Жизнь в эпоху перемен. Книга вторая

Анна благополучно избавилась от локонов, привычно зачесала волосы в узел, и они пошли в фотографию, что была на центральной улице, неподалёку от училища.

День февральский выдался тихим и солнечным. Лёгкий морозец лишь румянил щёки, не обжигая лицо стужей. Редкие прохожие приветливо посматривали на бравого офицера с миловидной девушкой, которая держала его под руку, показывая всем своим видом, что имеет на это полное право.

Фотограф сделал пару снимков на громоздком деревянном аппарате, сказав, что фото будут готовы через несколько дней, ибо у него кончились реактивы для фотографий.

– Ничего, на обратном пути заберем фото, – беззаботно сказала Анна, – я к тому времени уже буду женой, а не невестой, – добавила Аня лукаво, посмотрев на Ивана и слегка покраснев в смущении, представив себя в объятиях мужа.

После фотографа они зашли в ресторан, хорошо и вкусно пообедали, официант был вежлив и предупредителен и Иван, расплатившись по счету, заметил Анне:

– Представь себе, что мы зашли бы сюда в мою бытность солдатом: был бы этот служка также вежлив с нами, будь я в солдатской форме? Конечно, нет. Поэтому я и не показывался с тобой на людях, потому что стеснялся своего вида среди этой публики. В окопах, среди солдат, мне нечего было стесняться, а здесь я чувствовал бы себя чужим и неуместным.

После ресторана они зашли в синематограф и посмотрели в живых картинках короткий водевиль, как муж уходит из дома, жена приводит любовника, муж возвращается, любовник прячется в шкафу, муж его находит, бьёт, тот убегает, а у мужа вырастают рога, как у оленя. Водевиль был пошловат, но живые картинки на белой простыне показались забавными и, развеселившись, они пошли дальше, направляясь к театру, хотя до спектакля оставался добрый час времени.

Здание театра поразило их внутренней роскошью и помпезностью. Они побродили в фойе, зашли в буфет, где Иван угостил Анну шампанским, и театр начал наполняться посетителями: женщины были в мехах и вечерних платьях, а мужчины в костюмах или офицерской форме.

– Представь, Анечка, был бы я сейчас в солдатской форме – наверняка любой из офицеров указал бы, что мне здесь не место, и отправил бы в часть, – заметил Иван своей невесте, которая с радостным волнением ожидала начала спектакля, с удовольствием замечая взгляды женщин на своего спутника, и мужские взоры на себя: она знала, что не красавица, но её миловидность и свежесть лица привлекали мужчин не меньше, чем яркая, но холодная красота городских кокеток, наполняющих постепенно фойе.

Они прошли в зал: места были удобны и в центре, Аня непринужденно села, ухватила Ивана под руку и с интересом разглядывала убранство зала и бархатный занавес, скрывающий сцену.

Иногда она взглядывала на Ивана, и он ответно смотрел на девушку, должную скоро стать его женой. Взгляд Ани всегда был ласково-заботливым, как смотрит мать на любимого ребенка: так его мать, Пелагея, смотрела на Ваню в далекие годы его детства.

В этот вечер в театре давали оперу Глинки «За царя» в исполнении приезжей труппы. Иван оперу не любил, а эту, как сейчас припомнил, слушал в Петербурге с Надеждой. От этого воспоминания у него заныли зубы, как от холодной воды, но, взглянув на радостную Анну, боль воспоминаний прошла, и далее он спокойно слушал музыку и пение артистов, держа тёплую руку Ани в своей ладони.

В антракте снова прогулялись по фойе, и Иван, заметив интерес Ани к обстановке, спросил:

– Неужели, Аня, ты здесь не была за время работы в училище?

– Впервые в жизни я в театре, – с милой непосредственностью ответила девушка, – там, где я училась, театров нет, а здесь мне не с кем было пойти: подругами обзавестись не успела, сослуживицы по училищу все замужние – за офицерами, которые на фронте, поэтому считают неприличным развлекаться, когда мужья на войне.

Я ещё на учёбе пристрастилась к чтению книг, и здесь тоже читаю книги из библиотеки училища и городской библиотеки. Вообще-то я домоседка, и мне хорошо дома с книгой, а вот сегодня хорошо с тобой здесь, в театре.

После спектакля они прошлись до жилища Анны, попили чаю и, как само собой разумеющееся, Иван остался ночевать у своей невесты, поскольку завтра с утра им ехать вместе на собственную свадьбу.

Анна застелила кровать, нашла второе одеяло для Ивана, погасила лампу и тихонько юркнула на кровать к стенке, ожидая, что Иван присоединиться к ней.

Иван тоже разделся до офицерского белья и лёг рядом с девушкой, слыша её прерывистое от волнения, дыхание. После целого дня развлечений и совместных прогулок стоило ему протянуть руку, и девушка немедленно отдалась бы ему в благодарность за доставленное удовольствие.

Но Иван, верный дворянскому слову, не стал пользоваться случаем, а по-отцовски поцеловал Аню в щёку и, сжав её руку в своей руке, сразу притворился спящим после бурного дня. Анна, глубоко вздохнув, прикорнула доверчиво к его плечу и вскоре уснула настоящим сном.

Утром, проснувшись, когда за окном было ещё темно, Иван обнаружил, что девушка во сне перебралась к нему под одеяло и теперь спала детским сном, прижавшись плотно к нему всем телом и закинув сверху ногу.

Он шевельнулся, пытаясь освободиться, Анна мгновенно проснулась и быстро отодвинулась от своего жениха, обнаружив себя в неловком положении.

– Доброе утро, дорогая, – приветствовал Иван девушку. Пора завтракать и в дорогу к твоим родителям, чтобы не опоздать на нашу свадьбу.

– Не беспокойся, без нас не начнут, – успокоила его Анна.

– Просто я тороплюсь оформить наше супружество, чтобы больше не сдерживать своих чувств, когда ты лежишь рядом, – пошутил Иван, вскакивая с постели на холодный пол и быстро одеваясь: хозяева за стенкой еще не проснулись, печь не топилась, и за ночь в доме стало заметно холодней.

Иван зажёг лампу и принялся разжигать самовар, пока Анна тихонько выскользнула с постели и, накинув халат, принялась приводить себя в порядок перед длинной дорогой к родному дому.

Согревшись чаем и перекусив остатками Аниных припасов, они собрали вещи, оделись и, выйдя из дома, направились к извозу, где их должен был поджидать кучер, согласившийся доставить молодых в городок Токинск за двадцать целковых серебром, что вдвое превышало обычную плату в это время года. Но так решил Иван, и Анна ему не перечила, учась покоряться мужскому рассудку.

Извозчик был уже на месте, и минуты спустя вороной конь быстрым шагом тянул сани-розвальни, на которых лежали Иван да Анна, укрывшись конской попоной от степного ветерка, налетевшего ночью с юга из казахских степей.

VII

К вечеру следующего дня санная повозка въехала в городок, где жили родители Анны, ожидая приезда дочери с неведомым им женихом, чтобы обвенчаться в приходской церкви.

Городок этот весьма напомнил Ивану городок Чауссы, где он проучился шесть лет у тетки Марии: только дома здесь были пониже и поменьше, ибо топить долгой зимой большой дом в сибирские холода не всем было по карману.

Дом будущего тестя стоял на невысоком берегу речушки, протекающей через весь город и делившей его на две неравные части. Сейчас река была подо льдом и снегом и поверх неё тянулась накатанная санями дорога, ибо лучшей зимней дороги в ближние сёла, чем по реке, не водилось.

Кучер подогнал сани к указанному Анной дому, Иван расплатился, взял свой вещмешок с подарками тестю и тёще и сменой белья для себя, подхватил Анну за руку, и они вошли во двор, где их ожидали на пороге сеней будущие тесть и тёща Ивана Петровича.

Тесть – Антон Казимирович, оказался крепким стариком лет шестидесяти с окладистой бородой, а тёща – Евдокия Платоновна, была строгой на вид женщиной лет пятидесяти с внешностью крестьянки, каковой и была по происхождению.

Иван Петрович вежливо поздоровался с будущими родственниками, когда Анна представила его своим родителям: – Это мой жених, Иван Петрович, прапорщик и дворянин, с которым я буду венчаться завтра в нашей церкви, – торжествующе объявила она отцу и матери.

– Что ж, выйти замуж не напасть – как бы потом не пропасть, – остудил отец восторги дочери, присматриваясь к будущему зятю. Смотрины жениха, видимо, прошли успешно, и все вместе пошли в дом, попав с мороза в печное тепло.

Дом этот оказался почти копией отцовского дома Ивана: тесть, выходец из Польши, построил свой дом в Сибири таким же как и в своих местах, потому он и выделялся среди окружающих домишек своими размерами и устройством двора.

Прибывших усадили за стол, напоили горячим чаем, и Антон Казимирович принялся улаживать свадебные дела:

– Завтра, Аннушка, венчаться не получится, поскольку надо всё подготовить к свадьбе, жарить-парить и собирать на стол: что же я, купец, свою единственную дочь выдам замуж без свадебного стола, как простой крестьянин?

Да и свадебное платье тебе, Аннушка, ещё не готово: Евдокия Платоновна, получив известие о твоём суженом, сама сшила свадебное платье, но надо его примерить и подогнать. В общем, послезавтра будет в самый раз для свадьбы – и день воскресный, и поста церковного ещё не будет.

На том и порешили, отправив молодых отдыхать с дороги по разным комнатам, ибо венцы брачные ещё не возложены были на их головы.

Как говорил Иоанн Златоуст, «венцы возлагаются на главах брачующихся в значение победы, для того, чтобы показать, что они, непобедимые страстью до брака, таковыми приступают и к брачному ложу, то есть в состоянии победителей похоти плотской. А если, кто будет уловлен сладострастием, отдал себя блудницам, то для чего ему, побеждённому, иметь и венец на главе своей?»

«Те же, кто не сумел сохранить до брака целомудрия, должны чувствовать себя недостойными венцов, и в этом глубоком сознании собственного не достоинства пусть примут они твёрдое намерение изгладить свои прежние грехопадения покаянием и богоугодными делами».

Иван и Анна победили свою плотскую страсть до брака и потому спокойно уснули в разных комнатах, оставив плотские желания до брачного ложа после свадьбы.

Утром следующего дня Иван Петрович, проснувшись, вышел в кухню и обнаружил, что свадебные приготовления развернулись во всём доме. Будущая тёща пригласила себе в помощь сестёр, что жили неподалёку, печь была растоплена, и тёща с одной сестрой, Аксиньей, занималась приготовлением блюд к свадьбе, а две другие её сестры, получив наказы, ушли в свой дом, чтобы готовить там.

Анна уже давно встала, примерила свадебное платье, которое оказалось ей впору, и теперь ожидала пробуждения Ивана, чтобы позавтракать вместе и уйти из дома, не мешая кухарничать матери с сёстрами.

Наскоро перекусив, они пошли прогуляться по городку, чтобы Иван ознакомился с местом жительства своей невесты.

Уездный городок и в самом деле оказался схожим с Чауссами, где Иван прожил долгие шесть лет у тётки Марии: те же деревянные дома и лишь несколько кирпичных зданий в центре города – школа, несколько магазинов, управа, казначейство, почта, да тюрьма пересыльная на окраине – вот и все достопримечательности городка Токинска.

Деревянные домишки были в основном берёзовые, а сосновые дома имели лишь зажиточные горожане, к которым, несомненно, относился и его будущий тесть Антон Казимирович.

К городку примыкало озеро, из которого вытекала речка, делившая городок на две части.

Прогулявшись по центру города, молодые решили осмотреть город с высоты, попросив у звонаря церкви Святого Георгия разрешения взобраться на колокольню, что звонарь разрешил, получив за согласие полтинник серебром.

С колокольни весь городок был как на ладони: домишки, запорошенные снегом, сгрудились вокруг нескольких кирпичных строений в центре, причём лишь одно здание было двухэтажным. На краю городка краснела кирпичом тюрьма. Городок окружали берёзовые рощи, по местному – колки, белеющие берестой в лучах низкого полуденного солнца, под лучами которого блестели снега и виднелись укатанные санями дороги, разбегающиеся в разные стороны от городка к ближним деревенькам и сёлам, виднеющимся вдали у самого горизонта.

– Наверное, здесь хорошо летом: берёзы, речка и озеро – хорошее место для отдыха? – спросил Иван, придерживая рукой Анну, прижавшуюся к нему сбоку, укрываясь от холодного ветерка с севера.

– Отдыхать здесь летом некогда: все занимаются работами на огородах и подготовкой к зиме, как поётся в частушке: девять месяцев зима – остальное лето, – рассмеялась Анна.

– Летом здесь зной, пыль и много комаров, как писал Антон Чехов: «О лето, как бы я любил тебя, когда бы не зной, да пыль, да комары, да мухи», – это Чехов, возможно, писал о моём городке, через который он проезжал, когда путешествовал на Сахалин. Сибирь есть Сибирь – климат здесь суровый, что зимой, что летом, но мы привыкли и чувствуем себя здесь хорошо в любое время года, – закончила Анна и попросилась вниз, опасаясь простудиться на ветру и испортить собственную свадьбу.

Они возвратились домой и провели остаток дня в комнате Ани, рассматривая альбом с фотографиями, которых оказалось на удивление много: Анна, видимо, любила фотографироваться, а отец потакал ей.

Зимний вечер наступил быстро и, поужинав в углу кухни, молодые разошлись по комнатам на ночлег, чтобы поскорее попасть в завтрашний день своей свадьбы.

VIII

Утром начались свадебные хлопоты. Анна нарядилась в свадебное платье, Иван Петрович надел парадный офицерский мундир с Георгиевским крестом, и выглядели молодые прекрасно.

Родители Анны тоже принарядились, и вскоре раздался звон бубенцов, к дому подкатили три тройки лошадей, запряженных в сани-розвальни со спинкой, покрытые коврами. Молодые, накинув тулупы, уселись в первые сани, за ними родители невесты, и следом шаферы от жениха и невесты – свидетели венчания.

Тройки, позвякивая бубенцами, промчались кругом по городку, чтобы больше людей увидели молодых, и остановились около храма Святого Георгия, стоявшего на берегу речки, а на другом берегу – саженей в пятидесяти от церкви был дом тестя, из которого молодые отъехали.

Иван Петрович встал с саней, подал руку Анне, которая скинула тулуп и, несмотря на легкий морозец, румянивший ей щёки, осталась в одном подвенечном платье и, гордо опершись на руку жениха, прошла в церковь, где батюшка и несколько прихожан ожидали прибытия молодых для начала церемонии венчания.

Хор из трёх девушек запел положенные по ритуалу песнопения, но Иван Петрович не слышал слов, всматриваясь в Анну, которая через минуты обряда будет называться его женой.

– Наконец-то я причалил к семейному берегу, после всех испытаний, после Надежды, которая могла бы стать моей женой, но оскорбила мои чувства своим блудом до меня. И вот Бог послал мне Анну в жёны, как искупление мне за все страдания. Надеюсь, что она будет мне не только женой, но и другом, и матерью моим детям.

Обряд продолжался, священник бормотал молитвы, хоры пели, присутствующие потели в жарко натопленной церкви и, наконец, священник надел на головы молодожёнов венцы и повёл их вокруг аналоя под песнопения хора: «Святые мученики, славно подвизавшиеся и увенчавшиеся, молитесь ко Господу о помиловании душ наших».

Затем молодожёны обменялись кольцами, трижды расцеловались и под песнопение хора вышли из храма. Антон Казимирович раздал нищим монеты, бросил пригоршню медяков на утоптанный снег у входа в храм, молодые уселись в сани и укатили домой, где их и гостей ждало свадебное застолье.

Многолюдную свадьбу с посторонними гостями Антон Казимирович устраивать не стал: в гостиной комнате накрыли три стола, за которыми разместились городской голова, урядник и двое купцов-приятелей Антона Казимировича – все с жёнами, священник с дьяком, сёстры Евдокии Платоновны и ещё несколько человек – всего числом около двадцати.

Для посторонних, в честь свадьбы дочери, Антон Казимирович уплатил трактирщику, чтобы тот наливал каждому посетителю пару чарок хлебного вина, объясняя, что это за молодых.

Тёща Евдокия Платоновна расстаралась, и свадебные столы ломились от закусок и блюд: здесь были и студни, и заливная рыба; жареные гуси; утки и поросёнок; жареные караси и рыбный пирог; пироги, курники и расстегаи; плюшки и печенье, соленья различных овощей; солёные грузди, мочёная брусника и клюква, мёд и сладости и ещё какие-то блюда, запахи которых доносились из кухни.

Гости, проголодавшиеся за время ожидания молодых из церкви, немедленно приступили к трапезе, не забывая кричать «горько», чтобы поднять чарку за счастье молодожёнов.

Иван Петрович, соскучившись по хорошей пище на солдатских харчах в училище, вместе с другими гостями с аппетитом пробовал различные блюда, уговаривая и Анну откушать вкусненького, но молодая жена от свадебной церемонии совсем лишилась аппетита и лишь попивала морс, краснея, при каждом поцелуе на людях под крики «горько», и бледнея лицом от мысли, что скоро её ждёт супружеская постель.

Время подходило к одиннадцати ночи, когда молодые попрощались с оставшимися гостями и ушли в свою спальню, напутствуемые пожеланиями спокойной ночи.

Спальня освещалась бледным светом ночной луны, повисшей за окном в темноте звёздного неба: тесть в сутолоке свадебного дня не закрыл, как всегда, ставни окон.

Анна тихонько разделась в темном углу, скользнула под одеяло в одной рубашке и затихла в ожидании неизвестного.

Иван торопливо разделся и лёг рядом с женою, чувствуя, как её бьёт мелкая дрожь. Он осторожно начал ласкать и целовать жену в щёки, грудь и другие заповедные места. Прикосновения мужа успокоили девушку, дрожь прошла, а ласки мужской ладони были приятны и нежны.

Почувствовав успокоение Ани, он осторожно коснулся её бедра, втиснулся сверху и резким толчком вошёл в туго раздавшуюся глубину девичьего лона.

Аня, впервые ощутив в себе мужчину, слабо вскрикнула от резкой боли, пронзившей её насквозь, но не отстранилась от мужа, а по-женски прижалась к нему, закусив губы и тихо застонав в объятиях мужа.

Иван, поняв, что девушка, впервые почувствовав мужчину, испытывает боль, бережно владел ею, благодарно осыпая лицо и шею горячими поцелуями, пока страсть не захлестнула его полностью, и он, содрогнувшись, излил мужское желание в самую глубь девичьего лона и замер в неподвижности на притихшей девушке, увидев, как слезинка, светящаяся в блеклом свете луны, скатилась из уголка глаза жены и растеклась по её щеке.

Освободив Аню от своей тяжести, Иван поцеловал притихшую жену в припухшие губы и, обняв её, тихо сказал: -Теперь ты стала моей женой не только духовно, но и телесно, хотя и пришлось для этого причинить тебе неизбежную боль. Но дальше такой боли не будет, и я надеюсь доставить тебе настоящее удовольствие от нашей близости.

Анна покорно прижалась к мужу и ответила: -Ты сделал то, что должен, и что хотел, и сделал меня женщиной бережно и ласково, не обидев мои чувства к тебе.

Было странно и немного больно почувствовать тебя в себе, но я знаю, что это скоро пройдёт, и я тоже смогу получать удовольствие от нашей близости, такое же, что получил ты, овладев мною. Главное, что ты теперь мой муж, и мне от случившегося нисколько не стыдно, чего я опасалась больше всего. Спи спокойно, мой любимый муж и мой мужчина.

Аня поцеловала Ивана в губы, прижалась к нему всем телом, и вскоре они забылись глубоким сном.

Утром, проснувшись раньше жены, Иван ласково погладил любимую женщину по щеке и поцеловал нежно в губы, отчего Аня проснулась тоже и, вспомнив события прошедшей ночи, сама ответно поцеловала Ивана в губы, ощущая, как его усики приятно щекочут в носик.

От женской ласки Иван ощутил вновь вожделение близости, но решил отложить дело до следующей ночи, чтобы дать Анне время забыть неприятности от первой близости с мужчиной.

Анна смело взглянула мужу в глаза и, не стесняясь своей наготы, встала, скинула ночную рубашку и, переодевшись в халат, стала тормошить мужа вставать, чтобы привести постель в порядок после вчерашнего исполнения своего супружеского долга. На белой простыне алели несколько капелек крови, свидетельствующих о потере невинности, и Анна поторопилась заменить простыню, чтобы не вызвать шуток от матери.

Иван, заметив её старания, шутливо сказал: – У нас в селе отец девушки, вышедшей замуж, на следующий день вывешивал простынь молодожёнов на воротах, чтобы все видели невинность его дочери до брака. Правда, бывали случаи, когда девушка до брака гуляла со своим женихом, тогда обрубали голову курице, окропляли кровью простынь и вывешивали её тоже на воротах, чтобы избежать пересудов. Деревенские сплетни зачастую более жестоки, чем факт потери девичьей чести до брака.

У нас с тобой всё случилось, как ты и хотела. Поэтому нам не надо рубить голову курице, но и простыню развешивать на воротах мы не будем.

На кухне уже хлопотала тёща, которая напекла стопку блинов к завтраку. Завидев молодожёнов, она внимательно взглянула на дочь и, увидев улыбку на её лице, успокоилась и продолжила кухарничать, ловко выпекая один блин за другим.

Исполнив утренние процедуры чистоты, молодые принялись за завтрак, к которому присоединился и тесть, вышедший из своей спальни, который, хитро улыбнувшись, налил себе стопку водки и молвил:

– Поздравляю тебя, Аннушка, и тебя, дорогой зятёк, с началом семейной жизни, в которой будут мир и согласие. Ты, Аннушка, слушайся мужа, никогда не перечь ему и уважай – больше от женщины и не требуется. Ты, Иван Петрович, заботься о своей жене, никогда не обижай её ни словом бранным, ни делом нехорошим, и тогда Ваш семейный очаг всегда будет гореть ярко и спокойно, освещая и согревая вашу жизнь, но не обжигая и не затухая, как у нас с Евдокией Платоновной.

– Пью за Ваше счастье и согласие, молодые, и вижу, что начало своей семейной жизни вы положили доброе: вон Аннушка вся светится, да и Иван Петрович не выглядит обиженным.

От отцовских слов Анна покраснела в смущении, но Евдокия Платоновна тут же осадила мужа: – Хватит, старый охальник, смущать молодых после брачной ночи. Завтракай и отправляйся на завод, где не был уже три дня. Смотри, чтобы твои работники, числом три, не растащили твоё предприятие и не пустили нас по миру.

– А что, зятёк, пойдём вместе на моё предприятие – здесь недалеко, через речку, посмотришь, как твой тесть зарабатывает капиталы.

Иван Петрович взглянул на жену и, получив её молчаливое согласие, поддержал тестя: – Пожалуй, мы с Анечкой тоже пройдёмся – не сидеть же сиднем в доме после свадьбы, а к обеду снова гости, наверное, соберутся, чтобы по русскому обычаю пропустить чарку – две за начало нашей семейной жизни.

Быстро собравшись, молодожёны с тестем вышли на улицу и направились к маслозаводу тестя, что располагался на другом берегу реки в приземистом домишке.

Заводик этот лишь для гордости назывался заводом. Здесь работали трое рабочих, которые принимали мороженое молоко от крестьян из ближних деревенек, и свежее молоко от соседей, державших коров, потом это молоко размораживалось, смешивалось и пропускалось через ручной сепаратор, отделяя сливки от обрата. Затем сливки взбивались тоже вручную в большом чане, пока не образовывались кусочки масла. Эта смесь процеживалась сквозь сито, отделяя масло от пахты, кусочки масла промывались холодной водой, заворачивались в чистую холстину, чтобы отжать воду, и затем готовое масло уминалось в маленькие деревянные бочонки, которые плотно забивались крышками, и сибирское сливочное масло было готово к отправке хоть в столицы, хоть в Европу – всем, кто способен закупить этот продукт.

– Каждый бочонок вмещает двадцать фунтов масла, для приготовления которого необходимо двести литров молока. Масло я сдаю оптовику в Омске, обрат и пахту, что остаются, я продаю тем же крестьянам для откорма свиней и выпаивания телят, да и сами крестьяне с удовольствием потребляют эти отходы маслодельного производства, – пояснял Антон Казимирович, показывая свой заводик. – Бочонки делает бондарь здесь же в городке. С каждого бочонка пять фунтов масла – это мой прибыток, а все остальное уходит на оплату расходов и рабочих. Такое вот у меня производство, – закончил тесть.

– Есть ещё и паровая мельница, но далеко отсюда и сегодня туда не пойдём, – успокоил тесть дочь и зятя, не пожелавших такой длительной прогулки.

Из тёмного домика завода они вышли на улицу. Февральское солнце приподнялось над горизонтом, и снег с подветренной стороны крыши подтаивал и каплями стекал наземь, мгновенно замерзая, поскольку морозец был не менее десяти градусов. Той же тропинкой все трое вернулись домой, где Евдокия Платоновна уже накрыла стол для послесвадебного обеда.

– У нас, бывало, что целую неделю празднуют свадьбу на селе – если хозяин справный и год был удачным, – заметил Иван Петрович, – а как у вас здесь, в Сибири? Неужели неделю нам придётся сидеть с Аней за общим столом, слушая надоевшие уже поздравления? – спросил он у тестя, но ответила ему тёща:

– Не беспокойтесь, Иван Петрович, сегодня посидим дотемна и шабаш. Вам скоро уезжать на службу и надо отдохнуть, да и мне у печи мельтешить надоело.

Скоро подошли гости из вчерашних: сестры Евдокии Платоновны, дьяк из церкви, ближние соседи и двое купцов – приятели Антона Казимировича по торговым делам, которых не было вчера на венчании.

Гости пили-ели и вели разговоры, а молодые, устав от поздравлений, уходили на минуту в свою комнату, где Иван нежно обнимал и целовал свою жену, которая отвечала бесстрастной взаимностью, испытывая, однако, приятность от мужских ласк.

Стемнело, гости разошлись, и, несмотря на ранний час, Иван Петрович, сказавшись усталым, ушёл в спальню и увёл за собой жену.

– Что, Анечка, продолжим наше супружество или воздержимся от сеансов любви, – спросил Иван у жены и осёкся, вспомнив, что сеансами любви называла плотские утехи его невенчанная жена Надя.

Анна, расценив замешательство мужа как просьбу, покорно ответила:

– Как скажешь, дорогой! Ты мой муж, и, как сказал отец, я должна покоряться твоим желаниям, – сказав это, она разделась и юркнула под одеяло, ожидая неприятного повторения вчерашних событий на этой кровати.

Иван, раздевшись, присоединился к жене и, уняв ласками женскую дрожь, овладел ею повторно. В этот раз Анна не почувствовала боли, ощущения от мужчины были странны и отчасти приятны, а его действия непонятны и даже забавны.

– Мы словно собачки, что сегодня занимались таким же делом возле нашего дома, – подумала девушка, приспосабливаясь к новым для неё чувствам и словно растворяясь во владевшем ею муже.

Страсть Ивана возрастала и девушка, ощутив его напряжение, почувствовала, как мужчина излился в неё семенем и затих в удовлетворении.

– Мужа я удовлетворила, и это главное призвание женщины в браке, – заключила Анна, прижимаясь к Ивану, который благодарно обнял жену, прижав её голову к своей груди.

Прошло несколько дней. Погода стояла солнечная и морозная, что бывает в этих местах накануне февральских бурь, после которых наступит мартовская оттепель. Молодые гуляли днём по городу, сходили с Антоном Казимировичем на его паровую мельницу, где паровая машина крутила жернова и трясла сита, отделяя муку от отрубей.

Рабочие, припорошённые мукой, таскали мешки с зерном, ссыпали их в верхний бункер и затем в пустые мешки насыпали муку свежего помола, оставляя пятую часть зерна за помол. Это было дороговато для крестьян, и многие из них мололи зерно дома на ручных жерновах, долгими часами вращая круг деревянного жернова с железными пластинами. Мука получалась с отрубями и грубого помола, но вполне годилась для домашнего хлебопечения.

Вечером молодые собирались за самоваром, пили чай, вели разговоры, к которым иногда присоединялись сёстры Евдокии Платоновны, жившие неподалёку и уже овдовевшие за два года войны.

Закончив разговоры, молодые удалялись на покой, плотно закрывая за собою дверь в спальню, чтобы заняться супружескими отношениями, к которым Анна постепенно привыкла и даже ощутила некоторый интерес. К концу недели она вдруг почувствовала, что с нетерпением ждёт прихода ночи, чтобы побыть с мужем в его объятиях.

Прикосновения Ивана пробудили в ней чувственность, и словно обжигали тело, а когда муж овладел ею, Анна почувствовала неизъяснимое удовлетворение, которое начало усиливаться до невыносимой сладости, возникшей внизу живота и постепенно захватившей всё женское тело. Страсть, нарастая с каждым движением мужа, вдруг взорвалась полным блаженством, ударившим в голову и рассыпавшимся вспышками чувственного удовлетворения, отчего женщина, содрогнулась, застонала и судорожно сжала мужа в своих объятиях, выплеснув своё женское желание навстречу мужскому.

Ошеломлённая случившимся, она замерла в неподвижности, и спустя минуты освободилась от мужа, прижалась к нему сбоку и хрипловатым от испытанной страсти голосом тихо сказала: – Так вот оно какое женское сладострастие, о котором много говорили мои замужние подруги из семинарии, но я до этой поры не верила им, пока сама не испытала сейчас это чувство впервые. Я так благодарна тебе, Ваня, за доставленное удовольствие – это благодаря тебе и нашей любви нам хорошо вместе.

Иван, очень довольный собой, засмеялся в ответ: – Нет, Анечка, это благодаря тебе и тому, что ты выбрала меня в свои суженные, наша страсть разгоралась словно пожар в лесу, и ты не знаешь, насколько приятно мне твоё признание моих заслуг в пробуждении женской страсти и её полном удовлетворении сегодня впервые.

Спасибо, Анечка, за всё, и теперь я уверен, что мы сделали правильный выбор, заключив брак. Я ощущаю тебя своей половиной, и когда мы в объятиях, я не могу определить, где кончаюсь я, и где начинаешься ты. Это и есть семейное счастье и гармония чувств.

Следующие дни краткого офицерского отпуска Ивана Петровича промелькнули один за другим, словно птицы на горизонте, в бурных ночных ласках и извержениях чувств, которые усиливались с каждым разом, заставляя Анну сладострастно стонать в объятиях мужа и притворно кусать его в плечо в моменты наивысшего наслаждения плоти, а Иван, в свою очередь, ощущая пробуждение страсти Анны, испытывал сладко– болезненное чувство гордости за то, что девушка в его объятиях стала женщиной и признала его единственным и неповторимым мужчиной, к которому прилепилась всей душой и всем телом.

Днями молодожёны гуляли по городку, где Анна родилась и провела детские годы. Вспомнив детство, Аня нашла в сарае свои санки, и они с Иваном по очереди катались на санках с крутого склона берега реки, всякий раз сваливаясь в снег. Домашние заботы ещё не одолевали их, поскольку всем заправляла Евдокия Платоновна, справедливо полагая, что дочь ещё успеет заняться женскими обязанностями по дому, когда придёт её время.

IX

Свадебный отпуск кончился неожиданно быстро и, попрощавшись с родителями, Анна с мужем уехали в Омск, где жена хотела продолжить свою работу в канцелярии военного училища, а муж отбывал к новому месту службы в Иркутск, куда его определили после производства в офицеры заботами Анны, не желавшей отправки мужа на фронт.

Начальник канцелярии внял просьбе своей сотрудницы и вписал Ивана Петровича на вакансию подальше от фронта в глубине Сибири. Как и повсюду в Николаевской России всем заправляли чиновники канцелярий, которые готовили государственные бумаги к подписи, а высшие предводители лишь утверждали эти бумаги к исполнению. Лишь в вопросе отдаления Григория Распутина от престола Николай Второй не внял своим советникам, а пошёл наперекор здравому смыслу и на поводу у своей жены-немки.

Распутина, этого шарлатана с диким взглядом, развратника и малограмотного мужика, проживавшего до сближения с царской семьёй неподалёку от родного городка Анны, в четырёхстах вёрстах, что совсем рядом по сибирским меркам, убили в декабре заговорщики – князь Юсупов и депутат Пуришкевич и утопили в проруби за то, что он, пользуясь пристрастием царицы, вмешивался в государственные дела и поговаривали всякие мерзости о его связи плотской с этой бывшей немецкой принцессой. Царь не осмелился наказать их, показав свою слабость и никчёмность в управлении страной и поддержании законности, подвигнув этой нерешительностью других, уже революционеров, на восстание по смене власти.

Прибыв в Омск, Иван Петрович провёл страстную ночь с женою в её квартире, а утром отбыл на вокзал, наказав Анне не провожать его.

– Осмотрюсь на новом месте службы и, если позволят обстоятельства, вызову тебя к себе, а провожать меня ни к чему – лишние расстройства тебе, Анечка, сейчас могут повредить, – сказал он, прощаясь с женою на пороге её комнаты, где они провели бурную ночь.

Анна смущённо призналась ему, что дни женского недомогания, должные наступить ещё неделю назад, так и не наступили, значит, их любовные занятия привели к зачатию. Иван Петрович, услышав такое признание, расцеловал жену, которая предупредила, что пока это лишь предположения и догадки, но предчувствие подсказывает ей, что Иван, уезжает, оставляя в ней зарождающуюся жизнь их ребёнка. Поэтому Иван и не разрешил жене проводы до вокзала.

Через четыре дня Иван Петрович прибыл в штаб Иркутского округа, где получил назначение в город Ачинск помощником коменданта по мобилизации, и немедленно отбыл к месту назначения, торопясь устроится на новом месте и тотчас сообщить свой адрес Анне, ожидая от неё радостного известия о будущем ребёнке.

Ачинск оказался захолустным уездным городком, несколько больше Токинска, но тоже сплошь деревянным с кирпичными казёнными домами в центре, да несколькими церквями.

Комендант города, приняв нового помощника, дал ему два дня на обустройство и поторопил приступить к обязанностям:

– Понимаешь, голубчик, – говорил пожилой полковник, комендант города, – сюда свозят всех рекрутов с южных уездов Минусинского края, и отсюда этих солдат эшелоном отправляют ближе к фронту, где обучат немного – и в окопы. Сейчас смута нарастает в России, добралась она и до Сибири, крестьяне прячут сыновей по заимкам от наших мобилизационных команд – попробуй их отыскать в тайге, а фронт требует пополнения. Совсем недавно, прямо отсюда из казармы, что у вокзала, несколько рекрутов убежали.

– Наведите, голубчик, порядок здесь, вы боевой офицер и сможете убедить рекрутов, что война скоро закончится, стоит лишь поднажать немного на немца, а без пополнения этого сделать не удастся. Выдаю вам взвод для охраны казармы с рекрутами, которых около сотни скопилось. Через неделю воинским эшелоном от Иркутска отправим их на фронт, и далее займёмся новой мобилизацией. Потрудитесь, голубчик, во славу царю и Отечеству, и с меня эту заботу снимете, – закончил полковник и отпустил Ивана Петровича устраивать бытовые дела.

Комнату для жилья он подыскал сразу же, отойдя несколько шагов от комендатуры. В городе уже прошло несколько мобилизаций, мужиков забрали на фронт, где их следы затерялись, а жёны, особенно бездетные, охотно сдавали опустевшие комнаты ссыльным поселенцам и прочим желающим, которых достаточно скопилось в этом городе при узловой станции Сибирской железной дороги.

Разместившись, Иван Петрович прошёл на почту и отправил письмо Анне с указанием своего адреса, затем прошёл в казармы, принял командование комендантским взводом от унтер-офицера, выполнявшего эти обязанности. Потом прошёл на вокзал, проверил патрули, что охраняли станцию от лихих людей и дезертиров, осмотрел кладовые помещения при вокзале, где хранилось солдатское обмундирование для новобранцев перед их отправкой на запад к фронту и, убедившись, что служба налажена, ушёл на свою квартиру обживаться в своём новом офицерском качестве на новом месте жительства.

Не успел Иван Петрович освоить службу на новом месте, как в стране начались большие перемены, о которых ещё неделю назад никто и помыслить не смел.

Из газет, которые приходили с Красноярска, и телеграфных сообщений с почты, Иван Петрович узнавал, что в Петербурге начались массовые волнения рабочих, требующих хлеба. Неудачи на фронте подвигли депутатов Госдумы присоединиться к требованиям толпы, тогда царь Николай II своим манифестом распустил Думу.

В ставке Верховного Главнокомандующего, каковым являлся царь, генералы открыто говорили о неспособности царя довести войну до победного конца, и царь, поддавшись, по слабости мыслей и поступков, штабу и двору, подписал манифест об отречении от престола за себя и сына Алексея в пользу брата Михаила, что означало крах династии Романовых, ибо Михаил на следующий же день отказался от Российского престола в пользу неведомых никому избранников народа.

Часть депутатов Госдумы, законно распущенной царём, организовала Временный комитет, который, не имея на то полномочий, назначил Временное правительство, провозгласившее свою власть в стране. Как следует из Декларации Временного Правительства, опубликованной в газетах и переписанной Иваном Петровичем в тетрадочку, куда он решил записывать важнейшие сообщения для истории:

«От Временного Правительства.

Граждане!

Временный комитет членов Государственной Думы при содействии и сочувствии столичных войск и населения в настоящее время достиг такой степени успеха над тёмными силами старого режима, что он позволяет ему приступить к более прочному устройству исполнительной власти.

Для этой цели Временный комитет Государственной Думы назначает министрами первого общественного кабинета, следующих лиц, доверие к которым страны обеспечено их прошлой общественной и политической деятельностью:

Председатель Совета министров и министр внутренних дел, князь Г.Е. Львов,

Министр военный и морской А.И. Гучков,

Министр путей сообщения Н.В. Некрасов,

Министр торговли и промышленности А.И. Коновалов

Министр народного просвещения А.А. Мануйлов,

Министр финансов М.И.Терещенко

Обер-прокурор Св.Синода В.Н. Львов

Министр земледелия А.И.Шингарев А

Министр юстиции А.Ф.Керенский Государственный контролёр И.В.Годнев

Министр по делам Финляндии – Ф.И.Родичев

Временное правительство будет руководствоваться следующими основаниями:

Полная и немедленная амнистия по всем делам политическим и религиозным, в том числе террористическим покушениям, военным восстаниям и …………………. преступлений и т.д.

Свобода слова, печати, союзов, собраний и стачек с распространением политических свобод на военнослужащих в пределах, допускаемых военно-техническими условиями;

Отмена всех сословных, вероисповедальных и национальных ограничений;

Немедленная подготовка к созыву на началах всеобщего, равного и тайного и прямого голосования Учредительного собрания, которое установит форму правления и конституцию страны.

Замена полиции народной милицией с выборным начальством, подчинённым органам местного самоуправления.

Выборы в органы местного самоуправления на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования.

Неразоружение и невывод из Петрограда воинских частей, принимавших участие в революционном движении.

При сохранении строгой военной дисциплины в строю и при несении военной службы – устранение для солдат всех ограничений в пользовании общественными правами, представленными всем остальным гражданам. Временное правительство считает своим долгом присовокупить, что оно отнюдь не намерено воспользоваться военными обстоятельствами для какого-либо прмедления в осуществлении вышеизложенных реформ и мероприятий.

Председатель ГосДумы М. Родзянко

Члены Правительства.»

Ни о ком из этих министров Иван Петрович не слышал, но на всякий случай переписал к себе и манифест Николая II об отречении:

«Об отречении Государя Императора Николая II от престола Российского и о сложении с себя верховной власти.

Ставка

Начальнику штаба

В дни борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу Родину, Господу Богу было угодно ниспослать России новое тяжкое испытание, начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно отразится на дальнейшем ведении упорной войны. Судьба России, честь геройской нашей армии, благо народа, все будущее дорогого нашего Отечества требуют доведения войны во что бы то ни стало до победного конца. Жестокий враг направляет последние силы, и уже близок час, когда доблестная армия наша совместно со славными нашими союзниками сможет окончательно сломить врага. В эти решительные дни в жизни России почли мы долгом совести облегчить народу нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения Победы и в согласии с Государственной Думою призваны мы за благо отречься от престола государства Российского и сложить с себя верховную власть. Не желая расстаться с любимым сыном нашим, мы передаем наследие наше брату нашему великому князю Михаилу Александровичу и благославляем его на вступление на Престол государства Российского. Заповедуем брату нашему править делами государственными в полном и нерушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях на тех началах, кои будут ими установлены, принеся в том ненарушимую присягу. Во имя горячо любимой Родины призываем всех верных сынов Отечества к исполнению своего святого долга перед ним повиновением царю в тяжёлую минуту всенародных испытаний и помочь ему вместе с представителями народа вывести государство Российское на путь Победы, благоденствия и славы. Да поможет Господь Бог России.

Подписал Николай

г. Псков, 2 марта, 15 час. 1917 г.

Министр императорского двора, генерал-адъютант

Граф Фредерикс».

Из этих документов следовало, что какая-то группа бывших депутатов Госдумы, собравшись неизвестно где, взяла себе полномочия законодательного органа России и назначила из своих членов Временное правительство из малоизвестных людей, поручив тому Правительству управлять Россией до выборов в Учредительное собрание, которое и должно определить форму власти в стране.

Так Николай II своим манифестом об отречении от престола оставил страну Россию без верховной власти и не назначил даже сомнительного преемника, ибо с братом Михаилом даже не посоветовался, и брат этот не возжелала вступить на царский престол. Династия Романовых рухнула в беззаконии, также как во лжи и интригах вступила на престол Российский.

Отречение царя, освобождало Ивана Петровича от присяги, и видимо, наступало время хаоса и беззакония, когда лучше быть поближе к дому и к молодой жене, о чем прапорщик не преминул спросить в комендатуре, куда зашёл справиться о судьбе новобранцев, что подготовил к отправке на фронт.

На вопрос Ивана Петровича, не пришло ли время ему демобилизоваться самостоятельно, поручик Суходрев, бывший адъютантом при коменданте, сообщил, что имеется указание Временного правительства, чтобы все части и все военнослужащие оставались на своих местах, пока новые командиры не приведут их к присяге на верность Временному правительству. Суходрев сообщил также, что все командующие фронтами уже присягнули Временному правительству, а из флотов первым присягнул командующий Черноморским флотом контр-адмирал Колчак.

– А что вы, прапорщик, думаете об этих событиях в столице, – спросил поручик Суходрев. – Вы свежий офицер и фронтовик и ваше мнение интересно нам, тыловым крысам, как называют нас фронтовики.

– Я учитель истории и знаю, что в случае смерти или отставки правителя страны и отсутствия наследников дееспособных, власть в такое стране берут военные, назначают вождя и решают, как быть дальше. Россия сейчас воюет с Германией, Австрией и Турцией и новому командующему следует заключить мир с этими странами на хороших условиях, а если этого не получится, то заставить силой к почетному перемирию.

А всю эту штатскую сволочь, называющую себя Временным правительством, следует арестовать, чтобы не мутили воду. Ещё следует создать военный трибунал и судить царя Николая за дезертирство из армии во время войны и расстрелять его, согласно его же законам военного времени.

Царь написал какую-то филькину грамоту, что не желает больше быть царём и Верховным Главнокомандующим – вот и получается, что он самый настоящий дезертир. Я пошёл добровольцем в армию, принял присягу, но не могу написать сейчас бумагу, что не хочу больше служить России и ухожу из армии.

Вы, поручик, только что сообщили мне о невозможности демобилизации, поскольку какое-то Временное правительство так приказало. А вот царь Николашка написал бумагу об отречении своему начальнику штаба и уехал из армии в Царское село стрелять ворон и котов, чему он большой мастер, и никто его судить не собирается.

Хотя это он развязал войну со своими родственниками кайзером Вильгельмом и императором Франц-Иосифом, чтобы потрафить другому родственнику – английскому королю Георгу и теперь в разгар войны дезертировал из армии.

Думаю я, что Временное правительство – эта штатская сволочь, окончательно загубит страну, пока не появится неизвестная сила и не возьмёт власть в свои руки: не оказалось бы это слишком поздно. Немцы, конечно, постараются воспользоваться моментом и разгромить нашу армию – так что впереди нас ждут большие потрясения и реки народной крови прольются, пока эта смута, затеянная царём Николаем, не утрясётся.

. Мне ещё отец говорил, что никчёмный этот царь Николай II, который женился на немке, не дождавшись сороковин после смерти своего отца Александра III.

Да вы философ, прапорщик, и не по чину рассуждаете о государственных делах, – поморщился поручик,– наше дело офицерское: служить Родине при любом правительстве честно, и пусть политиканы ищут выход из создавшегося положения.

Главное, чтобы солдаты не побежали с фронта толпами и не оголили страну перед немцами. Своих рекрутов отправляйте завтра же с первым эшелоном и дальше занимайтесь мобилизацией – так вам, прапорщик, приказал комендант города, согласно распоряжению Временного Правительства. А самовольный уход из армии по-прежнему считается дезертирством.

Вот и славно, – усмехнулся Иван Петрович, – прапорщику из армии уйти нельзя – это дезертирство, а царю бывшему, Николаю, можно – это называется отречением от престола, – и, повернувшись кругом, прапорщик вышел из штаба исполнять распоряжение коменданта.

Дома он обнаружил письмо от Анны, в котором жена сообщала, что их свадебные забавы не прошли бесследно, и она ожидает ребёнка, а когда он родится нетрудно подсчитать, отмерив девять месяцев от их свадьбы. Ещё Анна написала, что намерена приехать к нему и жить вместе.

Иван Петрович немедленно сочинил ответное письмо, где поздравлял жену с их будущим дитём, и категорически запрещал уезжать из родного дома: наступали смутные времена после отречения царя, и ей, как будущей матери, лучше быть вдалеке от всяческих событий, и родной дом в Токинске лучшее место.

Через несколько дней Иван Петрович отправлял команду мобилизованных новобранцев проходящим эшелоном к фронту. Царь отрёкся от престола, но развязанная им война продолжалась и требовала новых жертв.

Государственная машина, несмотря на смену власти, продолжала работать по инерции, вот и Иван Петрович, продолжал свою работу по сбору мобилизованных солдат, которые не успели укрыться от урядников и мобилизационных команд в таежной глуши, и отправке их на запад к линии фронта.

Новобранцы под надзором часовых ожидали отправки в дежурном помещении коменданта вокзала, а Иван Петрович прогуливался по перрону в ожидании эшелона, который задерживался уже более часа, и неизвестно было, когда прибудет. Железная дорога первой ощутила смену власти, и поезда двигались с постоянными задержками, даже литерные, а уж воинские эшелоны и вообще ходили без всяких расписаний.

В конце перрона толпились несколько человек в штатском, ожидая эшелона, в надежде отправиться в путь в служебном вагоне, как обещал комендант.

Иван Петрович, со слов коменданта знал, что это бывшие ссыльные по политической части, которых распоряжением Временного Правительства освободили, и теперь они возвращались в столицы для продолжения своей партийной деятельности.

В группе бывших ссыльных верховодил представительный мужчина в тёплом пальто с бобровым воротником, которого остальные уважительно называли Лев Борисович, а чуть поодаль стоял кавказец, которого остальные изредка называли Иосифом, или товарищ Сталин.

Подойдя ближе, Иван Петрович услышал, как Лев Борисович поучительно говорил о том, что теперь социал-демократам необходимо мирным путём, постепенно, за несколько лет взять власть в стране через Учредительное собрание: на что остальные ссыльные одобрительно кивали головами.

– А ты, Иосиф, что думаешь по этому поводу? – снисходительно обратился Лев Борисович к восточному человеку, который поёживался на холодном ветру в лёгком кавалерийском полушубке: несмотря на начало марта, погода стояла холодная с пронзительным ветром, от которого полушубок защитить не мог.

– Я думаю, товарищ Каменев, что товарищ Ленин разъяснит членам партии, как следует нам действовать дальше и напишет по этому поводу статью.

– Что может знать Ленин о революции в России? – пренебрежительно возразил Каменев. – Нас здесь, в Сибири, революция застала врасплох, а уж Ленин из Швейцарии и вовсе ничего не понимает.

– Я думаю, что Ленин найдёт способ вернуться в Россию теперь, когда амнистия вышла всем политическим, но даже сейчас, издалека, товарищ Ленин видит события лучше нас: здесь в глухой Сибири нам неизвестны подробности февральских событий и настроения масс, и я думаю, что Владимир Ильич призовёт закончить позорную войну, передать землю крестьянам, чем склонит народ на нашу сторону – сторону большевиков.

Заметив стоявшего неподалёку офицера, бывшие ссыльные привычно замолчали, а Иван Петрович, отойдя немного, приказал посыльному солдату, что следовал за ним, принести из вещевой комнаты солдатскую шинель и передать её тому кавказцу, что мёрз на холодном ветру.

Посыльный вернулся, передал шинель кавказцу, который надел её поверх полушубка, потом подошёл к офицеру и поблагодарил за шинель:

– Спасибо, господин прапорщик, за тёплую вещь. Нам, южным людям, морозы особенно неприятны и ещё раз спасибо. Что вас подвигло на такой поступок, несвойственный офицеру? – поинтересовался Сталин, внимательно вглядываясь желтыми глазами в Ивана Петровича.

– Случайно услышанные ваши слова, что войну необходимо кончать, вот и подумал: пусть эти ссыльные быстрее возвращаются в столицу и похлопочут об окончании войны. Нам, офицерам по призыву, война тоже осточертела и не терпится вернуться домой к своим семьям. Царь войну развязал, теперь царя нет – значит и войне должен быть положен конец, но правительство нынешнее что-то о войне пока ни слова не сказало.

Сталин молча кивнул головой и отошел к своим товарищам, а Иван Петрович направился к своим солдатам, чтобы отправить мобилизованных: воинский эшелон с востока уже приближался, и паровоз подал гудок, показавшись вдали.

Иван Петрович не мог знать, что эта случайная встреча на перроне в будущем будет иметь решающую роль в его судьбе: через годы Сталин (Джугашвили) возглавит страну, заставит народ строить государство справедливости, беспощадно уничтожая врагов своим замыслам.

Лев Каменев (Розенфельд) несколько раз предаст партию большевиков, станет врагом Сталину, а под жернова борьбы Сталина с врагами социализма попадёт и Иван Петрович стараниями соплеменников Льва Розенфельда. Но это будет в далёком будущем, а пока Иван Петрович грузил свою команду мобилизованных в эшелон, куда погрузились и бывшие ссыльные и паровоз, издав гудок и окутавшись паром, потянул состав на запад к фронту, требовавшему новых жертв в бессмысленной войне, затеянной бездарным царем Николаем II, продолжавшим и после отречения от престола с садистским удовольствием стрелять собак и кошек в Царскосельском дворце.

X

Весна наступила внезапно и бурно, и к середине апреля снега сошли, обнажив землю с начавшей пробиваться зеленью травы на обочинах дорог.

Стаи перелётных птиц в вышине потянулись на север, что означало окончательный приход весны, поскольку птицы, неведомо как, чувствуют, что длительных отзимков больше не будет.

Страна спокойно восприняла отречение царя, как будто этого царя никогда и не было вовсе. Группировка либералов, захватившая власть и назвавшаяся Временным правительством, начала управлять страной по собственному разумению, которого у них не было совсем.

Ошалев от власти, Временные правители провозгласили лозунг: «Война до победного конца», тем самым разрушив мечты Ивана Петровича о скорой демобилизации и возвращении домой. Вместе с ним такой надежды лишились и миллионы солдат на фронте, которые начали самовольно покидать части и массово дезертировать с оружием в руках, оказывая сопротивление заградительным отрядам, организованным правительством.

Немцы готовились воспользоваться этим положением и начать наступление по всему фронту, намереваясь сломить окончательно сопротивление русской армии на Восточном фронте, чтобы развязать себе руки на Западном фронте.

Временное Правительство снова ввело смертную казнь за дезертирство, которую отменило после отречения царя, но применять эту казнь для тысяч дезертиров не решалось, понимая, что власть в этом случае удержать не удастся.

В это время в Россию возвратился Ленин, о котором Иван Петрович случайно услышал из разговора ссыльных на перроне в Ачинске, и который выступил с «Апрельскими тезисами», провозгласившими переход от буржуазной революции к социалистической на основе следующей программы действий партии большевиков:

Кончить войну демократическим миром, для чего необходимо свергнуть власть капиталистов;

Переходить к Революции социалистической, после которой власть должна перейти в руки пролетариата и беднейшего крестьянства;

Никакой поддержки Временному правительству;

Вся государственная власть должна перейти к Советам рабочих депутатов;

В России должна быть не парламентская республика, а республика Советов рабочих, батрацких и крестьянских депутатов по всей стране снизу доверху с упразднением полиции, армии и бюрократического аппарата и замене постоянной армии всеобщим вооружением народа;

Конфискация всех помещичьих земель и национализация всех земель в стране;

Слияние всех банков страны в один общенациональный банк, подконтрольный Советам рабочих депутатов;

Контроль Советов за общественным производством и распределением продуктов;

Усилить роль партии большевиков в стране и в Советах депутатов;

Укрепить связи партии большевиков с международным интернационалом путём его обновления.

Фактически в этих тезисах Ленин предлагал путь построения нового государственного устройства России на основе справедливости и уничтожения власти денег и сословных привилегий.

Прочитав эти тезисы большевистского вожака Ленина, прапорщик Домов, желающий скорейшей демобилизации, чтобы соединиться с семьёй, начал собирать в газетах сведения об этом человеке, который, если верить большевистским газетам, хотел закончить войну и установить в стране новый порядок на основе справедливости для всех. Сведения о Ленине были отрывочны и сложились в голове у прапорщика в следующую картину:

Владимир Ленин (Ульянов) родился и вырос в Симбирске в семье директора народных училищ Симбирской губернии.

Окончив гимназию, Владимир поступил в университет, из которого был отчислен за революционную деятельность. Владимир участвовал в марксистских кружках, занимался революционной деятельностью, был в ссылке не очень далеко от Ачинска в селе Шушенском, потом уехал за границу, и там организовал партию социал-демократов, названную позже большевистской. Почему их так назвали, Иван Петрович не знал.

В апреле Ленин возвратился из эмиграции, и его партия, пользуясь ошибками Временного правительства, стала быстро расти и влиять на положение в стране. Ленин, видимо, обладал хорошими организаторскими способностями, был искусным оратором, а главное: он беззаветно был предан делу революции и с фанатичным упорством жаждал социалистической революции в России, чтобы на обломках империи построить общество справедливости, равенства и свободы. Вот, собственно, и все сведения, что удалось почерпнуть Ивану Петровичу из газет об этом Ленине – даже облик его был неизвестен.

Временное правительство, оказавшись совершенно бездарным, казалось, нарочно делало всё, чтобы ослабить свою власть и вызвать ненависть у народа. Дорвавшись до власти «временные» оставили царские порядки без изменений, но:

– расстреляли почти всех жандармов и многих полицейских, что привело к разгулу преступности и предательству;

– ввели уполномоченных комиссаров при командирах воинских частей, что нарушило управление войсками и привело к развалу дисциплины;

– ввели комиссии (продотряды) с комиссарами во главе по изъятию хлеба у крестьян силой, что вызвало массовое недовольство крестьян;

– организовали концлагеря для недовольных – куда сажали без суда и следствия;

– сохранили помещичью собственность на землю, оставив фабрики и заводы в частных руках, что в условиях войны не позволило мобилизовать силы и средства для нужд фронта;

– ввели печатание бумажных денег без всяких ограничений, что обесценило доходы, зарплаты и сбережения людей и вызвало хаос в экономике страны.

Ивану Петровичу лишь изредка удавалось отправить команду мобилизованных эшелоном на фронт, но по дороге, по словам сопровождающих, большинство рекрутов разбегались по лесам, чтобы тайком вернуться домой, так что фронт пополнений не получал, да и фронтовые части редели из-за массового дезертирства.

В июне месяце Временное правительство затеяло наступление по всем фронтам в надежде победить немцев, а затем бросить воинские части на усмирение оголодавших и измученных войной людей в городах и сёлах.

Русские войска имели перевес над немцами во всём, кроме дисциплины и боевого духа, и не хотели воевать и погибать в бессмысленной бойне, затеянной царём, который дезертировал, и продолженной Временным правительством.

Генерал Деникин, Главнокомандующий западным фронтом, позднее писал: «Части двинулись в атаку, прошли церемониальным маршем две, три линии противника и вернулись в свои окопы. Операция была сорвана. Я на 19-ти верстном участке имел 184 батальона и 300 орудий, у врага было 170 батальонов первой линии и 12 в резерве при 300 орудиях. В бой было введено 138 батальонов против 17 и 900 орудий против 300.»

Солдаты, утратившие дисциплину, в атаку на врага не шли, а немногие боевые части немцы успешно выбили и перешли в контрнаступление по всему фронту, не встречая почти сопротивления. Солдаты бежали целыми пачками, и даже заградительный огонь по своим, что вели «батальоны смерти», организованные по приказу Верховного Главнокомандующего, которым стал генерал Корнилов, назначенный на эту должность Председателем правительства, плюгавеньким адвокатом Керенским Александром Фёдоровичем – тёзкой императрицы Александры Фёдоровны и, видимо, с женским умом, не помогал остановить массовое дезертирство солдат.

Потерпев поражение на фронте, Керенский попытался восстановить власть в стране, расстреляв в Петрограде мирную демонстрацию рабочих и солдат и разогнав Советы. Ленина объявили немецким шпионом, партию большевиков вне закона, но это не помогло восстановить порядок – в том понимании, как это представлял Керенский.

Генерал Корнилов попытался установить диктатуру военных, для чего двинул войска с фронта в Петроград для подавления волнений, но Керенский, увидев в этом угрозу своей власти, остановил движение войск, приказал арестовать генералов и поместить их в Петропавловскую крепость под арест.

Под эти события в стране Иван Петрович продолжал свою бессмысленную службу помощником коменданта Ачинска по мобилизации в армию. Мобилизовывать было некого, и прапорщик, являясь на службу в комендатуре, вёл пустые разговоры с сослуживцами, коротая день и не решаясь покинуть службу, чтобы не быть объявленным дезертиром. В августе пришёл приказ командующего округом о присвоении Ивану Петровичу звания подпоручика досрочно за добросовестную службу, что он воспринял вполне равнодушно, но всё же написал жене о своём повышении в чине.

Анна писала ему каждую неделю по письму, сообщая, как проходит её беременность и о жизни в городке, где в отдалении от железной дороги ничего не менялось, и даже уездный начальник остался прежним, что и при царе.

Письма эти приходили с задержками – даже почта начала давать сбои, но Иван Петрович с нетерпением ожидал писем от жены и писал ответные послания, надеясь, что беспорядок в стране закончится, с немцами заключат мир, пусть и позорный, и он сможет навестить жену перед родами, возможно и демобилизуется из армии.

На фронт отправлять было некого, но с фронта начали возвращаться солдаты, самовольно покинувшие свои части по примеру бывшего царя Николая II. Эти фронтовики организовывали Советы, чтобы сообща защищать себя от местных властей воинских, которые по привычке считали солдат-самовольщиков дезертирами. Советы организовывали отряды самообороны, оружия было достаточно, поскольку солдаты бежали с фронта, прихватив винтовки, и осенью в стране установилось двоевластие: Временное правительство и Советы.

Ленин призвал к вооруженному восстанию, чтобы власть перешла к Советам. Об этом Иван Петрович узнал в комендатуре, когда пришло телеграфом указание из округа усилить бдительность и охрану складов от дезертиров и налетчиков, которых развелось в изобилии после разгона Временным правительством полиции.

Наступил октябрь, и страна напряглась в ожидании неизбежных перемен. Иван Петрович решил, что если Временное правительство наведет порядок, он продолжит службу, а если будет переворот, и власть перейдёт в другие руки, например, большевиков, то он будет свободен от воинского долга и уедет к жене, которая должна вот-вот родить ребёнка, а возможно уже и родила, но не успела сообщить письмом: последнее письмо он получил две недели назад и шло оно тоже две недели.

Готовясь к грядущим переменам, Иван Петрович ещё с весны начал на своё офицерское жалование покупать красивые безделушки, называемые антиквариатом и золотые украшения, справедливо полагая, что бумажные деньги, которые стремительно обесценивались, не позволяют производить накопления, необходимые ему для будущей семейной жизни после ухода из армии – не садится же на содержание тестя, пока устроится работать учителем!

Таким образом Иван Петрович скопил несколько золотых украшений, безделушек с камнями и золотом, и полтора десятка золотых червонцев, что вполне хватало на первое время жизни после ухода из армии. Ещё отец, Пётр Фролович, говорил: бумажные деньги – это труха, сгорят и пепла не останется, а серебряный рубль – он и после пожара рублём будет.

XI

Известие об Октябрьской революции застало Ивана Петровича в должности помощника уполномоченного Временного правительства по мобилизации в городе Ачинске. Телеграф на станции отстучал, что власть в Петрограде перешла в руки Советского правительства, которое начало издавать государственные декреты и требовать по всем губерниям и уездам передачи власти в руки военно-революционных комитетов Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.

Из телеграфного сообщения следовало, что «Социалистическая революция, о неизбежности которой твердили большевики, свершилась». Через неделю в Ачинск пришли и первые декреты Советской власти, подписанные Предсовнаркома Ульяновым (Лениным), главными из которых были Декрет о мире и Декрет о земле.

Иван Петрович внимательно прочитал в местной газете эти декреты о мире и о земле.

«Принят

II Всероссийским Съездом

Советов Рабочих, Солдатских

и Крестьянских Депутатов

26 октября 1917 года

ДЕКРЕТ О МИРЕ

Рабочее и Крестьянское Правительство, созданное революцией 24-25 октября и опирающееся на Советы Рабочих, Солдатских и Крестьянских Депутатов, предлагает всем воюющим народам и их правительствам начать немедленно переговоры о справедливом, демократическом мире.

Справедливым или демократическим миром, которого жаждет подавляющее большинство истощенных, измученных и истерзанных войной рабочих и трудящихся классов всех воюющих стран, миром, которого самым определенным и настойчивым образом требовали русские рабочие и крестьяне после свержения царской монархии, – таким миром правительство считает немедленный мир без аннексий (т.е. без захвата чужих земель, без насильственного присоединения чужих народностей) и без контрибуций.

Такой мир предлагает Правительство России заключить всем воюющим народам немедленно, выражая готовность сделать без малейшей оттяжки тотчас же все решительные шаги впредь до окончательного утверждения всех условий такого мира полномочными собраниями народных представителей всех стран и всех наций.

Под аннексией или захватом чужих земель Правительство понимает сообразно правовому сознанию демократии вообще и трудящихся классов в особенности, всякое присоединение к большому или сильному государству малой или слабой народности без точно, ясно и добровольно выраженного согласия этой народности, независимо от того, когда это насильственное присоединение совершено, независимо также от того, насколько развитой или отсталой является насильственно присоединенная или насильственно удерживаемая в границах данного государства нация, независимо, наконец, от того, в Европе или в далеких заокеанских странах эта нация живет.

Если какая бы то ни была нация удерживается в границах данного государства насилием, если ей, вопреки выраженному с ее стороны желанию – все равно выражено ли это желание в печати, в народных собраниях, в решениях партий или в возмущениях и восстаниях против национального гнета, – не предоставляется права свободным голосованием, при полном выводе войска присоединяющей вообще более сильной нации, решить без малейшего принуждения вопрос о формах государственного существования этой нации, то присоединение ее является аннексией, т.е. захватом и насилием.

Продолжить эту войну из-за того, как разделить между сильными и богатыми нациями захваченные ими слабые народности, Правительство считает величайшим преступлением против человечества, и торжественно заявляет свою решимость немедленно подписать условия мира, прекращающего эту войну на указанных, равно справедливых для всех без изъятия народностей, условиях.

Вместе с тем Правительство заявляет, что оно отнюдь не считает вышеуказанных условий мира ультимативными, т.е. соглашается рассмотреть и всякие другие условия мира, настаивая лишь на возможно более быстром предложении их какой бы то ни было воюющей страной и на полнейшей ясности, на безусловном исключении всякой двусмысленности и всякой тайны при предложении условий мира.

Тайную дипломатию Правительство отменяет, с своей стороны выражая твердое намерение вести все переговоры совершенно открыто перед всем народом, приступая немедленно к полному опубликованию тайных договоров, подтвержденных или заключенных правительством помещиков и капиталистов с февраля по 25 октября 1917 года. Все содержание этих тайных договоров, поскольку оно направлено, как это в большинстве случаев бывало, к доставлению выгод и привилегий русским помещикам и капиталистам, к удержанию или увеличению аннексий великороссов, Правительство объявляет безусловно и немедленно отмененным.

Обращаясь с предложением к правительства и народам всех стран начать немедленно открытые переговоры о заключении мира, Правительство выражает с своей стороны готовность вести эти переговоры как посредством письменных сношений по телеграфу, так и путем переговоров между представителями разных стран или на конференции таковых представителей. Для облегчения таких переговоров Правительство назначает своего полномочного представителя в нейтральные страны.

Правительство предлагает всем правительствам и народам всех воюющих стран немедленно заключить перемирие, при чем с своей стороны считает желательным, чтобы это перемирие было заключено не меньше как на три месяца, т.е. на такой срок, в течение которого вполне возможны как завершение переговоров о мире с участием представителей всех без изъятия народностей или наций, втянутых в войну или вынужденных к участию в ней, так равно и созыв полномочных собраний народных представителей всех стран для окончательного утверждения условий мира.

Обращаясь с этим предложением мира к правительствам и народам всех воюющих стран, Временное Рабочее и Крестьянское Правительство России обращается также в особенности к сознательным рабочим трех самых передовых наций человечества и самых крупных участвующих в настоящей войне государств: Англии, Франции и Германии. Рабочие этих стран оказали наибольшие услуги делу прогресса и социализма. Великие образцы чартистского движения в Англии; ряд революций, имеющих всемирно-историческое значение, совершенных французским пролетариатом; наконец, геройская борьба против исключительного закона в Германии, и образцовая для рабочих всего мира длительная, упорная, дисциплинированная работа по созданию массовых пролетарских организаций Германии, – все эти образцы пролетарского героизма и исторического творчества служат нам порукой в том, что рабочие названных стран поймут лежащие на них теперь задачи освобождения человечества от ужасов войны и ее последствий, что эти рабочие всесторонней решительной и беззаветно энергичной деятельностью своей помогут нам успешно довести до конца дело мира и вместе с тем дело освобождения трудящихся и эксплуатируемых масс населения от всякого рабства и всякой эксплуатации.»

«Принят

II Всероссийским Съездом

Советов Рабочих, Солдатских

и Крестьянских Депутатов

27 октября 1917 года

ДЕКРЕТ О ЗЕМЛЕ

1) Помещичья собственность на землю отменяется немедленно без всякого выкупа.

2) Помещичьи имения, равно как все земли удельные, монастырские, церковные, со всем их живым и мертвым инвентарем, усадебными постройками и всеми принадлежностями, переходят в распоряжение Волостных Земельных Комитетов и Уездных Советов Крестьянских Депутатов впредь до разрешения Учредительным Собранием вопроса о земле.

3) Какая бы то ни была порча конфискуемого имущества, принадлежащего отныне всему народу, объявляется тяжким преступлением, караемым революционным судом. Уездные Советы Крестьянских Депутатов принимают все необходимые меры для соблюдения строжайшего порядка при конфискации помещичьих имений, для определения того, до какого размера участки и какие именно подлежат конфискации, для составления точной описи всего конфискуемого имущества и для строжайшей революционной охраны всего переходящего к народу хозяйства со всеми постройками, орудиями, скотом, запасами продуктов и проч.

4) Для руководства по осуществлению великих земельных преобразований, впредь до окончательного их решения Учредительным Собранием, должен повсюду служить следующий крестьянский наказ, составленный на основании 242 местных крестьянских наказов редакцией «Известий Всероссийского Совета Крестьянских Депутатов» и опубликованный в номере 88 этих «Известий» (Петроград, № 88, 19 августа 1917 г.).

5) Земли рядовых крестьян и рядовых казаков не конфискуются.

КРЕСТЬЯНСКИЙ НАКАЗ О ЗЕМЛЕ

Вопрос о земле, во всем его объеме, может быть разрешен только всенародным Учредительным Собранием.

Самое справедливое разрешение земельного вопроса должно быть таково:

1) Право частной собственности на землю отменяется навсегда; земля не может быть ни продаваема, ни покупаема, ни сдаваема в аренду или в залог; ни каким-либо другим способом отчуждаема. Вся земля: государственная, удельная, кабинетская, монастырская, церковная, посессионная, майоратная, частновладельческая, общественная и крестьянская и т.д., отчуждается безвозмездно, обращается в всенародное достояние и переходит в пользование всех трудящихся на ней.

За пострадавшими от имущественного переворота признается лишь право на общественную поддержку на время, необходимое для приспособления к новым условиям существования.

2) Все недра земли, руда, нефть, уголь, соль и т.д., а также леса и воды, имеющие общегосударственное значение, переходят в исключительное пользование государства. Все мелкие реки, озера, леса и проч. переходят в пользование общин, при условии заведывания ими местными органами самоуправления.

3) Земельные участки с высоко-культурными хозяйствами: сады, плантации, рассадники, питомники, оранжереи и т.п. не подлежат разделу, а превращаются в показательные и передаются в исключительное пользование государства или общин, в зависимости от размера и значения их.

Усадебная городская и сельская земля, с домашними садами и огородами, остается в пользовании настоящих владельцев, причем размер самих участков и высота налога за пользование ими определяются законодательным порядком.

4) Конские заводы казенные и частные племенные скотоводства и птицеводства и проч., конфискуются, обращаются во всенародное достояние и переходят либо в исключительное пользование государства, либо общины, в зависимости от величины и значения их.

Вопрос о выкупе подлежит рассмотрению Учредительного Собрания.

5) Весь хозяйственный инвентарь конфискованных земель, живой и мертвый, переходит в исключительное пользование государства и общины, в зависимости от величины и значения их, без выкупа.

Конфискация инвентаря не касается малоземельных крестьян.

6) Право пользования землею получают все граждане (без различия пола) Российского государства, желающие обрабатывать её своим трудом, при помощи своей семьи, или в товариществе, и только до той поры, пока они в силах её обрабатывать. Наемный труд не допускается.

При случайном бессилии какого-либо члена сельского общества в продолжении не более 2 лет, сельское общество обязуется, до восстановления его трудоспособности, на это время прийти к нему на помощь путем общественной обработки земли.

Земледельцы, вследствие старости или инвалидности утратившие навсегда возможность лично обрабатывать землю, теряют право на пользование ею, но взамен того получают от государства пенсионное обеспечение.

7) Землепользование должно быть уравнительным, т.е. земля распределяется между трудящимися, смотря по местным условиям по трудовой или потребительной норме.

Формы пользования землею должны быть совершенно свободны: подворная, хуторская, общинная, артельная, как решено будет в отдельных селениях и поселках.

8) Вся земля, по ее отчуждении, поступает в общенародный земельный фонд. Распределением ее между трудящимися заведуют местные и центральные самоуправления, начиная от демократически организованных бессословных сельских и городских общин и кончая центральными областными учреждениями. Земельный фонд подвергается периодическим переделам в зависимости от прироста населения и поднятия производительности и культуры сельского хозяйства.

При изменении границ наделов первоначальное ядро надела должно остаться неприкосновенным.

Земля выбывающих членов поступает обратно в земельный фонд, при чём преимущественное право на получение участков выбывших членов получают ближайшие родственники их и лица, по указанию выбывших.

Вложенная в землю стоимость удобрения и мелиорации (коренные улучшения), поскольку они не использованы при сдаче надела обратно в земельный фонд, должны быть оплачены.

Если в отдельных местностях наличный земельный фонд окажется недостаточным для удовлетворения всего местного населения, то избыток населения подлежит переселению.

Организацию переселения, равно как и расходы по переселению и снабжению инвентарем и проч., должно взять на себя государство.

Переселение производится в следующем порядке: желающие безземельные крестьяне, затем порочные члены общины, дезертиры и проч., и, наконец, по жребию, либо по соглашению.

Все содержащееся в этом наказе, как выражение безусловной воли огромного большинства сознательных крестьян всей России, объявляется временным законом, который впредь до Учредительного Собрания проводится в жизнь по возможности немедленно, а в известных своих частях с той необходимой постепенностью, которая должна определяться Уездными Советами Крестьянских Депутатов.»

Из декрета о мире следовало, что Советское правительство предлагает всем участникам войны начать переговоры о справедливом, демократическом мире без захвата чужих земель, без насильственного присоединения чужих народностей и без контрибуций.

Из декрета о земле следовало, что Советское правительство передавало всю землю в распоряжение Волостных Земельных Комитетов и Уездных Советов Крестьянских Депутатов впредь до разрешения Учредительным Собранием вопроса о земле. Большевистский декрет о земле полностью повторял Программу партии эсеров, в которой Иван Петрович считал себя членом партии с 1904 года.

Простые жители Ачинска с восторгом встретили первые декреты Советской власти, и Иван Петрович понял, что Советская власть – это всерьёз и надолго: солдаты и крестьяне почти поголовно за Советскую власть, и при такой поддержке населения свергнуть эту власть будет невозможно, да и некому.

Октябрьский мятеж закончился полной победой большевиков и был назван ими революцией в полном соответствии со словами поэта: «Мятеж никогда не бывает удачен – удачный мятеж называют иначе».

В глубине души Иван Петрович одобрял действия большевиков по свержению Временного правительства и декреты о мире и о земле: бессмысленная война изнурила страну и людей, а крестьян можно было успокоить лишь передачей всей земли в распоряжение общин. Несколько смущала передача власти в руки рабочих и крестьян, что следовало из Декрета о власти:

СОВЕТ НАРОДНЫХ КОМИССАРОВ

Всероссийский съезд Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, постановляет:

Образовать для управления страной, впредь до созыва Учредительного Собрания, Временное рабочее и крестьянское правительство, которое будет именоваться Советом Народных комиссаров. Заведывание отдельными отраслями государственной жизни поручается комиссиям, состав которых должен обеспечить проведение в жизнь провозглашенной Съездом, в тесном единении с массовыми организациями рабочих, работниц, матросов, солдат, крестьян и служащих. Правительственная власть принадлежит коллегии председателей этих комиссий, т.е. Совету народных комиссаров.

Контроль над деятельностью народных комиссаров и право смещения их принадлежит Всероссийскому Съезду Советов Рабочих, Крестьянских и Солдатских Депутатов и его Центральному Исполнительному Комитету.

Предсовнаркома В.Ульянов (Ленин)

Ниже приводился список из 16-ти Народных комиссаров, среди которых Народным комиссаром по делам национальностей значился И. Джугашвили(Сталин).

Иван Петрович читал в газетах о некоей партии большевиков-предателей, во главе которой был Ленин – якобы немецкий агент, и вот теперь получалось, что немецкий шпион стал во главе государства Российского, что было почти абсурдом. Однако, кто такой этот Ленин на самом деле? К тому, что он уже знал, Иван Петрович дополнил следующие сведения о Ленине:

Владимир Ленин (Ульянов) родился в Симбирске в учительской семье.

Его отец, Илья Николаевич, выбился из мещан-ремесленников и дослужился до директора народных училищ Симбирской губернии, имея чин действительного статского советника, что соответствовало военному чину генерал-майора пехоты четвертого класса в табели о рангах Российской империи, имея право на потомственное дворянство. Благодаря усердной службе отца, дети Ильи Николаевича стали дворянами, имея хорошие перспективы на достойную жизнь в царской России. Хотя Илья Николаевич и умер в возрасте 54 года, но его вдова – мать Ленина, Мария Александровна, урожденная Бланк, дочь крещённого еврея, выхлопотала пенсию на себя и детей за умершего мужа, и эта пенсия позволяла жить вполне обеспеченно ей, а детям учиться в университетах, как потомственным дворянам.

Ленин был ещё подростком: вдумчивым, спокойным и всецело поглощенным учебой, когда его старший брат Александр, студент Петербургского университета, организовал «Террористическую фракцию» в партии «Народная воля» и был повешен по приговору особого присутствия Правительствующего сената за подготовку покушения на императора Александра III.

Казнь брата произвела большое влияние на судьбу Ленина, и он с юношества посвятил себя целиком борьбе за построение в России общества справедливости на основе социалистических идей Маркса-Энгельса, надеясь, по-видимому, заодно и отомстить царствующему дому Романовых за смерть брата Александра.

Основным злом человечества к началу XX века марксизм, в трактовке Ленина, считал частную собственность на средства производства, в том числе частную собственность на землю. Фабрикант присваивает себе часть продукции, произведенной рабочими фабрики, не доплачивая им за труд, а крестьяне постоянно воспроизводят частнособственнические отношения в процессе сельскохозяйственной деятельности на земле, находящейся в частной собственности помещиков, отдавая часть урожая за аренду земли.

Опираясь на теорию Маркса о неизбежности социалистической революции, Ленин, с учетом опыта Парижской коммуны занялся построением социал-демократической партии, считая Россию слабым звеном в капиталистическом мире и формируя теорию о возможности победы социалистической революции в отдельной стране на основе революционных событий 1905 года.

Революция 1905 года была разгромлена потому, что не было сильной партии, которая бы возглавила народ и повела его к победе тружеников над паразитами. Именно поэтому Ленин и считал построение партии большевиков своим главным делом, а будет партия – будет и победная революция.

Признавая теорию социальных революций необходимым условием для успеха, Ленин больше полагался на практику, которая подтверждала, что революции происходят стихийно и в тех странах, где население подвергалось жестоким испытаниям войной. Так было в Париже во время франко-германской войны, и так было в России во время русско-японской войны.

Когда Россия ввязалась в мировую войну, Ленин призвал все народы повернуть оружие против своих капиталистов и превратить империалистическую войну в гражданскую. Это вызвало недоверие к Ленину даже со стороны соратников, которые не понимали, как можно желать поражения в войне своей собственной стране.

Однако неудачи в войне показали гнилость царизма, который рухнул в феврале, а дорвавшаяся до власти либеральная буржуазия за полгода довела страну до полного развала. Ленин, уловив момент краха, и, опираясь на свою партию большевиков, взял власть бескровно, сверг и арестовал Временное правительство в Петербурге, а потом и по всей стране, и месяц ноябрь стал месяцем триумфального шествия Советской власти по России, а свергнутые классы капиталистов, помещиков и дворянства почти не оказывали сопротивления, пребывая в полной растерянности и раздробленности.

Такой ход событий вскружил головы романтикам-большевикам, которые на радостях победы не приняли мер к изоляции наиболее крупных фигур из царского окружения и Временного правительства, а напротив, освободили всех заключенных членов Временного правительства и царских генералов под честное слово не выступать против новой власти. Заодно большевики отменили и смертную казнь.

Иван Петрович знал по фронту цену честного слова царских генералов и аристократии и не сомневался, что через некоторое время свергнутые классы опомнятся и начнут вооруженную борьбу против быдла, как они считали, захватившего власть в России, а это означало гражданскую войну, ибо рабочие, крестьяне и солдаты, получив в распоряжение фабрики, землю и мир, провозглашенные в декретах Советской власти, не отдадут этих завоеваний без ожесточенного сопротивления.

Местные газеты, ещё при Временном правительстве, писали, что Ленин является немецким шпионом и был привезен в Россию из Германии в пломбированном вагоне вместе со своими соратниками по партии большевиков: потому он и предложил мир Германии, сразу после захвата власти. Конечно, шпион во главе Государства Российского – это была полная чушь и выдумка противников Ленина, но некоторые люди верили в эту ложь и лишь ждали удобного случая, чтобы выступить против большевиков с оружием в руках. Ещё немного времени и разгорится борьба против власти большевиков, брат пойдёт против брата, и начнется жестокая братоубийственная гражданская война, в которой Иван Петрович не собирался участвовать: он получил известие из дома, что родилась дочь и хотел поскорее увидеть ребенка, надеясь остаться в стороне от надвигающейся гражданской войны.

Такое мнение об Октябрьской революции, Ленине и власти большевиков Иван Петрович составил для себя, читая декреты Советской власти и на основе тех сведений, что узнал ранее в местных газетах о партии большевиков – безбожниках и немецких шпионах во главе с Лениным.

XII

В конце октября в Ачинске на заседании «Великого совета» рабочих и солдатских депутатов была провозглашена Советская власть. Комендант города объявил демобилизацию всего гарнизона в связи с переходом власти к большевикам, и Иван Петрович получил свободу действий: Временное Правительство кончилось, а новой власти большевиков, он, как офицер, присягать не желал.

Получив в комендатуре предписание о своём увольнении из армии, согласно распоряжению коменданта, Иван Петрович ближайшим поездом отбыл в Омск, чтобы оттуда отправиться в уездный городок Токинск и соединиться с молодой женой и новорожденной дочерью: в преддверии дальнейших потрясений в стране он хотел быть вместе с семьёй.

Движение по железной дороге было дезорганизованно из-за саботажа служащих, не желающих признавать Советскую власть, и лишь через неделю Иван Петрович добрался из Ачинска до Омска, хотя в обычное время на это ушло бы два дня.

В Омске уже организовалась Советская власть, большевики начали наводить порядок в городе, на вокзале дежурил отряд красногвардейцев, как назвали себя вооруженные сторонники Советской власти, и лишь Иван Петрович соскочил с подножки вагона остановившегося поезда, как к нему подошел патруль из трех солдат с красными повязками на рукавах шинелей и потребовал предъявить документы.

В городе, который оказался на перепутье между Дальним Востоком и Центральной Россией, уже произошло несколько нападений офицеров на патрули Красной гвардии, и Советская власть училась защищать себя, проявляя бдительность и настороженность, особенно на железной дороге, вдоль которой туда-сюда мотались толпы растерянных буржуа, чиновников, лавочников и офицеров, составлявших некогда опору царизму и Временному Правительству, и враз лишившихся при Советской власти своего положения в стране и обществе.

Иван Петрович показал свою увольнительную записку и объяснил, что возвращается домой в Токинский уезд, где у него живет жена с новорожденной дочерью. Доставая увольнительную, Иван Петрович расстегнул шинель и старший караула увидел на груди офицера солдатский георгиевский крест, что свидетельствовало о том, что офицер этот ранее был солдатом. Настороженность патруля красногвардейцев сменилась на доброжелательность солдат к бывшему солдату: они знали, что георгиевский крест просто так не давался и этот офицер перед ними был фронтовик, своей отвагой выбившийся в офицеры.

Старший патруля прочитал увольнительную Ивана Петровича, вернул её и разрешил офицеру следовать дальше, приговорив: «Вы, товарищ, офицерские-то погоны снимите – Советская власть своим декретом отменила все чины и звания в армии и стране, поэтому, кто носит офицерские погоны, тот считается противником Советской власти, потому что не признает новых порядков. Лучше вам, подпоручик срезать погоны прямо здесь – иначе в городе у вас постоянно будут проверять документы, если вы будете в погонах, – закончил свою речь солдат и протянул офицеру кинжал.

Иван Петрович послушал доброго совета, срезал кинжалом погоны с шинели и, с внутренним сожалением, выбросил их в урну: офицерство досталось ему фронтовой отвагой, но расставание с погонами сулило и расставание с войной, соединение с семьей, что было значительно важнее офицерских погон.

Смешавшись с такими же беспогонниками: солдатами и офицерами, которых различить можно было лишь по качеству шинельного сукна, Иван Петрович, закинув вещмешок на плечо, вышел на привокзальную площадь, намереваясь прикупить еды в дорогу, и если повезет, кое-какие подарки жене и тёще: пара золотых сережек и кольцо были припрятаны у него в потайном кармане кителя, но хотелось подарить женщинам что-то более существенное: отрез на платье или пуховую шаль, весьма пригодившуюся бы в наступивших морозах.

Деньги на покупку вещей у него были: комендант вместе с увольнительной запиской раздал офицерам все деньги из гарнизонной кассы, справедливо полагая, что в скором времени содержимое кассы перейдет к новым властям, которых он, полковник, не признал и признавать не собирался.

Итак, деньги у Ивана Петровича были, но торговли на привокзальной площади, как в былые времена не наблюдалось, да и сама площадь была пуста: редкие прохожие, поёживаясь от холодного ветра, торопливо пересекали площадь в разных направлениях, а прибывшие вместе с ним пассажиры, тотчас скрылись в привокзальных улицах.

Иван Петрович достал из вещмешка мерлушковую шапку и теплый вязаный шарф, одел шапку, поднял башлык шинели, повязал поверх шинели шарф, надел теплые вязаные рукавицы, спрятал в мешок офицерскую фуражку и торопливо зашагал к северному тракту, где намеревался подхватить попутный обоз и вместе с ним добраться в Токинск: другой возможности доехать до городка не было – извозчики и почтовые подводы и год назад ходили нерегулярно, а теперь, видимо, и совсем перестали: военная разруха, охватившая страну, за три года добралась и до этих, отдаленных от войны и крупных городов, мест.

Выйдя на центральную улицу, он торопливо зашагал по тропинке, огибая сугробы: проезжая часть улицы видимо ещё по привычке очищалась от снега, который сгребался к тротуару, где прохожие своими ногами торили тропинки.

К удивлению Ивана Петровича в центре города было довольно оживленно: лавки и магазины открылись, о чем свидетельствовали таблички на дверях, и горожане, входившие и выходившие из этих торговых заведений. Он зашел в первый попавшийся на пути мануфактурный магазин, где на полках кое-где ещё лежали отрезы материи и, показав деньги, спросил, можно ли на них что-то купить.

Приказчик торопливо подбежал к редкому покупателю и сказал, что на царские деньги здесь всё продается, а вот «керенки», то есть деньги, выпущенные Временным правительством, хозяин приказал не брать и товар на них не отпускать, ибо Временное правительство почило в бозе. Разглядев в Иване Петровиче офицера, приказчик осторожно шепнул ему, что новая власть вряд ли удержится долго, вернётся царь-батюшка и царские деньги снова будут в цене – так ему сказал хозяин.

Иван Петрович купил два отреза сукна, сунул их в вещмешок, расплатился с приказчиком и спросил, где здесь поблизости можно купить валенки: в офицерских сапогах, что были на нем, отправляться по морозу в дальний путь было весьма опрометчиво – можно было отморозить ноги и даже лишиться жизни: ясное небо сулило усиление морозов, хотя и сейчас было, видимо, далеко за двадцать градусов.

По совету приказчика, он отыскал лавку, где продавались валенки-самокаты, прикупил к ним овчинную телогрейку, переобулся, подстегнул под шинель телогрейку, и вполне готовый к долгой морозной дороге, направился в сторону тракта, что вёл к городу Токинску –цели его странствий после демобилизации.

Ему повезло. Выйдя на тракт, он почти сразу встретил санный обоз, направлявшийся в аккурат к месту назначения Ивана Петровича. После недолгого торга за проезд, возница, крестьянин в нагольном полушубке, валенках и овчинном треухе, указал ему место в розвальнях, он присел с краю на охапку сена и обоз тронулся в путь под стук лошадиных подков по обледеневшему накатанному тракту, поскрипывая полозьями саней на смерзшихся сугробах снега, кое-где переметавших санный след.

В санях, кроме Ивана Петровича, сидел, сгорбившись солдат – видимо тоже демобилизованный, как и он, а между возницей и попутчиком возвышалась добрая копна сена, из-под которого виднелись три мешка – видимо с зерном.

Солдат, увидев нового ездока, хмуро молвил:

– Что, ваше благородие, кончилась ваша власть, теперь в глушь тикаете, надеясь отсидеться и укрыться от людского гнева? Только и там, в глуши, мы достанем вас, кровопивцев, и посчитаемся за ваше барство и смертоубийство на войне! Большаки, как сказал их товарищ Ленин, не дадут поблажки благородиям и спросят сполна за людские страдания с помещиков и капиталистов. Я сам об этом слышал в Петрограде, откуда и добираюсь в своё село, чтобы там тоже установить Советскую власть и отобрать землю и имущество у кулаков и лавочников.

– Вековая вражда между сословиями начинает разгораться, – подумал Иван Петрович, – если так дело пойдет и дальше, – начнется резня между людьми: одни захотят сохранить свою власть и состояние, а другие начнут отбирать имущество состоятельных в пользу обездоленных, а там, где передел собственности, там всякие проходимцы и авантюристы объявятся и жди тогда большой крови людской, – решил он про себя, но вслух, примирительно проговорил:

– Я, гражданин,(в одном из декретов Советской власти, где отменялись сословия и классы, говорилось, что теперь все люди равны между собой и друг к другу следует обращаться «гражданин» или «товарищ», и Иван Петрович воспользовался этим обращением) «вашим благородием» год назад, на фронте стал называться, а по профессии учитель и учил крестьянских детей грамоте в Могилевской губернии, – объяснил Иван Петрович и в подтверждение своих слов расстегнул шинель и овчину и показал солдатский Георгиевский крест второй степени, что всегда носил на груди и весьма гордился этим знаком отличия.

Солдат, увидев этот крест, что-то буркнул, сплюнул в сторону и замолчал отвернувшись: сказать ему было нечего. – Три креста Георгиевских случайно солдату не получить на фронте, и офицер этот, видимо, храбрый фронтовик, хотя по масти видно, что не из простых будет. И то сказать: учитель и у него на селе уважаемый человек, а потому лучше промолчать и поразмышлять, как он будет соседей, кулаков – мироедов, лишать имущества, – подумал солдат, почему и замолчал, отвернувшись.

Однако разговор продолжил возница, которому тоже захотелось перекинуться словом-другим с попутчиками: не глядеть же молча всю дорогу в лошадиный зад – людская душа требует разговора.

– А что за нужда, послала вас, господин учитель, в наши места? – поинтересовался возница, который подслушал разговор Ивана Петровича с солдатом и теперь намеревался его продолжить.

– Какой я тебе господин! – возразил Иван Петрович, – сказано же тебе, что нет нынче господ, новая власть отменила сословия.

– Так у нас на селе завсегда учителя господином величали: не по барству, а из уважения – пояснил возница. – Мой сынишка младшой, Ванькой кличут, второй год в церковно-приходской школе обучается письму и грамоте учителем нашим Степаном Ильичем – как же мне учителя за это господином не звать? – удивился возница и продолжил: – В наши места при царях сюда каторжников на поселение ссылали, а вы самостоятельно едете, но по говору, видать, не из этих мест будете.

– К жене еду, дочку она родила, – охотно и громко отвечал Иван Петрович, чтобы солдат тоже услышал и освободился от злобы, что переполняла его хилое озябшее тело.

– Сам-то я из Могилевской губернии буду, – продолжал Иван Петрович, – война занесла в эти места, потом в Иркутске служил и вот теперь по демобилизации еду в Токинск, и надеюсь снова заняться учительством: новому государству, как говорят большевики, нужны грамотные люди, чтобы строить сообща новую жизнь, где не будет богатых и бедных и все будут жить своим трудом, – повторил он лозунги большевиков, слышанные им в Ачинске.

Это хорошо, что к семье едете, – одобрил возница намерения Ивана Петровича, – учителя в наших местах весьма почитаемые люди. А где же Могилевская губерния находится, что-то не припомню? Чудится мне, что царь Николай Кровавый, когда манифест писал об отречении от престола, жил там, в Могилеве. Иль я не прав?

– Ваша правда, не знаю, как вас зовут, – ответил Иван Петрович, и соскочив с саней побежал трусцой рядом с санями, чтобы согреться и размять затекшие от долгого сидения руки и ноги.

– Зовут меня Прохором, – охотно продолжал разговор возница, ускоряя поступь лошади вожжою, чтобы Ивану Петровичу было сподручнее бежать рядом, – я из ближнего к Токинску села Рачи, – мы обозом ездили в Омск продать муку, зерно и мясо. Всё продали, кроме зерна – цену хорошую за него не дали, вот и везу мешки обратно, – кивнул он на мешки под сеном.

Продали за золотишко, а не за бумажки, которые новая власть грозится вовсе отменить. И коль царь Николашка отрекся от престола в Могилеве, надо было его там и оставить и отдать немцам вместе с женушкой его Александрой Федоровной – немкой.

Если царь даже власть свою толком не смог передать по наследству, то черту лысому нужен такой царь, а не России. Пусть бы с Гришкой Распутиным, на пару, Николашка служил немцам. Этот Распутин здесь неподалёку жил под Тюменью и был известный пьяница и бабник, и если царь его привечал, значит и сам был мелкого ума: как говорится, дурак дурака видит издалека. По царской дурости и этих Временных правителей, теперь к власти пришли какие-то большаки, с атаманом их Лениным, который обещает замириться с немцем, землю отдать крестьянам, а мануфактуры – рабочим.

Земля у нас в Сибири и так крестьянская – бери, сколько запахать сможешь, но голытьба пропойная сейчас голову подняла буйную и грозится хозяйство у справных мужиков отобрать. Конечно, есть мироеды, которых надо ощипать, но зачем трогать других, который семьёй жилы рвут на земле и потому справно живут? У меня четверо сыновей за плугом вместе со мною ходят, и потому мы живем справно: нам чужой земли не надо, но и своей не отдадим.

Ох, чует мое сердце: передерутся власть нынешняя с властью прошлой, а отвечать, как всегда, будет крестьянин, – хлеб-то всем нужен. Потому я зерно и не продал по низкой цене – пусть полежит в амбаре до весны, а там видно будет, чья власть сильнее, и куда податься крестьянину. А вы, господин учитель, если что, приезжайте к нам в село учительствовать: прежний наш учитель ещё летом уехал в город и не вернулся, так что детишек наших учит попик наш – больше некому, – закончил Прохор свою речь, и Иван Петрович снова заскочил в сани, согревшись от пробежки рядом с подводой.

– Не расскажете – ли, господин учитель, где и как воевали, и за что получили свои кресты: мне с сыновьями удалось отбояриться от армии – дал мзду уряднику, – он и вычеркнул меня с сыновьями из списков по мобилизации, а потом началась неразбериха власти, и так дело до нас и не дошло, – пояснил Прохор свою просьбу, и Иван Петрович начал рассказывать о своих фронтовых делах и всё больше о товарищах, чем про себя.

Короткий декабрьский день начал клонится к сумеркам, когда обоз въехал на постоялый двор, на ночевку, чтобы кони отдохнули в теплом загоне, пожевали овса и сена, попили водицы и, посвежевшие, завтра продолжили путь. Всего пути до Токинска по такой морозной погоде будет три дня, – пояснил Прохор, распрягая свою лошадь и приглашая путников в ночлежную избу на постой.

К исходу третьего дня, как и обещался Прохор, обоз въехал в уездный городок Токинск, где проживала жена Ивана Петровича – Анечка с новорожденной дочерью Августой, а проживала она у своих родителей: Антона и Евдокии Щепанских в родительском доме, что Антон Щепанский, будучи местным купцом и владевший небольшим маслозаводом и паровой мельницей, построил несколько лет назад в самом центре городка на берегу речушки, название которой Иван Петрович запамятовал по ненадобности.

Он бывал в этом городке лишь однажды, дней десять, и почти год назад, когда вместе с Анечкой – тогда еще невестой, приехал в городок, чтобы получить согласие родителей Анечки на её брак с ним, обвенчаться тут же и уехать к месту службы: после окончания училища прапорщиков в Омске, начальство дало ему десятидневный отпуск для устройства семейных дел.

Тогда был февраль месяц 17-го года, трескучие морозы сменялись снежными вьюгами, за свадебными хлопотами и по дурной погоде побродить по городку ему не удалось, и вот теперь, на закате короткого декабрьского дня, по тихой, но морозной погоде въехав в городок, он с интересом присматривался к месту своего будущего обитания, где намеревался пережить время смут и потрясений, охвативших всю Россию от столиц до самых до окраин.

Приземистые избы и домишки-пятистенки, то есть состоящие из кухни и комнаты, стояли засыпанные снегом по самые окна: ранняя и снежная зима успела засыпать городок снегом людям по пояс. От домов тянулись к дороге траншеи, прорытые в снегу, чтобы обитатели могли выйти из жилища на уличную дорогу, которая чистилась ежедневно бревенчатым клином. Этот клин, тянувшийся парой лошадей впереди обоза Иван Петрович видел ещё в свой прошлый приезд в городок: за год в стране сменилось две власти, а клин для очистки дорог был всё тот же, да пожалуй и лошадки, что тянули его, были прежние.

Въехав в городок, подводы обоза рассеялись кто куда, и Иван Петрович, соскочив с саней, прихватил свой вещмешок, расплатился с Прохором и, поблагодарив его за оказию, направился к дому своего тестя, Антона Щепанского, до которого было с полверсты пешего ходу.

Дом тестя, большой по местным меркам: из четырёх комнат и кухни, срубленный несколько лет назад из строевого леса, Иван Петрович увидел издалека, от храма Георгия Победоносца, стоявшего на берегу реки. На противоположном берегу и виднелся знакомый дом, где у усталого путника проживала молодая жена с дитём, вовсе не подозревавшие о близости своего мужа и отца: телеграмму Ивану Петровичу о своём приезде отправить не удалось: телеграф работал только на правительственные депеши и распоряжения властей.

Заснеженная тропинка, похрустывая под валенками офицера, привела его к реке, покрытой льдом и засыпанной снегом, перевела на другой берег, и вскоре Иван Петрович стоял у самой калитки тестиного дома, из двух печных труб которого поднимались к небу два прямых столба дыма: печи топились с вечера для ночного тепла в доме, а вертикальные столбы дыма предупреждали о том, что ночью мороз усилится, и завтрашний день будет студёным, но ясным и безветренным.

Иван Петрович толкнул калитку, оказавшуюся ещё незапертой на ночь, и вошел в просторный двор, вычищенный от снега, который был переброшен в огород: и двор чист, и весной огород наполнится дополнительной влагой от стаявшего снега, что весьма полезно для огородничества, ибо майские засухи бывают здесь ежегодно и наносят большой урон урожаю овощей, – так ему говорила в тот прошлый приезд тёща – Евдокия Платоновна, которая в это самое время вышла из дровяного сарая с охапкой березовых поленьев в руках.

Завидев постороннего во дворе, женщина подошла ближе и, признав в госте своего зятя, охнула от неожиданности и выпустила поленья из рук. Поленья рассыпались по двору, а Евдокия Платоновна подошла к зятю и облобызала его троекратно в щёки по крестьянскому обычаю.

– Добро пожаловать, дорогой гостюшка, – приветствовала женщина Ивана Петровича, – мы с мужем уж и не чаяли до весны увидеть зятька: война проклятая идёт и идёт, не позволяя вам, Иван Петрович, навестить жену и дочку. Дочка ваша, Августа, такая славная девочка получилась по божьему промыслу, и Анечка, жена ваша, здорова, так что в добрый час приехали вы, Иван Петрович к своей семье, – приговаривала тёща, собирая дрова.

Иван Петрович прихватил тоже несколько поленьев и следом за Евдокией Платоновной вошёл в дом, открыв тёще дверь. Они оказались в кухне, где у стола сидел тесть – Антон Казимирович, и строгал сапожным ножом длинные ветки сушеного табака: он готовил себе очередную порцию махорки.

Тесть, будучи заядлым курильщиком, за годы ссылки пристрастился к местному сорту табаку, хорошо вырастающему в здешних местах, сажал его в огороде, убирал, высушивал в сарае и прятал на сеновале под крышей, чтобы зимой, вот так на кухне, аккуратно измельчив табак, набить махоркой свой кисет и, закончив работу, скрутить самокрутку, зажечь её от горячего угля, добытого из печи, и потом сидеть у печи, блаженно потягивая душистый дым и выпуская его в топившуюся печь, которая утягивала табачный дым вместе с дымом от горящих поленьев в трубу, и далее из трубы вверх к мерцающим звездам холодного ночного неба.

Конечно, став купцом, он мог позволить себе дорогой табак, но привычек курильщики обычно не меняют, и Антон Казимирович довольствовался привычным домашним табаком-самосадом.

На скрип открывшейся двери Антон Казимирович не обратил внимания, полагая, что это возвратилась его жена, пошедшая в сарай за дровами. Евдокия Платоновна бросила у печи поленья, принесенные для утренней топки, и вкрадчиво сказала мужу: – Посмотрите, Антон Казимирович, кого я привела в дом со двора нечаянно – негаданно.

Антон Казимирович обернулся и близоруко прищурившись всмотрелся в гостя. Не сразу, но он признал в вошедшем мужчине своего зятя, которого и видел-то всего ничего, когда Иван Петрович приезжал сюда свататься за дочь Анну, и тогда молодые венчались в местной церкви и прожили здесь больше недели.

Тесть встал, стряхнул с себя крошки табака, что рассыпались за время работы, подошел к зятю, прихрамывая на левую ногу, и, осторожно приобняв его, молвил:

– Рад видеть вас, Иван Петрович, в добром здравии в моём доме, который, надеюсь, будет и вашим домом. Дочь наша, ваша жена – Аннушка тоже здесь, здорова, видимо кормит дитя, дочку вашу Августу, пойду обрадую их вашим приездом негаданным, а вы пока раздевайтесь и грейтесь у печи: наверное, замерзли с дороги по нынешним холодам, – и Антон Казимирович пошел в горницу, чтобы позвать дочь Анну встречать мужа.

Не успел Иван Петрович снять шинель, как на кухню ворвалась Анна и, не смущаясь родителей, бросилась на шею мужу, вся светясь радостью от нечаянной встречи.

Иван Петрович ласково погладил жену по шелковистой пряди волос, которые Анечка не успела убрать под косынку по местным обычаям и, простоволосая, выскочила навстречу мужу.

Он обнял родную, теплую и мягкую жену, почувствовав, как она вздрогнула в его объятиях и, распахнув шинель, плотнее прижалась к нему. От Анечки пахло березой, молоком и ребенком. Поцеловав жену в щеки, он отстранил Анечку от себя, смущаясь родителей, и пристально всмотрелся, пытаясь увидеть перемены в жене, которую не видел целый год.

С рождением ребенка Анечка похорошела, ее формы округлились, а взгляд стал спокойным. Тёмные волосы беспорядочно рассыпались по её плечам, а из запахнутого наспех халатика с капельками молока на отвороте виднелся край налитой груди: видимо она кормила дочку и, получив известие о прибытии мужа, тотчас кинулась ему навстречу, прервав кормление. Действительно, из дальней комнаты послышался детский плач: дочка, не успев насытиться, плачем требовала продолжить молочную трапезу.

– Пойдем, покажу тебе нашу дочку, – сказала Анечка Ивану Петровичу и потянула его за собой в дальнюю комнату, из которой доносился плач ребенка.

– Подожди, сниму шинель и валенки, – остановил он порыв жены, – не в одежде же идти к дитю, мало ли какая грязь за долгую дорогу могла попасть на одежду.

Он снял шинель, овчинную подстежку, валенки, что купил в Омске, и, оставшись босиком в шерстяных носках, пошел за женой следом к ребенку, успев вымыть руки под рукомойником, висевшим слева от входной двери.

Рукомойник и раковина под ним были из никелированного железа и блестели даже при тусклом свете лампы-десятилинейки, висевшей над кухонным столом. Закончив нарезать табак, Антон Казимирович увернул фитиль лампы, чтобы не жечь зря керосин, – не из экономии средств, которых у него, купца, было достаточно, а потому, что керосин теперь, после смены власти, завозился в городок нечасто, и следовало его экономить, чтобы вообще не остаться при лучине.

Пройдя за женой в дальнюю комнату, где тоже светилась керосиновая лампа, но поменьше – семилинейка, Иван Петрович увидел зыбку, подвешенную за крюк в потолке на стальную пружину и веревку к ней, расходившуюся по углам деревянного каркаса холщовой люльки, в которой плакала и ворочалась его дочь, родившаяся почти два месяца назад.

Жена Анна, подхватив ребенка из люльки, присела на кровать, стоявшую рядом, и, расстегнув халат и обнажив грудь, продолжила кормление дочки, которая, прихватив сосок, успокоилась, зачмокала, высасывая молочко из материнской груди, и вскоре заснула, насытившись.

Анна бережно положила дочь в люльку, покачала немного и, убедившись, что ребенок крепко заснул, прижалась к мужу, присевшему рядом на кровать, и с первым отцовским чувством наблюдавшим за дочкой.

– Неужели это маленькое розовое дитя с голубыми глазами и светлыми реденькими ещё волосиками на голове и есть моя дочка, мой первый ребенок? – удивлялся про себя Иван Петрович, обнимая крепко жену и жадно целуя её в губы, почему-то пахнущие парным молоком, будто она тоже, вместе с дочкой только что попила его из своей груди.

Анна, которая прожила мужней женой лишь неделю после свадьбы и, став женщиной, не успела привыкнуть к мужским объятиям, и, лишь несколько раз вкусив женского сладострастия, стала матерью, теперь, прижавшись к мужу, вдруг ощутила страстное желание мужской близости: такое сильное, что у нее закружилась голова, и она прикусила губы, которые Иван Петрович продолжал осыпать поцелуями, почувствовав трепетное желание жены и сам воспылавший страстью обладания этой женщиной – уже не только жены, но и матери его ребенка.

Иван и Анна так и сидели бы вечно, прижавшись, возле спящей дочери, если бы Евдокия Платоновна не позвала их в кухню, ворчливо приговаривая: хватит, Анна, потешитесь ещё, а гостю надо бы вымыться с дороги, да поужинать вместе с нами: наверное, в пути кушал всухомятку, да на морозе, а я сегодня борща знатного сварила к обеду, будто знала, что гость будет. Идите, Анна, отец уже заждался зятя дорогого и успел подтопить баньку, благо она не успела остыть после дневной топки, и теперь Иван Петрович может хорошо пропариться с дороги, разогреть и размять косточки, смыв дорожные холода, а потом можно и за стол всем вместе: покушать рядком, да потолковать ладком пока дочка, Ава, спит.