Журавли над школой

ПИСЬМО В АРМИЮ

«Здравствуйте, наш старший товарищ курсант Алексей Павлович Назаров!

Не удивляйтесь этому письму. Пишут вам ученики 8 «А» класса школы имени Николая Гастелло Костя Вяткин и Лида Сметанина. Как вы теперь, наверное, уже догадались, мы учимся в том же самом классе, в котором учились и вы. И также входим в школьный отряд красных следопытов «Сокол». Мы нашли в школьном музее ваш альбом с фотографиями и отчет о самом длительном и, как мы теперь думаем, самом интересном вашем поиске. В конце альбома на самой последней страничке есть задание будущим следопытам. Там сказано:

«Ребята! Те, кто будет вести поиск после того, как мы уже закончим школу. Доделайте то, что мы не успели сделать. Найдите того, кто, рискуя жизнью, спас связную партизанского отряда «Мститель» по кличке Рыжая Галка. Кто укрыл ее раненую в подвале дома, две недели ухаживал за ней, а потом переправил к партизанам. Этого человека мы не смогли разыскать».

Дорогой товарищ курсант! Наш отряд «Сокол» принял это задание. Только мы просим вас: расскажите подробнее о вашем поиске, о людях, с которыми вы встречались. Может, это нам поможет. В вашем отчете, который хранится в школьном музее, говорится о девочке, которую дразнили Рыжей Галкой. Кто она? Не имеет ли отношения к партизанской связной? Ведь прозвища у них одинаковые. В общем, пишите все-все.

И еще один вопрос. Если вам нетрудно, ответьте, пожалуйста. Сразу из школы вы пошли в военное училище. Почему в училище? И почему именно в десантное?

Больше не смеем вас беспокоить. Ждем от вас письма.

Ученики 8 «А» класса школы имени Николая Гастелло

Костя Вяткин и Лида Сметанина».

ПИСЬМО ИЗ АРМИИ

«Дорогие ребята!

Не скрою: было очень приятно получить от вас неожиданное письмо. Да, я учился в школе имени Николая Гастелло и был начальником штаба отряда красных следопытов «Сокол», который разыскивал малоизвестных героев войны. И альбом, который вас так заинтересовал, составляли мы с Колей Марковым. Просидели над ним больше месяца. Я рад, что он вам пригодился. Конечно, всего в альбоме не расскажешь, но я с удовольствием отвечу на все ваши вопросы и введу в курс дела.

Кстати, на какой парте вы сидите? Если в третьем ряду у окна, то как раз на ней сидел я со своим приятелем Колькой Марковым. Если поднять крышку и взглянуть попристальнее, то и сейчас, поди, можно увидеть на стенке, ближе к левому уголку, старательно вырезанные наши инициалы.

Ладно, оставим воспоминания и перейдем к существу. Вы спрашиваете, почему я после десятого класса сразу же пошел в военное училище. За этим вопросом я чувствую и второй: что же не попытался поступить в институт? И почему именно в это училище — в Рязанское десантное? Что повлияло на мой выбор?

Скажу честно: помог мне наш следопытский отряд «Сокол». Я благодарен ему за это. Многие ребята из нашего класса пошли в военные училища, и никто не жалеет. Представьте себе наши походы по местам боевой славы, ночевки в палатках, форсированные марши, ужин у костра. Мы научились подниматься по тревоге и сниматься с места стоянки за несколько минут. Скажу о себе: в училище мне легко. Ко многим трудностям я привык еще в отряде.

Почему я выбрал десантное училище? Да потому, что десантники совершают рейды в тыл врага, а весь наш следопытский поиск тоже был связан с людьми, действовавшими за линией фронта.

Вот, кажется, и все. Теперь о нашем поиске и о Рыжей Галке. Тут уж придется вам набраться терпения. Разговор будет длинным.

РЫЖАЯ ГАЛКА

В ту пору все мы мечтали о полете в космос. У каждого над кроватью или над письменным столом висела фотография первого космонавта Юрия Гагарина. Мы завидовали Юрке Рогову, которого в нашем классе называли неизменно — Юрка Гагарин-Рогов. А я был просто Алешей.

Космический век принес с собой новые игры и увлечения. Мы мечтали о полетах в космос, с жадностью читали книги о приключениях юных космонавтов, строили и пытались запустить в небо баллистические ракеты. Но ракеты взрывались и сгорали или на земле, или едва оторвавшись от нее. Несмотря на неудачи, все мы — и мальчишки и девчонки — продолжали увлекаться космосом, по ночам рассматривали в самодельные подзорные трубы Луну, а днем, едва прибежав из школы, конструировали космические корабли. Из всей наш: ей компании только одна Галка Шумилова была равнодушна к космосу.

Галка любила гонять голубей. Может быть, потому, что в этот момент она оставалась одна. Только голуби. И больше никого. На людях моей однокласснице было хуже.

Она забиралась на крышу сарая, открывала дверцу обширной, обитой с двух сторон железной сеткой клетки, выпускала голубей и брала в руки длинную бамбуковую палку от старого удилища. Взмах палкой с привязанной на ее тонком конце тряпкой — и птицы взмывали вверх. Я понимал Галку. Следя, как в голубом бескрайнем небе, сверкая на солнце разноцветным оперением, летали по кругу голуби, можно забыть все: и горе, и обиды, и эту неприятную приставку к своему имени — Рыжая Галка.

Хотя космические увлечения по-прежнему занимали большую часть нашего свободного от школьных занятий времени, я постепенно начал завидовать Галке. Но мама не разрешала мне заводить голубей: боялась, что я заброшу учебу в школе, нахватаю двоек. Ей казалось: зряшное это дело — голубей гонять. «Хватит с тебя ракет», — говорила она. Папа в наш спор не вмешивался. И мне оставалось лишь одно — наблюдать, как Галкины голуби озорно кувыркались, взмывали вверх, улетали к стоявшим вдали животноводческим фермам, а потом вдруг возвращались назад и начинали кружить над сараем.

Иногда я подходил так близко, что Галка замечала меня и приглашала к себе на крышу сарая.

— Чего стоишь? — кричала она. — Полезай ко мне. Отсюда виднее.

Я торопливо карабкался по шаткой лесенке и становился рядом с Галкой. Она не была жадной. Понимала, что мне очень хочется погонять голубей, и сама передавала мне в руки палку:

— На. Я отдохну пока.

Я брал палку и бросал благодарный взгляд на Галку. Но голуби словно понимали, что ими управляет не хозяин. Они начинали снижаться. Каждый норовил поскорее усесться на клетку. Я отчаянно махал палкой.

Галка садилась на корточки и, поглядывая в небо, подсказывала:

— Вон того, того шугани, сизокрылого. Садится. Зажирел. Совсем летать не хочет. Пугни, пугни его. Не бойся.

Отдохнув, Галка брала из моих рук палку и говорила:

— Ладно, хватит. Ничего у тебя не выходит. Не слушаются они тебя. Иди теперь. А то мать увидит — ругать будет.

Она все знала. Или обо всем догадывалась.

Я слезал с сарая и долго еще стоял в сторонке, наблюдая то за голубями, кругами парящими над домами, то за тоненькой девчонкой в коротком сером платьице, бегающей по крыше и энергично взмахивающей палкой с черной тряпкой на тонком конце. Я так привык к этому, что однажды, когда, выйдя из дому, не увидел Галку на крыше сарая, очень забеспокоился. Побродив по улице с полчаса, я набрался смелости и вернулся к домику, в котором она жила. Наверно, я очень назойливо крутился под окнами, потому что створки вдруг распахнулись и выглянувшая на миг женщина спросила:

— Тебе чего, мальчик?

— Галя выйдет? — спросил я.

— Галя больна. — И окно захлопнулось.

Неделя, когда Галя болела, показалась мне какой-то серой, пасмурной. Хотя по-прежнему ярко светило солнце.

Не один я, и другие мальчишки интересовались Галкиными голубями. Но с мальчишками у Галки установились какие-то странные отношения. С ними она вела постоянную войну. Они никогда не подходили к сараю близко. Укрывшись где-нибудь за забором, молча наблюдали. А потом, не вытерпев, кто-нибудь один кричал:

— Эй, рыжая, хватит, слезай!

Галка не обращала на крик внимания. Только энергичнее взмахивала палкой, заставляя голубей уходить в синеву неба. Но мальчишки не унимались.

— Рыжая, рыжая, — начинали они кричать, приплясывая и уже не прячась. — Рыжая Галка — синяя мочалка!

Я никогда не дразнил ее. Но иногда оказывался в одной компании с мальчишками. Плясал и подпрыгивал вместе с ним. Просто из озорства. Нам нравилось, как злилась Галка.

Мальчишки кричали до тех пор, пока не выводили Галку из терпения. Она откидывала в сторону палку и, забыв про голубей, бросалась в погоню. Она не спускалась по лестнице, потому что тогда мы могли бы легко удрать от нее, а прыгала с крыши сарая прямо на землю. Ребята знали эту ее хитрость, но всякий раз попадались на нее, не отбегали заранее на почтительное расстояние, надеясь, что у них хватит на это времени, пока Галка будет спускаться по лестнице. Но она прыгала вниз и всякий раз кого-нибудь догоняла. Она была длинноногая.

Однажды она поймала своего одноклассника Мишку Тоболина, самого задиристого и вредного мальчишку, постоянно дразнившего ее.

— Пусти, больше не буду! — взмолился Мишка.

— Врешь, будешь! — с каким-то особым ожесточением твердила Галка, принимаясь дубасить Мишку своими маленькими, загоревшими на солнце кулачками.

Вырвавшись, Мишка отбежал в сторону и, вытирая слезы, стал издали грозить и ругаться:

— Погоди! Ты за это ответишь. Узнаешь, как драться. Рыжая! Рыжая Галка — мокрая мочалка! Рыжая, рыжая! Все вы рыжие. И мать у тебя рыжая… — И вдруг, словно вспомнив что-то, завопил: — Предательница! Своих предала! Предательница! И ты такая же, и ты…

И, поняв, что сказал такое, чего не прощают, Мишка со всех ног пустился бежать, перепрыгивая через канавы и камни, к дому.

Но Галка и не подумала догонять его. Она как-то вдруг съежилась, опустила плечи, словно на нее взвалили огромную тяжесть, и тихонько побрела мимо сарая не к дому, а в другую сторону — к лесу. Она даже забыла загнать голубей в клетку и закрыть ее. Я сделал это за нее, убрал лестницу и побрел вслед за ней к лесу.

Я нашел Галку у реки. Она сидела на камне, поджав ноги, и чиркала веткой по воде. Вслед за веткой шли неглубокие, быстро исчезающие борозды.

— Галка, — почти прошептал я. — Ты забыла загнать голубей. Слышишь, Галка?

Она не повернулась, отозвалась чуть слышно:

— Знаю.

— Я загнал их. И клетку закрыл. А лестницу в сарай убрал.

Я старался говорить и говорить, потому что молчать было страшно.

Галка не ответила, а все так же методично чиркала веточкой по воде. Потом сказала, не оборачиваясь:

— Уйди!

— Галка, ведь я…

— Уйди!

И я ушел.

На другой день я долго наблюдал, как Галка опять гоняла голубей. Наблюдал издали, не решаясь подойти ближе, так как чувствовал себя виноватым за вчерашнее. Галка ни разу не обернулась в мою сторону и не пригласила меня на крышу сарая. Я прыгал, скакал, бросался камушками. Никакого внимания. Тогда, не выдержав, стал напрашиваться сам:

— Галка, привет! Ты, поди, устала. Давай, я погоняю их. Ты же знаешь: я уже научился это делать.

Галка не обернулась. Только сказала сквозь зубы:

— Уйди!

— Галка! — крикнул я. — Не будь жадиной. Я тоже люблю голубей. Давай, погоняю.

— Не дам, — резко повернулась ко мне Галка. — Не дам! — зло повторила она. — Зачем дразнитесь?

— Я же не дразнился. Это Мишка…

— Все равно. Ты был с ними.

— И вовсе не с ними. Я стоял в стороне. Вот так. На целых два шага в стороне.

Она не ответила, и я понял, что Галка не уступит. И тогда не знаю, что произошло со мной. Я обозлился и, отбежав для верности за забор, чтобы Галка не догнала меня, крикнул:

— У, рыжая, рыжая, рыжая! Рыжая Галка — мокрая мочалка! Жадина-гадина, тухлая говядина!

Я кричал еще какие-то обидные и грубые слова, отступая все дальше и дальше, боясь, что Галка прыгнет с крыши и все-таки поймает меня.

Но Галка не стала прыгать и не побежала за мной. Она тихонько слезла с сарая по лестнице и тихо-тихо пошла по протоптанной ею дорожке к лесу. Этого я не ожидал. Ошеломленный тем, что случилось, минут десять стоял я, прислонясь к забору, а потом, когда Галка скрылась в лесу, осторожно, как и вчера, пошел за ней.

Она сидела на том же камне и в той же позе, подобрав ноги. Только не было веточки в ее руке. И как-то низко-низко опущена голова. Я остановился за деревом и думал, что же мне теперь сказать ей. Но я не успел вымолвить ни слова. Заметил, что плечи у Галки вздрагивают. И понял, что она плачет.

Да, Галка плакала. Смелая и гордая Галка, гроза всех мальчишек, умеющая прыгать с крыши сарая и бегать быстрее нас всех, плакала. Я сам это видел. Это было до того удивительно, что я не посмел подойти к ней. Осторожно, стараясь, чтобы не хрустнула случайно попавшая под ногу ветка, отступил назад и тихонько побрел домой».

СТАРАЯ ФОТОГРАФИЯ

«Здравствуйте, дорогие мои ребята Костя и Лида!

Ну, право, мне совестно. Что это вы взялись меня величать товарищем курсантом да Алексеем Павловичем? Какой же я Павлович? Мне и лет-то всего восемнадцать. Так что зовите меня просто Алешей. Меня и здесь, в училище, товарищи все так зовут.

Вы пишете, что составляете сейчас списки тех, кто служил в партизанском отряде «Мститель», и тех, кто помогал партизанам. И я думаю, что вы пошли дальше нас. Мы такие списки составить не догадались. От души желаю вам успеха.

Теперь, когда вы познакомились по моему первому письму с моей одноклассницей Рыжей Галкой, я расскажу вам, с чего начался наш поиск. Наши дома стояли рядом. Галкин и мой. Когда-то на месте нашего дома был пустырь. Отец после войны, как мне рассказывали, облюбовал этот уголок и построился. А Галкин дом старый. Он стоял тут и до войны. Деревья в саду у них тоже старые. Мне нравился Галкин сад. Он гуще и тенистее нашего, ухоженного. И птиц там водилось больше. По обе стороны невысокого заборчика, разделявшего наши усадьбы, росла малина. Но почему-то на нашей стороне никогда не было ни одного гнезда. А у Галки всегда селились малиновки. Когда я был еще совсем маленьким, Галка часто хвасталась мне их гнездышками, с гордостью, поднявшись на цыпочки, показывала маленькие пестренькие яички, лежавшие на пушистой подстилке, а потом и беспомощных голеньких птенцов. Когда появлялись в гнезде яички, а затем выводились птенцы, Галка не знала покоя. Она выносила из дома и ставила на некотором расстоянии от малинника табуретку и по целым дням сидела на ней, караулила, чтоб случайно забредшая кошка не разорила гнездышко. Загнать ее вечерами домой спать можно было лишь с величайшим трудом. А утром чуть свет она уже опять сидела на своем табурете, делая вид, что читает книгу. Но больше, чем в книгу, она глазела по сторонам, отгоняя собак, кошек, ворон и сорок.

Потом Галка поняла, что необязательно все время сидеть около малинника. Птички сами умеют охранять свое гнездо и при приближении врага поднимают такой крик, что за версту слышно. Можно спокойно сидеть дома и выбегать только на этот сигнал тревоги. А когда у нее появились голуби, она и вовсе перестала наведываться в малинник. Только я иногда, подойдя к заборчику со своей стороны, заглядывал в заросли и, найдя гнездо, любовался забавными птенцами.

В тот день малиновки что-то очень уж раскричались. И я вышел, чтобы взглянуть, кто побеспокоил их. С соседней усадьбы доносился громкий, раздраженный разговор. Раздвинув кусты, я увидел Мишку, его мать и мать Галки. Показывая синяки на Мишкином лице, Тоболиха кричала:

— Злодеи! Вы мне за это ответите! И ты, и твоя зловредная дочка. Яблоко от яблони, говорят, недалеко падает. Самой людям в глаза смотреть стыдно, и дочку к тому же приучаешь. Это надо же, так изуродовать мальчишку! Живого места не оставила! Нет, это вам не при фашистах. У нас Советская власть. Она призовет к ответу.

Тоболиха держала широкой ладонью Мишкину макушку и все старалась повернуть его лицо к свету, чтобы ярче сияли синяки, а он всячески увертывался.

Наша соседка была очень расстроена.

— Успокойтесь, — говорила она. — Этого больше не будет. Я поговорю с Галей. Верно, она девочка темпераментная, вспыльчивая. Я поговорю…

— Тут не говорить, а пороть надо! — шумела Тоболиха. — Ремнем всыпать по заднему месту, чтоб три дня сесть больно было. Вот тогда подействует. Да я еще найду на вас управу! Так не отделаетесь, не те времена.

Она еще долго кричала и бранилась, а Анна Петровна терпеливо слушала ее и все обещала, что это больше не повторится. Галка же ни слова не вымолвила за время всего разговора. Только сердито посматривала из-за материнской руки.

Наругавшись, Тоболиха взяла за руку сына и со словами: «Пойдем, Миша, пойдем, дитятко» — удалилась.

Галка, вывернувшись из-под материнской руки, пошла к дому. Анна Петровна остановила ее:

— Погоди, Галя. Надо же нам с тобой поговорить.

— О чем говорить-то? — обернулась Галя.

— Да нельзя же так, — сказала Анна Петровна. — Что это ты таким разбойником растешь? Отовсюду на тебя жалобы: того побила, этого поколотила.

— И буду колотить. Что ж мне, терпеть? — с вызовом сказала Галка.

— Да не девчоночье это дело — драться.

— А чего они дразнятся?

— Пусть дразнятся.

— Не хочу.

— Как же они тебя дразнят?

— Ну что ты, мама, не знаешь, что ли? — с обидой бросила Галка. — Рыжей дразнят. Рыжей Галкой.

Анна Петровна обняла дочку за плечи:

— Дурочка, чего же тут обидного? Галка — очень хорошее имя. А быть Рыжей Галкой даже почетно. Если бы меня всегда так называли, я бы гордилась, а не дралась с мальчишками.

— Брось ты, мама, — увернулась Галка. — Они еще всякие гадости говорят, что ж я, терпеть должна?

Лицо Анны Петровны стало грустным-грустным.

— Говорят, — сказала она. — Мало ли что говорят. Против людской молвы мы бессильны. Стерпеть надо, а не с кулаками бросаться. Ты знаешь, что такое стерпеть?

— Не хочу я терпеть! — крикнула Галка. — Не хочу! — И скрылась в доме.

Анна Петровна постояла еще немного, вздохнула и тоже пошла в дом.

Я напрочь забыл, зачем подошел к зарослям малинника. Мне стало тоскливо. Об Анне Петровне действительно говорили разное. Говорили шепотом, а то и полушепотом. А чаще просто бросали косые взгляды. Но даже нас, школьников, удивляло, что мать Галки, активную партизанку (что было нам известно), никогда не приглашали ни на встречи в школу, ни на торжественные собрания по случаю Дня Советской Армии или Дня Победы. Никогда не видел я, чтобы она носила награды. Разве у нее их не было?

Этот вопрос задал я, набравшись смелости, Галке, когда мы, помирившись, сидели с ней на крыше сарая, предоставив голубям возможность самим летать сколько угодно.

— Как не было? — ответила Галка. — Есть. Полная коробка. Только она их никогда не надевает. Говорит, пока не отведут подозрения. А кто их отведет? И сколько ждать? Я говорю: надо бороться, доказывать, а она не хочет. Одно твердит: я ни в чем не виновата, что же мне доказывать? Честность не доказывают. Она у всех на виду.

Этот день оказался переломным. Галка, все время чуждавшаяся людей, грубившая всем — и взрослым, и своим сверстникам-детям, сделала для меня исключение. Я попросил:

— Покажи мне их.

— Чего? — не поняла Галка.

— Награды ее, ордена.

— Пойдем, — просто сказала Галка и потянула меня за рукав.

У нее был свой ключ от дома, и она быстро открыла дверь. Мы прошли в уютно обставленную горницу, и Галка достала из комода большую, обкленную красной материей коробку.

— Вот смотри, — сказала она. И отвернулась в сторону. Наверное, чтобы не смущать меня.

Я открыл коробку и поразился: в ней были ордена и медали. Лучистый орден Отечественной войны. Алая Красная Звезда, медали «За отвагу», «За боевые заслуги». Далее шли бумаги. Грамоты, приказы с благодарностями. Разбирая эти бумаги, я заметил разрезанную пополам фотографию, половинку ее. На ней засняты были, видимо, три человека. Но на той половине, что я держал в руках, осталось только полтора.

— А это что такое? — повернулся я к Гале.

— Не знаю, — ответила она. — Я к ней не приглядывалась. Люди мне незнакомые. Отца я немного помню. Но здесь его нет. Наверное, баловался кто-нибудь.

«Баловался, — подумал я. — А зачем же тогда хранить половинку старой, пожелтевшей и даже измятой фотографии?» Машинально я перевернул фотографию обратной стороной. Там было что-то написано. Я прочитал: «Дорогому Старику на добрую память от Рыжей Галки». И дата: «12 февраля 1943 года».

— Странно, — сказал я. — Ты знаешь, что здесь написано?

Галка взяла у меня из рук фотографию и прочитала. Лицо ее нахмурилось. Но ответила она сдержанно:

— Я видела это. Давно уже, но ничего не поняла. Спросила у мамы. Она отмахнулась: «Долго рассказывать». Я еще несколько раз приставала к ней с расспросами, но ничего не добилась. Только однажды она сказала: «С этой фотографии все мои беды и начались».

— А что это за Рыжая Галка? — осмелился спросить я.

Галка вспыхнула вся, рассердилась:

— Отвяжись! Сказала же: не знаю. Ты что, подразнить меня хочешь?

Через минуту она успокоилась, поняла, что зря на меня набросилась.

— Ладно, — сказала примирительно. — Положи на место.

Я аккуратно сложил все бумажки, все ордена и медали, и Галка поставила коробку в тот же ящик комода.

Уже прощаясь, я сказал Галке:

— Ты бы все-таки расспросила маму. Зря ведь не дают награды. И мы бы тогда призвали к порядку Мишку и прочих.

— Да ну ее, — отмахнулась Галка. — Я уже приставала к ней. И требовала и грозила. Ничего не помогает. Твердит одно: жизнь нас рассудит. А начнешь упрекать — плачет: «Если уж родная дочь не верит, что же от других требовать». Но я не сдамся, — гордо подняла она голову. — Одна буду защищаться. И за себя и за маму.

Разве мог я оставить Галку одну с ее тревогой? Я тоже ринулся ее защищать. Но другими, мирными методами.

Прежде всего я решил основательно поговорить с Мишкой.

— Ты должен представить доказательства, — твердил я ему.

— Какие еще доказательства? — пыхтел Мишка. — Об этом все знают. Провалы были в отряде. Из-за нее. Все так говорят.

— Кто?

— Все. Дядя Вика. И мамка моя. Все, все…

Требовать объяснений от Мишкиной матери не было смысла. Она б только накричала и вытолкала за дверь. Поэтому я решил сходить к дяде Вике, председателю колхоза. Он уважаемый человек, бывший разведчик партизанского отряда, действовавшего в наших местах. Он, конечно, все знает.

Викентий Иванович встретил меня настороженно. Я его понимал. И так работы много, а тут еще какой-то мальчишка пристает с расспросами про войну. Но когда я, сбиваясь и путаясь, рассказал ему о своих сомнениях и особенно о том, как тяжело Галке, он отложил в сторону свои дела, отослал домой бухгалтера, который уже поздним вечером заглянул к нему с какими-то не терпящими отлагательства бумагами, и заставил меня повторить все сначала и поподробнее.

— Дело серьезное, — сказал он. — И ты молодец, что пришел. За повседневными заботами о хлебе насущном мы не всегда замечаем, что у людей на душе. На меня твой Мишка зря ссылается. Ничего о, б Анне Петровне дурного я сказать не мог. Помню, были в городском подполье в годы фашистской оккупации провалы. Причину их установить так и не смогли. Конечно, разные были подозрения. Но Анне Петровне официальных обвинений никто не предъявлял. Откуда теперь эти слухи пошли, понять не могу.

Он задумался и долго сидел так, постукивая по привычке кончиками пальцев по столу.

— Спасибо, мальчик, — на прощанье сказал он. — Ты не беспокойся, мы займемся этим делом. Прежде всего позаботимся о том, чтобы прекратились всякие вздорные слухи. И постараемся выяснить все.

— Только правду, — вставил я. — Галя иного не примет.

— Да, конечно, — согласился Викентий Иванович. — Только правду. Я, например, ничего не знаю об Анне Петровне. Ни плохого, ни хорошего. Плохо, конечно. Но в нашем отряде ее не было. Скорее всего, она держала связь с подпольем в городе. Связных тех никто не знал. Да и они друг друга не знали. Но наведем справки, сделаем запросы. В общем, поможем.

Я верил Викентию Ивановичу. Чувствовал, что его встревожил мой рассказ, и надеялся, что он постарается помочь. Но что могут дать официальные запросы? Ведь если один раз где-то ошиблись, то в официальных ответах так и будут штамповать эту ошибку. И тут мне пришла в голову мысль поговорить с отцом. Что, в самом деле, почему я его боюсь! Он партизанил в наших краях, может, даже знал Анну Петровну, на него можно насесть покрепче, чем на председателя колхоза.

Но отец сразу же меня разочаровал.

— Слышал, что соседка наша была партизанкой, — ответил он на мой вопрос, — но в годы войны с ней не встречался. Первый раз познакомился, когда вот это место под усадьбу облюбовал. И не берусь судить. Но слышал, пало на нее подозрение… Насколько верно, не могу сказать. Но опровергнуть его она не смогла. Нет у нее доказательств.

— А у вас, — горячился я, — у вас доказательства есть?

— Ну что ты на меня навалился! — пытался отшутиться отец. — Я не голословно говорю. Наводил справки. Сказали: никаких претензий ей не предъявляли. Но подозрение есть. Куда ты от него денешься?

— Так же нельзя, папа! — протестовал я. — Претензий не предъявили, не судили…

— Да, не судили, не обвиняли…

— А подозрение висит, как меч над головой. Анне Петровне тяжело. А каково Гале?

Отец усадил меня на стул, попытался успокоить.

— Давай поговорим спокойно, — предложил он. — Без нервов. Приведу тебе такой пример. Партизанские и подпольные явки проваливаются одна за другой. Что делать? Значит, кто-то выдает их врагу. Кто? И тут выясняется, что одна из связных, схваченная гестапо, оказывается на свободе. Как это понять? А явки продолжают проваливаться, людей арестовывают, и домой они уже не возвращаются. Законно спросить у этой связной, кто ее освободил и с какой целью?

— Законно, — в оцепенении ответил я.

— А законно после того, как она не предъявит вразумительных объяснений, выразить ей недоверие и больше уже не включать в работу?

— Законно, — согласился я.

— И представь себе, после этого провалы прекратились. Понимаешь, что к чему?

— Понимаю, — прошептал я.

— Нечто подобное произошло и с Анной Петровной.

— Ты точно это знаешь?

— Так мне сказали, когда я обратился с такими же примерно вопросами, которые задавал мне ты. Кстати, задавал я их с таким же, как у тебя, негодованием и обидой за старую партизанку.

Остаток дня я ходил совершенно подавленный. Как все-таки сложна жизнь. Я бродил по саду, подходил к изгороди, отделяющей нашу усадьбу от соседней, поджидал, когда выйдет во двор Анна Петровна. Смотрел на нее и думал: неужели она могла предавать партизан? И после этого спокойно ходить по нашей земле? И совесть до сих пор не изгрызла ее? Да, наверное, так бывает. Ведь до сих пор судят предателей, бывших полицейских и старост. Они многие годы скрывались, жили рядом с нами, ходили по одним с нами тропкам. До чего же сложна жизнь!»

ДНЕВНИК ПАРТИЗАНКИ

«Добрый день, Алеша!

Как идет ваша курсантская жизнь? Мы с Лидой желаем вам самых больших успехов, бодрости и здоровья. Спасибо за ваши письма. Мы прочитали их всему нашему классу и с нетерпением ждем новых. Всем хочется узнать, что же было дальше. И почему это в своем отчете о работе отряда вы ничего не сказали ни про Рыжую Галку, ни про ее беду? Только описали подвиги партизанской связной и то, как ее спас неизвестный пока человек.

Какие у нас новости? Нина Ивановна, наша классная руководительница, достала нам пропуск в областной партийный архив. И мы вместе с ней несколько дней там работали. Там нам показали дневник партизанской связной. Чей дневник, неизвестно. Подписи никакой нет. Только, сказали нам, ясно, что из отряда «Мститель». Потому что упоминаются некоторые партизаны из этого отряда. Не подлинные их имена, а клички. Например, говорится: «Лесной предупредил меня…» А Лесной — это комиссар отряда «Мститель».

Мы сняли копию этого дневника для школьного музея. Приводим в этом письме отдельные выдержки.

«Когда идешь на задание, не надо думать об опасности. Не надо бояться. Думай, что все будет хорошо, что у тебя хватит и сил и храбрости выйти победителем из схватки с врагом. И тогда не будет боязно, не будет страшно. Страх появляется тогда, когда человек боится за свою жизнь. Жизнь прекрасна. Любая — длинная и короткая. И не надо думать, какая у тебя получится. Пусть короткая, но прожитая честно, для людей! А если будешь стараться жить для себя, ничего не выйдет путного, только и будешь дрожать и бояться, как бы не помереть. Когда тебе угрожает опасность и ты ищешь выхода, всегда помни о своих товарищах. Делай так, чтоб выручать их, не накликать на них беду. Тогда тебя будут ценить и о тебе помнить».

В дневнике много хороших мест. Мы не все разместили на стендах музея. Но скоро у нас будет дискуссия «В чем красота человека», и дневник нам очень пригодится.

Пока до свидания. Ждем вашего письма. Костя».

ОТРЯД ПОЛУЧАЕТ ЗАДАНИЕ

«Здравствуйте, дорогие Костя и Лида!

Спасибо за письмо. Дневник меня очень заинтересовал. Пришлите полностью его фотокопию. Я же сегодня расскажу вам о том, как наш отряд «Сокол» получил задание на поиск.

В те дни я чувствовал себя, как говорится, не в своей тарелке. И все из-за Галки. Ее грустная складка у переносицы как укор мне. Еще недавно я смотрел на Галку как равный на равную и со спокойной совестью мог подойти к ней, вступить в разговор. А теперь почувствовал себя перед ней виноватым. Ведь обещал помочь, обещал все узнать и восстановить попранную справедливость. И вот не мог сказать ей ни слова. Я старался избегать ее, после уроков подольше оставаться в школе, чтобы не идти с ней вместе домой, а возвращаясь, пролезать через дырку в заборе, чтобы не проходить мимо сарая, на котором Галка гоняла голубей.

Но если мне нечем было утешить Галку, то про себя я часто твердил:

«Погоди, вот начнет поиск наш отряд «Сокол», тогда красные следопыты все узнают, все выяснят. И тогда мы составим альбом о подвигах партизанской связной Ани Шумиловой — матери Галки. Мы напишем, чтоб все знали, за что она получила ордена и медали, которые так бережно хранятся у нее дома».

Ждать мне пришлось недолго. В субботу после уроков собрался в полном составе наш следопытский отряд «Сокол». Командир Генка Завьялов, длинный и тонкий, как осинка, добился тишины и объявил:

— Обсуждается перспективный план работы отряда. Вносите предложения.

О плане мы давно думали, и многое вместе с Генкой наметили. Генка, конечно, наши наметки сразу огласил. Ребята не стали спорить. С предложениями штаба согласились. Ведь все было заранее продумано. Но тут выступил я со своей новой идеей.

— У меня дополнение, — сказал я, будто не замечая недоуменных взглядов Генки. — У нас в поселке живет несколько партизанских связных, а мы о их подвигах ничего не знаем. Предлагаю собрать документы и воспоминания для альбома «Партизанские связные».

Генка, помню, тотчас же бросился на меня в атаку.

— Ну что это! — негодовал он. — Еще называется начальник штаба отряда! А вносит дезорганизацию в работу. Ведь вместе план составляли. Откуда ты связных выдумал? Я не слышал ни о каких связных.

— А Шумилова? — крикнул я.

— А что Шумилова? Ни о каких ее подвигах на войне мы не знаем.

— Вот именно! — не унимался я. — А у нее ордена и медали. Я сам видел. Даром их не дают.

— Все равно, — настаивал Генка. — Нельзя же так с бухты-барахты. Прежде надо подумать, взвесить наши возможности.

Он долго еще говорил в этом же духе. Потом поставил вопрос на голосование, и меня не поддержали. Только Колька Марков да всегда придерживающаяся нашей компании крепкая, как мальчишка, Ирка Пряхина подняли руки за мое предложение.

Рассердившись, я сказал, что выхожу из отряда. План утверждали уже без меня.

Вечером вся троица обсуждала случившееся. Колька сказал, что я зря торопился со своим заявлением об уходе. Когда страсти улеглись, заместитель директора по внеклассной работе Ольга Карповна Бугрова сказала, что зря меня обидели. Можно было вести параллельный поиск. Если есть такое желание. Предложение высказывалось одно: мне извиниться перед Генкой, вернуться в отряд и попытаться сколотить группу ребят-добровольцев для организации самостоятельного поиска под девизом «Партизанские связные».

Когда я пришел извиняться, Генка был настроен благодушно. Еще не дослушав мои бессвязные бормотания, он протянул руку и сказал:

— Мир. Только с условием: не в ущерб основной задаче.

Вскоре все прояснилось. Оказывается, Генка ходил в райком комсомола утверждать план отряда. Там он рассказал о нашем споре и о моем предложении. И в райкоме неожиданно взяли мою сторону. Оказалось, что о партизанских связных мало материала и в областном музее. По предложению Ольги Карповны создали специальную группу при отряде «Сокол». Ей поручили заняться только партизанскими связными. Наша троица подняла кверху носы. Работа закипела…»

ПИСЬМО ВЕТЕРАНА

«Дорогие Костя и Лида!

Я давно собирался вам послать письмо старого партизана, полученное нашим отрядом красных следопытов. Мы сделали много запросов и получили несколько писем. Но это я считаю самым важным. Сейчас я снял с него копию и посылаю ее вам. Письмо поможет вам понять направление нашего поиска. Вот это письмо.

«Добрый день, Алеша!

Я получил твое письмо и спешу ответить на него. Это хорошо, что красные следопыты вашей школы заинтересовались связными нашего партизанского отряда и хотят отразить в школьном музее их подвиг. Как ни стыдно признаться, мы оказались к ним очень несправедливы. Делали они на первый взгляд незаметное дело. Но от успеха его зависела жизнь отряда, жизнь каждого из нас. Пришла связная, не засыпалась, радовались и тут же отправляли обратно или по другому адресу. А ведь она шла по краю пропасти. Один неверный шаг — и все, костей не соберешь. Конечно, тогда все рисковали. Но они особенно. И еще что скажу. На миру, говорят, и смерть красна. Они, как правило, действовали в одиночку. Надейся только на себя. На свою изворотливость. Многие из них погибли да так и остались безвестными. Ведь по условиям конспирации даже назывались они часто не своим именем, а тем, что дали в отряде.

Вот я и не знаю, была ли такая связная Анна Петровна Прошина (Шумилова). Я хорошо помню тех связных, которые приходили к нам в отряд. Часто бывала у нас Катя. Ее иначе и не называли как хохотушкой. Всегда улыбчивая, веселая. Едва успеет ввалиться в землянку, уже смеется:

— Ой, умора! Два полицая привязались. Свататься вздумали. Только тем и спаслась, что двое их. Пока они, напившись, выясняли свои отношения, я ушла. Вернусь, еще посмеюсь над ними.

— Ты осторожнее, Катя.

— Не бойся. Я везучая. До самой смерти ничего не будет.

Ей и в самом деле везло. В какие только переплеты не попадала, всегда выкручивалась. И неизменно появлялась в отряде веселая, смеющаяся. Потом уже как-то призналась:

— Это, наверное, у меня страх выходил. В виде смеха. Натрясусь за дорогу-то, намучаюсь, а как все страхи минуют, на смех тянет. Улыбаешься, будто второй раз на свет родилась.

Катя словно заранее рассчитывала свою судьбу. Все беды преодолела, целехонька осталась. С тех пор как влился наш партизанский отряд в ряды Красной Армии, не виделся с ней. Но ребята сказывали: жива и здорова была. В госпитале работала. Госпиталь в то время в школьном здании размещался. Может, следопыты помогут мне навести справки о Кате. Буду очень благодарен. Фамилию-то ее я запамятовал. Да и ни к чему нам были тогда фамилии. Каждого старались за кличкой спрятать. Кажется, Абросимова, но не ручаюсь.

А к Симе, другой нашей связной, судьба оказалась не столь милостива. Много раз ходила она через полицейские заставы. Ни разу не провалилась. Надежнее ее, казалось, никого не было. А однажды, под вечер уже, входит в дом, где встреча назначена, а там засада. Хорошо, вовремя догадалась. Захлопнула дверь и бежать. Да разве далеко убежишь, когда по пятам гонятся! Тут же во дворе ранило ее в ногу. Затаилась она у забора, чувствует: последний расчет с врагами настал. Главное, думает, чтобы живой гитлеровцам не попасть и чтоб товарищей не выдать.

А у нее в корзинке сверху яблоки, а внизу гранаты. Секунды на размышление. Этот момент всей жизнью человек приготавливает. Все машинально делается. Первую гранату — в дверь. Вторую — туда, где побольше врагов. А третьей себя подорвала. И еще трех полицаев с собой на тот свет увела. Тех, что пытались схватить ее.

Все это мы уж потом узнали. Когда поймали одного из полицаев, что в засаде сидели.

И наконец, Галя. Совсем молоденькая девчушка. Сперва работала на кухне, потом санитаркой в партизанском госпитале. Когда погибла Сима, заменить ее вызвалась Галя. Тоже, скажу тебе, мужество надо иметь. Не хотели ее пускать. Молода больно. Неопытна. Но знает здешние места. Рискнули. В первый рейд сходила успешно. Ну а потом уже пошло. Дорожка-то проторенная. Галя работала серьезно. Никогда улыбки никто не видел на ее лице. Может быть, боялась, как бы ее не обвинили в легкомыслии. Редко у нее случались какие-нибудь происшествия. Она умела обходить полицейские посты, пройти так, чтобы не встретиться с патрулями. И никогда ни о чем не рассказывала. Прошла, и все. Встретилась, с кем надо, передала, что велели. Немногословна была. Может, от природы такая. Но тогда это было очень важно. Уметь молчать. Не говорить лишнего. И Гале доверяли. Многое доверяли.

И вот однажды ошеломляющая весть: Галя попала в гестапо. Никто не знал, как это случилось. Но все будто притаились. Что-то будет? Не выдаст ли Галя явки, конспиративные квартиры, расположение отряда, его базы? На всякий случай переменили место дислокации. Ушли поглубже в болота. А вскоре одна за другой неприятности. Каратели разгромили базу с продовольствием. Напали на след сразу двух явок. Невольно пошел слушок: не Галя ли выдает?

Как узнать? Послали меня в город. Подхожу к одной явке, вижу сигнал: входить нельзя. Значит, засада. В другое место кинулся. И тут недоглядел. Нарвался то ли на патруль, то ли на засаду. Отстреливался. Еле ушел. Но с тяжелой раной. Плечо прострелили. Пришлось лечь в госпиталь. Потом отправили меня на Большую землю. В отряд я уже не вернулся. И о судьбе Гали ничего не знаю. Да стоит ли гадать? Известно: из гестапо еще никто из партизан живым не возвращался.

Вот, собственно, и все, что известно мне о партизанских связных. Конечно, я понимаю, что моя информация может быть неполной и неточной. Ведь я знаю только о том, что попадало в поле моего зрения. Были, наверное, и еще связные. Ведь заменил же кто-то Галю. Но чего не знаю, того не ведаю. О том и не берусь судить.

Если у вас будут еще какие вопросы, пишите. Не откажусь, помогу. У меня давняя мечта побывать в тех краях, где довелось воевать, партизанить. Да, говорят, рад бы в рай, а грехи не пускают. Тяжел я стал на подъем. Болезни одолевают. Но всякой весточке от вас, молодых, буду рад.

Остаюсь с искренним уважением к молодой смене бывший партизан отряда «Мститель», а ныне слесарь-водопроводчик Захар Анатольевич Бокунов».

ТЕТЯ КАТЯ — НАША ТЕХНИЧКА

Представляете, сколько радости было у меня, когда я получил это письмо. Это был ответ на наш запрос. Мы таких запросов множество разослали во все концы. И вот — первая ласточка. Естественно, что я тотчас же собрал следопытов нашей группы. Заседание было шумным. Все его участники плясали от восторга, а Колька даже ходил по классу на руках. Но, когда страсти улеглись и настало время наметить план дальнейшего поиска, лица у членов отряда приняли унылое выражение.

— Погоди, погоди, — сказал Колька, встав наконец нормально — на ноги. — А о самом-то главном — об Анне Петровне — он нам ничего толком и не написал.

— Как не написал! — вступился я. — Ты, видно, не слушал. В самом начале письма сказано, что связной с таким именем у них в отряде не было.

— Не было! — присвистнул Колька. — Как же не было, когда она есть?

— Ну, он о ней ничего не знает.

— Как же нам быть? Поиск зашел в тупик? Так, что ли?

Но тут вмешалась Ира.

— Почему в тупик? — сказала она. — По-моему, надо постараться найти ту связную, которая осталась жива, — Катю. Из письма мы узнали о ней. Может, это как раз та ниточка, которая поможет размотать весь клубок.

— Ага, клубок… — уныло протянул Колька. — Пока эту ниточку тянуть будешь, другие ребята свои задания выполнят. И останемся мы с носом. По-моему, надо пойти к Анне Петровне Шумиловой и прямо все расспросить у нее.

— Не один ты такой умный, — ответил я. — Были у нее уже, расспрашивали. А она одно твердит: «Ничего я вам не могу сказать, ребята. Тяжесть на сердце лежит и обида. Вот когда сниму их, тогда — пожалуйста, заходите».

Долго спорили. И все же решили: каждому подумать и свои предложения высказать на следующем заседании, которое соберется через неделю.

Неделя неделей, а в тот же вечер Колька прибежал ко мне. Такой уж он был скоропалительный.

— Слушай, я придумал.

— Чего? Выкладывай.

— Ты знаешь нашу техничку?

— Кто ж ее не знает!

— А как ее зовут?

— Да что ты привязался! Тетя Катя — ясно.

— Соображаешь?

— Чего?

— Фу ты, какой бестолковый! В письме про кого пишут? Про Катю.

Тут только я сообразил, к чему клонит Колька:

— Не может быть!

— Вот те и не может быть. У меня ж голова на плечах, а не пустая бочка.

— Погоди, — не верил я такой удаче. — Она ж совсем старушка! А Катя молодая.

— Сколько лет прошло. И ты состаришься.

— Да нет, — решительно отвел я Колькину догадку. — В письме говорится о Кате Абросимовой. Ясно? А у тети Кати какая фамилия? Грекова. И не похоже вовсе.

— Да, — засомневался Колька. — Это я не подумал.

— Иди-ка спать, следопыт.

Но все же догадка, высказанная Колькой, не давала мне покоя. Во время переменок мы с Колькой теперь все время крутились около тети Кати. Приглядывались. Она даже заметила, прогнала нас:

— Вы что здесь озоруете? Идите, идите по своим делам.

— Да не озоруем мы вовсе, — попытался отвести обвинение Колька. — Ходим просто. Отдыхаем. Что, нельзя отдыхать, да?

Но тетя Катя легонько выпроваживала нас, подталкивая в спину:

— Все равно идите. Не верю я, чтоб ребята просто так ходили. Подвох какой-нибудь есть.

Однажды я заметил, как Мишка, пробегая по коридору, толкнул тетю Катю. Тут же я подлетел к Мишке:

— Извинись!

— Чего еще?

— Ты толкнул тетю Катю, а не извинился.

— Я ж не нарочно. Не заметил.

— Все равно извинись. А то получишь, — и я показал Мишке кулак. — Видишь?

Мишка только плечами пожал: мол, что ж тут не видеть-то — вижу, и побежал дальше. Ох и рассвирепел я! Налетел на него коршуном, подножку подставил, в спину такого тумака дал… В общем, подрались мы. На следующей переменке перед классным руководителем стояли рядом. И оба отстаивали свою правоту.

— А чего он тетю Катю толкнул и не извинился! — горячился я. — Это, если каждый толкать будет, пусть нечаянно… Нас в школе семьсот человек, семьсот толчков… Человека убить можно.

— Погоди, Алеша, со своими подсчетами. Идеи у тебя благородные, но драться все равно нельзя. Надо убеждать, доказывать.

— Убеди его, — сверкнул я глазами на Мишку. — Он несознательный.

— А ты — сознательный. Как теперь домой пойдешь с синяком под глазом? Что скажешь?

— У меня-то есть что сказать, — гордо заявил я. — Я справедливость отстаивал.

— А ты что скажешь, Миша? Тоже за справедливость стоял?

— Конечно, — заявил Мишка. — Он первый напал. Он агрессор. Я читал в газетах определение агрессора. Алешка точно подходит.

Так мы и не пришли к единому мнению. Классный руководитель выпроводила нас, потребовав, чтоб впредь не нарушали порядок.

— Слышал? — сказал я за дверью Мишке. — Еще раз обидишь тетю Катю — накостыляю.

— А я в долгу не останусь, — пообещал Мишка. — Под другим глазом синяк приклею.

И все же Мишка стал поосторожнее. А пробегая мимо тети Кати, всякий раз замедлял свой шаг и боязливо оглядывался.

Тетя Катя не знала, конечно, обо всех этих наших баталиях, разыгравшихся из-за нее. Но что-то она все же почувствовала. Потому что стала к нам еще строже и, едва замечала кого на втором этаже, тут же гнала прочь:

— Идите, идите, нечего вам тут делать.

Но я ведь не просто так бегал на второй этаж. Я выполнял следопытское задание. Поэтому, набравшись смелости, я однажды спросил.

— Тетя Катя, а вы — Грекова?

Тетя Катя даже немножко растерялась от этого моего вопроса. Она как-то застыла на месте. Потом подняла на лоб очки, посмотрела на меня, сощурив глаза, и ответила:

— Грекова. А то еще чья же? Ясно, Грекова.

— А не Абросимова?

Тетя Катя даже присела от неожиданности — так огорошил ее мой вопрос.

— Эка, куда хватил! — оправившись, как мне показалось, от волнения, удивилась она. — Абросимовой-то я когда была? В девках. Тому, почитай, лет тридцать. Эк, хватил! — качала она головой из стороны в сторону, что я начал даже опасаться, не оторвется ли у нее голова с тонкой морщинистой шеи.

Наблюдая за головой, я как-то сразу и не сообразил, что ответила мне тетя Катя. Только отойдя в сторонку, начал понимать: «Погодите, погодите. Это кто же тридцать лет тому назад носил фамилию Абросимова? Это, выходит, тетя Катя. Так же она сказала! Ясно!» Я бросился за тетей Катей. Но она уже ушла в кабинет директора.

Последним уроком была география. Я еле досидел до его конца. Получил от учительницы четыре замечания за то, что ерзал на парте. Только после этого немного притих, потому что опасался, как бы вместо пятого замечания не вызвала она меня к доске. А отвечать урок я был совершенно не способен. Меня не вызвали, и за эти несколько спокойных минут я принял окончательное решение. Я надумал дальнейшую работу с тетей Катей передать Ирке. «Что, на самом деле, — мыслил я, — все я да я. Можно сказать, самое главное им (то есть следопытскому отряду) сделал: разузнал, что тетя Катя вовсе не Грекова, а Абросимова. Остались пустяки. Что, девчонка не может с ними справиться?!»

— Ирка! — остановив девчонку после звонка, спросил я. — Ты куда это ножки навострила? Дело есть!

— Чего еще? — капризно повернув свою чернявую головку, ответила Ирка. — Мне некогда.

— Дело серьезное, — сказал я и взял Ирку за руку, чтоб не убежала. — И срочное.

— Говори скорей. Не тяни. А то мне бежать надо.

— Все остальное побоку, — настаивал я. — Следопытское задание.

— Да говори же, бестолочь! — вырвав руку, потребовала Ирка. — Вот как щелкну по твоему курносому носу, еще сильнее сплюснется.

Я понял, что настало время перейти к делу.

— Ирка, — сказал я, отведя ее в сторону, — я сделал открытие.

У Ирки даже глаза округлились:

— Какое?

— Оказывается, тетя Катя вовсе не Грекова, а Абросимова.

— Как Абросимова? — не поняла Ирка.

— Очень просто, Абросимова. То есть не совсем чтоб Абросимова, она, конечно, в данный момент Грекова, но в то же время Абросимова.

— Ничего не пойму, — крутнув косой, сказала Ирка. — Ты можешь яснее?

— Ну, сейчас Грекова, а была Абросимова. Тридцать лет тому…

— Ну и что?

— Как что? Абросимова. Понимаешь? Катя Абросимова. Так это ж про нее слесарь-водопроводчик Захар Анатольевич Бокунов писал. Бывший партизан. Про нее. Ясно. Была у них в отряде связная Катя Абросимова. Чего ж еще понимать? Она, наша тетя Катя.

Тут только Ирка в толк взяла что к чему. Но все-таки для блезиру еще поломалась. Девчонки без этого не могут. Отставила этак ножку вперед, прислонила к ней портфель и сказала:

— А может, не она?

— Вот в этом и состоит твое следопытское задание, — уточнил я. — Поговори с тетей Катей и все выясни: она, не она и как все было. Смотри, подробнее расспрашивай.

Ирка поводила плечами, помотала портфелем около коленок, но согласилась. А что ей еще оставалось делать? Еще пусть скажет спасибо, что самое главное я за нее разведал.

А вообще-то Ира молодец. Постарайтесь разыскать ее дневник. Он лежит где-то в нашей следопытской папке. Ваш Алеша».

ИЗ ДНЕВНИКА ИРЫ

«Добрый день, наш старший товарищ Алеша!

Дневник Иры мы нашли. Посылаем тебе его копию. Костя, Лида.

Вот что писала Ира:

«Сумасшедший этот Алеша. Вообще-то он мальчик хороший, и девчонки не прочь с ним дружить. Только иногда на него находит. Вот и на этот раз. Пристал со своим следопытским заданием. Я вообще-то не против: раз взялись, надо делать. Только мороки с этим заданием! Уйма! Я думала как? Схожу к тете Кате, спрошу кое о чем. И все. А Алеша потребовал: «Все запиши: и про подвиги, и про связь. Все, что знает и что нас интересует». Вот ведь какой прилипчивый. Недаром его мальчишки прозвали «банный лист». Уж пристанет, так пристанет.

Ну, ничего, я много ему не распишусь. То да се — и точка. Больше, мол, писать нечего было. Вот и весь сказ.

Одна я к тете Кате идти побоялась. Одна-то я и слова не вымолвлю. Буду моргать глазами, и все. Поэтому взяла с собой Людку Прохорову. Она девчонка компанейская. И за словом в карман не лезет. Готова болтать хоть целый день. С ней легко.

Идем мы так с Людкой, смеемся. Мол, сейчас минут за пятнадцать все задание выполним и еще успеем с девчонками в салочки поиграть. Подошли к нужному дому. Хорошенький такой домик, с палисадничком. Людка сразу шасть к калитке. Открывает. А на нее от крыльца по выложенной камешками тропинке собака бежит. В два прыжка достигла забора. «Гав!» Людка едва успела калитку захлопнуть.

Ну, все. Я говорю: «Пойдем, Людка, назад. Скажем этому Алешке, пусть сам с ребятами идет». Вон какая собака злющая, попробуй тут пройди. Тащу я Людку за рукав, а тут откуда ни возьмись парень к калитке подходит. Высокий такой, статный. В кепке. «Вы, — говорит, — девочки, к кому?» Мы, конечно, объяснили. А он в ответ: «Пожалуйста, проходите». Людка глазами на собаку показывает: мол, как же тут пройдешь. А он свое: «Проходите, она не кусается». Легко сказать: не кусается. Пасть открывает — со страху помрешь.

Парень оказался прав. Прошли мы, собака нас не тронула. При нем и не гавкнула. С этого и начался у нас разговор с тетей Катей. Людка говорит:

— Собака у вас большая.

— Да, — отвечает тетя Катя. — Фронтовой подарок.

— Да ну?

— Привез в прошлом году щенка один фронтовой товарищ. Он все утверждает, будто я ему жизнь спасла. Ну, укрыла его раненого, от погони увела, след запутала. В надежном месте спрятала. Так что с того? Такая в то время была вся наша жизнь. А он просит: возьми щенка в память о том случае. Взяла, чтоб не обидеть человека. А теперь вот не нарадуюсь. Какой Полкан вырос.

Вот тебе и первый фронтовой эпизод! Думали, не выпытаешь из нее ничего. А тетя Катя сама нам его рассказала, мы и не заметили как. Конечно, Людка тут сразу с вопросом:

— Тетя Катя, вы, значит, на фронте были?

— А как же! — отвечает. — Всю войну. Сначала санитаркой в стрелковой роте. А потом связной в партизанском отряде «Мститель». Вот и награды у меня есть.

И она достала из шкафа медаль «За отвагу». Настоящая медаль. Из серебра. Тут уж я набралась храбрости, говорю:

— Тетя Катя, миленькая, мы раскроем вам секрет, зачем к вам пришли. Мы следопыты. Из школьного отряда «Сокол». Вы уж расскажите нам, пожалуйста, за что вы эту медаль получили. Выручите. А то мальчишки много следопытских заданий выполнили, а мы ни одного. Это у нас первое.

Ой, тетя Катя — она такая сердечная, такая отзывчивая. Она все, все поняла.

— Что же вам, девочки, рассказать? За что медаль, спрашиваете, получила? А я так понимаю: за все. За всю мою партизанскую службу. А конкретно сказать, разве скажешь.

Она задумалась и долго-долго смотрела куда-то вдаль. Наверное, всматривалась в те далекие времена и листала странички своей памяти.

— Вот что, девчушки, — сказала тетя Катя. — Про себя я, право, не знаю что сказать. Не было у меня подвигов. Лучше я вам расскажу о хороших людях, с которыми пришлось встретиться.

Однажды, к осени уже дело было, вызывает меня командир, пристально так смотрит. Наверное, с минуту смотрел. Меня уже смущение взяло. Чего, думаю, он смотрит, а ничего не говорит. Может, в платье у меня какой непорядок. Глянула на юбку, на кофту. Улыбнулся тут командир.

«Брось ты, Катюша, себя обозревать. Все на тебе впору сидит. А гляжу я на тебя совсем по другому поводу».

«По какому?» — спрашиваю.

«А по такому, — отвечает, — что хочу узнать, сможешь ли ты фашистскую пытку выдержать».

«Не собираюсь я вовсе к фашистам попадать. Так что напрасная та ваша дума».

«Ты то не собираешься, да они-то каждый наш шаг стерегут. Обложили со всех сторон. Куда ни сунемся, всюду на засады да на караулы натыкаемся. А надо нам срочно дать знать в город тамошним подпольщикам о плане предстоящей операции. Но, боже упаси, чтобы об этом хоть слово враги узнали. Вот я и прикидываю: если мы тебя связной пошлем и не дай бог схватят тебя, скажешь ты что-нибудь под пыткой или нет?»

Молодая я тогда была, несмышленая. Только усмехнулась тем командирским словам.

«А я, — отвечаю, — этот ваш вопрос очень просто решу: я врагу не дамся».

«Ой ли?»

«Посылайте. Пройду — и не увидит никто».

Конечно, после уже поняла: прихвастнула я по молодости изрядно. Но у командира не было другого выхода, как нас, женщин, посылать. Потому как мужики уже ходили и все были схвачены. Тайны они не выдали, а запытали их до смерти.

Все это мне командир сказал, не утаивая, задание разъяснил и пожелал счастливого пути. Пошла я смело. Дорога знакомая, не один раз хоженая. Только прав оказался командир. Каратели перекрыли все выходы из леса. Только по наитию я угадывала, где меня подстерегала опасность. Первые засады обошла. Подумала: все, дальше будет легче. Расслабилась. И чуть не налетела на патруль. Заметили меня, погнались. Но не стреляют. Хотят живой взять. А может, шуму не хотят поднимать. В общем, бегу я, где по овражку, где перелесками, но вижу, круг сжимается. Еще подмога к ним прибыла. И прижимают меня к болоту. Знаю я его. Гиблое, непроходимое место. Но иду. Вода уже по колени. Иду. И они за мной шлепают. Хотя из-за лесочка да из-за камыша и не видать, но слышно, как хлюпают. Но след-то в воде они мой потеряли. А я уж далеко забралась. Думаю, сейчас, если попадет бочажок, грохну с головкой. И тут приди мне в голову мысль: отец рассказывал, как они в детстве к уткам подкрадывались. Камышинку в рот — и в воду. Только камышинка сверху торчит. Решила я так. Рву камышинку. Проверяю. Дышится. Выбрала местечко, чтоб не так приметно было, и опустилась под воду. Сижу, дрожу. И от страха и от холода. По воде хорошо слышно: где то рядом хлюпают. А глубже идти боятся.

В общем, отсиделась я. Ушли каратели. А я легонько-тихонько и опять на свой путь. Иду и думаю: если на патруль нарвусь, никак оправдаться не смогу. Скажут, откуда в ведренный день с ног до головы мокрая бредет. На счастье мое, с неба закапало. А тут и вовсе дождь пошел. Полегчало у меня на душе, бодрей зашаталось. Теперь, думаю, и патруль не страшен. Деревня близко. Оправдаюсь. Да на грех не патруль, а какой-то полицейский чин повстречался. Катит по дороге на машине. Я поздно его заметила. В кусты. Но он увидел. Остановил машину. В ней еще два полицая. Подзывает. Я подошла. Бежать-то хуже было бы. А так что-нибудь придумать можно. Деревня близко. Первый вопрос:

«Кто такая, откуда?»

Отвечаю, что здешняя. В этой деревне живу. Коза потерялась. Ходила искать. Да, видно, напрасно.

«Садись в машину, кажи, где твоя хата».

Не побоялись, что вся мокрая, машину им замараю. Едем по деревне.

«Где?» — спрашивает фашист.

И, гляжу, полицаи уже готовы растерзать. Прошу остановиться. Говорю: здесь, на этой стороне улицы.

Идем вдоль хат. В какую же зайти? Может, еще пройти? Все-таки отдалится решающий миг. Ведь там, за дверью хаты, смерть мне. Но дальше нельзя. Надо заходить. Выбираю хату победнее, ставни закрыты. Подхожу.

«Вот здесь», — говорю.

И смело так сворачиваю во двор. Полицаи-то крупно шагают, уверенно. А я каждый шаг, как жизнь, отмеряю. Так… так… так… Вот и крыльцо. Я уж заметила: на двери большой замок. Может, живой и обратно пройду через весь двор.

«Открывай».

Это старший толкает меня к двери. А я отвечаю, что не могу открыть, так как, когда уходила я, мать с отцом еще дома были. А теперь ушли, наверное, тоже козу искать. Ключа ж у меня нет.

«Карашо! — по-русски сказал фашист. — Мы будем спрашивать у селян, чья ты есть дочь».

Согнали к сельсовету людей. К бывшему, то есть, сельсовету. Меня в середку поставили, и фашист этот говорит:

«Чья это дочь? Если кто признает эту дочь, мы ее отпустим домой. Если же никто не признает, то она есть партизан, и мы ее повесим».

Я не глядела на толпу. В селе этом мне раньше ни разу не довелось побывать. Кто ж меня признает? Хорошо еще, если просто повесят, пытать не будут. И на том спасибо.

Фашист повторил свой вопрос. Люди молчали. И тогда я подумала: что же я не смотрю на них? Ведь это ж советские люди. И может, я вижу их последний раз. Дай же я насмотрюсь на них, на моих дорогих земляков. И я смотрела. Жадно смотрела. Чтоб запомнить. Чтоб наглядеться.

Фашист в третий раз повторил свой вопрос. Подождал немного и махнул рукой:

«Вешать!»

И тут из толпы, из самого дальнего ее края, раздался крик:

— Что вы делаете? Это ж моя дочь! Зачем вы схватили мою дочь? Мою Глашу.

Я еще не видела его, а только слышала его голос. Он говорил и говорил, словно старался как можно больше сообщить мне о себе. И когда он выбрался из толпы и бросился ко мне, я уже многое знала о нем — «моем отце» и о его жене — «моей матери».

Фашист еще обратился к толпе за подтверждением, что я дочь этого старика. Все закивали. И тогда меня отпустили. И старик, обняв меня и не переставая говорить, повел меня к той именно хате, которую выбрала я, когда шла по улице села в сопровождении полицаев и этого тучного немца.

Архип Прокопьевич (я сына своего назвала потом в его честь Архипом) прошел со мной в обнимку до хаты (фашист за этим, конечно, проследил); пошарив в кармане, достал ключ и открыл висевший на двери замок. Носком сапога толкнул дверь, и мы оказались в просторной комнате с русской печкой в одном углу, с квадратным столом — в другом, с деревянными лавками вдоль стен.

«Вот что, голубушка, — сказал он. — Ты не стесняйся, стаскивай все с себя это, мокрое. Постирать да посушить надо. А то словно тебя в грязной луже полоскали. Мать сейчас придет, а ты пока оденься вот в это сухое, дочкино».

Он кинул мне за перегородку легкое платьице. А я думала, что дочка у них все-таки есть. Где же она?

Они работали в огороде, когда я вошла во двор с этими своими провожатыми. Дверь в таких случаях всегда закрывали. Так безопаснее. И, конечно, слышали весь наш разговор. Сначала думали, как поступить. А потом Архип Прокопьевич бросился к месту сходки. Бежал и торопил себя: только б поспеть.

Вскоре пришли и мать и дочка. И нас стало четверо. Архип Прокопьевич сказал:

«Здесь тебе сидеть, дочка, небезопасно».

«Да мне спешить надо».

«Погоди, — остановил он. — Ты уже раз поспешила. Два раза удачи не бывает. Сейчас вечер на дворе. Все равно далеко не уйдешь. А тебе, по глазам вижу, выспаться надо. Потому полезай в подвал. Там и лежанка оборудована».

В подвале в самом деле оказалось удобно и спокойно. Главное — спокойно. Но все же я не сразу уснула. Слышала, как гремели шаги надо мной. Поняла, проверять пришли, на месте ли я. Староста и все тот же немец. Который вешать меня собирался. Спросили:

«Где дочь?»

Архип Прокопьевич ответил:

«Спит. Гляньте на кровать».

Постояли, переминаясь ногами. Видно, глядели, спит ли. Потом затопали, пошли к выходу. И все затихло.

Проспала я как блаженная до рассвета. А утром не в своей уже, дочери Архипа Прокопьевича одежонке дальше двинулась по своему маршруту. И, знаете, без приключений дошла. Передала все что надо и в отряд вернулась. Командир сказал тогда, на меня дивуясь:

«Завороженная ты».

А какая там завороженная! Натерпелась. Чуть на виселицу не попала. К Архипу Прокопьевичу теперь каждое лето в гости езжу. Как к отцу родному. Вот ведь, голубушки, как бывает. Не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

Д о б а в л е н и е.

Все я записала как следует, точь-в-точь, как мне тетя Катя рассказывала. А Алешка привязался: почему про Анну Петровну не спросила? Про самое главное. «Да спросила я, спросила». — «А почему не записала?» Пришлось добавление делать.

Что же я узнала про Анну Петровну, про Галину маму? Да ничего такого, нового. Тетя Катя на мой вопрос так ответила:

— Слыхала я, что смелая она была и удачливая. Даже из гестапо бежала. После этого не стали ее посылать на задания. Одни говорили, что берегут, так как в городе ее хорошо знают. Опознать могут. А другие — будто не доверяют ей. Мол, из гестапо живыми не возвращаются. А что и как на самом деле, не знаю, не могу сказать.

Алешка после этого возмущался: «Никто ничего не знает, а слух идет. И обязательно противный слух. Ведь много о человеке и хорошего говорят, а ползет плохое. Только плохое».

В СТАРОМ, ЗАБРОШЕННОМ ДОМЕ

«Милые мои Костя и Лида! Огромнейшее спасибо за дневник. С удовольствием вспомнил все еще такие близкие школьные годы. Эти странички Ириного дневника я, можно сказать, силком выдрал из ее тетради. Не хотела отдавать. Мол, для себя писала. А что для отряда? Для отчета? Ишь индивидуалистка какая! Нет уж, если написала, пусть приобщается к делу, в общую папку. Теперь в нашей следопытской папке с надписью «Партизанские связные» лежало уже четыре донесения. Два я сочинил. А потом еще Колька притащил листки. Смятые, замусоленные. Но я его заставил все заново переписать и заголовок сделать. Чтобы видно было, что это сообщение красного следопыта, а не сказки моей бабушки.

По тем материалам, которые собрала Ира, мы подготовили специальный выпуск стенной газеты «Подвиг». Весь выпуск посвятили тете Кате. На двух склеенных листах ватмана каждый клочок заполнили. Жаль, что газета та не сохранилась.

В первый же месяц школьных каникул мы ушли всем отрядом в поход. Посмотрели бы вы на нашу походную колонну! В пилотках, с огромными рюкзаками за плечами, с деревянными автоматами мы выглядели как внушительное воинское подразделение. Отряд прошел интересным маршрутом. Мы побывали на Бородинском поле, сфотографировались под Смоленском у памятника знаменитой ракетной установке «катюша», ранним утром под дождем прошли торжественным маршем по улицам Вязьмы к памятнику генералу Ефремову, где состоялся митинг.

К станции Бородино мы подъезжали с каким-то особым нетерпением. Хотелось поскорее взглянуть на поле исторической битвы, о которой много слышали. Вспоминались стихи Лермонтова о Бородино и его строки о том, «что были схватки боевые» и «недаром помнит вся Россия про день Бородина». Мы словно прикасались к прошлому, становились участниками тех давних событий. И вот мы в Бородинском музее. Глаза разбегаются. Сколько интересных экспонатов! Я заинтересовался личными вещами Кутузова. Но тут подлетел Колька и стал нашептывать мне что-то о фрагментах Бородинской панорамы, потом потащил меня в зал, где рассказывалось о подвигах воинов 5-й армии в годы Великой Отечественной войны.

— Может, узнаем что-нибудь о связных, — твердил он.

Когда мы осматривали Бородинское поле, Колька тоже все время рвался вперед. Облазил весь Шевардинский редут, потом с таким же нетерпением осматривал Багратионовы флеши. Ира от нас отставала и очень обижалась. Мы учли это, когда через несколько дней очутились в верховьях Днепра под Смоленском. Каждый смотрел то, что считал особенно интересным, но вечером собирались втроем и делились впечатлениями. Памятник легендарной «катюше» мне очень понравился. Я впервые видел это грозное оружие. Казалось, все так просто устроено, а как гитлеровцы боялись нашей «катюши», какой ужас наводила она на них. Памятник стоит на возвышении и заметен издали.

Во время похода мы продолжали встречаться с ветеранами боев, записывали их воспоминания. Мы с Колькой надеялись пополнить и нашу папку с материалами о партизанских связных. Но не нашли никого, кто в годы войны состоял в отряде «Мститель» или поддерживал с ним связь.

Только Ире однажды повезло. Она нашла разведчика из партизанского отряда «Мститель». Ирка схитрила. Нам ничего не сказала, а сама целый вечер мучила бывшего партизана, а теперь бригадира трактористов вопросами. Исписала целую тетрадку. А потом оказалось, что это совсем не тот отряд «Мститель», какой нам нужен. Он действовал совсем в другом месте — в Брянских лесах. Но все равно материал, собранный Ирой, нам пригодился. Мы включили его в общий альбом «Малоизвестные страницы войны», который подготовил наш следопытский отряд «Сокол». И командир отряда Генка Завьялов очень Иру хвалил. Говорил даже что-то о коллективизме, о том, чтоб каждый умел видеть общую цель и заботился о пополнении копилки всего отряда.

В день, когда отряд возвратился из похода, нам устроили торжественную встречу. Мы прошли в строю под оркестр через весь поселок. У памятника партизанам директор школы, командовавший сводным отрядом, отдал рапорт секретарю райкома партии.

Остаток каникул мы с Колькой провели в деревне, недалеко от нашего поселка. Колька поехал туда к своим родственникам, а я упросил родителей, чтобы меня отпустили с ним. Рядом с усадьбой Колькиных родичей стоял старый, заколоченный дом. В первый же день мы обследовали забор вокруг него. Одна дощечка в заборе отодвигалась, образуя лаз. Сначала во двор пролез Колька. Я за ним. Обследовали сарай. А на другой день — опять туда. Уже знали, что это за дом. Раньше в нем полицай жил. Осудили его на двадцать лет. Жена с ребенком не стала в этом несчастном доме жить. К родным уехала, на Украину. А дом заколотила.

Весь двор зарос травой, и мы с Колькой оборудовали на нем отменное футбольное поле. Ничего, что ворота закрыты. Каждый раз мяч, попадая в доски ворот, отпечатывал на них такое пятно, что от гола никак нельзя было отвертеться. Колька стоял в воротах. Потом ему это надоело, и мы поменялись.

На третий день доска в заборе заскрипела, и в лаз попытался просунуться бородатый, в кепке мужик. Застрял. Отодрал еще доску. Проникнув во двор, деловито осмотрелся и двинулся на нас.

— Эй! Вы чево тута делаете? — голос у него сиплый, будто заржавленный. — А ну, марш по домам!

Мы отступили к лазу, но, выбравшись на улицу, не ушли, а стали наблюдать в щелку забора. Интересно же узнать, чего этому мужику в чужом дворе надо.

А мужик подошел к двери, пощупал замок, покачал головой. Потом принес из сарая лом, вставил его в ушко замка.

— Эй! — не вытерпел Колька. — Ты что делаешь? Мы в сельсовет пожалуемся.

Мужик обернулся на крик, никого не увидел, но понял, что мы кричим, больше некому.

— Иди, жалься! — проворчал и нажал на лом.

Замок только пискнул и отлетел в сторону. Мужик толкнул дверь и вошел в дом. Больше его мы в тот вечер не видели, но повадились ходить сюда каждый день. Хоть на минуточку да заскочим. Посмотрим, что мужик делает. А он обживал дом. По утрам топил печь. Из трубы тоненько курился дым. Во дворе колол дрова. Таскал воду из колодца. И мы с Колькой поняли — хозяин приехал. Полицай. Бывший полицай. Уже не было смысла сюда ходить. Но мы ходили.

И однажды мы увидели, как на этот пустынный двор пришла Анна Петровна, мать Галки. Она была закутана в широкий платок, но мы все равно сразу узнали ее и притаились.

Мужик как раз был во дворе. Дрова колол. Мы подобрались поближе и спрятались за поленницей. Нам почти все слышно было, что они говорили.

— Ты? — спросил мужик. С удивлением спросил, будто он испугался. — Жива?

— Как видишь, жива, — ответила Анна Петровна. Грустно так сказала. Но мы все равно ее не пожалели. Зачем она к полицаю пришла? Значит, верно про нее говорят.

— А ведь я думал, сгинула ты в войну.

— Да нет, жива осталась. Вот и тебя нашла. Хотя и трудно было сыскать.

— Чего теперь пришла? — это мужик спросил.

— Просьба у меня к тебе: сказал бы ты, что чиста я перед людьми.

Мужик долго молчал. Потом заговорил сердито, со злостью:

— Нет уж, увольте. И так по твоей милости хлебнул горя. Тогда написал, что застрелили тебя, из трусости. Шкуру свою перед немцами хотел отстоять. А потом, когда уже ваши пришли… — он замялся, не зная, как лучше сказать. — Ну, ваши, ваши, в общем, советские… Судили меня, и та бумажка на двадцать пять лет потянула. Теперь уж свое отсидел. А тогда прокурор так и сказал: загубил душу, под этой подпись свою поставил, а сколько без подписи на тот свет отправил? Я уж не стал спорить. Виноват перед народом, никуда не денешься. Сам себя к стенке припер.

— Так жива же я. Объясни все, как было. Я-то стерплю. Не такое от вас терпеть приходилось. А дочка… Дочке тяжело.

Долго они о чем-то тихо переговаривались, а потом она уходить собралась, и мужик громко сказал:

— Не стану я это дело ворошить. Хватит с меня. Опять пойдут допросы да следствия. Откопают чего, еще срок добавят. А мне достаточно. Полную катушку отсидел.

Ушла она, Анна Петровна-то. И мужик вскорости к себе в избу ушел. Мы с Колькой выбрались из укрытия и побежали к себе. На душе у нас было муторно.

Вскоре начались занятия в школе, и я опять стал часто встречаться с Галкой. Не то чтоб встречаться, а просто пути у нас часто пересекались. Все-таки в одном классе учились. В ее отношении ко мне, кажется, ничего не переменилось. А вот я… Я сторонился ее. Когда Галка предложила мне погонять голубей, я отказался. И сказал честно:

— Знаешь, Галка, против тебя к ничего не имею. Но все же нам надо кое-что выяснить. Надо…»

ЮНЫЕ ЗАСТУПНИКИ

«Добрый день, Алеша!

Читаем ваши письма и гордимся вами. Всеми: и Ирой, и Колей, и тобой, Алеша. Все-таки какие вы молодцы! Как много вы успели сделать! Столько записали воспоминаний героев войны! Мы сейчас решили свести все воспоминания в одну книгу. Пусть это будет пока рукописная книга. Для нашего школьного музея. Но ведь и после нас ребята будут читать ее и узнавать о тех, кто храбро сражался с врагом. Недавно мы закончили составление полного списка партизанского отряда «Мститель». Теперь записываем рассказы тех партизан, о которых вы не знали. Не все они живут в нашем поселке. И нам иногда приходится обращаться к следопытам разных городов, просить их встретиться с ветеранами, записать все, что они вспомнят о событиях давних лет.

Почему вы так несправедливо отнеслись к Гале? Мы судим по вашему последнему письму. Ей и так было нелегко, а вы еще отказались с ней играть, обидели ее. Нам стало жаль ее. Сейчас Анна Петровна Шумилова в нашем городе не живет. Галя поступила учиться в педагогический институт и уехала. Вместе с ней уехала и ее мама. Ждем ваших новых писем. Ваши друзья Костя и Лида».

НОВОЕ НАПРАВЛЕНИЕ

«Дорогие Костя и Лида!

Вы, конечно, правы в том, что я тогда несправедливо обидел Галю. Но что поделаешь! Я в то время был очень зол на нее. Вернее, не на нее, а на ее маму, на Анну Петровну. Зачем она пошла к бывшему полицаю? Выходит, она виновата перед нашими, выходит, верно про нее говорят.

В общем, настроение у меня в те дни было прескверное. Мне казалось, что мы зря взялись за поиски партизанских связных, что ничего не найдем, только напрасно потеряем время, а другие ребята, пока мы пытаемся искать там, где ничего нет, познакомятся с интересными людьми, приоткроют какую-то тайну войны. Теперь-то я понимаю, что был не прав. Мы уже тогда многое нашли и внесли свою долю в общую копилку школы. Достаточно вспомнить дневник Иры или письмо бывшего партизана Захара Анатольевича Бокунова. Они сами по себе ценны, их каждому интересно почитать.

Но я как-то об этом не думал, а целиком отдался своему скверному настроению, хандрил, одним словом.

А поиск между тем продолжался. Не мы же с Колькой одни его вели. «Соколята» встречались с ветеранами войны, записывали их воспоминания. Столкнувшись как-то в коридоре школы с командиром нашего отряда «Сокол» Генкой Завьяловым, я оттащил его в сторону.

— Слушай, Генка, — сказал я. — Зря я вспылил тогда на заседании штаба. Помнишь, когда я свое направление поиска отстаивал? Ты все же оказался прав.

Генка поморгал глазами. Дело было давно, забыл, наверное, все. Но он почуял какую-то опасность в моих словах и сказал:

— Но вы не бросайте поиск. Ваше направление оказалось очень перспективным. Такие интересные материалы! Я читал. Малоизвестные страницы войны. Мы хотим вас в пример поставить.

Я, конечно, не собирался бросать поиск, но, честно признаюсь, немного к нему охладел. Главное, выходило, что зря я кипятился, зря ссорился с отцом, с Генкой, пытаясь свое доказать. А что вышло? Вышло, что они правы. Многое неясно со связной Аней Шумиловой. Тут и взрослый запутается, не то что мы, ребята.

Так я думал. А для успокоения совести ссылался на отца. Тот часто говорил, что в жизни бывают приливы и отливы. Но ребят я не расхолаживал. Напротив, Кольку отослал к одному бывшему партизану, который был схвачен гитлеровцами на конспиративной квартире, долго сидел в фашистских лагерях смерти и уже после войны вернулся домой. Колька пропадал у него подолгу. А однажды пожаловался:

— Не могу я один. Уже четыре тетрадки исписал. А он все рассказывает и рассказывает. Их группа по подрыву действовала. На железной дороге. Поезда и рельсы рвали. И из лагеря он, оказывается, бежал. В Югославии в партизанском отряде пулеметчиком был. Пойдем со мной. Интересно. Не пожалеешь.

И я пошел. Чтоб немного отвлечься. От дум о Гале. Все-таки жалко ее было. Ходит как неприкаянная.

Встретил нас пожилой человек с испещренным морщинами лицом, с живым, заинтересованным взглядом голубоватых глаз. По глазам он казался значительно моложе своих лет. А было ему пятьдесят пять.

— Любимов, Павел Петрович, — представился он, когда мы вошли.

Колька сказал обо мне, что я руководитель следопытского отряда и пришел, чтоб ему помочь. Павел Петрович предложил нам чаю, но мы отказались. Тогда он пригласил нас в свой кабинет, и мы принялись за дело, Колька раскрыл тетрадь и стал записывать дальше рассказ ветерана, а я с разрешения Павла Петровича начал рыться в многочисленных его бумагах и документах. Тут были всякие справки, полученные уже после войны от командиров партизанских отрядов, наших и Югославии, письма от фронтовых друзей. Совершенно неожиданно я наткнулся на фотографию, вернее, на половину фотографии. Другая половина была отрезана чем-то острым (ножницами или бритвой). Не без волнения я перевернул фотографию. На обороте ее было написано: «Рыжей Галке. На добрую память от Старика». Все ясно. Другая ее половина хранилась у Анны Петровны, матери Галки. Рыжей Галки. Что за чертовщина! Надпись сделана во время войны, когда Галки и в помине не было. Но Павел Петрович и Анна Петровна… У них одинаковые отчества. Может быть, это брат и сестра. Им чем-то дорога эта фотография, и они разделили ее пополам. Моя мысль работала с лихорадочной быстротой. Зачем разрезать фотографию, когда можно ее переснять, размножить?

Павел Петрович обратил внимание на то, что я верчу в руках половинку фотографии. И наверное, очень недоуменным было мое лицо, так как он спросил:

— Интересуетесь?

— Да, — машинально ответил я. — Странная фотография.

— О! — воскликнул Павел Петрович. — С этой фотографией связаны многие мои злоключения. Хотите послушать?

— Конечно! — обрадовался я. — Рассказывайте.

Так я узнал хранившуюся со времен войны и оставшуюся неразгаданной тайну.

С этой половинкой фотографии Павел Петрович шел на конспиративную квартиру. Его должен был встретить связной, у которого была вторая половинка фотографии. Но встреча не состоялась. Едва Любимов ступил на порог дома, как был схвачен гестаповцами. Он успел выбросить фотографию и видел, как хозяйский мальчишка подобрал ее. После войны он нашел ее в целости и сохранности и хранит теперь, как дорогую реликвию.

— А вы не знаете, с кем должны были встретиться?

— Не знаю.

— И потом не пытались найти этого человека?

— Я не ставил себе такой задачи. Немыслимо. Ведь я не знал ни фамилии, ни имени связного. Не знал даже, мужчина это будет или женщина. Эта половинка фотографии — единственный документ, который помог бы нам найти друг друга. Связной предъявил бы вторую половинку.

— Но тут написано: «Рыжей Галке…»

— Это могла быть чисто условная запись. Или кличка. В лучшем случае. Меня, например, звали в отряде Стариком. Так я и подписался. Смешно. Мне было тогда двадцать пять.

— Так, может быть, и Рыжая Галка существовала?

— Может быть. Даже наверняка. Но где ее найти? Слишком мало отправных данных для поиска. К тому же она пришла на место явки вслед за мной и тоже нарвалась на засаду.

Колька, конечно, ничего не понимал из нашего разговора. Он же ведь не видел второй половинки фотографии.

— Павел Петрович, — сказал я взволнованно. — А вы хотите посмотреть на вторую половинку фотографии?

— Конечно! Но где ее найти?

— Я вам помогу.

— Разве можно так шутить, парень, — строго сказал Павел Петрович. Он поднялся со стула и в волнении зашагал по кабинету. — Для вас, может быть, это только игра, а для нас в этом была жизнь. Да, да, — повторил он, — жизнь!

Я рассказал все. И про Анну Петровну, и про Галку, и про половинку пожелтевшей, помятой фотографии, хранившейся в заветной коробочке. Условились, что Павел Петрович придет к Анне Петровне завтра. Я дал ему адрес. Мы с Колькой будем в это время уже там, в гостях у Галки.

Когда мы возвращались, Колька долго молчал. Только сердито сопел. Потом не выдержал и упрекнул:

— Что ж ты мне ничего не сказал? Про фото. А еще друг называется.

— Погоди, — отмахнулся я. — Кажется, начинается самое главное.

ВСТРЕЧА ЧЕРЕЗ ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ ЛЕТ

Не помню уж, какой я придумал предлог, чтобы напроситься в гости к дочке Анны Петровны — Галке. Кажется, решили вместе заниматься по математике. В общем, мы, вся троица (Кольку отшить не удалось), сидели тихо-смирно и щелкали одну за другой самые трудные задачи.

Павел Петрович пришел как на праздник. В белой рубашке с пестрым галстуком, в сером отутюженном костюме. И в серой же фетровой шляпе.

От порога он как-то странно, мне показалось, даже робко глянул на нас и прошел вперед. Медленно, осторожно. Видно, очень трудно было ему сделать эти несколько шагов.

Обратился к Анне Петровне, убиравшей скатерть со стола:

— Вы — хозяюшка? Тогда я к вам. Здравствуйте. Вам привет от Старика.

Анна Петровна вздрогнула, я это заметил. Словно ее кто-то булавкой в бок уколол.

— Что вы хотите? — тихо спросила она.

Тут Павел Петрович справился со своим волнением, осмелел.

— Вы — Рыжая Галка, — сказал он. — Я к вам от Старика.

Он сунул руку в карман пиджака, вынул оттуда фотографию и положил на уголок стола:

— Вот. Взгляните.

Но Анне Петровне не надо было особенно вглядываться. Она и так все поняла. Лицо ее побледнело, она нащупала рукой спинку стула и села. Мы притаились — ни живы, ни мертвы. Что-то будет?

— Зачем же так шутить? — поднимая глаза, сказала Анна Петровна. — До смерти напугать можно.

— Я не шучу, — ответил Павел Петрович. — Я только вчера узнал о вашем существовании и пришел, чтобы принести извинения.

— Через двадцать пять лет!

— Что поделаешь!

— Да вы садитесь, садитесь, — спохватилась Анна Петровна и пододвинула гостю стул.

Потом торопливо отошла к комоду, достала из ящика красную коробочку и, порывшись, вынула оттуда фотографию. Положила ее рядом с той, что принес Павел Петрович.

— Подходит.

— Точно сходятся. Одно целое.

— Господи, наконец-то!

Она произнесла эти слова машинально (я так думаю), и они относились не к сегодняшнему дню, а к тому давнему времени, когда связная партизанского отряда неуловимая Рыжая Галка и представитель штаба городской подпольной организации должны были встретиться на явочной квартире в оккупированном фашистами городе.

— Вот вы какой! — произнесла Анна Петровна.

— Тогда был помоложе. И посмелее.

— Смелость вас и подвела.

— Да, неосторожность.

Они немного помолчали, вспоминая каждый свое.

— Так это вы тогда должны были прийти?! — то ли спросила, то ли просто повторила для себя Анна Петровна.

— Да, я.

— И не пришли.

Павел Петрович развел руками, дескать, что поделаешь.

— И из-за этого я попала в гестапо, — грустно произнесла Анна Петровна.

— Сперва туда же угодил я. Единственное, что успел сделать парнишка, это выставить на окно знак опасности — матрешку. Мать-то его вместе со мной забрали.

— Да, — подтвердила Анна Петровна. — Я этот знак заметила. И не пошла в дом. Но это спасло меня ненадолго. У меня были очень важные сведения, которые следовало передать во что бы то ни стало. И мне пришлось в городе, набитом гитлеровцами и агентами гестапо, искать одной нужных людей. Меня опознал полицай, от которого я уходила до этого не раз. Кстати, он недалеко живет. В сельском поселке. Надо было действовать осторожно.

— Что же произошло потом? — спросил Павел Петрович. — Ведь теперь я знаю, что сведения были доставлены вовремя и тому, кому нужно. Я и потом, после войны, долго искал вас. Но все, к кому я обращался, утверждали, что Рыжая Галка погибла. И никто не знает ее настоящего имени.

— А я не Рыжая Галка! — сказала Анна Петровна. — Она, верно, погибла. Это вам точно сказали.

— Как? — вскочил со стула Любимов. — Вы — не Рыжая Галка! Так кто же вы? И это, — он схватил старую пожелтевшую фотографию. — Это… Тут же ясно написано: «От Рыжей Галки».

Анна Петровна усадила его обратно на стул.

— Успокойтесь. Я сейчас вам все расскажу. Фотография ведь только пароль. Для встречи. Но в общем-то вы правы. К вам была направлена Рыжая Галка. Так ее звали в отряде. У нас ведь у всех были клички. Меня, например, окрестили Фунтиком. Почему? Не знаю. Может, за маленький мой рост. Фунтик и Фунтик.

— Но почему нас не предупредили, что заменили связных?

— Кто ж их заменял? Просто Рыжая Галка не прошла. И тогда командир вызвал меня. Он сказал: «Ты заменишь Рыжую Галку. Она не прошла. Но ты должна пройти». Он еще говорил о том, что, может быть, зря послал Рыжую Галку. Да, она опытная и осторожная. Но слишком многие знают ее в отряде и в городе. За ней персонально охотится гестапо. Ее приметы сообщены полицейским. Он считал, что больше некого послать с таким срочным и важным поручением. А вот теперь приходится отправлять совсем юную девчонку. Которая еще не выполняла самостоятельного задания. И в город ходила всего два раза с Рыжей Галкой…

Мы сидели, что говорится, тише воды, ниже травы. Боялись, как бы нас не попросили из дому. А Анна Петровна рассказывала.

Но не хватит ли на сегодня, ребята? Кажется, и так я вас сильно утомил. О том, что мы узнали из рассказа Анны Петровны, напишу в следующий раз. А сейчас я спешу. Осталось пять минут до комсомольского собрания. Ваш Алеша».

ЧЕЙ ДНЕВНИК ХРАНИЛСЯ В АРХИВЕ

«Здравствуйте, Алеша!

От всего класса передаем вам благодарность за ваши письма. А вообще-то мы на вас сердиты. Почему в вашей следопытской папке, где собраны все донесения ребят, и в альбоме «Партизанские связные» ничего не сказано о ваших встречах с Анной Петровной, о полицае и о партизане Павле Любимове? Написано только, как партизан воевал, как бежал из лагеря. А про Анну Петровну только один случай, когда она удачно ушла от погони. О вашем же поиске ни слова. В наказание вам мы решили включить все ваши письма в нашу рукописную книгу «Герои и подвиги». Учительница истории сказала: «Правильно». Так что учтите и пишите теперь поподробнее.

У нас, между прочим, тоже есть новости. Вы помните, мы писали вам о дневнике партизанской связной. Его показали нам в областном партийном архиве. После вашего письма мы сообщили в архив, что, может быть, этот дневник принадлежит Анне Петровне Шумиловой. Работники архива взялись проверить нашу версию. И вот недавно Анна Петровна приезжала к нам. Ее вызывали в партийный архив. И она сразу же узнала свой дневник. Сказала, что сдала его комиссару отряда, когда уходила на последнее задание. А потом комиссар погиб, и, куда делся дневник, она не знала. Работники архива провели сличение почерков и подтвердили, что дневник писала Шумилова. Анна Петровна приходила к нам в школу на слет красных следопытов и много рассказывала. Правда, не о себе, а о других связных.

Такие у нас новости. Пишите. Ждем. Костя и Лида».

РАССКАЗ АННЫ ПЕТРОВНЫ

«Дорогие ребята Костя и Лида! Вообще-то наш следопытский отчет должен где-то храниться в школе. Но если вы его не нашли, я восполню потерю своими письмами.

Итак, мы сидели за перегородкой в доме Анны Петровны, а она продолжала вспоминать прошлое.

Что же случилось с Рыжей Галкой? Не с нашей одноклассницей и подружкой, а той, давней, связной партизанского отряда. Ее ведь тоже звали Рыжей Галкой. За огненный цвет волос такое дали ей имя, и под этим именем ее знали и в отрядах и успели узнать в гестапо. Ее искали каратели. За ее поимку была обещана награда. В чем же она допустила промашку? И чего надо опасаться ей, Ане Фунтику, чтобы не совершить ошибки и выполнить то, что не удалось сделать Рыжей Галке?

Об этом Аня думала всю дорогу. Она шла на явочную квартиру, которая считалась самой надежной. Все самое трудное было уже позади. Она благополучно миновала полицейские патрули и заставы. На центральной площади, которую нельзя было миновать, у нее проверили документы. Все оказалось в порядке. Ее отпустили.

И вот — последний квартал. Она уже видит дом, в который должна войти, и медленно проходит мимо. Если все благополучно, она сейчас вернется и войдет в дом.

Но что это? Занавески задернуты, и на окне стоит матрешка. Есть такая игрушка. Раскрашенная матрешка. Да, это сигнал. Опасно. Входить нельзя. Что-то произошло. Скорее всего, за квартирой наблюдают. Вон кто-то раздвинул занавески и убрал матрешку. Плохой придумали сигнал. Кто же днем задергивает занавески? Конечно, гестаповцы догадались. Теперь эта квартира вдвойне опасна. Аня, не оглядываясь, прошла до конца квартала и свернула в переулок.

Теперь все осложнилось. Нужно утроить бдительность, быть все время начеку и искать, с кем же еще можно встретиться. У нее были еще явки. И она пошла через весь город на самую дальнюю. Документы у нее все-таки были хорошие. Ее еще два раза останавливали, проверяли и отпускали. Так она благополучно дошла до места. Опять с обычной дотошностью проверила, не следят ли за домом, есть ли сигнал, удостоверяющий, что можно войти. Когда убедилась, что все благополучно, и повернулась, чтобы на этот раз уже войти в дом, из переулка навстречу ей вышел мужчина. Она обернулась. Сзади шли двое. Откуда же они взялись? Наверное, ждали. Да, конечно, ждали. Из калитки напротив выходит еще один.

Ее взяли, едва она вошла во двор. Не помогли и документы. Полицай узнал ее. До войны они жили на одной улице.

— Она и есть Рыжая Галка, — твердил он. — Теперь награда от нас не уйдет.

Подъехала машина. Ее втолкнули. Двое полицаев уселись по бокам. «Вот и все», — думала она. А командир так на нее надеялся. И так боялся, что она попадет в гестапо. Ну, нет. Если она не смогла выполнить задание, то сказать она ничего не скажет. Только бы незаметно уничтожить фотографию, половинку фотографии, зашитую в платье. Ее пароль для встречи.

Она очнулась в темном подвале. Все тело ныло. Малейшее движение вызывало адскую боль. И все-таки она поднялась. Нужно было бороться до конца. Она ощупала себя. Ничего. Кости еще целы. Сохранилась и фотография. Теперь уже нет смысла ее уничтожать. Второй раз обыскивать не будут. Она стала вспоминать, что же с ней было. Ее пытали, били. Требовали рассказать, к кому шла и зачем. Всех вопросов она и не помнит. Главное, что она молчала.

В темноте она не знала, сколько времени прошло. Явился полицай и увел ее на допрос. Допрашивал какой-то важный полицейский чин. Он действовал и угрозами и лаской. Обещал отпустить, если все расскажет, выдаст явки, базы партизанских отрядов. Она молчала. Только смотрела в одну точку как истукан.

Гестаповец допытывался:

— Ты — Рыжая Галка?

Аня вдруг подумала, что своим признанием она облегчит участь Гали. Ее перестанут искать. И она твердила:

— Да, я — Рыжая Галка.

Но теперь гестаповец не верил ей.

— А почему у тебя волосы черные? — хватал он ее за косы.

Измучившись, полицейский чин уехал, приказав двум дюжим полицаям сторожить ее. Полицаи ворчали. Сам поехал обедать, а они мучайся тут третьи сутки без сна. И еда всухомятку, нечем даже горло промочить. Они все же нашли, что поесть и чем «промочить горло». Подкрепившись, уселись на лавке у стены. Ее посадили в середку, чтобы не сбежала.

Так сидели они долго. Полицаи начали клевать носами. Встрепенутся, взглянут ошалело на нее, здесь ли, и опять клюют. Автоматы на коленях, крепко зажаты в руках. Наконец они перестали вздрагивать. Аня скосила глаза на одного, на другого — спят. Подождала еще немножко, встала и пошла к двери. Все тело напряжено. Ноги как деревянные. Сердце готово выскочить из груди. Тихонько скрипнула дверь. Прикрывать ее не стала. В коридоре увидела чьи-то тапки. Надела. Тесноваты. Но не босиком же бежать по улице. Открыла еще одну дверь, спустилась с крыльца и побежала. Скорее, скорее, подальше от этого места. Подальше, подальше. Один поворот, второй… Сгущались сумерки. Она пошла тише.

Куда теперь? Она чувствовала, что, чуть расслабится, упадет прямо здесь, на улице. Собрала нервы в кулак. Решила пойти к Коркину. Этот адрес был дан ей только на самый крайний случай. Но разве не настал он, этот случай? Идти опять через весь город. Под ногами месиво из песка и снега. Ноги сводит судорогой.

С трудом отыскала нужную ей улицу. Обрадовалась, когда увидела домик Коркина — небольшой, уже старый, под железной крышей, с закрытыми ставнями. Постучала. Дверь отворила женщина. Увидев измученную, обессиленную девушку, отстранилась, спросила настороженно:

— Вам кого?

— Петр Кузьмич дома?

— Проходите.

В горнице горел свет. Из-за стола навстречу поднялся хозяин. Высокий, костлявый, сильно постаревший.

— Я — Прошина. Может, помните? Мы с отцом как-то к вам заезжали. Я еще тогда совсем девчонкой была. Аня Прошина. Помните? Отца-то Петром Трофимовичем звали.

Хозяин жестом пригласил ее к столу:

— Садись. Вместе поужинаем. Проголодалась, наверное? Петра Трофимовича помню, как же, царство ему небесное.

Сел напротив на табуретку, спросил:

— Какими судьбами?

Она решила, что лучше сказать все сразу:

— Убежала я. Из гестапо. Меня, наверное, ищут. — С тревогой посмотрела на хозяина: — Если найдут, погубят и вас. Но мне нужна связь. Срочно. Это очень важно. Помогите. И я уйду.

Коркин изменился в лице, побледнел. Жена его ушла за ширму.

— Сейчас ночь, — сказал хозяин. — Да на тебе и лица нет. Вся в крови. Первый же патруль схватит. Так что оставайся у нас. До утра. А утром отправим тебя дальше. К нужным людям.

Хозяйка вынесла и поставила на стол миску капусты.

— Как у тебя с документами? — спросил Петр Кузьмич.

— Были документы. Надежные. А теперь ничего нет. Все отобрали.

Боязливо оглянулась на хозяйку. Подумала: не решится оставить на ночь чужого человека, да еще без документов. Но Петр Кузьмич только болезненно поморщился:

— Плохо. Но что-нибудь придумаем. Ты не волнуйся. В случае проверки спрячешься в подвале.

Хозяйка уже принесла белье. Постелила на лежанке. Аня не хотела снимать с себя платье. Боялась окровенить постель. Но хозяйка настояла, дала ей все свежее, перевязала раны, промыв их. Всю ночь Аню одолевали кошмары. Мерещились шаги в прихожей. Она вставала, подходила к окну, прислушивалась. Пробовала запоры, намереваясь в случае чего выпрыгнуть в окно и бежать. Петр Кузьмич ворчал:

— Спи ты! Тихо кругом.

Раны подсыхали на ней. Рубашка прилипала к бинтам. Стоило чуть повернуться, как опаляла жгучая боль.

К утру она забылась тревожным сном. Коркин разбудил ее.

— Тебе надо уходить, — сказал он. — Тут еще беда. Соседский мальчишка притащил раненую. В лесу нашел. Ее надо укрыть. Но полицаи по ее следу могут пустить собак. И тогда станут обыскивать весь квартал. Тебя могут найти. У меня есть надежное место. Надо спешить.

Но Аня думала не о себе. Об этой раненой.

— Вы ее видели?

— Кого?

— Раненую.

— Видел. Пуля пробила грудь. Лежит без сознания.

— Какая она?

— Молодая женщина. Лицо узкое, бледное. Волосы коротко подстрижены.

— Какие?

— Что какие?

— Волосы. Волосы какие?

— Не разглядел. Кажется, рыжие. Да, рыжие.

«Рыжие… — думала Аня. — Она — Рыжая Галка».

— Я должна ее видеть.

— Надо спешить.

— Я должна ее видеть, — стояла на своем Аня.

Рыжая Галка лежала без сознания. Аня перевязала ее, умыла лицо холодной водой. Галя открыла глаза. Долго не понимала, где она. Наконец узнала Аню:

— A-а! Фунтик…

Аня спешила:

— Меня послали вслед за тобой. Но явка провалилась. Скажи, куда мне идти?.. Куда мне идти?..

Еле слышно Галя сказала адрес. И опять впала в забытье.

— Пора, — торопил Коркин. — У меня пропуск на утренние часы. Помогу добраться до явочной квартиры.

Городские улицы были почти пусты. Даже патрулей не встретилось. Петр Кузьмич привел ее на Речную улицу. Издали показал:

— Видишь дом под черепичной крышей? С мезонином. Он один тут такой. Смело входи. Там живет медицинская сестра Маша Балашова. Очень надежный человек. Сама погибнет, а товарища выручит. Да ты ее должна помнить. Вы ж вместе в школе учились. Она сведет тебя с нужными людьми. Скажешь: Кузьмич прислал.

Машу Балашову Аня помнила. Была такая разбитная девчонка. Ветер в голове. Но раз Кузьмич рекомендует, значит, можно довериться.

Балашова доставала воду из колодца. Аня открыла калитку и по выложенной кирпичом дорожке, не оглядываясь, прошла мимо нее в дом. Маша вошла следом с полными ведрами в руках. Поставила ведра на лавку у плиты, сняла и повесила платок. И только после этого повернулась к Ане.

— Я от Кузьмича, — сказала Аня.

Балашова посмотрела на нее, ничего не сказала, прошла и села к столу.

— Меня Кузьмич прислал, — повторила Аня.

Маша встала, подошла ближе:

— Ты что, Анька, не узнаешь меня? Аль забыла?

Аня бросилась ей навстречу:

— Ой, Маша, милая! Как не узнаю? Узнаю. Только скованная я какая-то. Еле на ногах держусь. Может, оттого.

Душевное напряжение ее как-то сразу спало. Она обхватила Машу за шею и зарыдала. С печки из-за занавески выглянули две ребячьи головы.

— Цыц, вы, пострелята! — крикнула на детей Маша. — Не мои, сестренки, — пояснила она.

Ребята скрылись, примолкли.

— Поскольку я тороплюсь, — сказала Маша, — выкладывай свое дело. Не в гости же ты в таком виде явилась?

Аня рассказала о своих злоключениях. Попросила, чтобы скорее связали ее со Стариком. Неотложное дело. От него приходил посыльный, но, видимо, его схватили, так как явочная квартира оказалась раскрытой гестаповцами. Теперь у нее есть новый адрес. Пусть Маша сходит туда.

— Только поскорее, — настаивала Аня.

— Не сразу Москва строилась, — успокаивала ее Маша. — Раньше вечера все равно не обернуться. Осторожность нужна.

Она сказала, что уйдет сейчас на работу, а Аню закроет в чулане. Там есть лежанка, все как полагается. Вечером она постарается устроить встречу со Стариком или с тем, кто придет от него.

— Давай помогу раздеться, — предложила она.

Они с трудом отдирали присохшую к ранам рубашку. Аня искусала в кровь губы, чтобы удержаться от крика. Маша смазала йодом раны, наложила бинты. Дверь в чулан запиралась висячим замком. Маша открыла ее, уложила Аню.

— До вечера ни гу-гу! Понятно? — строго, как маленькой, сказала она.

И на дверь опять лег висячий замок. В щелки чуть-чуть пробивался свет. Глаза скоро привыкли к темноте и стали различать и маленькую тумбочку в углу, и керосиновую лампу на ней. Видно, чулан пустовал редко. Аня прикрыла глаза и уснула, словно провалилась в черную бездну.

Проснулась она от яркого света. Маша не обманула. Привела связного от Старика. Он назвал себя Кириллом. Они долго проверяли друг друга, пока не убедились, что являются именно теми, за кого себя выдают. И тогда Аня передала все, что ей поручили в отряде. Она сообщила фамилии провокаторов, новые явки и пароли. Ее сведения были очень нужны. Это она понимала и раньше. Но особенно почувствовала сейчас, видя, как заторопился, заспешил Кирилл, как благодарил:

— Спасибо вам. Теперь мы многих убережем от провала.

Когда связной ушел, Аня тоже засобиралась.

— Погоди, — остановила ее Маша. — В городе облавы идут. Вся полиция переполошилась. Ищут какую-то Рыжую Галку. Хватают всех рыжих девушек. Как увидят рыжую — даже документов не спрашивают. Говорят, она из лесу шла и нарвалась на засаду. Отстреливалась, сама была ранена, а все же скрылась.

— Но я же не рыжая и не Галка, — запротестовала Аня. А про себя подумала: «Значит, Галя еще цела, надежно укрыта Кузьмичом».

— Все равно. Куда ты пойдешь? Вез документов. Сперва паспорт надо достать.

Из чулана Аню перевели в погреб. В нем было просторнее и «удобств» больше, но зато донимала сырость. И отчужденность. Снаружи в подвал не проникали никакие звуки. Аня убеждалась, что о ней не забыли, только когда начинали сдвигать поставленную на крышку погреба бочку. Однажды Маша спустилась к ней в неурочный час. Радостная. Обняла, сказала:

— Вот, получай. Новый паспорт. И фотография на месте. Твоя, твоя, не бойся. А вот справка, что ты выписалась из больницы и следуешь к месту жительства.

Аня вышла на рассвете. Улицы еще пустынны. Только слышно, как где-то неподалеку шагает патруль. Твердый снег скрипел под каблуками. Стараясь ступать мягче, Аня думала: «Только бы пронесло, только бы не придирались на постах фашисты!»

Вот и первый пост. Полицай долго вертел в руках ее документы, потом передал их фашистскому офицеру. Тот вгляделся в лицо, сравнивая фотографию на паспорте, заставил скинуть платок, потрогал волосы на висках.

— Далеко идете? — спросил полицай.

— Да нет, из больницы, домой бреду, на Сумскую улицу. Совсем извелась. Не знаю, как и доберусь. Иссушила меня болезнь.

— Проходи.

И второй контрольный пост миновала благополучно. На окраине, у последнего домика, остановилась, помахала рукой. Всем: Старику, Маше, Петру Кузьмичу, всем, кто несет в городе тяжелую, но нужную службу. Дальше пошла уже через лес, знакомой тропинкой. В лагерь прибыла вечером. Еле на ногах держалась. Встретили ее радостно. Потащили на кухню, чтоб накормить, отогреть. Но она от угощений отказалась. Прошла прямо к командиру, доложила обо всем. И только потом поела, сменила одежду и легла спать. Ей дали возможность отдохнуть, успокоиться. Никуда не посылали, не давали заданий, хотя, она видела, людей не хватает.

Не выдержав томительного безделья, она пошла к командиру. Попросила послать ее в город. Она же опытнее других. Надежнее.

— Не торопись. Отдыхай, — ответил командир.

— Да я уже зажирела здесь, на даровых хлебах. Мне стыдно перед товарищами.

— Ты много пережила. Надо успокоиться. Могут сдать нервы.

— От безделья я больше нервничаю. Места себе не нахожу.

— Хорошо. Подыщем тебе работу здесь, в лесу. Будешь помогать по хозяйству.

— Это несправедливо. Люди менее опытные, чем я, обремененные семьей, идут на задания, рискуя жизнью. А я? Я же знаю все ходы и выходы…

— И тебя знают. Сама говорила, что полицай узнал. Нельзя тебе в город.

Ей поручили работу, не связанную с выполнением оперативных заданий. Забота о питании, о запасах продовольствия, хранении и заготовке продуктов. За пределы базы не пускали.

— Почему вы мне не доверяете? — пошла она опять к командиру отряда.

— Откуда ты взяла? Мы просто бережем тебя. Для особого задания.

— Для задания готовят, а не берегут. Кому я буду нужна, если растеряю все навыки разведчицы и связной?

— Все-таки у тебя еще шалят нервы, — только и ответил командир отряда.

Стало ясно, что ей не верят, что ее подозревают. Тогда она снова и снова продумала все, что с ней случилось во время выполнения последнего задания. Посмотрела на все это как бы со стороны. Провал нескольких до сих пор очень надежных явочных квартир. Арест нескольких подпольщиков и связных. Никто из них не вернулся. А она побывала в гестапо и вернулась. Ее побег самой ей казался невероятным. Разве не мог вызвать он сомнения у ее боевых товарищей? В чем же их упрекнешь? Ведь были случаи, когда гестапо инсценировало побеги тех арестованных, кто соглашался работать на фашистов. В какое же замкнутое кольцо она попала? Как доказать, что она чиста перед советской Родиной, перед товарищами?

Анна Петровна замолчала, легонько разгладила ладонью складки на скатерти, покрывавшей стол.

— Что же было дальше? — спросил Павел Петрович.

— А все. Кончилась война. Вышла замуж. Рыжая Галка на фронте погибла. Умерла от раны. Но меня она спасла. Дала надежную явку. Никогда ее не забуду. В ее честь дочку Галей назвала. Сама не ранена, не контужена, а эхо войны до сих пор слышу. Словно война для меня еще не завершилась.

Страшные подозрения витали надо мной долгие годы. То ослабевая, то нарастая. После войны судили полицаев. В архивах местной полицейской группы нашли донесения о том, что они меня отпустили с целью раскрыть по моим следам явочные квартиры в городе. Я, мол, или согласилась на это, или клюнула на удочку. Полицаи чуть ли не зачислили меня в свои помощники. Написали, что явки они по моему наведению накрыли. Меня же за ненадобностью расстреляли. А я — жива. Только поэтому бумаге не поверили, но подозрения остались. Женщины, те, у кого погибли мужья от рук гестапо, обвиняют меня в предательстве. Дескать, я навела гестапо на след, я погубила их мужей.

Анна Петровна обхватила голову руками. Наступила тягостная тишина.

— Но вы же знаете, — через минуту продолжала она, — что ни одной явки я не провалила. Наоборот, предупредила людей об опасности. Ведь вас-то еще до встречи со мной взяли? Я об этом и не знала и не ведала.

— Боже мой! — воскликнул Павел Петрович. — Конечно! Я мог бы все это засвидетельствовать. Но я ведь и не знал о вашем существовании и о ваших бедах.

Анна Петровна улыбнулась. Кажется, впервые за все время разговора.

— Как хорошо, что вы все-таки пришли, — сказала она. — Я уж и не знаю, кого благодарить за это. Вас ли, еще ли кого?

— Да вот ребят, — повернулся к нам Павел Петрович. — Они меня отыскали — Алеша и Коля.

Теперь все внимание переключилось на нас. Анна Петровна заинтересовалась, как это мы нашли старого партизана да еще, выходит, и о ней ему рассказали. Пока я прикидывал, как половчее ответить на эти ее вопросы, Колька уже выскочил вперед.

— А у нас в школе специальный штаб есть всех следопытских отрядов, — заявил он, — «Сокол» называется. Мы ведем поиск героев Великой Отечественной войны. Сейчас у нас задание — разыскать связных партизанского отряда «Мститель». Уже многих нашли. Екатерину Ивановну Грекову (Абросимову). Тоже, как и вы, связь с городом держала. Я отыскал Павла Петровича Любимова и все его воспоминания записал. Целую тетрадь. А теперь вот и вас нашли. У нас такое задание — альбом составить. «Малоизвестные страницы войны» называется. Вы уж нам все расскажите, не отказывайте.

— Да я, кажется, уже все и рассказала, — улыбнувшись, ответила Анна Петровна. — Спасибо вам, ребята. Такое облегчение вы мне принесли. Прямо гора с плеч.

Когда мы прощались, Павел Петрович сказал:

— Вы, ребята, не беспокойтесь. Теперь это дело я до конца доведу. Все восстановим, как было.

Только одна Галка стояла тихо-тихо. Она, наверное, рассердилась на нас с Колькой, что мы ей заранее ничего не сказали. А мы и сами тогда еще мало что знали».

КТО СПАС РЫЖУЮ ГАЛКУ?

«Дорогой наш друг и старший товарищ Алеша!

Теперь, когда вы нам так помогли, мы очень много узнали о партизанской связной Анне Петровне Шумиловой и о других партизанах. К вашим письмам мы добавили копию дневника Анны Петровны, рассказы партизан об их смелой связной Рыжей Галке. А недавно мы выполнили и основное ваше задание, задание тех следопытов, которые уже закончили школу. Мы узнали, кто спас Рыжую Галку.

Что мы знали о Рыжей Галке? Только то, что было записано в отчете вашего отряда. Она ушла на задание и не вернулась. Что с ней случилось, никто не знал. Лишь много времени спустя выяснилось, что она осталась жива, участвовала в боях и дошла до Берлина. Что же с ней произошло на пути из партизанского отряда до явочной квартиры, на которую она не пришла?

Поиск был трудным. Ведь встречаться мы могли только с теми ветеранами, что жили в нашем городе. Очень помогла нам наша классная руководительница Ольга Карповна. Вы ее, наверное, помните. Ну, конечно, помните. Ведь времени прошло совсем немного. Она ведет у нас историю. Ольга Карповна была на слете ветеранов войны. И там слышала рассказ одного подпольщика о том, как какой-то парнишка спас раненую партизанку. Ольга Карповна пригласила в школу этого подпольщика, и он уже перед всем нашим классом повторил свой рассказ. Его зовут Иван Васильевич Тарасов. Он уже весь седой, и лицо старое, морщинистое. А вот глаза, голубые, острые, смотрели на нас очень молодо.

Что мы узнали от него? Что мальчика звали Геной. Было ему лет десять — двенадцать. Сначала он пришел к подпольщику один. Сказал, что ему дали такую явку. Все сказал правильно: пароль и отзыв. Когда Иван Васильевич все же не поверил ему, он сказал, что у него скрывается связная из партизанского отряда и ей нужна срочная помощь. Он согласился проводить к ней Ивана Васильевича. Но Тарасов сначала сообщил обо всем, что ему рассказал мальчик, хозяину одной из конспиративных квартир Петру Кузьмичу Коркину и только после его разрешения пошел с мальчиком к нему домой. Шли они долго. Наконец мальчик юркнул во двор, разметал кучу хвороста, и они спустились в погреб. Там было сыро. В углу на старом ватнике лежала совсем молодая женщина. Ивану Васильевичу бросились в глаза ее волосы. Огненно-рыжие. Когда он сказал, что связная была рыжая, весь класс зааплодировал. Мы поняли, что это была Рыжая Галка, затерявшийся след которой мы так долго искали.

В ту же ночь с Рыжей Галкой встретились Коркин и новая связная, прибывшая из партизанского отряда и искавшая надежную явку для связи с руководителями городского подполья.

Мальчик сказал, что раненая партизанка лежит у него в погребе больше недели и только недавно пришла в сознание. Он тайком поил и кормил ее. Иван Васильевич понимал, что оставлять в сыром погребе раненую больше нельзя. Ей нужна срочная медицинская помощь. И он вдвоем с мальчиком ночью перевел раненую к себе в дом. Она быстро поправилась. К тому времени наши войска уже освободили город, и Рыжая Галка ушла с ротой автоматчиков на фронт.

Она помнила, что, когда шла в город на связь, напоролась на полицейскую засаду. Она повернула к лесу. Ей удалось уйти, но, когда она уже бежала меж деревьев, шальная пуля настигла ее. Некоторое время она еще продолжала бежать. А потом голова закружилась, все помутилось перед глазами, и она упала на кучу хвороста. Больше она ничего не помнит.

Ольга Карповна сказала, что нам еще предстоит проследить путь, который прошла Рыжая Галка на фронте. А пока надо найти мальчика. А как его найти? Иван Васильевич точного места не помнит. Какой-то двор. Кажется, на окраине. Обычная деревянная калитка. И погреб. Кирпичный. Вот и все. Уравнение со многими неизвестными. Правда, главное известно. Имя. Гена.

Весь класс включился в поиск. Что тут было! После уроков разбегались по поселку. Так старались, что директор даже запротестовал. Мол, нахватают ребята двоек. Но ничего. Все обошлось. Двоек и пятерок мы получили по обычной средней норме. А вот Гену нашли. Ну, конечно, не Гену, а Геннадия Ефимовича. Старушка в одном доме сказала, что у нее есть сын Гена, что во время войны ему было как раз двенадцать лет и горя он хватил изрядно. А сейчас Геннадий Ефимович работает главным агрономом в соседнем колхозе.

В воскресенье мы поехали в колхоз. Спору было много, кому ехать. Выбрали нас с Лидой. Мальчик оказался тем самым. То есть не мальчик уже, а Геннадий Ефимович, главный агроном колхоза. Что он нам рассказал? Когда полицаи забрали отца и мать, он остался один в доме. Решил уйти к партизанам. Вышел засветло. Долго плутал по лесу. Нигде следов партизан не нашел. А когда услышал выстрелы, испугался и решил возвращаться домой. Вышел на знакомую с малых лет тропку. Повеселел. Теперь уже до дому недалеко. Побрел медленнее, прислушиваясь к удаляющимся звукам выстрелов. Где-то совсем близко застонал человек. Гена сначала шарахнулся в сторону. Хотел обойти опасное место. Стон повторился, протяжный, зовущий. И тогда Гена, раздвигая кусты, решительно полез в чащу. Встреча произошла неожиданно, хотя Гена ее ждал. Раздвинув ветки орешника, он увидел распростертого на куче хвороста человека. Он не сразу подошел к нему. А когда подошел, стал думать, чем помочь, как спасти. Человек был ранен. Это он сразу понял по пятнам крови на одежде. Гена хотел поднять его и не смог, хотя раненый был мал, совсем как мальчик.

Что было делать? Он соорудил волокуши и потащил раненого к себе домой. Только при дневном свете он рассмотрел, что перед ним девушка. С бледным, без кровинки, лицом и рыжими волосами. Он перетащил раненую в погреб. Несколько дней кормил и поил ее. Очнувшись, она сообщила ему пароль и послала на явочную квартиру. Что было потом с девушкой, Геннадий Ефимович не знает. Это новое задание для нашего поиска.

Напишите нам, выполнил ли Старик свое обещание? Помог ли он Анне Петровне? Ваши друзья Костя и Лида».

ГОЛУБИНАЯ ПОЧТА

«Дорогие мои ребята! Рад за вас, за ваш успех в поиске. С удовольствием прочитал ваш рассказ о нелегкой судьбе отважной партизанской разведчицы. Хорошо, если вы узнаете подробности и ее последнего подвига. Не забудьте сообщить мне об этом.

Вы интересуетесь, что же произошло дальше, после того, как Анна Петровна встретилась со Стариком, то есть с Павлом Петровичем. Расскажу по порядку. Прежде всего о Гале. Она заметно повеселела. И уже не обижалась, когда кто-нибудь из ребят дразнил ее Рыжей. Она подходила по крыше сарая к самому краю и спрашивала:

— Чего тебе?

— Рыжая, Рыжая! — кричал мальчишка, отбегая для верности подальше. — Рыжая!

Галка спускалась по лестнице вниз и уже с земли повторяла:

— Ну, что тебе? По делу пришел, так скажи. А может, ты хочешь голубей посмотреть? Я тебе белого покажу. Ух, проворный!

Мальчишки сначала не верили. А потом один решился. Подошел. И на сарай залез. И голубей погонял. С тех пор и пошло. С утра у Галки на сарае ребята свистят, и высоко в воздухе кругами ходят сизые и белые голуби.

А однажды мы с Галкой придумали новую игру. Мы брали с собой голубей и уходили далеко-далеко от дома. К Круглому озеру, километров за пять, не меньше. И отпускали там голубей. Было очень интересно смотреть, как точно они находили дорогу домой.

Обратно мы шли уже с пустыми клетками. Весело болтали обо всем, что в голову придет. О том, почему не запускают голубей в космос, ведь они могли бы самостоятельно вернуться на Землю. О том, что Луну надо засадить тополями и тогда у нее появится атмосфера и создадутся все условия для жизни.

Как-то у самого дома нам повстречался Павел Петрович. Он, видно, заходил к Галиной маме.

Мы разговорились, и я между прочим сказал, что собираюсь на октябрьские праздники опять поехать с Колей к его родственникам в деревню.

— Очень хорошо, — сказал Павел Петрович. — Очень кстати. Тогда у меня есть к вам просьба. Вы помните старика, который живет в деревне в старом доме неподалеку от Колиных родичей? Вы же мне о нем и рассказывали.

— Как же, помним, — ответил я.

— Последите за этим человеком.

— За полицаем? — уточнил я.

— За бывшим полицаем. Ведь он-то вас не знает?

— Да нет, не запомнил, конечно!

Павел Петрович рассказал нам, что бывший полицай может дать очень важные показания. Он уже с ним встречался. Но старик сильно перетрусил. Боится, как бы не открылись какие-нибудь новые его злодеяния. И может удрать. Ищи его тогда.

Я пообещал Павлу Петровичу выполнить его просьбу. Тем более, что мы могли наблюдать за старым домом, не выходя со двора Колькиных родственников. В тот же день я рассказал о разговоре с Павлом Петровичем Кольке.

Все последующие дни мы только и думали о том, как лучше выполнить это новое задание.

— Хорошо, — говорил Колька. — Мы узнаем, что старик что-то задумал. А как сообщим об этом? Ни у кого из нас дома телефона нет. И у Павла Петровича нет. Да и нам к телефону в сельсовет надо бежать. И не пустят туда.

— А вы возьмите с собой голубей, — предложила Галя.

— Правда, Колька, — обрадовался я. — Возьмем голубей.

Так мы и поехали в деревню с парой Галкиных голубей. Мороки с ними, конечно, хватило. Во-первых, деревенские ребята приставали: покажи да выпусти, дай погонять. А выпускать-то их нельзя. Во-вторых, их же кормить надо. Пришлось нам с Колькой выкручиваться. Ребятам пообещали, что, придет время, — покажем голубей, выпустим. А пока за это пусть каждый принесет им по горсти крупы.

Еще надо было проверить, долетят ли голуби до места и в какой срок. Все-таки больше двадцати километров. Поэтому одного голубя мы выпустили в первый же день, как условились с Галей. Вскоре Галя приехала к нам сама, привезла голубя обратно: долетел он благополучно.

За стариком мы следили с Колькой попеременке. А тот вел себя странно. Все ходил и ходил по двору. Целыми днями. Дрова перепилил и переколол, сложил в поленницу. Потом стал вдруг закрывать ставни, заколачивать окна. Колька прибежал в дом ни жив ни мертв. Кричит:

— Пора! Пиши скорее записку, а то исчезнет.

Тут же мы сочинили записку:

«Галка! Это пишут тебе Алеша и Коля. Слушай. Полицай уезжает. Срочно передай Павлу Петровичу. Да не мешкай, а то опоздаешь».

Привязали мы записку голубю за лапку и пустили его. Шибко полетел, ходко. Но нам особенно наблюдать некогда было. Скорей! Что там старик делает? А он уже рюкзак за плечи и — со двора. Мы к нему:

— Дяденька! Не знаете ли, где Ямская улица?

— Кыш, бесенята, нет такой улицы вовсе.

— Как же нет, когда нас на нее послали. Тут такое дело. Говорят, дом на Ямской продается. У нас лагерь организуется, — сочинял Коля, — народу много, спальных помещений не хватает, вот нас и послали разведать, где дом продается.

— Ну, шукайте, — ответил старик. — Если вас послали. Только я Ямской улицы не знаю. Нету такой.

— А вы что — уезжаете? — не отставал от старика Колька. — Может, дом продадите? Подходящий дом. Мой папа очень хотел дом в деревне купить.

— Правда, — поддержал я Колю. — Если уезжаете, может, продадите дом? Он же вам без надобности.

Старику наше предложение, видно, понравилось. Почему в самом деле не продать дом и не положить денежки в карман? С деньгами-то лучше удирать.

— Что ж, — проговорил он, — я с вами, что ль, буду разговор о продаже вести? Посолиднее у вас никого не найдется?

— Почему не найдется? — ответил Колька. — Найдется. У меня, например, тетя есть. Мы сейчас ее покличем. Папа с ней часто о покупке разговаривал.

Мы с Колькой побежали к его тете. Но она, выслушав наши сбивчивые объяснения, наотрез отказалась куда-либо идти.

— Что это за дом? Какие покупки? — ворчала она. — И зачем вам дом? Что, разве моего дома мало? Этот-то пустует, а им еще дом! Да приезжайте, живите, сколько душе угодно.

Она говорит и говорит, не остановишь. А нам с Колькой некогда ее рассуждения слушать. Нас же старик ждет. Видим, что тетю нам не уговорить, поспешили опять к старику. Он сидит во дворе надутый, как индюк, кончик прокуренного уса кусает. Объясняем ему, что надо подождать, когда отец или мать приедет, что тетя вести переговоры о покупке дома отказывается. Рассердился он. И тут я заметил, что у него глаза косые. Один на меня смотрит, а другой на Кольку. Зло так смотрит: будто нас вместе поразить хочет. Я даже испугался. А старик все бушует. Несерьезный, ворчит, народ, несостоятельный, мальцам хозяйское дело поручает, а потом на попятный идет. Из-за вас, кричит, я теперь на поезд опоздал. Хватает он с земли свой рюкзак и прямым ходом на вокзал. А Павла Петровича все нет. Мы с Колькой следом за стариком идем, не отстаем. Колька даже пытается разговор с ним завести.

— Дяденька, — твердит он. — Так никто же на попятный не идет. Надо подождать только. Вот отец или мать приедут…

Старик отмахивается:

— Некогда мне ждать. Пусть уж стоит. Дом-то. Может, самому пригодится еще. Он есть не просит.

На поезд, конечно, он опоздал. Метнулся к кассе, выяснил, что следующий будет только через полтора часа. Устало побрел к скамейке, бросил на нее рюкзак, сам опустился рядом. Мы неподалеку устроились, глаз с него не спускаем.

Час, наверное, прошел. Наконец прибыла электричка. Смотрим: Павел Петрович идет. С ним еще какой-то человек. Долго они говорили со стариком. Убедили его остаться и дать показания, как Анна Петровна, когда была партизанской связной, из полицейского участка из-под охраны убежала. Успокоили, что опасаться ему нечего. Вернулся он к себе домой. Окна отколотил. Мы потом еще несколько дней за ним наблюдали. Никуда он больше не собирался. К зиме готовился».

ПОИСК ВЕДЕТ К БЕРЛИНУ

«Дорогой каш друг Алеша! Рады вам сообщить, что наша рукописная книга о героях стала очень толстой. Кроме ваших писем и тех рассказов, которые мы записали в последнее время, в ней много фотографий. Есть у нас и новости, хотя и небольшие. Мы узнали настоящую фамилию Рыжей Галки. Ее звали Галина Федоровна Ручьева. Об этом мы узнали из рассказов партизан. А затем нашли и Галиных родителей. От них-то и получили ее фотографию. Очень красивая девушка. Да, теперь можно совершенно точно сказать, что Галя дошла до Берлина. Об этом она сообщала сама в письме к матери.

«Дорогая мама! — писала она. — Не беспокойся. Со мной все хорошо. Приближается день нашей победы. Скоро вернусь домой и обниму тебя, мою несравненную. Ты просишь: сообщи хоть приблизительно, где ты воюешь. Сообщаю точно: следи по газетам, где будет Конев. Тут близехонько и я. Скоро пойдем на штурм фашистского логова. До встречи, родная. Твоя непослушная Галя».

Теперь мы ищем сослуживцев Гали Ручьевой, как принято говорить, ее однополчан. Это трудно. Ведь мы даже не знаем, в какой части она служила. Но все же мы уверены, что найдем. Ваши Костя и Лида».

Я ВЫСТУПАЮ С ДОКЛАДОМ

«Дорогие ребята Костя и Лида! Скоро кончается каша с вами переписка. Осталось немного мне досказать о нашем следопытском поиске. Признаюсь, иногда я думаю, что вам изрядно надоели мои длинные письма. Тем более, что вы теперь уже много знаете, почти все знаете. Так что не ругайтесь, если я повторюсь в чем-то.

В тот год мой отец очень часто получал письма. Они вдруг стали приходить отовсюду: из Москвы, из Киева, Омска, Баку, с Сахалина, Я сказал как-то за обедом:

— Сколько у нас родственников появилось! Дня не проходит, чтоб письма не было.

— Родственники, говоришь? — с улыбкой посмотрел на меня отец. — А что, можно сказать и родственники. Фронтовики, Алеша, пишут, побратимы. Расшевелил ты мне сердце своими вопросами об Анне Петровне — партизанской связной. Хочу все-таки правду добыть. Вот и переписываюсь.

Вскоре я узнал, что вместе с Павлом Петровичем и Викентием Ивановичем отец ездил в областной центр. Искали они там что-то в партийных архивах, свои документы предъявляли, свидетельства очевидцев. Я однажды пошутил:

— Папа, тебя прямо хоть в наш следопытский отряд записывай. Такой поиск ведешь. А ничего об итогах не говоришь. Мы-то у себя в штабе докладываем.

— Не смейся, — ответил отец. — У нас дело серьезное. За этим судьбы людей.

— И у нас не просто игра, — отпарировал я.

И верно, наши следопыты не сидели сложа руки. Папка пополнялась новыми отчетами о проделанной работе, вырезками из фронтовых газет, воспоминаниями ветеранов, фронтовыми фотографиями. Прибегая из школы, я садился их оформлять. Мать силком отрывала меня от этого занятия, чтобы заставить учить уроки.

Павел Петрович стал появляться у нас все реже и реже. И вдруг однажды вижу в окно — идет. Спешит, чуть не бегом бежит. Влетел, запыхавшись, и с ходу говорит:

— Все. Анну Петровну орденом наградили.

— Каким? — крикнул я.

— Красной Звезды. За то самое задание… когда… помнишь?

Я, конечно, помнил.

— Надо ей сказать, — заспешил опять Павел Петрович, — обрадовать.

— Погодите! — взмолился я. — Дайте я скажу.

И выбежал из дому. Прежде всего я разыскал Галку.

— Галка! Слышала? — сказал я. — Твою маму орденом наградили. На, читай: «За образцовое выполнение задания командования». Поняла?

Галка выхватила у меня газету и убежала в дом.

— Мама! Ты читала? — крикнула она. — Тебя наградили.

— Слышала, — ответила Анна Петровна. — Сейчас по радио передавали. Вот сижу и думаю: есть все-таки правда на свете. И никогда не надо терять в нее веру.

Когда я вошел, они стояли обнявшись. И кажется, плакали. Я молча повернулся и прикрыл за собой дверь.

Перед самыми зимними каникулами я делал доклад на слете красных следопытов школы. Доклад назывался «Связные партизанского отряда «Мститель». В зале вместе с ребятами сидели тетя Катя, Анна Петровна, Викентий Иванович, Павел Петрович и мой отец. Я, конечно, волновался и говорил сбивчиво. Но Павел Петрович сказал потом, что я доложил толково. Выступила на слете и Анна Петровна. Между прочим, она поблагодарила следопытов за настойчивость, за умение доводить начатое дело до конца. Геннадий Ефимович тоже похвалил наш отряд. А Галка, когда уже все расходились, поймала меня за рукав и сказала:

— Этим летом я вместе с вами в поход пойду.

С чего это она о походе? До лета еще далеко. Но я не стал к ней приставать с расспросами, а просто сказал:

— Конечно, давай. А за голубями твоя мама посмотрит.

Сзади подошел Мишка Тоболин и тоже сказал:

— Правильно. Пойдем, Галка! Я не понимаю, почему ты до сих пор не ходила. В походе мирово.

Вот, ребята, и все, что я мог рассказать о моих школьных годах и нашем следопытском поиске. Очень мне приятно, что вы заботитесь о том, чтобы отряд «Сокол» жил, активно действовал. Если будут какие вопросы, пишите, с удовольствием отвечу. Учеба моя идет хорошо. Скоро поеду на стажировку в войска. По всем данным, меня пошлют в Группу советских войск в Германии. Я доволен. Давно хочется мне побывать в тех местах, где прогремел последний выстрел такой тяжелой войны. Не забывайте. Ваш Алеша».

ПРИ ШТУРМЕ РЕЙХСТАГА

«Добрый день, Алеша! Мы очень довольны вашими письмами и, пока учимся в школе, будем сообщать вам об отряде «Сокол» и всех его делах. А пока спешим рассказать новости. Галя Ручьева погибла при штурме рейхстага. Это уже точно. Ведь она на фронт ушла автоматчицей. И вот мы стали собирать материалы о всех девушках-автоматчицах. Много интересных эпизодов набралось. Но все не о Гале. Мы уже думали, что не найдем о ней ничего больше. Закончим школу, и все. Жди, когда другие ребята увлекутся этим поиском. Но неожиданно нам повезло.

К нам физруком пришел новый преподаватель. Он всего несколько месяцев как вернулся из армии. Молодой еще совсем. Рассказали мы ему о нашем поиске, о партизанских связных, о Гале. Он похвалил нас, а про себя сказал:

— Я же, ребята, на фронте не был. После войны родился. Что же я вам про войну могу вспомнить?

Ну, конечно, ничего. Мы понимали. И не приставали к нему больше с расспросами. А однажды он приходит в класс и говорит:

— Ребята, вот вы меня про фронт спрашивали и про девушек, которые воевали. А я ведь вспомнил.

Мы, понятно, без особого внимания сперва его слушали, потому что знали: ничего он про фронт вспомнить не может. А оказывается, у них в части стенд был про девушку-фронтовичку. И он вспомнил, что девушку эту звали Галей Ручьевой. Мы его тогда затормошили. Но он мало знал про тот стенд. Сказал только, что девушка храбро сражалась и погибла. Вообще-то все совпадает.

Но самое главное: он сообщил нам номер полевой почты той части, где он служил. Посылаем его и вам. Мы уже написали письмо в часть и ждем ответа. Вот какие наши новости. Ваши Костя и Лида».

В ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ВОЙНЫ

«Дорогие ребята Костя и Лида!

Не обижайтесь, что долго не писал. Недосуг было. На днях закончилась моя стажировка в войсках, и я вернулся в родное училище. Сегодня взял увольнительную и побродил по городу. Побывал на берегу реки Оки у нового красавца моста через нее. Машины, похожие чем-то на трудяг муравьев, проносились по широкой ленте моста. А внизу, как в сказке, гналась за кем-то река. Вода в ней мутная, желтоватая после дождей.

Не ругайтесь, что я вот так разгуливал, любовался природой, а про вас забыл. Мне нужно было отдохнуть. Стажировка оказалась трудной. Впервые я самостоятельно командовал взводом. Не в училище на уроке, не условно, а реально. Командовал живыми людьми, у каждого из которых свой, порой не очень-то ровный характер. Надо их учить, за них отвечать, заботиться о них. В общем, поволноваться пришлось изрядно.

Помню наш первый коллективный прыжок. По заданию — в тыл «противника». Приземлились кучно. Собрали парашюты и — в путь. Задача — оседлать шоссе и удерживать до подхода главных сил дивизии. К шоссе мы вышли вовремя, бесшумно ворвались в окопы «противника», заняли их. Когда подошло подкрепление и взводу поставили новую задачу, мы увидели обелиск у дороги. Скромный гранит на братской могиле советских воинов. Они пали в жестоком бою на подступах к Берлину. С минуту стояли мы в скорбном молчании. Молодые, разгоряченные лица десантников стали вдруг суровыми. Я наклонился к камню и прочитал фамилии погребенных под ним бойцов. Русские, украинцы, белорусы, грузины, казахи… Я искал Галю Ручьеву. Нет, ее фамилии на обелиске не было. Но где-то в этих местах она совершила свой последний подвиг. Я уже знал, что здесь неподалеку размещалась часть, в которой она служила. Минута у обелиска придала нам силы. К новому рубежу мы летели словно на крыльях. Длительный марш утомил нас, но приятно было вечером при подведении итогов дня услышать похвалу из уст командира роты. А ночью мы снова падали с неба в тыл «противника».

Учения кончились, и заместитель командира полка по политчасти, собрав нас, группу стажеров, спросил:

— Ну, чем, ребята, вас поощрить? Какие есть желания?

Я попросился на один день в часть, где когда-то служила Галя Ручьева. Нет, в части не забыли Галю. Хотя это совсем другой полк, не тот, каким он был в годы войны. И по вооружению, и по составу бойцов. Да и воевать они готовятся по-другому. Конечно, они умеют стрелять и из карабина и из автомата, умеют рыть окопы в полный профиль. Но главная их работа у телевизионных экранов, за планшетами, около умных и точных приборов.

Гале Ручьевой отведен в Ленинской комнате специальный уголок. Конечно, тут никто не знал, что когда-то в партизанском отряде Галю называли Рыжей Галкой. Тут она была просто Галей, бойцом взвода автоматчиков. Тогда их полк штурмовал рейхстаг. Они наступали за нашим танком. Из полуразрушенных домов, из подвалов, с крыш фашисты поливали их автоматным огнем, забрасывали гранатами. Особенно донимали фаустпатронщики. Этот особый снаряд предназначался для борьбы с танками. Им били с близкого расстояния, из засад. Не каждый снаряд, конечно, попадал в цель. Но один из них подбил танк, за которым наступал Галин взвод. Танк вспыхнул факелом. Бойцы остановились, залегли. Гитлеровцы воспользовались замешательством в наших рядах и перешли в контратаку. И тут навстречу врагу поднялась Галя.

— Ребята! За мной! Вперед!

Никто не успел ее удержать. Да и не об этом тогда думали. Тяжело было подниматься с земли под свинцовым дождем. Но впереди бежала девушка. О храбрости и безудержной отваге ее хорошо знали бойцы. И они рванулись вперед. Проскочили площадь и ворвались в первый этаж приземистого кирпичного дома. В суматохе боя никто не заметил, как вскрикнула Галя, пошатнулась, пробежала еще несколько метров и упала на усыпанную битым камнем землю. Подоспевший санитар подхватил ее и перенес в здание.

Галя умерла в ту же ночь. Она металась в жару и все просила:

— Передайте маме… Передайте, что я дошла до конца…

Ее похоронили в братской могиле, и на граните среди других имен есть и ее имя. В части помнят о Гале, о ее подвиге рассказывают новобранцам. Если будете писать в часть, учтите, что у них нет фотографии Гали. А вы ее нашли. Пришлите. Сделаете доброе дело.

На каникулы я, наверное, приеду домой. Так что встретимся. Пока, ваш Алеша».

МЫ БУДЕМ ТАКИМИ ЖЕ

«Здравствуйте, наш добрый помощник Алеша! Как вы помогли нам в нашем поиске. На днях мы докладывали на заседании штаба отряда о выполнении очередного задания, и ваше последнее письмо нам очень пригодилось. Теперь в нашем школьном музее целый раздел посвящен партизанским связным. Документы, фотографии, воспоминания рассказывают о Кате Абросимовой, Ане Шумиловой (Прошиной), Гале Ручьевой. Недавно мы привели в музей наших октябрят. Видели бы вы, как загорелись у них глаза! Да и мы не могли без волнения показывать им то, что сами собирали, что пришло к нам после долгих поисков.

Из части нам тоже пришло письмо. А в нем фотокопии тех материалов о Гале, какие у них имеются. В ответ мы послали фотографию Гали. И написали, что гордимся ею, что хотим быть такими же, как она. Не забывайте нас. Ваши Костя и Лида».

ДЕСАНТНИКИ ПАДАЮТ С НЕБА

«Здравствуйте, беспокойные мои друзья Костя и Лида!

Сейчас у нас самое напряженное время. Тревоги, учения, боевые стрельбы. Почти каждый день прыжки. И днем и ночью десантники падают с неба, внезапно обрушиваются на «противника». Учеба идет нормально. Жаль только, что свободного времени мало. Но все-таки я выбрал полчасика и сел за письмо. Я так привык к вашим письмам, что даже не представляю, как буду обходиться без них. Они напоминали мне, о школе, о том, как мы дружили, искали героев былых сражений. Где они сейчас, мои друзья? Коля Марков тоже поступил в военное училище. Только учится он на летчика. Может, мы когда-нибудь с ним и встретимся на боевом пути. Если ему, скажем, доверят высаживать десантников в тыл врага. А сейчас пишет мне редко. А вот Галка… Галя пишет чаще. Почти каждую неделю. И я ей регулярно отвечаю. На каждое ее письмо. Ведь у нас много общего. И я был единственным из мальчишек, кто над ней не смеялся (почти не смеялся), когда все ее дразнили Рыжей. Рыжей Галкой. А оказывается, это очень почетно — быть Рыжей Галкой. Но тогда мы этого не знали.

Костя! Когда придет тебе время служить в армии, просись в десантные войска. Не пожалеешь. К тому же, может быть, еще и встретимся.

Хорошей вам учебы, ребята. Счастливого поиска отряду «Сокол». Ваш друг и товарищ, без пяти минут лейтенант, Алеша Назаров».