант так не скажет - кровь...
- Ну, не так, а говорит: все равно ищи. Сам знаешь, связь позарез нужна. Не пойдешь же к соседу кусок провода выпрашивать.
- Никто не даст, самим нужен.
- А приметил я мимоходом конец немецкой голубой ниточки. Не все ли равно, думаю, чей это провод, говорить можно на любом языке.
- Хоть на китайском наяривай...
- Подхожу - здесь еще никто не воспользовался. Я потянул - не поддается. Тогда стал мотать на барабан. Иду и наматываю, пока до траншеи не дошел. Дальше нельзя - нейтральная полоса. Вот незадача: не хватит, пожалуй. Дай, думаю, потяну - вытяну сколько-нибудь. Испробовал - верно, тянется. Не очень споро, но тянуть можно. А тут поднялась пальба с их стороны - с чего бы это? Я голову в окоп, а все равно тяну. Перед лейтенантом отчитаться надо. Вытянул я тот трофей.
- Хватило провода-то? - спрашивает повар.
- Хватило, - ухмыляется телефонист. - Да еще к нему добавка вышла.
- Это как так?
- А так - на другом-то конце я телефонный аппарат выволок.
- Вот это здорово... - восхищенно удивляется Кувыкин.
- А не оборвался аппарат-то?
- А что ему сделается - как на салазках по снегу, за милую душу.
- А телефониста вместе не приволок?
- Телефониста не оказалось. Телефонист, видать, по нужде ушел в это время. Отвязался от трубки-то. А то мог бы и телефониста, - серьезно говорит рассказчик.
Солдаты хохочут.
- Ну и врать мастак...
- Вы что - не видели трофейного аппарата?
- Видели, да это как сказать...
- Слушайте дальше. Подключил я эту голубую ниточку, на НП пришел. Звоню на огневую: алё-алё. А оттуда: доннер-веттер, вер ист дас? Я струхнул. Неужели к немцам попал, думаю, не к своей линии подключился? Их бин зоветише зольдат, отвечаю.
- С немцем говоришь? - поверил Кувыкин.
- С кем же еще, если по-немецки.
- Не обматерил тебя немец-то за аппарат, который уволок?
- Не умеют они по-нашему, - уверенно говорит рассказчик. Он выскребает со дна котелка остатки каши, облизывает ложку, прячет ее за голенище.
- Ну и чем дело кончилось?
- А ничем.
- Это как - никто спасибо тебе не сказал?
- Да нет, сказали по-русски...
- Что же немец-то?
- А немец матюкнулся на меня - я и обрадовался. Это не немец был, а лейтенант Сергеев, старший на батарее. Он немецкий язык осваивает, вот и поговорил со мной.
Рядовой Кувыкин давно просил о переводе его во взвод управления. Получив в начале декабря пополнение и возможность сделать замену, я взял его на НП в отделение разведки. Этот солдат среднего роста, хорошо сложен, любознателен и смел. Такому место разведчика как раз впору. Лейтенант Романов и командир отделения разведки сержант Постников не удивились: к ним он обращался тоже.
Встретили как своего:
- Хватит конягам хвосты крутить.
- Привыкай. Становись к стереотрубе, изучай, где сено, где солома.
- Где овес, где отруби...
- Да не высовывайся сильно-то - снайпер новичков любит.
- Какой я новичок - поболе вас на фронте.
- Об этом потом ему расскажешь - снайперу...
Кувыкину стереотруба понравилась. Он мог без смены стоять и час, и два, наблюдая за передним краем. Десятикратное увеличение дальние предметы делало близкими и отчетливыми. Через окуляры различалось все, что видно за нейтральной полосой: иногда появлялись серые каски немецких солдат - тоже наблюдателей, или пулеметчиков, затаившихся в ячейках, и многое другое.
При переходах он брал большой футляр стереотрубы за спину, безропотно нес его вместе с другой поклажей: вещмешком, автоматом, противогазом.
Один наш стрелковый полк раньше других пробился в глубину леса, беспрепятственно прошел дальше и, не найдя соседей ни справа, ни слева, хотел вернуться обратно. Путь обратно оказался перекрыт. Рейд по немецким тылам без базы снабжения не входил в планы командования, поэтому полк занял круговую оборону на перекрестке лесных дорог. Пробиваться к полку предстояло нам.
Мы пошли на выручку не полным составом. На основных НП остались заместитель Ширгазина капитан Каченко, комбат-5, командиры взводов управления четвертой и шестой батарей. Со мной три разведчика и три телефониста, а также стереотруба, несколько катушек провода, оружие, шанцевый инструмент. С комбатом-6 примерно то же.
Провод разматываем по следу.
Впереди - человек тридцать пехоты в белых маскхалатах, мы - без. За нами еще кто-то. Но и без халатов нас не видно - ночь. Шагаем след в след. Снег неглубок, передние легко преодолевают целину, мы ступаем уже по рыхлой тропе.
Пройти можно только по этому открытому месту - здесь нет сплошной обороны. Но слева по ходу, на опушке леса, - немецкий пулеметчик. До него около двухсот метров. Он периодически ведет огонь на заранее пристрелянных установках в секторе примерно до восьмидесяти градусов. Трассы слабо освещают голубой снег и тяжелые фигуры солдат. Стрельба ведется вслепую, пулеметчик не видит людей, идущих в двух-трех метрах один от другого в затылок, растянувшихся почти на полкилометра, и потому делает небольшие паузы, отдыхая. Затем снова огонь слева направо - по всему сектору. Люди не останавливаются, будто оцепенев в безразличии; пули белыми линиями пролетают на уровне живота и гаснут далеко справа в темноте поля.
Опасность была зримой, а не отвлеченным понятием, не опасностью вообще, к которой успели привыкнуть, - она угрожала непосредственно, становилась смертельной именно сейчас, в эти минуты, необходимые для преодоления двух-трех сотен метров.
Мы видели начало огненного пучка и веер трассирующих пуль, устремленный на нас, осязали возможный горячий удар одной из них, но отвечать нельзя, мы идем незамеченные. Угроза была столь ощутимой, что поднималось к голове и стыло трепетное ожидание, холодок сковывал плечи, стискивал челюсти, мертвил язык и голос.
Одна поразила кого-то впереди, послышался вскрик, затем стон и мольба о помощи:
- Сенькин, браток, не бросай...
Это первый голос, нарушающий молчаливое шествие колонны, - ни стука поклажи, ни другого звука не слышно. Никто не сбавляет и не прибавляет шаг. Молчание замкнуло уста остальным, нет даже тихо оброненного слова.
Опасный участок миновали. Прошли мимо раненого, который наспех перевязан, беспомощно лежит у тропы на снегу и стонет. Сзади охнул еще кто-то. Это уже второй. Раненые остаются на месте, их не выносят. Да и куда нести - впереди медпунктов нет, там неизвестность. Подберут санитары, но где они? Никто другой не пойдет - уход в тыл равноценен сейчас дезертирству. От тылов мы почти отрезаны, с тылами соединяет нас тонкая нить телефонного провода - очень слабая, ненадежная связь, готовая оборваться в любую минуту.
- Сенькин, возьми мене отседа... милый... о-о-о, - зовет оставшийся на тропе с тоской и надеждой, плохо различая спины солдат.
Но Сенькин ушел, куда ушли все, и едва ли слышит теперь слабеющий голос своего товарища. И сколько еще жить осталось самому Сенькину?
Наскоро окапываемся. Разместились не по-обычному, а колонией, выбрав в лесу площадку повыше. Мой НП впереди. Старший лейтенант Сурмин со своими управленцами слева сзади метрах в двадцати. Обзор не ахти какой. Лес - не городской парк, ухоженный садовником. Перед нами на 50 - 100 метров кустов нет, а дальше - покажут приборы. Сзади - низинка в зарослях, за ней полого спускающееся в сторону леса поле, по которому шли. Майор Ширгазин справа, держит зрительную связь с пехотным командиром, который не виден от нас за деревьями. Пехоту мы не видим вообще, она растворилась в лесу, утонула в снегу, и кажется - никого больше нет, кроме нас, пришедших сюда с малым имуществом и личным оружием.
Телефонисты проверяют связь, она есть пока.
Наступает рассвет. Разведчики продолжают копать. Я разворачиваю планшетку и по карте пытаюсь определить местонахождение.
Подошел майор Ширгазин.
- Эти участки вам. - Он показал два прямоугольника на карте. - Огневые налеты по пять снарядов на орудие по моей команде или по обстановке.
Я и Сурмин нанесли прямоугольники на свои карты. Ширгазин ушел.
На этот раз Ширгазин возложил на себя задачу - вместе с батальоном пехоты пробиться к окруженному полку. Три десятка пехотинцев батальоном называть трудно - люди повыбиты, а обычные минометы и пушки не взяты, но тем сложнее представлялась задача. Как называть такое подразделение правильно - Ширгазин не знал, но имел дело с командиром батальона, так называл его перед нами и находился рядом с ним.
Справа поднялась стрельба. Это наши или немецкие разведчики обнаружили себя - стрельба вспыхнула, а потом затихла.
Ровик для НП почти готов. Рядовой Кувыкин устанавливает стереотрубу, сержант Постников помогает ему. Молоденький телефонист, недавно прибывший с пополнением, ставит в окопной нише аппарат. Копает только разведчик гвардии ефрейтор Загайнов. У телефониста фамилия Скориков, но в батарее его зовут Паша, видимо, потому, что молод этот солдат. Я прикидываю, можно ли начать пристрелку.
Но опять поднимается пальба, теперь уже против нас. Пули щелкают по деревьям над головами.
- Разрывными бьет, зараза, - замечает Постников.
Передаю на батарею установки и делаю пробный выстрел по первому участку. Снаряд уходит далеко, разрыв звучит глухо. Вторым и третьим выстрелами подтягиваю разрывы к себе, метров на триста впереди.
Немцы ответили огневым налетом артиллерии. Била батарея беглым огнем. Она стреляла наугад, снаряды перелетали, некоторые рвались на деревьях.
- Правильно взял направление, зараза, - говорит Постников.
- Будет не легче, товарищ сержант? - спрашивает Паша Скориков.
- Ничего, жить еще можно, - заявляет Кувыкин.
- Вызови к телефону лейтенанта Сергеева, - говорю я Скорикову.
- Алё-алё, Брянск, алё... - зовет и зуммерит телефонист. Потом проверяет контакты. Батарея не отвечает.
- Порыв. Обстрелом, должно... - виновато смотрит он на меня.
- Телефонисты, на линию! Живо...
На линию уходит Агапов, укладывавший в земляную нору катушки. Еще один, Марчук, копает рядом щель. Скорикова щадят: неопытен еще, надёжи мало, да и нарваться может на неприятности.
Неожиданно вновь поднялась пальба. На этот раз огонь заметно плотнее. И не слышно ответной стрельбы нашей пехоты. Или она засунула голову в землю и помалкивает, ждет, когда огонь кончится? Или... А если последует атака немцев? Их мы не видим, как и свою пехоту. Пехота молчит. Связи с ОП нет, а без связи - мы та же пехота. У нас карабины и автомат Кувыкина, есть еще гранаты. Если защищаться, то только этим оружием. Сидеть и ждать дальше невмоготу. Не выходя из окопов, я и Сурмин, не сговариваясь, только взглянув друг на друга, начинаем кричать "ура". Кричим, чтобы заглушить щелчки на деревьях. Крик подхватывается солдатами взводов, распространяется к окопу комдива, уходит дальше:
- Ур-р-ра!!! Ур-р-ра!!! Ур-ра!.. ра!.. ра!..
В атаку не собираемся, никуда не пойдем отсюда - только кричим. В голосах звучит угроза: пусть только попробуют приблизиться - мы любого врага обратим в бегство. Мы подбадриваем свою пехоту и себя тоже. Ничего не делаем, не предпринимаем, а кричим:
- Ура-а-а-а-а...
От этого становится лучше, увереннее, озорнее, что ли, потому что боевой клич затеян не для атаки.
Удивительно: стрельба затихает, и никаких атакующих фрицев нет. Мы перекричали шум стрельбы - и она затихла. И пехота наша никуда не убежала, она сидит на месте. Мы вооружились этим приемом. Озорничали? Но не обычное это было озорство, оно слишком серьезно.
"Ура" действовало, и действовало в первую очередь на нас самих. Леса эхом подхватывали его и доносили до слуха противника. Что думали о нас немецкие солдаты? Русские посходили с ума? Сейчас скинут полушубки, возьмут ножи в зубы, вставят взрыватели в свои "лимонки" и бросятся на них, не щадя никого? Могли думать и такое. У всех есть нервы.
Связь восстановлена, теперь нам известно, где накапливается противник. Батарея и дивизион обрушивают огневой налет на первый, а потом на второй участки. Теперь очередь за фрицами выглядывать из укрытий и ждать атаку нашей пехоты, если можно высунуться из укрытий. Огонь наших орудий плотен, опасен.
Бой вслепую идет вторые сутки. Связь рвалась несколько раз. Телефонисты восстанавливали ее, находя порывы неподалеку. Они нашли безопасный маршрут и даже побывали на батарее. Оттуда принесли полный термос еще горячей похлебки. Горячая еда оказалась так кстати! Повеселевшие люди будто сбросили напряжение - они не оторваны от своих товарищей.
Тактика немецких артиллеристов определилась после нескольких огневых налетов. Не меняя общего направления стрельбы, они последовательно меняли установки прицела. Вокруг нас появились воронки и обрубленные вершины сосен. Задевая за ветки, снаряды рвались в воздухе. Такие разрывы особенно опасны - осколки достают на дне окопа. Угроза была реальной. Поэтому ровики стали перекрывать ветвями, застилать сверху лапником, присыпать землей, укрытие малонадежное, но все же...
В одно из затиший, днем уже, Сурмин позвал меня:
- Иди, покурим, старшой.
Я перебрался к нему. Сели под настилом, свернули по козьей ножке. Отдыхали, перебрасываясь малозначащими репликами.
И тут - новый огневой налет. К налетам привыкнуть трудно. К ним невозможно привыкнуть вообще. Каждый из них может стать последним, Мы прижались к стенкам и молча пережидали. Разрывы снарядов воспринимались как разрывы собственного сердца. И как не разорвалось оно, наше сердце, ему столько раз пришлось побывать в таких переделках!
Один из первых снарядов разорвался над ровиком четвертой батареи. Он угодил в верхушку сосны, стоящей рядом. Вершина была обрублена. Осколками поразило всех, кто находился в окопе.
Кувыкин стоял на коленях, упираясь лбом в переднюю стенку, его левая рука лежала на окуляре стереотрубы, правая замерла на полпути, не закончив движения.
Постников сидел у боковой стенки, зажав левой рукой правую у самого плеча...
Скориков как-то странно улыбался, сидя на дне окопа. К его уху была привязана трубка телефонного аппарата, висевшая теперь рядом с побледневшим лицом, удерживаемая тесемкой. Руки Скорикова мелко дрожали на животе, через пальцы перекатывались струйки крови.
Рядовой Кувыкин был мертв. Два других - ранены.
У сержанта Постникова сквозное ранение правой руки выше локтя. Кость раздроблена. Рука висит на мышцах.
Скорикову больно и почему-то смешно: все произошло так быстро, так просто - он уже не воюет. Теперь унесут его отсюда поближе к родному дому. Не знает Скориков, молодой солдат, не успевший повзрослеть, что с таким ранением в медсанбате живут не более четырех суток. В первые же сутки над жизнью нависает перитонит... На взросление Скорикова времени остается в обрез.
Носилки из плащ-палатки - транспортное средство для Скорикова. Сержант Постников идет сам.
Я звоню лейтенанту Сергееву:
- ...Теперь со мной остался только Загайнов. Первое - пошли навстречу санинструктора и пару солдат с носилками. Моих вернуть на НП. Второе поставь установки по участку номер один. Всей батареей. Три снаряда на орудие. Стрельба залпом: первый, потом второй, потом третий. Паузы десять секунд. Команду я подам через несколько минут.
Кувыкина положили на дно окопа головой к противнику. Накрыли плащ-палаткой.
Бросаю горсть земли. Отхожу, думая о доблести этого солдата, не успевшей раскрыться полностью. Края окопа заполняются землей, перемешанной со снегом.
Беру телефонную трубку:
- "Брянск", я "Кострома". К бою!
- ...к бою, - слышу в трубке.
- В память доблестного разведчика...
- ...разведчика...
- гвардии рядового Кувыкина...
- ...Кувыкина, - повторяет за мной телефонист на огневой позиции.
- Батареею!
- ...еею...
- залпом...
- ...алпом, - как эхо звучит в трубке.
- Огонь!!
- огонь, - отчетливо повторяет эхо. Громовой залп батареи, Потом второй. Третий. Снаряды летят через могилу Кувыкина, ложатся на передний край врага.
Полк, оказавшийся в беде, вышел из окружения. Мы отвлекли часть сил противника, а полк атаковал участок слева сзади, где двое суток назад мы проходили под огнем. Подразделение немцев, выставлявшее ночью дежурного пулеметчика, выбито с тыла.
Артиллеристам приказано отойти на прежние НП. Мы возвращаемся как домой, побывав в недальней, но опасной "командировке".
Выслушав информацию лейтенанта Романова, собираюсь отоспаться. Тишина и покой в землянках основных НП, покой и тишина относительные, конечно, но чем-то все же надежные и пригодные для отдыха.
С белесого неба падают снежинки. Они то оседают отвесно, то планируют вправо, влево, колышущейся вуалью мягчат черноту покинутого леса. Свежий снег, как марля из индивидуального пакета, бинтует раны земли - воронки от разрывов, пятна блиндажей, незарастающие шрамы окопов.
Только сейчас я вспоминаю, что идет уже тысяча девятьсот сорок четвертый год. Первые числа января.
Январь 1944 г. Под Витебском
Три десятка километров до Витебска, а мы толчемся в лесах с прогалинами, с редким опустевшим полуразрушенным жильем, теряя людей и материальную часть. Здесь мы полуслепы, хотим вырваться из лесов, очистить их от супостата новым рывком в сторону Витебска.
На переднем крае бывает полковник Томилин, командующий артиллерией 83-й гвардейской. Этого бесстрашного полковника можно увидеть везде, где размещаются подчиненные ему средства. Его папаха из серого каракуля с зеленым верхом мелькает то в одной, то в другой траншее.
Сегодня полковник не один, с ним прибыл Молов. Они оставили "виллис" на опушке соснового леса и направились к "передку". Томилин свернул к позициям батальонных сорокапяток, а Молов идет к нам. Я отправляю разведчика Загайнова в землянку.
Встреча - редкая.
- Кем ты сейчас - все помощником у майора Радостева?
- Радостева нет. Он исчез летом, 12 июля. Пропал без вести, видимо, погиб.
Мы коротко вспомнили события прошлого лета, своих ребят - кто убит, кто ранен. Из девяти выпускников Томского артучилища, пришедших в полк, остались в строю мы двое да капитан Ильин. А бывший комбат Маркин командует третьим дивизионом и получил звание майора.
Молов смотрит на меня неопределенно:
- Ладно. Показывай, чем богат.
Я показываю.
Молов смотрит в стереотрубу на объекты воздействия четвертой батареи. Потом знакомится с записями и расчетами, справляется о готовности.
- Поторопись. Завтра начало. Желаю успеха, - он протягивает руку.
- С кем имел честь вести беседу? - с опозданием спрашиваю я.
- С начальником штаба артиллерии Городокской "непромокаемой" гвардейской дивизии, - полушутливо отвечает капитан Молов, еще раз смотрит на меня и жмет руку.
Не изменился Молов: ровен и благожелателен. В начальники выбился, а не мнит о себе, не корчит...
Огневые позиции недалеко - два километра по торной дороге. Через двадцать минут я и лейтенант Сергеев, старший на батарее, делаем уточнения в порядке ведения огня на завтра. Я решаю еще другие дела, требующие моего вмешательства.
Поздним вечером на НП пробуем отдохнуть.
В блиндаже - земляные нары, на них подстилка из соломы. При входе слева - катушки и другое имущество связистов, дальше, у стены, разместились они сами. Рядом с ними лейтенант Романов, потом я и Загайнов.
Вход завешен плащ-палаткой - на улице морозно, а у нас уютно по-фронтовому: от холода отгорожены, с потолка свисает кусок провода, освещая чадящим огоньком разместившихся в землянке. По мере сгорания изоляции провод передвигается через загнутый гвоздь и горит дальше. Продукты горения поднимаются к потолку, стелются по бревнам, заполняют воздух, садятся сажей на серые лица людей.
Вокруг неспокойно. Мы слышим спешное движение пехоты, проходящей мимо землянки к исходному рубежу, негромкие требовательные голоса командиров. Передний край оживляется присутствием большого числа солдат. Они заполняют траншеи впереди и по флангам, будут в них ожидать начало...
Приподнимается край плащ-палатки, заглядывает пехотинец в белом маскировочном халате:
- Разрешите погреться?
- Заходите, погрейтесь. У нас не Ташкент, но все же...
Он рукавицей обметает валенки, заносит в землянку свежесть мороза.
- Старший лейтенант Васильев, парторг роты, - представляется пехотинец. - Температура сегодня выдалась знатная, совсем продрог. А до утра еще ждать...
Мы с Романовым раздвигаемся, предлагаем ему место на нарах. Васильев укладывается с нами.
- Говоря по правде, мне там сейчас делать нечего, - сообщает парторг. - Беседы проведены, люди накормлены, теперь дело за командирами. Утром подключусь и я.
- Отдыхайте. Если заснете - разбудим. Побудку устроим часа на два раньше вашего дела.
- Да, такую побудку не прозеваешь... Вот думаю, - продолжал гость, почему наши союзники не открывают второй фронт? Отсиживаются, паразиты, по домам, подсчитывают дивиденды, ждут, когда мы осилим Гитлера, а тогда и придут на готовенькое - "мы тоже пахали". Не по-честному получается.
- О честности судить рано. Может, какие другие соображения есть.
- Соображения у них есть, это точно. Хотят, чтобы Гитлер потрепал нас покрепче, обескровил Красную Армию. Да не получится этого. Сравни, что было вначале, что сейчас. Так можно и без второго фронта справиться. Хотя туговато приходится пока.
- Помогают нам свиной тушенкой.
- Тушенка у них знатная, это верно. А вот танки никудышные. Зачем посылают такие танки - чтобы людей наших гробить? Советские танки Т-34 получше английских, да и немецких тоже.
- Немецкие танки хорошо горят, - сказал я.
- Вот видишь, а они покрепче танков наших союзников.
- Давай отдыхать, старшой.
- Давай. Сил надо набраться...
Но заснуть было трудно. Несмотря на усталость, волнение не давало заснуть. Мы просто дремали.
Правильно говорит парторг. С его замечаниями о втором фронте нельзя не согласиться. Будь он, этот второй фронт, нам не пришлось бы встречать столь упорное сопротивление.
А как там чувствуют себя огневики?
Я поднимаюсь, подхожу к телефону и говорю с Сергеевым...
Потом приносят завтрак. Есть не хочется, рано еще. Но солдаты молча едят, следующий раз поесть придется не раньше вечера. Я тоже подкрепляюсь. Парторг спит, его мы не будим. Становится тепло, я снимаю полушубок, остаюсь в ватнике. Ложимся по своим местам. Посыльные уходят.
Я посматриваю на часы. Напряжение нарастает.
С НП командира дивизиона поступает команда:
- Приготовиться!
Я передаю ее на огневую позицию.
Следующая приходит через минуту:
- Огонь!
Было восемь часов утра.
С началом нашей артподготовки немцы ответили своей. Они открыли встречную - так называемую контрподготовку. Их артиллерия била по нашему переднему краю, району наблюдательных пунктов, ближайшей глубине. Рвалась связь. Наблюдатели прятали головы в окопы. Да и что увидишь в таком ералаше за сплошной завесой поднятой в воздух земли и снежной пыли? Но огонь нашей артиллерии был плотнее.
Шел первый огневой налет. Взглянув на часы, я подумал:
- Через пять минут будем менять установки...
* * *
Первое неосознанное ощущение - нечем дышать. Левой свободной рукой провожу по лицу, сгребаю землю, делаю вдох. Открываю глаза - сумрачно и тишина. Где я? Над ногами, впереплет распластавшиеся широкой буквой "X", лежат бревна. Подняться нельзя - я чем-то зажат. Болит правая рука, стоящая торчком на локте, на ней груз. Это обвалился блиндаж, догадываюсь я. Но почему я заснул? Проспал артподготовку? В треугольнике проема между бревен вижу знакомого солдата из пятой батареи. В его фигуре нескрываемая тревога. Через него я понимаю: наш блиндаж разрушен, мы в беде.
- Надежкин, тащи меня за ноги! - кричу солдату.
Надежкин убегает - или не слышал, или испугался. Но вскоре он возвращается уже не один.
- Там кто-то живой.
- Да тащите же, распротуды вашу мать! - Мне больно, и хочется вырваться из этого плена, из этой ямы. Меня выволакивают за ноги в узкое пространство между бревнами и землей.
- Вытаскивайте остальных. Там Загайнов, два офицера, два телефониста.
Они долго шарят, потом тем же путем вытаскивают Загайнова, уносят к себе в землянку. Он без сознания.
Но почему тишина, почему не стреляют?
- Там пехотинец, лейтенант Романов и телефонисты Агапов и Марчук, снова говорю я, когда разведчики возвращаются. - Посмотрите, кто из них жив.
В разрушенную землянку залезает сперва один, потом второй.
- Никого, - говорят они. - Все насмерть.
Они показывают на воронку от 155-миллиметрового снаряда, угодившего в левый дальний угол, разметавшего землю и верхний накат. Осколки прошили блиндаж, перебили почти всех. Старшего лейтенанта Васильева взрывной волной забросило на меня. Он два часа лежал на кисти моей вертикально стоящей руки. Рука локтем упиралась в нары.
Смотрю на свою стеганку, залитую кровью от подбородка до полы. Это кровь Васильева, парторга роты. У меня саднит только голову сзади. И болит правая рука.
Командир пятой батареи старший лейтенант Федяев разрывает индивидуальный пакет, накладывает повязку на мою голову. "Я жив!" проносится в сознании, и начинается нервный озноб. Еще бы немного, и... Я радуюсь, что этого не случилось, мне хочется кричать и смеяться от радости, но я плачу:
- Ты понимаешь? Еще бы немножко, и...
Федяев протягивает мне полную кружку водки:
- Ты прав. Прими-ка это.
Стуча зубами, я выпиваю ее всю.
- Загайнов жив, он очнулся. Не нашли даже царапин, - говорит Федяев. Похоже - контузило.
- Что же другие-то?
- Их зароют в вашей землянке.
"Я жив!" - ликует во мне эгоист, но я прохожу к своей землянке и останавливаюсь. Осколки, предназначавшиеся мне, заслонил собой Васильев. Случай привел его к нам, и тот же случай уложил его рядом, чтобы одного из нас уберечь от неминуемой гибели.
Солдаты из пятой батареи подрывают лопатами под концами бревен, бревна оседают, закрывают тех, оставшихся, как крышкой. Потом набрасывается земля. Я тоже бросаю горсть. Стою молча. Там гвардии рядовые Агапов и Марчук. Офицеры гвардии - лейтенант Романов и старший лейтенант Васильев. Свежая братская могила...
- Пойдем, - говорит Федяев, - санчасть недалеко.
- Дойду сам. Пусть кто-нибудь проводит Загайнова.
- До свидания. Выздоравливай и возвращайся. Мы меняем НП.
В санчасти - детальный осмотр. Меня усаживают на табуретку посреди комнаты. Майор Обской озабоченно смотрит на окровавленную одежду, просит скинуть ее, делает знак. Медицинская сестра Таня, в белом халате, несет солдатскую кружку, протягивает мне.
- Я уже, - отрицательно мотаю головой.
- Пей. Это надо, - почти приказывает майор.
- Везет же мне сегодня, - легкомысленно размышляю я и медленно осушаю кружку.
Как хорошо здесь у них: уютно и спокойно. Почти в одинаковых мы условиях, а у них - лучше. Какой-то свет горит в углу, не провод горит, а настоящий свет - от батареи. Давно не видел электрического света.
Доктор Обской - теперь для меня он не майор, а доктор - разматывает бинт на голове. Пусть трудится, равнодушно думаю я. Голова болит не очень, и почему-то не пьянею.
- Касательное ранение в затылочную часть, - фиксирует доктор. Контузия?
Он что-то шепчет. Я вижу двигающиеся губы, понимаю - говорит тихо, но какой артиллерист может слышать такой шепот? Я не слышу. Он выставляет перед моими глазами палец и водит им из стороны в сторону. Я послушно следую глазами. Палец я вижу хорошо и способен видеть кое-что менее заметное, чем палец. Но если надо - готов следовать глазами за пальцем.
- Фамилия, имя, отчество? Воинское звание? Когда и где родился? громко спрашивает Обской.
- Да что вы, товарищ майор, разве не знаете? - удивляюсь я. - У меня вот что-то с рукой.
Майор смотрит на руку, пожимает плечами, но видит - опухла.
- Растяжение сухожилий, - ставит диагноз доктор. - Отчего это?
- Да вот один пехотинец... - рассказываю ему.
- Да, да, в пехоте тяжелый народ. Но вы, артиллеристы, обязаны ее поддерживать. В прямом смысле. И в других смыслах, если хотите. Считайте, что рука пострадала при исполнении ваших прямых обязанностей. Человек существо хлипкое, а вы на одну руку взяли непосильную ношу. Рука и виновата. Так и запишем: рас-тя-же-ние.
- Танюша, - вдруг вскидывается доктор, - машинку и ножницы, пожалуйста, и йод.
На моем затылке сестра выстригает слипшиеся волосы, смазывает кожу йодом.
- Чуточку потерпите, дорогой воин, - воркует Таня, - до свадьбы все заживет.
Мне приятно слышать голубиные нотки, мягкий тембр ее голоса, видеть крылатые и бережные взмахи белого халата около себя - она милосердствует от медицины. Я замираю в благостном покое, в необычной тишине полкового лечебного пункта, сознавая себя центром этой комнаты и движения этих людей. Потом все окружающее начинает тускнеть, терять окраску, а настроение становится безразлично серым.
По дороге в медсанбат стараюсь понять, что со мной происходит. Почему закралось и растекается чувство, похожее на радость? В обычных условиях любая травма, любой порез на коже воспринимаются как беда и несчастье, а тут - радость. Радость от ранения, от несчастья. Чем объяснить такое? Какое-то время буду отгорожен от всего, что остается за моей спиной. Не будет ли меня тревожить совесть перед людьми, там оставленными, выполняющими обязанности вместо меня? Но я уезжаю лечиться, поправляться и отдыхать! И сачковать - не так уж серьезно я ранен.
У нас нет отпусков, а эта пауза почти за три года случилась впервые.
На-до от-до-хнуть!
Угасал день двадцать девятого января тысяча девятьсот сорок четвертого.
Возвращение
Меня не исключили из списков полка, хотя прошло более месяца после ранения, а возвращение-в полк свелось к формальности: представиться командиру и вступить в прежнюю должность. Ширгазин болел, я доложился капитану Каченко, от него же принял свою батарею.
Теперь он возглавил нашу группу, замещая комдива.
Задание простое: найти стрелковый полк соседней дивизии и обеспечить его артиллерийской поддержкой в течение следующего дня. Положение полка на карте показано капитану - на расстоянии двух-трех километров от огневых позиций дивизиона.
Поздний мартовский вечер. Следуем гуськом: впереди Каченко, потом я и младший лейтенант Карпюк - новый командир взвода. С нами - взвод управления батареи, два или три связиста из дивизиона. Мои телефонисты разматывают за собой провод.
Ведущий - капитан Каченко - сразу почему-то взял влево от основного направления. Или чтобы обойти болотце с кустарником в глубоком снегу, или из соображений тактического порядка.
За болотцем вышли на косогор, пошли по снежному полю и... начали блудить. В темноте наткнулись на группу построек. Оттуда круто сменили направление направо не на 90, а на все 120 граду-, сов, исправляя ошибку.
В сером сумраке наступающего утра заметили в стороне темное пятно сарая с крутой крышей, размотав к этому времени почти весь провод. Там нашли командира стрелкового полка и его пехоту.
Каченко ушел доложить о прибытии командиру полка в землянку, а мы остались в неглубокой яме перед нею. Землянка неудобна, она обращена входом в сторону противника, до ее входа нужно добираться ползком. Ее вырыли немцы и оставили, отойдя на 200-250 метров дальше на гребень. Неглубокая яма между землянкой и сараем около десяти метров в диаметре стала нашим НП. Стоя на коленях, можно наблюдать за гребнем, где залегли немцы.
Но связи нет. На линию ушел телефонист полчаса назад и не возвращается. Я нервничаю. Подождав еще, отправляю на линию второго телефониста. Тот возвращается скоро:
- Линия уходит к немцам.
Вот это номер, думаю я.
- А ну еще раз - вдвоем.
Два телефониста, вернувшись, докладывают:
- Хутор, где были мы ночью, - у немцев. Линия уходит к хутору.
Петлю на хутор мы действительно сделали. И как не нарвались на немцев? На телефон рассчитывать нечего. Говорю радисту:
- Давай связь с ОП.
- Связь есть.
Я последовательно передаю команды на ОП. Это нудная штука: радист повторяет за мной команду из короткой группы слов, говорит "прием", выслушивает эти слова радиста на ОП и продолжает передавать следующую группу. Добрались до последнего слова - "огонь". Но передать его не успели. Вместо нашей батареи огонь открыла немецкая - по нам. Снаряды ложились перед землянкой, за нею, по сторонам. Содрогалась вся площадь перед сараем. Мы замерли, боясь попадания в яму. Немцы видели здесь движение и правильно выбрали участок - на нем командный пункт полка.
После первых залпов огонь продолжался минут пятнадцать. Фрицы подошли ближе.
Я к радисту:
- Давай!
Радист крутит ручки, слушает, но не слышит ничего - рация молчит. Потом трогает проводки, осматривает коробки и находит на боковой стороне рации пробоину. Как осколок угодил в рацию? Она находилась в яме.
Над нами интенсивный огонь из стрелкового оружия. Что делать? Без связи я нелестно думаю о ночном предводителе, по вине которого половину своей линии мы занесли на территорию противника. А соединить концы нечем.
Карпюку:
- Как хочешь - организуй связь. Сматывай концы здесь и от ОП, прокладывай линию по прямой. - Видя растерянное лицо командира взвода, добавил: - Это приказ.
Младший лейтенант шевелится: кого-то отправляет на огневую позицию, с кем-то идет сам позади лежащей цепи пехотинцев. Вернее, не идет - ползет.
Я тоже ползу от нашей ямы к землянке командира полка. Там Каченко, ему нужно обо всем доложить.
В землянке восемнадцать - двадцать квадратных метров площади, высота в рост. У дальней стены от входа - командир полка, подполковник. Он в распахнутом полушубке, под которым видны ордена. Каченко стоит справа от него. Увидев меня, спрашивает:
- Что нового?
- Связи нет, почти всех отправил на линию. Рация разбита.
Он ничего не говорит, я не могу понять его реакции, здесь полумрак и много народу.
При входе слева на земляном полу вверх лицом лежит рослый человек. Он ранен. Ему тяжело - пуля прошла через голову на уровне глаз под основанием черепа сбоку.
- Это начальник разведки полка старший лейтенант Румянцев, - говорит Каченко. - Схватил пулю в двух метрах от землянки. Наблюдал. Снайперская работа.
Румянцев бормочет что-то, слов не понять, он без сознания. Около него медицинская сестра хлопочет на корточках. Стоны лежащего бередят нервы всем.
- Дайте ему водки, что ли, может, очнется, - приказывает подполковник.
Медсестра уходит вглубь, потом возвращается и в полуоткрытый рот раненого льет из стакана водку. Тот инстинктивно противится, водка стекает по щекам на затылок. Стон усиливается, но сознание не возвращается.
Я стою у входа напротив Румянцева. Мимо то один, то другой приходят и уходят курьеры из батальонов. Связь с батальонами - через них. Они докладывают обстановку на своих участках и тут же получают распоряжения:
- Один взвод пулеметной роты на правый фланг...
- Пэтээровцам занять позиции слева...
- Саперам заминировать дорогу...
- Показать цель батарее сто двадцать, пусть поработают...
И так далее. Как в кабинете председателя колхоза, распределяющего жатки и жнецов во время уборочной страды. Командир почти не обращается к карте, раскинутой на столике адъютантом, голос его четок; сюда приходят и уходят отсюда - как часовой механизм. Люди делают необходимое и привычное дело.
Стоны раненого бередят душу. Едва ли он очнется, этот красивый белокурый офицер. Ему плохо. Вынести из землянки и доставить его в тыл нельзя - землянка под обстрелом.
Сколько я пробыл здесь? Час, больше? Пора выходить.
Ползком - у входа, а затем, согнувшись, - к яме. Там сидят радист, разведчик Загайнов, телефонист.
- Что нового?
- Связи нет, - говорит телефонист.
- Вышел танк только что, - показывает Загайнов.
Обстановка накаляется, думаю я. Серое пятно танка пушкой обращено в нашу сторону. Не двигается и ждет второго?
Из стрелкового оружия немцы усиливают огонь. Слева от нас сперва один, потом второй поднимаются пехотинцы и, оглядываясь, не выпрямляясь в рост, начинают бег назад.
- Куда?! Вашу мать! - поднялся навстречу им командир. - А ну, по своим местам!
Мы кричим "ура". Как тогда в лесу, под Городком. "Ура" подхватывается всеми, кто рядом. Пехотинцы возвращаются на свои места. Они растеряны: атакующих нет, а кричат "ура".
Новый огневой налет. "Ура" обрывается, мы прижимаемся к передней стенке ямы. Я смотрю на сарай с пробоиной в крыше. Так вот откуда прилетел осколок в нашу рацию! Полевой сумкой закрываю голову, остальные части тела не столь существенны.
Налет кончился. Мы отряхиваем с себя землю.
На сарае новых пробоин нет. Рядом с ним стоит 76-миллиметровая полковая пушка. Но она молчит, расчета не видно.
Я сваливаюсь в землянку, говорю капитану Каченко:
- Там вышел один танк. Пехота может дрогнуть.
- Никуда не убежит пехота, - говорит капитан.
Медсестра, сев на запятки, прислушивается к раненому. Он затих.
- Скончался, - говорит сестра. Весть принимается молча.
- Отмаялся, - дрогнувшим голосом произносит сестра. Она складывает ему руки на грудь.
Я ухожу. Делать здесь мне нечего.
Из ямы снова смотрю на полковую пушку. Для чего поставлена - для мишени?
В яме появляется Карпюк.
- Связь восстановлена? - с надеждой спрашиваю его.
- Не хватило провода, - Карпюк смотрит куда-то в сторону.
- И что же: не могли найти, занять, украсть в конце концов? ожесточаясь, начинаю ворчать. - Кто за вас будет это делать? Дядя?
- Я ранен, имею право покинуть...
Я удивляюсь: ранен, а ходит.
- Куда?
- Вот, - показывает на царапину над бровью.
Да, осколочное ранение, но не серьезное, даже не требует перевязки. Мелкая царапина, какую можно получить, продираясь через кусты. Во мне закипает злость: улизнуть хочет с переднего края, негодник. Хотя формально прав. Да и польза от него какая?
Подавляя себя, почти спокойно говорю:
- Валяй отсюда...
Младший лейтенант исчезает с глаз.
Я вспоминаю: Протопопов 13 июля прошлого года, стреляя прямой наводкой по танкам, тоже был ранен вот так же - царапина над бровью. Он не ушел с батареи - герой. О Карпюке этого не скажешь.
А почему молчит пушка у сарая? Она стоит близко. Я преодолеваю разделяющие пятнадцать-двадцать метров броском. За сараем - расчет, четверо в белых халатах. Вполне боеспособный расчет. Но артиллеристы прячутся за бревенчатыми стенами в стороне от пушки с опущенным козырьком щита.
- Что же не бьете по танку, ребята?
- Не возьмешь нашим снарядом в лоб.
- А вы попробуйте в гусеницу - порвет.
- Подойти не дают... Снайперы...
От пушки до сарая два метра. Если проскочить их быстро, снайпер не успеет нажать на крючок.
- Попробуйте, - говорю, - только быстро.
Крепкий дядя, похоже - наводчик, первым направляется к пушке. Идет по-крестьянски степенно, по-хозяйски. Звучит выстрел снайпера. Наводчик отпрянул назад, схватился за грудь. Он ранен. Кто-то смотрит на меня осуждающими глазами. Меня неправильно поняли: "быстро" не значит немедленно. Только теперь разница значений этого слова дошла до меня.
- Так нельзя, - говорю я. - А вы вот так. - Я делаю рывок к пушке, снайпер не успевает выстрелить.
Наклоняюсь к прицельному прибору у щита. Внизу под щитом до земли щель сантиметров двадцать. По ногам едва ли будет бить снайпер - не догадается. Как пушка управляется, я еще не разобрался. Я не видел полковую пушку вблизи и не изучал ее. Она отличается от дивизионной: вместо панорамы визир, по-другому расположены рукоятки.
- Видите, проскочить можно, если быстро. А ну, кто-нибудь ко мне!
- Сейчас, товарищ капитан, - говорит один.
Он завысил мое звание, но я не поправляю - погон на полушубке нет, не все ли равно, кто я.
- Давай, - поощряю его.
Он так же перебегает два метра. Два других возятся с раненым товарищем. Секунды в моем распоряжении, чтобы понять. Под визиром - прицел, ниже - поворотный механизм и педаль спуска. Мой помощник заряжает пушку, я навожу перекрестие в основание танка. Если снаряд не долетит - увижу.
Нажимаю на спуск - выстрел. Снаряд перелетает яму, где сидят мои хлопцы, и рвется на ее краю - как только в них не угодил! У меня проходит мороз по коже.
- Стрелки! Зарядишь - соединяй стрелки! - подсказываю своему помощнику.
- Есть! - Он заряжает.
Теперь я жду, когда он сведет стрелки подъемным механизмом. Ствол приподнимается.
Делаю выстрел. Разрыв у танка. Или по танку, или перед ним? Как лучше? Делаю два выстрела еще. В прибор вижу - танк зашевелился, сейчас должен ответить.
- В укрытие! - командую своему помощнику. Мы исчезаем за углом сарая.
Я не знаю, что стало с танком, он остался стоять. И осталась целой пушка - танк не ответил. Может, что заклинило у него, - нам какое дело? Возможно, мы поторопились или даже струхнули, преждевременно уйдя в укрытие?
Но лица у солдат расчета повеселели, хотя один из них ранен.
- Пустяки, - заверяют меня новые друзья, - пуля прошла под ребрами, легкие не задела. Через месяц он поправится, товарищ капитан, - кивают в сторону раненого.
Тот мотает головой тоже, у него почти счастливое лицо - так легко отделался. Он соглашается: да, через месяц поправится.
- Хорошая у вас пушка, ребята, - сказал им напоследок. - А танк никуда не уйдет - мы разбили ему лапти.
Они поверили в свою пушку, думаю я, уходя в свою яму.
В яму нам принесли обед с ОП.
Успокоившись, я перекусил. Стало клонить ко сну. Там же, в яме, я привалился к стенке.
- Товарищ старший лейтенант, - трогает меня кто-то. Открываю глаза передо мной телефонист, пришедший с батареи. - Вас вызывает командир нашего полка. Я провожу вас на его КП.
Зачем я ему понадобился? - размышляю по дороге. Ничем вроде не провинился, а со связью сегодня не получилось. Из-за отсутствия связи могу получить разгон основательный: батарея не сделала ни одного выстрела. Я на всякий случай думаю, как выкрутиться. Возглавлял нашу группу капитан Каченко, отвечать будем вместе.
- Давайте знакомиться, - сказал командир полка, протягивая руку. Подполковник Никитин.
Глаза смотрят мягко, нет той заносчивости, что отталкивала нас от Мосолкина. Мосолкина нет - он ранен.
Пожав руку, Никитин пригласил сесть. У меня отлегло от сердца: вежлив.
- По моим каналам связи, - продолжал Никитин, - мне доложили из стрелкового полка...
Начинается, думаю я.
- Доложили, что вы сегодня... стреляли из полковой пушки. Да, стреляли - в пехоте говорят об этом.
- Только четыре выстрела, товарищ гвардии подполковник. Первый был неудачным - не успел освоиться.
- Значит, все-таки стреляли. Хорошо сделали, показали пример пехоте. Артиллеристы не могут не стрелять из пушек. Этот танк подбит - спасибо за вашу работу. Но с утра вышел один танк, а сколько выйдет еще - мы не знаем. Поэтому сейчас возвращайтесь на ОП - и всей батареей на прямую наводку. Ни одного танка не пропустить - это моя просьба. Ни одного.
- Постараюсь... - совсем не по-военному бормочу я.
- Я надеюсь на вас, - продолжал командир полка. - Если и дальше будете действовать в том же духе, обещаю орден. Договорились?
Я встаю.
- Слушаюсь, товарищ гвардии подполковник.
По дороге на ОП размышляю: приятно, когда просят, не приказывают, а просят. И обращаются чуть ли не по имени-отчеству. Это стиль командира, или не успел еще стать он другим?
Еще светло, незамеченным не подъедешь, элемент внезапности исключается, и - уцелеет ли батарея? Шишек насобирать можно. Но приказ есть приказ, хотя и выглядит просьбой. Его надо выполнять. И не за обещанную награду, а по обязанности.
Чувствую: устал, разболелась голова, снова заныла правая рука. Первый после госпиталя день показался трудным. Обычный в общем-то день. Сумею ли в таком состоянии? Буду действовать по обстановке.
На ОП народ бодрый - бездельничали весь день, не устали. С ними Карпюк, без повязки, - хоть этим-то не смешит людей.
Сергееву:
- Снимайтесь на прямую наводку. Сейчас. Но кто-то бежит из дивизиона, предупреждает:
- Не торопитесь. Обстановка меняется.
Задачу выполнять не пришлось. С наступлением темноты немцы оставили позиции. Мы выстроились на дороге в походную колонну и двинулись следом.
Я не знаю, кто вел колонну на этот раз - капитан Каченко или кто-то другой. Я спал всю дорогу.
Пятый удар
1944 год ознаменовался серией сокрушительных ударов Красной Армии, к этому времени полностью овладевшей инициативой. Освобождение Белоруссии и Литвы последовало в ходе операции, названной ударом пятым{5}. На западе 6 июня союзники высадились в Арденнах - наконец-то был открыт второй фронт!
Участок мы заняли правее автомагистрали Москва - Минск, километров двадцать северо-восточнее Орши. Орша - в руках неприятеля. Поблизости населенных пунктов нет. Ориентировались по большому торфяному болоту с пометками на карте - Осинстрой и Ласырщики. От немногих дворов, составлявших Осинстрой и Ласырщики, не осталось видимого следа, местность казалась совершенно безлюдной, но от осевших в блиндажах и окопах чужеземцев велся методический огонь. Мы не рисковали ходить открыто.
Наблюдательные пункты на глинистом косогоре значительно выше болота, но и они на сыром месте. На глубине метр-полтора начинала сочиться вода, заливая окопы. Вода вычерпывалась и сливалась за бруствер. В траншеях сухой ногой не пройдешь. Но не везде - мой НП на сухом месте.
* * *
Передний край посещался большим начальством.
Под комбинезонами цвета хаки выделялись жесткие погоны, на головах фуражки с золотыми кокардами. Это генералы. Офицеры не носили тогда кокард, а на фронте и фуражек, считавшихся признаком щегольства.
Посетители ходили по тем же траншеям, что и мы, подвергались одинаковым опасностям. По-человечески трудно сохранять хладнокровие под огнем, неся в памяти многое из того, чего не знали простые солдаты.
Промышленность огромного континента по обе стороны фронта поставляла всякие виды средств уничтожения, которые стреляли, рвались, вздымали землю. Теоретические расчеты штабов, справки и карты с нанесенной обстановкой здесь обретали зримую осязаемость, реальную угрозу всем, кто попадал в зону их действия. Штабные выкладки дополнялись яркой картиной увиденного и прочувствованного за короткие часы посещений.
У немцев из недалекого тыла стреляло орудие большого калибра. Это была гаубица или мортира.
- Опять трамвай полетел, - говорили в окопах.
Снаряды неведомого нам калибра выворачивали воронки глубиной до двух метров и походили на те, что оставляли после себя крупные авиационные бомбы.
Одна большая воронка неподалеку после прошедших дождей заполнилась водой. Воды много и в землянках, но эта - чище, хотя и мутна от глинистого раствора. Ее использовали для умывания и других нужд. Ни ручьев, ни колодцев поблизости не было, а болото - на пятьсот метров вправо - было сомнительной чистоты.
Какой-то солдатик из пехоты, как предполагали мы потом, был подстрелен у воронки и плашмя упал в нее. Раненый, он захлебнулся, наверное. Солдатские ботинки и ноги в потемневших обмотках погрузились в глинистое ложе воронки, постепенно исчезли в ее глубине. Еще долгое время брали оттуда воду, пока не показались подошвы солдатских ботинок. Посещение этого водоема прекратили.
Назначена разведка боем. За день до нее нас изгнали со своего НП - в нем поселилось большое начальство. Не велика шишка, сказали мне, посидишь и в траншее. Примерно так обосновано это распоряжение.
Было обидно. Пехота успела приспособиться, вычерпывая из землянок жижу, перекрывая чем-то канавки, куда вода стекала, а мы приспособиться не успели. Мы только отрыли пару ячеек, кое-как избавляясь от возникавшей в них грязи и вспоминая прежний свой сухой НП и прочный на нем блиндаж.
Нам еще раз напомнили об очень скромном положении в многоступенчатой служебной иерархии. Да и боевая единица наша представлялась теперь величиной, стоящей в конце десятичной дроби после нескольких уменьшающих нас нулей. Она стала ничтожной в сравнении со всем, что здесь поставлено. Мы не видели отсюда ни своих, ни противника, а только небольшой кусок земли, уходящий вверх к немецким позициям.
А перед началом разведки пробарабанили по ранее пристрелянным участкам - именно так подумалось о залпах батареи - и, не увидев ничего нового и даже того, что видели раньше, эту разведку не могли считать эффективной. Наша доля в огневом налете по гитлеровцам была лишь частичкой в общей канонаде, крупицей, расчищающей путь для атаки. Мы сами шли за атакующим батальоном и сделали все, что, было по силам.
Враг огрызался всеми средствами, и атака не принесла успеха.
Батарейцы чудом уцелели тогда, так как попали под огонь минометов со стелющимися по земле осколками и, заскочив в плохо перекрытую неглубокую яму, пересидели в ней. А потом пошли дальше, разматывая за собой кабель.
Навстречу, утопая в жидкой грязи по локоть и по карманы порванных шаровар, полз на четвереньках раненый - ноги его были окровавлены, и встать на них он не мог. Он выбирался наружу и спрашивал дорогу, одолевая лабиринт нескончаемых окопов...
Не были успешными и первые дни - 23 и 24 июня, когда началось наступление, - бои увязли в первой полосе обороны.
Но слабое место было найдено - справа, на границе с болотом. В эту горловину вошел наш полк и другие наступающие части. Здесь мы вырвались в тылы тактической зоны оборонявшихся, устремились в оперативную глубину. 78-я пехотная дивизия врага оказалась под угрозой окружения и снялась со своих позиций. Ее остатки пошли параллельными дорогами следом за нами.
В апреле дивизион первым в полку получил американские автомобили фирмы "студебеккер", дополнив наш лексикон новым словом. Мощные грузовики стали артиллерийскими тягачами, заменили лошадок, переданных в освобожденные колхозы. Теперь орудие петлей станин набрасывалось на крюк "студебеккера", длина транспорта укорачивалась. Ящики со снарядами складывались в кузов, расчет садился на сиденья по бортам кузова. Батарея стала компактной, скорость передвижения возросла. По просохшим рокадам мы приобрели навыки вождения машин в колонне.
* * *
Бои проходили в глубине тактической зоны. Сопротивление противника слабело. Пехота овладела деревенькой, стоящей на взгорье, рядом с которой раскинулось немецкое кладбище с ровными рядами крестов, с вкраплением косо повешенных касок. Могил было несколько сотен.
Мы прошли мимо безмолвного немецкого кладбища, вышли на автомагистраль. Дорога пока пустынна.
Собравшись дивизионом, катимся в сторону Борисова. Это уже "оперативный простор".
Через несколько километров попадается танк Т-34. Его ремонтируют ставят трак. Танкист, старший лейтенант с орденом Красного Знамени на гимнастерке, без комбинезона и без шлема, чем-то напоминает Василия Теркина в иллюстрациях О. Верейского - те же веселые голубые глаза, белозубый рот и русый чуб на вспотевшем лбу.
Обмениваемся несколькими словами.
Смелее, артиллерия, дорога очищается доблестными танкистами!
Майор Ширгазин и начальник разведки дивизиона лейтенант Швенер с группой солдат пересели в открытую легковую машину, оставленную немцами, и укатили вперед. За баранкой - лихой Швенер. Машина обвешана людьми, как гроздьями.
Колонна движется, рассекая освещенное солнцем пространство. Давно не ездили с таким ветерком, тем более днем, по асфальту. Наши "студеры" ненасытно подминают мили отличной дороги, в их животах булькает бензин. Они бегают не хуже, чем мустанги по прериям. За кузовами катятся легко подпрыгивающие пушки и гаубицы.
Попадается колонна разбитого немецкого обоза. Не колонна, а то, что от нее осталось. От разбитых догорающих останков, превращенных в хлам, поднимается вверх дымок. Мусор разбросан на добрую сотню метров вдоль дороги. Со старшим лейтенантом Сергеевым проходим вперед, чтобы представить, что произошло. Немцы удирали из этих мест поспешно, теряя пожитки и награбленное, еле успевая уносить ноги...
Навстречу торопится мужичок неопределенного возраста в темной ветхой одежде. Наш интерес к учиненному разгрому отвлекается словами подошедшего селянина, не по времени года бледно-желтого, будто вышедшего на свет благоухающего июня из постоянных сумерек и тени:
- Дорогие... Освободители наши... Заждались вас... Низкий вам поклон.
- Здравствуйте, отец. Пришли, конечно. Долго собирались... но вот... Спасибо за встречу.
- Фашисты столько извели нашего народу, сгубили...
Он готов рассказать много или даже все, но мы поглядываем на свои машины. Лицо этого взволнованного человека выражает сложные чувства радости и пережитого горя, в которые мы пока не вникаем. Тяжело смотреть в его лицо, хотя ни вины перед ним, ни личных заслуг мы не чувствуем. Прощаемся. Мужичок этот, местный житель, будет стоять здесь и ждать наше войско, его большие силы, которые следуют где-то за нами. А нам вперед теперь, только вперед!
Командир дивизиона получил радиограмму: "Обеспечить захват и удержание станции С. до прихода главных сил". Указаны координаты.
- Интересно сказано: обеспечить. Не захватить, а обеспечить. А кто будет захватывать? Пехота? А где она? - кипятится Ширгазин. - Пошли. Возможно, она ждет нас.
Вперед послали Швенера и его разведчиков. Сами на малой скорости покатились следом, свернув на поселок влево от шоссе. Впереди четвертая, затем шестая и пятая батареи.
Шесть километров прошли, не услышав ни выстрела.
На станции у переезда справа - подготовленные для обороны двойные заборы из бревен с помостами. Немцы соорудили их, готовясь дать бой русским, но мы опередили.
Ни немцев, ни нашей пехоты нет. Четвертая батарея развернулась за переездом, шестая - у него, а пятая осталась по другую сторону железной дороги. Дивизион сел на перекресток двух дорог: железной и проселочной.
Батарейные кухни, пользуясь остановкой, раскочегарили свое производство. По избам испуганные женщины не переставали удивляться откуда взялись? Были немцы, а теперь русские.
С юга, миновав ржаное поле, по проселку подошла группа юношей и подростков с немецкими автоматами, человек двенадцать. Старший из них похож на звеньевого в колхозе - на нем кепка, вельветовая куртка, брюки типа галифе, сапоги. Но здесь он - командир партизанского патруля.
Обмениваемся информацией. Они тоже не знают, где противник, - все стронулось, обстановка меняется ежечасно. Они повернулись и исчезли. Пока все тихо - мы обедаем. После обеда собираемся вернуться на шоссе, укладываем в машины имущество и снаряды, кто-то подцепил пушку на крюк "студебеккера", другие готовятся это сделать.
Находясь в сутолоке сборов, я обратил внимание на женщину, бегущую к нам от места на проселке, где встречались с партизанами.
Она протягивает вперед руки и кричит:
- Немцы!
Одно только слово:
- Немцы!
Сзади, нагоняя ее, катит грузовая машина, битком набитая солдатами. Серые комья солдат облепили машину и с боков, как репей, удерживаясь на ее крыльях и на подножках.
- К забору! - крикнул я своим из взводов управления четвертой и шестой батарей, находившимся рядом. Огневики продолжали сборы.
Немцы остановились. Они не знали, кто мы, не определили. От них до нас - не более ста метров. Управленцы встали за двойным забором из бревен.
- Огонь!
Кто-то выстрелил. Потом еще.
Немцы соскакивают, прячутся за кузов, машина их прикрывает. Но в кузове еще много. Управленцы поняли, что это за встреча, но огонь их неэффективен.
Сбоку... сбоку от машины, справа, - мое орудие, оно почти рядом! Почему не видит расчет? Туда!
Подбегаю:
- Огонь!..
Кто-то заряжает, я у панорамы ставлю угломер 30-00, навожу в центр кузова, нажимаю на спуск...
Снаряд рвется в двадцати шагах, а до машины пятьдесят. Эх! Чего же там копошатся остальные?
- Стрелки! Где второй номер? Соединяй стрелки!
Немцы разбегаются. А такая компактная цель была - человек тридцать плюс машина!
Второй снаряд посылает уже расчет, он поджигает машину, угодив в бензобак. Но фрицы от машины ушли, залегли во ржи.
Я к другим:
- К бою! Не видите?
Короткое замешательство: только что собирались, и...
За первой немецкой машиной к станции подошла целая колонна. Сколько их? Много.
Они тоже еще соображают: что происходит?
По голове колонны открыла огонь гаубица капитана Сурмина, не успевшая сняться с позиции. Задние попятились, свернули с дороги, пошли в обход станции по полю.
Но теперь четвертая батарея готова, все орудия ведут огонь.
Я к забору опять - не очень-то активны управленцы.
- Огонь! Чего ждете? Дай-ка карабин, Иванов. Иванов дает карабин. Я прицеливаюсь в серое пятно во ржи, слева от горящей машины. При выстреле пятно приподнимается и тут же падает: есть!
- Видели? Прицеливайтесь спокойно. Управленцы усиливают огонь, бьют по перебегающим фигурам.
Иванов вдруг сникает. Пуля попала ему в голову.
Немцы катят направо, под огонь моей батареи. Я туда.
- Обходят, товарищ капитан!
Сам вижу, что обходят.
- Бейте по легковушке - впереди. А потом по задним.
Командиры орудий сами выбирают цели перед рощами на расстоянии 400-500 метров. Там экипажи покидают машины, скрываются в кустах. Теперь огонь переносим на заросли, чтобы не дать очухаться, собраться...
Что делается сзади и на левом фланге - я не вижу, я слышу работу батарей Федяева и Сурмина. У них тоже "весело". Между выстрелами возникает такое естественное:
- Ура-а-а-а!..
Это майор Ширгазин повел в атаку взводы управления. Они бегут вдоль проселочной дороги,, скрываются за домами во ржи.
Взводы управления выполняют роль пехоты: очищают и рожь, и остальную местность от живой силы врага.
Появляется сержант Загайнов, приводит первых пленных: трое. Один ранен. Он смеется - такой веселый немчик - и прихрамывает. Он еще разгорячен боем - и беготней, и переполохом.
- Санинструктор, перевяжи, - говорю я Кирюхину.
Кирюхин занимается перевязкой, а Загайнов уходит к своим.
Связисты и разведчики при столь мощной поддержке своих батарей отлавливают укрывшихся во ржи фрицев:
- Хенде хох!
Фрицы покорно встают, поднимают руки:
- Гитлер капут...
Это вроде пароля между двух враждующих армий. Они сдаются в плен.
Солдатик из шестой батареи, я не знаю его фамилию, небольшого роста, ведет с карабином наперевес дорожного фельдфебеля с сумкой через плечо - он и выше и толще солдатика раза в два.
Останавливаются около нас. Солдатик считает дело оконченным, лезет в карман за кисетом. Но его пленник вдруг пускается наутек.
- Хальт! - кричит ему солдатик и устремляется следом. И стреляет не целясь. Тот падает.
- Дурак! - заключает солдатик.
Пуля прошла через затылок.
Теперь управленцы возвращаются к огневым позициям с пленными. У каждого по несколько человек. Но наши отличились: мы насчитываем девятнадцать. А всех дивизион взял более тридцати. Куда с ними?
Майор Ширгазин приказывает:
- Лейтенант Карпюк! Пленных отвести на шоссе, сдать под расписку.
Карпюк берет трех автоматчиков, по одному от каждой батареи, и уводит невеселую процессию. Не так уж невеселы пленники, некоторые, наоборот, рады.
Огневики - у орудий. А управленцы исследовали уже содержимое машин, несут оттуда трофеи. Особенно богаты они в головной легковушке, осевшей на поврежденное колесо. В ней набор вин и крепких напитков. Ехало командование...
Кто-то говорит:
- Там слышен рокот моторов...
Сообщение вносит тревогу. Что там, подходят танки?
Ширгазин докладывает обстановку командиру полка и просит поддержку танкистов. Появляется капитан Каликов, начальник разведки. Ему говорим то же.
Наше внимание уже растрепано, нам кажется трудным собрать себя и дать отпор танкам врага. Снарядов осталось мало. Пусть помогут танкисты. Шесть километров - не расстояние. Мы остаемся в готовности и... угощаемся трофеями - в горле в общем-то пересохло.
Хорошие вина оказались в машине батальона 78-й пехотной дивизии, французские и венгерские.
Подошел танк - огромный КВ. Поутюжил землю на станции. Никаких танков врага поблизости нет. Ну что ж, они поурчали в стороне и ушли в другое место. Там с ними и встретимся.
Шумный день переходил в неспокойную тишину, в неулегшуюся тревогу летнего вечера. Танк постоял около нас, потом прошелся несколько раз взад-вперед, поурчал мотором. И ушел.
Мы хоронили погибших. На месте гибели, у дороги. Шесть человек, шесть солдат. Почти весь расчет гаубицы, преградившей путь колонне немцев, и один - гвардии рядовой Иванов - из взвода управления. Солдаты попали под огонь сбоку, когда подъехала машина немцев, артиллеристы не успели развернуть тяжелую гаубицу, прикрыться ее щитом...
Мы постояли над холмиком. На маленьком обелиске с фанерной звездой перечислены воинские звания, фамилии.
Доблестные сыны Родины. Были вы добросовестны и неутомимы на своем солдатском пути, выполняя воинские обязанности. И заплатили самую большую цену за всех нас - станция в наших руках. Хорошее название у нее, ставшей для вас последним пристанищем. Доблесть и отвага, окрылявшие ваш ратный труд, соединены в одном слове, в названии станции - Славное.
Сюда придут красногалстучные пионеры из будущего, к этому холмику у переезда, поднимут руки в салюте. Должны прийти и отдать вам почести в праздник Победы. Мы надеемся - такой праздник будет.
Продвижение по Минскому шоссе дальше было столь же стремительным. Но теперь дорога заполнена войсками. По ней движутся машины, самоходки, конные повозки, всадники верхом на лошадях... В движущейся массе воинства пятнистые маскировочные халаты из легкой хлопчатобумажной ткани, выгоревшие гимнастерки, разноликий люд со скатками шинелей и без них, рюкзаки, противогазы, оружие. Здесь пехотинцы, минометчики, артиллеристы, представители других родов - кажется, все перепуталось в движении вперед, к переправам через реки Бобр и Березина.
От плотной стены соснового леса справа, отстоящей от дороги метров на триста, отделяются двое. Они идут рядом, шагают в ногу, почти торжественно, с поднятыми руками. Это немецкие солдаты, они хотят сдаться в плен. Их видят, но никто не останавливается - впереди дела важнее, чем прием военнопленных.
Дивизион обгоняет тихоходные обозы, вырывается вперед и набирает скорость. Мы опять впереди, в контакте со своей пехотой, посаженной на машины.
Каждая задержка отзывалась досадой. Перед заслонами разворачивались в боевой порядок, действовали, собирались в колонну снова и двигались дальше.
28 июня во второй половине дня подошли к реке и местечку Бобр. Контратакой, поддержанной танками, остановить лавину войск немцам не удалось. Попытка задержать повторилась через десяток километров на восточной окраине Крупки, но также оказалась неудачной.
На восточный берег Березины вышли утром 30 июня. Это еще не Березина реку не видать, она закрыта лесом. Из леса - встречный огонь.
Заслон был сбит, к 12 часам мы были у реки.
Форсирование реки требовало специального времени на подготовку.
Деревня Большие Ухолоды к северо-востоку от моста давала обильный материал для подручных плавсредств - мост через реку наполовину взорван. На той стороне, на 700-800 метров от русла, чернели свежие следы окопавшейся на высотах немецкой пехоты. Небольшой островок у моста, сам мост и наш берег - под непрерывным методическим огнем артиллерии и минометов.
Переправу и захват плацдарма поручили батальону из 252-го гвардейского стрелкового полка, полка майора Яблокова.
Пока артиллеристы вели пристрелку, пехота готовила подручные средства, непотопляемые опоры для пулеметов и для тех, кто плохо держится на воде.
Саперы готовили понтонную переправу.
Преодолевая огонь, в 16.00 батальон форсировал реку у моста.
Появилась немецкая авиация, встреченная зенитчиками. Прицельного удара нанести ей не удалось, но она разогнала всех, кто мог подождать в стороне.
Появились наши истребители и штурмовики. Теперь они висели над переправой.
Пойма и заболоченные участки, поросшие камышом, скрывали высадившуюся на тот берег пехоту. Интенсивный пулеметный огонь немцев проходил высоко над ее головой.
В 18.00 началась артиллерийская подготовка, длившаяся 40 минут. Огонь велся по траншеям и по огневым точкам, по шести орудиям, выявленным наблюдателями.
Огонь артиллерии, минометов и авиационный штурм ослабили ответный огонь противника, сделали его неприцельным.
Рота старшего лейтенанта Притулы первой форсировала реку, заняла небольшую высоту, находившуюся недалеко от берега. Она закрепилась там, открыла ружейно-пулеметный огонь по противнику, контролируя всю долину реки, дала возможность переправиться другим подразделениям.
Артподготовка обеспечила успех первой атаки, развивавшейся на северо-запад в сторону окраин и самого города Новоборисов.
В ночь с 30 июня на 1 июля противник был разгромлен, оставшиеся очаги сопротивления ликвидированы. Город Новоборисов, наиболее крупная часть Борисова, полностью очищен от противника. За другую половину города на восточной стороне реки закончила бой соседняя 5-я гвардейская стрелковая дивизия нашего 8-го гвардейского корпуса.
83-я гвардейская стрелковая дивизия за этот бой награждена орденом Суворова второй степени.
Мы в город не входили.
При воздушной бомбежке перед Березиной пострадало одно орудие четвертой батареи, транспортировать его оказалось невозможно. Сдать орудие при подходе артмастерских поручили командиру второго огневого взвода младшему лейтенанту Молочнюку, оставшемуся с двумя солдатами.
В качестве неполноценной компенсации мы уничтожили до этого противотанковое орудие немцев на правом берегу Березины, мимо которого теперь прошли и потрогали его руками. Потрогать руками наше орудие немцы возможности не получили.
Без тягачей
После Борисова автомагистраль отклоняется чуть влево, на Минск, а полоса движения 83-й дивизии прошла севернее столицы Белоруссии примерно в 20 километрах. Дивизия следовала во втором эшелоне корпуса. Минск, освобожденный левыми соседями 3 июля, оставался позади, на юго-востоке. Передовые части продолжали стремительное наступление, не давая гитлеровцам опомниться, очнуться от поражения.
Из штаба полка пришел приказ: передать "студебеккеры" третьему дивизиону. Дивизион майора Маркина до сих пор не переведен на механическую тягу, понес потери в лошадях и тащится где-то сзади. Передача временная чтобы подтянуть отставший дивизион.
От Ширгазина взяли 12 машин, в том числе 6 из нашей батареи. Нашей батарее вместо тягачей прикомандировали полуторку ГАЗ-АА.
Мы оказались вроде бы без дела - вся четвертая, одна гаубица шестой и несколько человек из взвода управления дивизиона во главе со Швенером. Комдив с остальным составом ушел вперед, связи с ним не было.
Разместились в отдельной лиственной рощице между двух полян. За левой поляной плотной полосой, окаймленной зарослями кустов, уходил на запад сосновый лес, заканчиваясь километра через два. А к правой примыкала рожь. Вынужденная остановка была затишьем, паузой, она не принесла полного отдыха. Опасность стычки с немцами, не успевшими унести ноги и рассеянными теперь по освобождаемой территории, заставила вести круглосуточное наблюдение.
Солдаты вылавливали фрицев в кустарниках, во ржи и в лесных зарослях. За два дня насобирали четырнадцать человек. Им отвели место, выставили пост. Пленные отсыпались, были спокойны, играли на губных гармошках.
Вечером пленников накормили.
- Данке шён, данке шён...
- Чего там, ешьте, потом отработаете...
А ночью - усиленные наряды. Мы с Сергеевым дежурим поочередно: он до 24.00, я - после.
Ночь прошла неспокойно - лес казался наполненным скрытым движением. Старший сержант Старовойтов, командир орудия, обходил секреты, справлялся, как дела. Дела были в общем-то ничего, но подозрительный шорох или хруст сухой ветки отмечался то в одном месте, то в другом. На батарею никто не вышел.
В первом часу ночи Старовойтова сменил сержант Загайнов. Теперь постовые докладывали ему:
- Пока все спокойно.
- Прошел кто-то метров семьдесят отсюда...
- Не видать пока. Зябко становится...
- Эти дрыхнут как сурки.
- Не беспокойся, командир, не прозевай...
Часов в пять утра стало светло, видимость увеличилась, напряжение спало.
- Отдохну немного, - говорит Загайнов и ложится на траву рядом. Под головой - свернутая плащ-палатка.
Мне тоже хочется спать: время - для самого крепкого сна. Я перебарываю дремоту, закуриваю. Загайнов уже спит, лицо его бледно от бессонной ночи.
Незаметно подошел рядовой Синчук:
- Товарищ капитан, прошла группа человек пятнадцать, совсем близко.
- Загайнов!
- Поднимай взвод управления, перехвати эту группу.
- Как неохота, товарищ капитан, только заснул...
- Надо. Будь осторожен.
Загайнов поднимает взвод, исчезает с ним за кустами.
Бужу Сергеева:
- Большая группа - человек пятнадцать. Поднимай огневиков.
Метрах в ста пятидесяти от нас завязывается перестрелка. Покой и тишина утра нарушены автоматными очередями.
- Тревога! В ружье!
Огневики устремляются к месту перестрелки.
- Выкатить орудие на прямую наводку!
Ближнее орудие - гаубица шестой батареи. Выкатывают гаубицу, разворачивают по направлению стрельбы.
Я бегу к Загайнову - он отделился от сосны, собирается одолеть лощинку, за которой в молодом сосновом подросте скрылись три или четыре вражеских солдата. Навстречу из зарослей - автоматная очередь. Снаряд гаубицы летит туда, рвется, вздымая купол земли.
Загайнов остановился. Упасть ему не дали - его подхватил кто-то и опустил на землю. Еще разгоряченный бегом, он растерянно улыбнулся, потом улыбка стерлась, глаза стали отрешенными.
- Кирюхин!
- Я здесь.
- Займись...
У мелких зарослей сосняка лежит недвижный фриц, никого больше нет. Гаубица делает выстрел в глубь леса, дальше.
- Прекратить огонь - туда пошли наши. Наши пошли в преследование...
В руках Ясенева трофейный автомат. На две-три секунды останавливаясь, он посылает короткие очереди. Потом бежит дальше. Синчук становится на колено, целится, экономит патроны. Загораживаясь соснами, ведут огонь другие.
Ясенев выпрямился в полный рост и, падая вперед, дал длинную очередь.
Бой затих в глубине леса, освещенного сверху солнцем. В этом бою в ход было пущено все, что оказалось под руками, - от автоматов и карабинов до гаубицы.
Неожиданно для себя мы встретили решительное сопротивление вместо поднятых рук, к чему привыкли, вылавливая одиночек или мелкие группы. А здесь всем подразделением сражались с пятнадцатью фашистами. И понесли потери.
Убит Ясенев. Не верилось в смерть Загайнова.
Смерть Семена Загайнова была столь нелепа и ошеломительна, что события, как киноленту, хотелось прокрутить в обратную сторону и испробовать другой, более удачный вариант.
Уже высокое солнце, а кажется - только что все началось.
На плащ-палатках принесли Загайнова и Ясенева, а потом и Швенера - он ранен. Пуля прошла через коленный сустав правой ноги. На плече гимнастерки Крюкова темное пятно крови. На других нет видимых следов нашей неудачи. Эту группу задержать так и не удалось.
- Мякоть, - поморщился Крюков при перевязке.
Перевязку сделали и Швенеру, наложили шины.
Он сидел на земле, когда привели захваченного в плен фельдфебеля, отставшего от своих в перестрелке. Фельдфебель приземист, костист, без головного убора. Беспокойные глаза блестят, оценивающе озирают нескольких солдат около Швенера. Со лба стекают грязные струйки пота. Кобура от парабеллума расстегнута, она пуста - пистолет выброшен или потерян.
- Стрелял до последнего, паршивец, - говорит старший лейтенант Сергеев, подошедший вслед за конвоем. Он тоже возбужден от погони и перестрелки.
Швенер лучше других знает немецкий. Он ведет допрос:
- Кто проходил лесом?
- Сводная колонна офицеров рейха под руководством оберста Швабе.
- Сколько человек?
- Триста...
- Повторите, сколько шло людей?
- Около трехсот офицеров и унтер-офицеров...
А Синчук доложил о пятнадцати... Мы вели бой с арьергардом колонны или ее боевым охранением. Численный перевес был на их стороне. Что-то похожее на разочарование, на признание закономерной неудачи промелькнуло на лицах солдат, готовых разойтись по лагерю...
Я отдал приказ: сержанту Кирюхину на полуторке доставить раненых в Ярмаки, сдать в медсанбат. Старшему сержанту Старовойтову передать пленных ближайшему штабу по дороге на Ярмаки. Под расписку. Старшему лейтенанту Сергееву подготовить захоронение погибших.
В Литве
Литовские деревни были раздроблены и разбросаны по полям отдельными усадьбами. На топографической карте черные обозначения усадеб напоминали брызги от случайно брошенного в грязь предмета. Конец какой-либо деревни был условен, тут же переходя в другую. Посевы начинались у стен одного хозяйства и продолжались до следующего.
Созревающие посевы превращались в средство маскировки, прикрывая маневр подразделений и отдельных солдат, и потому частично были перетоптаны и примяты. А скот, оставшийся без присмотра в опасной зоне боевых действий, побит шальными осколками, огнем сражающихся сторон. Не сразу убирались трупы людей и животных, прикрытые посевами, а знойный воздух жарких июля и августа отравлялся запахами разлагающихся тел, между которыми летали косяки черных мух.
Наш полк введен в бой 7 июля, а мы догнали его позднее - на рубеже шоссейной дороги, идущей из Вильнюса на юго-запад.
Тревожное пребывание в тылу наступающих частей, ушедших от Ярмаков на несколько десятков километров, сменилось настроением покоя и относительной безопасности - мы отдыхали все-таки. А теперь - работа. Нужно снова одолевать себя, собирать и завязывать в тугой узел нервы, После покоя началась жаркая страда.
Заканчивался бой за Ораны - местечко у реки Меречанка, протекающей через мелкие и крупные лесные массивы. Железнодорожная станция того же названия отстояла от местечка на четыре километра к югу.
Вот рассказ одного офицера из штаба стрелкового полка. Он говорил о схватке за станцию Ораны.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги