Журнал «Парус» №70, 2018 г.

Екатерина ВИСИЦКАЯ. «Самое ценное, живое, искреннее и непременно родное»

К юбилею журнала «Родная Кубань»

Кубань… Регион на карте России… Люди, с любовью поющие гимны солнечному краю, бесконечные виноградники и поля подсолнухов. Это «Маленький Париж» Лихоносова, главная житница страны, завораживающие Кавказские хребты и закаты над морем южного побережья. Это столица казачества, уникальный исторический пласт, отразившийся в диалекте стариков, по сей день живущих в деревянных станичных домиках, это художественные музеи, музыкальные театры, дома поэтов, Екатерининские скверы, Пушкинские площади, и память, запечатанная в стенах домов. Для каждого из нас Кубань разная и особенная. Но для каждого – родная.

Я приехала сюда восемь лет назад и до сих пор открываю для себя край, ставший моим, все сильнее к нему привязываясь и влюбляясь. Изучаю природные памятники, заглядываю в старые дворики Краснодара, наблюдаю за людьми в вагончике на последней в стране горной узкоколейной железной дороге, проходящей через немногочисленные села и деревни, подчас даже подслушиваю разговоры бабушек на лавочках в парках, читаю, смотрю, впитываю, проникаюсь.

Сегодня я снова открываю для себя Кубань – «Родную Кубань». Шелест страниц литературно-исторического журнала аккомпанирует возникающему в моей голове стуку колес поезда. Заняв своё место в кабине еще в 1998 году, влюбленный в свое дело машинист Виктор Иванович Лихоносов начал исследовать вместе с нами неизведанные литературные, культурные, исторические тропы бескрайней земли, то и дело останавливаясь на станциях нашего внутреннего мира, давая возможность посмотреть вглубь себя и по-новому открывать старые вещи, имена, смыслы.

Утренняя роса пробирает меня, пока я стою на перроне, приставив к щеке граненый стакан с согревающим крепким чаем и перебирая мысли в голове. Так много услышанного, увиденного, прочитанного… Но затяжной гудок вырывает меня из собственных рассуждений и призывает поторопиться – впереди столько всего интересного!

Почему же «Родная Кубань»? Неужели состав везет только уроженцев края? Или это лишь условное название? Едва мы трогаемся, с первых страниц получаю ответ на свой вопрос: «В слово “родное” мы вкладываем зачастую нечто поверхностное, лозунговое, не касающееся тихой сокровенности родства. В наших словах и делах еще немало пустого и корыстного, то есть не освященного глубокой выстраданной идеей. Поведаем же о своей Родине со спокойной душевной откровенностью, любовью и нежностью. Путь очищения, возвращения к святыням предстоит долгий». Задумываюсь над предисловием Виктора Ивановича и вскоре осознаю, что ведь именно путь и важен – он и есть то, куда мы стремимся, он и есть самоцель. Серьезно настроившись и предвкушая длинную увлекательную дорогу, усаживаюсь поудобнее у окна и растворяюсь во множестве хорошо известных мне и не так давно знакомых лиц.

Оглядываюсь: вокруг такие непохожие друг на друга пассажиры! Они разного возраста, в их среде есть священнослужители и простые рабочие, гордые казаки и вдохновенные поэты, литературные критики и профессора истории, грамотные филологи и талантливые художники, начинающие писатели и самородки. Здесь что-то бурно обсуждают, там тихо беседуют, где-то спорят, а где-то соглашаются, вот внимательно слушают, а вот – проникновенно рассказывают. Слушаю и я, с интересом перелистывая страницы и нетерпеливо захватывая краем глаза нижние строки. Но всех нас объединяет что-то более важное, чем просто конечная точка маршрута. Это что-то нежное, трепетное, глубинное.

Пейзажи за окном сменяются так же быстро, как и фразы, звучащие вокруг и плотно отпечатывающиеся в моей голове. Глаза ослепляют блики восходящего солнца, порождаемые гладью Таганрогского залива. Проезжая родину писателя Вацлава Михальского, недавно отметившего свой 80-летний юбилей, поезд делает остановку на железнодорожной станции Скопинского района. И вот уже с нами едет небезызвестный Захар Прилепин. Все с упоением слушают главу из книги «Взвод: офицеры и ополченцы русской литературы», которую читает филолог, публицист и военный журналист.

Смотришь и не веришь: то ли это кинолента, транслируемая на мониторах окон, то ли игры воображения… За приподнятой шторой бесконечные леса, березовые рощи, ручьи, сказочные деревянные домики, равнинные луга, пушистые холмы, статные лошади, верхушки гор, присыпанные снегом.

Незаметно подъезжаем к Воронежской области, селу Скрипниково. Здесь родилась Лидия Сычева, давний гость страниц журнала. Наблюдая за полузаброшенными поселениями, заколоченными наглухо окнами в старых хатках и размытыми дорогами, мы вместе сокрушаемся о тихой гибели таких сел. Кто-то рядом тяжело вздыхает и присоединяется к разговору о том, что убивает нашу деревенскую культуру: «Соцреализм вроде бы и не отрицал национального, но оно было во многом картонной декорацией, ряженностью, привязкой к месту действия, а действие было одинаково везде: строительство неведомого светлого будущего». Это Владимир Крупин, православный писатель, рассуждает о русском стиле, добавляя, что если русский стиль был, – а он был, существовал, – то он и есть, он действует, он живет хотя бы в тоске по нему. На мой немой вопрос о том, как же его продолжать в условиях современного города, Крупин тут же отвечает: «Я никуда не денусь, я живу в цивилизации, но как писатель я живу историей».

Конечно! Сколько раз сам Виктор Иванович говорил: «Пока я пишу – я помню». Помним и все мы, сидящие на мягких сидениях плацкарта, устремленные не вдаль, но вглубь. Ведь память является связующим мостиком между «вчера» и «завтра», образуя «сегодня». А никакое «сегодня» невообразимо без знания русской истории, почтения и уважения к ней.

Предаваясь светлым ностальгическим воспоминаниям, из конца вагона выходит в центр поэт из станицы Кореновской – Николай Зиновьев. Разговоры постепенно стихают, и мы погружаемся в безбрежные просторы его лирики:

А в глубинке моей

Нет ни гор, ни морей.

Только выгон с привязанной тёлкой.

Да древко камыша,

На котором душа,

Маясь, мечется сизой метелкой.

«В его стихах говорит сама Россия», – восторженно подчеркивает Валентин Распутин. В безмолвном согласии аплодируют все попутчики: Алексей Смоленцев, Юрий Кузнецов, Светлана Медведева, Юрий Лощиц и остальные. И пока одни воспевают любовь к родным местам, а другие наслаждаются волшебством поэзии, я выхожу в тамбур. Но вовсе не для того, чтобы побыть в одиночестве и поразмышлять об услышанных строках, нет. Здесь, как обычно, в самом разгаре споры мэтров литературной критики. Маргарита Синкевич, Сергей Распутин, Леонид Бородин… Все они с живым интересом говорят о современной публицистике, об истинном патриотизме, о книгах Румянцева и Михальского, о православии и культуре казачества, словом, обо всем, к чему должен быть неравнодушен русский человек.

Задумывавшись о таких важных вещах и едва не вступив в разговор, я вдруг замечаю, что хотя состав и прибавляет ход, Виктор Иванович остается на одной из станций и, улыбаясь, провожает наш вагон спокойным взглядом. Глаза его говорят о том, что он вернется, и не раз, но с этих пор его местом станет одно из пассажирских сидений среди остальных путников.

«Будем стремиться продолжать лучшие традиции издания. Обязательно сделаем так, чтобы “Родная Кубань” в ближайшее время вошла в тройку ведущих патриотических журналов страны и печататься в ней стало престижным для лучших прозаиков, поэтов, публицистов страны» – слышу я уверенный голос нового машиниста, нового подвижника, нового главного редактора «Родной Кубани» Юрия Михайловича Павлова…

***

Прошло два года, и что же можно сказать? Поезд не меняет направления. Он по-прежнему учит и образовывает нас, затрагивает самые сокровенные уголки души и не дает забыть о главном: учит всех нас человечности и любви. С каждым новым выпуском, с каждым новым отправлением, гонимый попутным ветром, он, подобно птице-тройке, стремительно несет нас по дорогам судьбы России, расчищая забытые нами тропы и прокладывая новые пути.

Выбор своего предполагаемого поезда для путника сегодня весьма велик: «Желтая стрела» Пелевина, «Убийство в Восточном экспрессе» Кристи, «Москва-Петушки» Ерофеева… Но для меня, как и для многих других, выбор этот очевиден: конечно же, «Родная Кубань». Ведь она и 20 лет назад, и сегодня, и через 20 лет, по словам В. И. Лихоносова, будет «доносить людям самое ценное, живое, искреннее и непременно родное».

Евгений ЧЕКАНОВ. Горящий хворост (фрагменты)

НОЧЬ В МИКРОРАЙОНЕ

Бьет полночь!.. Пугливо пустеют бульвары.

В озябших подъездах прощаются пары,

И тьма заполняет, – хоть редко, но метко, –

Высотных кроссвордов последние клетки.

Рекламы гудят, как набрякшие вены.

Недвижно стоят за стеклом манекены.

Единственным глазом, как пес беспризорный,

Сквозь ночь зеленеет огонь светофорный.

Но солнце поднимется ржавым бутоном,

Распустится в небе над микрорайоном –

И горло проспекта откашляет хрипло

Горячий, свистящий комок мотоцикла!..

Начинающий автор пробует перо: играет словами, пытается создать запоминающиеся образы… В конце 70-х годов прошлого века, когда я сочинял эти строчки, рядом со мной не было никого, кто мог бы помочь мне на пути в страну Поэзию – указать на недостатки, похвалить за достоинства, грамотно поправить текст. Положим, оценщики кой-какие были: поэт Владимир Сокол, мой старший товарищ по ярославскому литературному цеху, восторгался этим стихотворением, рецензент журнала «Волга» Сергей Страшнов сдержанно хвалил, московский литератор Николай Старшинов – ругал… но я не верил никому из них, поскольку собственные тексты этих людей не производили на меня никакого впечатления. Я чувствовал, что верить можно только мастеру… но где же этого мастера взять?

Мои друзья-студенты тем более не могли сказать по поводу моих сочинений ничего вразумительного, поскольку в изящной словесности не разбирались. Впрочем, нет, – был один паренек с юрфака, однажды преподавший мне наглядный урок литературного мастерства. Этот студент, сгинувший потом в городских джунглях, много читал, часто болтал со мной о книгах и жизни, сам пытался писать прозу. И вот однажды он сказал мне:

– Черт возьми, в который раз перечитываю одну и ту же страницу моего любимого Оскара Уайльда – и не могу понять, почему она меня очаровывает! Как он этого эффекта добивается, с помощью какого литературного приема?

Я, тогда еще не читавший Уайльда, промычал в ответ что-то неопределенное.

А через неделю мой приятель гордо сообщил:

– А ведь я нашел разгадку! Сосчитал на этой странице все прилагательные, обозначающие цвет – белый, желтый, красный, нежно-зеленый, серый, радужный, опаловый, пестрый, лиловатый, перламутровый, голубой… есть даже «розовоногий»! Вот здорово! Набралось аж два десятка! Двадцать прилагательных, обозначающих цвет, сосредоточены на одной странице, понимаешь? Это явно лингвистический прием, обращенный к подсознанию, – и он работает!

Я запомнил это высказывание навсегда.

***

Лучились дыры сеновала,

Звенело тихо комарье,

Когда она с себя снимала

Простое платьице свое.

И в пятнах света, в тихом звоне

Мы растворялись целиком…

И грудь ее в мои ладони

Лилась топленым молоком.

И это тоже было в моей жизни… Теперь, глядя из своего городского многоэтажного далека на себя тогдашнего – юного, восторженного, со стеблями сена в буйной шевелюре, я думаю: Господи, сколько же Ты всего подарил мне!

А тогда я не думал, не анализировал, не копался в себе – а жадно пил из чаши бытия, пил с закрытыми глазами…

ПЕРВЫЕ ДНИ

День идет. Отбой всё ближе, ближе…

Я засну и буду видеть сны.

Может быть, во сне я не увижу

Ненавистной рожи старшины,

Не услышу злобной матерщины,

И не будут больше мне страшны

Прапоры, сержанты и старшины…

Я засну и буду видеть сны.

Это самое первое стихотворение, написанное мною в период пребывания в славных Вооруженных Силах СССР, в учебном центре. Помнится, в первую же ночь старшина Артамонов, обладатель высокого статуса «лучшего прапорщика Ленинградского военного округа», погнал нашу роту красть цемент у соседнего подразделения – и несколько часов подряд мы бегали с носилками по темной строительной площадке, как угорелые. На другой день соседняя рота простаивала, а наш ротный получил от командира благодарность за четкую организацию хода работ.

Через пару дней тот же Артамонов приказал выйти из строя одному из наших курсантов – и с треском надел ему на голову ротный барабан. Правда, парень и впрямь провинился: отрекомендовавшись слесарем и вообще мастером на все руки, вызвался починить главный музыкальный инструмент нашего подразделения, – но не справился.

Пунцовая от обиды голова страдальца торчала из лопнувшего барабана и источала детские слезы, а двухметровый прапорщик мягко, как барс, прохаживался перед строем, хищно вглядываясь в наши оторопелые лица. На его лице не было и тени улыбки.

– Я ведь тебе, слесарь гребаный, ясно сказал: не сделаешь – я тебе этот барабан на голову надену! – рычал он. – И надел, как видишь! А столярам – шкафы и столы надену на голову! А электрикам – лампы дневного света!

Много я помню всего такого…

ТОТ СОЛДАТ

Забыть бы тот тоскливый взгляд,

Тот злобный тон… Вот незадача!

Опять он рядом, тот солдат, –

Стоит, лицо в ладонях пряча.

Сквозь пальцы сжатые ползут

На ворот новенькой шинели

Две капли… Чей-то скорый суд.

– Скажи мне – кто тебя, земеля?

А он куда-то вбок глядит

С немым отчаяньем во взоре

И, сплюнув, злобно говорит:

– Кого гнетет чужое горе?

Солдатчина времен конца коммунистической эпохи (да и позднейшего времени) еще не осмыслена нашей литературой художественно, серьезной прозы об этом нет. Боюсь ошибиться, но всё, что мне по сию пору довелось прочесть на эту тему, – лишь беллетристика, пусть иногда и талантливая. Сугубому большинству текстов недостает образного решения, которое одно только и способно объемно выразить смысл.

Послужив в самом начале 80-х годов в «советской армии» полтора года рядовым и младшим сержантом, я много чего повидал – и мог бы, наверное, рассказать читателю что-то любопытное. Но для меня самого до сих пор самым ярким произведением о срочной службе в те годы остается рассказ моего армейского приятеля Абая Сейткалиева. Передаю этот рассказ так, как он мне запомнился.

«Каждое лето наш мотострелковый полк возили под Архангельск, в Нюхчу, канавы рыть на болоте. Вот, привезли нас, поставили мы палатки, начали рыть. Офицеры тут же закрылись в своей палатке, стали водку пить, – а мы попали в распоряжение “дедов”. Те поставили задачу: каждому воину за день надо вырыть по десять метров, а если нет – иди вечером в “дедовскую палатку”, получай звездюлей. И вот я однажды не смог выполнить норму – и поплелся на расправу.

Вошел в палатку – и обомлел: посредине сооружен из коек, табуреток и матрасов высоченный помост, что-то вроде трона. И на самом верху сидит самый сильный “дед”, азербайджанец. Чуть ниже – его земляки, тоже все не слабые. И в самом низу трона – разные прихлебалы, многих национальностей. Тут и русские, и наши казахи, и те азеры, что послабее…

Я знал, что меня будут бить, но когда увидел такую картину – чуть не расхохотался. А чурка этот с высоты трона говорит: “Сколко он нэ выкопал, дыва мэтра? Дайтэ иму как слэдует, дыва раза!”

Ну, дали мне… Выкатился я из этой палатки, всё лицо в крови, а сам хохочу, не могу удержаться…»

Услышав этот рассказ, я тоже посмеялся от души вместе с Абаем. А спустя годы, вчитавшись как следует в «Повелителя мух», гениальную сатиру моего любимого Голдинга, стал всё чаще вспоминать этот рассказ приятеля. И вспоминать без улыбки.

Да, солдатская служба обнажает суть человека… а может быть, и суть человечества. Боже, но как же тонка пленка нашей земной цивилизации, как легко мы нисходим к первобытному своему состоянию! Стоит только нашим «офицерам» на миг забыть о нас и отдать в распоряжение наших «дедов», как мы тут же превращаемся в то, что мы есть на самом деле, создаем иерархическую пирамиду…

ОБРАЗЫ ЗАПОЛЯРЬЯ

Заполярье!.. На голых плацах

В тыщи пальцев свистят метели.

Как нарывы, холмы бугрятся

На земном худосочном теле.

И казарм деревянных стены

На морозе в ночи стреляют,

И далеких подруг измены,

Словно раны, не заживают.

Но тоски ледяная пропасть

Строевого припева мощью

Перекрыта…

Ах, этот образ,

Как и все, я придумал позже!

А когда я служил отчизне

В заполярной дыре морозной,

Эти образы были жизнью –

Непридуманной и серьезной.

Скажу, положа руку на сердце: об отчизне, о защите ее священных рубежей – и речи никогда не заходило в тех местах, где я служил (если, конечно, не считать офицерской трепотни в «ленинских комнатах»). Реалии мотострелкового полка, на 80 процентов состоявшего из «представителей национальных республик», быстро отбивали у любого романтика желание мыслить и чувствовать в этом ключе. Все силы сугубого большинства моих сослуживцев были направлены лишь на то, чтобы дотянуть до «дембеля» и не уронить при этом свой иерархический самцовый ранг.

Я не был исключением. Об опытах Дидье Дезора я тогда ничего не знал и трагическую правоту их результатов постигал на собственной шкуре. По менталитету я не эксплуататор, а значит, опасность скатиться в разряд изгоев была для меня вполне реальной. Но была и возможность остаться автономом, вольным волком, – и все свои силы я бросил тогда на достижение и сохранение этого статуса.

Из армии я вернулся другим человеком. И долгие годы спустя всё еще осмысливал то, что прожил и прочувствовал за время службы. О такой науке, как социобиология, в те времена в Советском Союзе слышали немногие, до конкретных выводов мне пришлось доходить самому, выезжая на голой интуиции, без знания основ и понятийного аппарата.

Мой отец, служивший срочную в начале 50-х годов, изумленно качал головой, слушая мои рассказы о службе в армии: «Нет, у нас такого не было… Было очень тяжело, даже муторно, но такого, о чем ты рассказываешь, – не было…»

А у нас было, папа.

СВЯЗЬ

О, мир – зеленый с голубым,

Цветущий, деревенский!..

Лишь телеграфные столбы

Стоят, как отщепенцы.

А между ними – провода,

Дрожащие от гула,

Века бегущего туда,

Куда ты взор метнула…

Излюбленный термин советских пропагандистов, повторяемый на все лады в период травли Солженицына, внушил мне в те годы естественное желание вдуматься в истинный смысл этого слова. Кто такой «отщепенец», что это вообще за зверь? Заглянув в толковый словарь Владимира Даля, я убедился, что ничего страшного в термине нет: «отщепенец» – это всего лишь человек, «отщепившийся по разномыслию от общества»…

Но ведь и сам я мыслю совсем не в унисон с окружающими! Значит, и меня могут вот так назвать?

А что, если заглянуть в отечественную историю – есть ли там отщепенцы? Да полным-полно – и Курбский, и Герцен… А вдруг между отечественными отщепенцами разных веков есть некая незримая связь? Может быть, их роднит не ненависть к родине, а всего лишь вот эта способность к разномыслию с обществом?

От этих вопросов было уже совсем недалеко до рождения поэтического образа. Я вдруг увидел зеленую поляну под голубым небом – и пересекающую ее серую цепь телеграфных столбов, несущих вдаль какую-то неясную весть, услышал гулкую дрожь проводов, резонирующую с током моей крови. И смог, между прочим, заметить, что сами эти столбы – всего лишь недавние деревья, еще вчера шумевшие кронами в родном лесу, а ныне безлиственные, унылые, такие чужие окрестному цветущему миру…

Прочитав это стихотворение поздней осенью 1979 года, Юрий Кузнецов понял, что его младший собрат по перу находится в состоянии выбора своей гражданской позиции и творческой судьбы, опасно балансирует между зеленым русским лесом – и серой шеренгой бывших деревьев. Но великий русский поэт не стал ничего объяснять своему ярославскому собеседнику, а лишь коротко написал, как отрезал: «”Связь” – это не Ваше, а чужое».

И правильно сделал, конечно.

СВАТОВСТВО

Ковры на стенах, горка и комод,

и ни гвоздя для маски и для лиры…

Того гляди, что кочет запоет

за тонкой стенкой городской квартиры.

Но нет: бубнит приемник. Как во сне,

вхожу в бубнёж… Зевающим предвестьем

хозяева встают навстречу мне.

Я скоро буду звать их тещей с тестем

и день-деньской маячить в их тени,

строча стихи меж горкой и комодом…

Но кто они? Я знаю, кто они,

я не приезжий, я отсюда родом.

По их судьбе прошла веков орда,

и век минувший не был легче прочих.

Они – крестьяне, в лютые года

державой превращенные в рабочих.

Они ее рабы, ее оплот,

она дала им бедное жилище,

тугим тряпьем набила их комод,

а животы – простой и тяжкой пищей.

О чем же с ними мне поговорить?

О дочери? О власти? О погоде?

Тяну слова и скручиваю в нить.

Они кивают. Всё в порядке вроде.

Они добры, они несут вино

и поднимают первый тост за зятя.

Они мудры – и поняли давно,

что можно выжить, лишнего не тратя.

Их губы сжаты, лбы утомлены,

но есть и в них младенческое что-то:

– Вот первая любовь твоей жены! –

и теща мне показывает фото.

Я улыбаюсь. Я киваю в такт

их тайным мыслям, спрятанным меж прочих.

Не все ль равно мне? Пусть всё будет так,

пока меня не клюнет тайный кочет…

Половозрелая особь мужского пола, ты еще не стала взрослым мужчиной, способным мгновенно видеть, адекватно оценивать, принимать единственно верные решения и нести ответственность за них. Взрослый мужчина не подчиняется безвольно ни зову своей похоти, ни волне своего чувства, он умеет управлять ими. А ты, особь, пьешь из первого поставленного перед тобой стакана, ныряешь в первый попавшийся омут, заходишь в тесное пространство между горкой и комодом, строишь дом на краю обрыва. А потом корчишься от боли, тонешь, плачешь на развалинах…

Кто виноват в твоих бедах, особь? И будет ли у тебя время что-то исправить?

Но утешься: дело не только в твоей вине. В земной жизни есть еще и судьба, и Божья воля, и ни один мужчина, даже вполне взрослый, не властен над ними. Судьба швыряет его, как щепку, в своих волнах, а Божья воля способна выхватить бедолагу из водоворота и водворить на прочный берег. Или забить под камень, на самое дно.

Гм, – говоришь ты, – но раз так, есть ли смысл взрослеть? Не верней ли будет отпустить свою душу на волю?

Это хороший вопрос, особь. Но тебе нужно помнить, что тот, кто впервые облек данную проблему в чеканную поэтическую формулу, сам понимал взрослым своим умом, что сочинил эту формулу его детский дух, привыкший свободно распоряжаться собой и миром.

Детский дух, особь! А ты уже не ребенок.

Только одно может извинить тебя: ты – поэт. Поэт, артист, музыкант, художник… таким людям издавна позволено вбивать в стену быта свой гвоздь – и вешать на него лиру или маску. Все вокруг тебя, – даже крестьяне, превращенные в рабочих, – понимают, что у такого гвоздя должно быть свое место на стене. Поэтому-то тебя и впускают в пространство меж горкой и комодом.

Итак, разыми себя, половозрелая особь мужского пола, раздели на две неравных части. Первая пусть улыбается, кивает, пьет вино с тещей и тестем, строит дом, растит детей. А вторая, отпущенная на волю, пусть блуждает в земном промежутке, глядит из небес и играет на дудке, и пьет из цветка, и меняет маски, и щиплет струны отзывчивой лиры…

А твой тайный кочет пусть пока посидит спокойно на том же гвозде – и помолчит. До рассвета еще далеко.

СОН О ЗАТОПЛЕННОЙ РОДИНЕ

На дне морском я, весь в слезах, стою,

На родину свою смотрю сквозь слезы.

Сквозь слезы вижу родину свою –

И близкий луг, и пойму, и березы.

На дне морском полощется листва

И гладит ветер спеющую гречу…

Как зелен луг! Как высока трава!

И девочка бежит ко мне навстречу.

Бегом бежит! Я вижу сквозь кусты:

В траве мелькает белая панама.

И узнаю знакомые черты

И, плача, говорю ей: «Здравствуй, мама!..»

Становится нерезким ясный вид

И странный сон бежит за край сознанья.

Далекий взрыв!.. И родина дрожит,

И всё кругом теряет очертанья.

Но девочка – она еще видна,

И светлые глаза полны укора.

«Не плачьте, дядя, – шепчет мне она, –

Нас не затопят. Мы уедем скоро…»

И снова взрыв!.. Угрюмая гроза

На пойму наплывает из-за леса.

На девочку, что смотрит мне в глаза,

Летит дождя тяжелая завеса.

Трещит будильник, странный сон двоя,

Зовет жена, ему привычно вторя.

И, весь в слезах, всплываю тяжко я

Со дна пустого Рыбинского моря.

«Ниночек беленький» – так звал мою маму в детстве ее старший брат Володя. Русая, круглолицая, светлоглазая Нина была младшей дочерью в крестьянской семье Ковальковых, трудно, но дружно жившей в своей родной слободе, в трех верстах от Мологи. Глава семейства, Александр Иванович, работал возчиком в городской артели инвалидов, развозил полученные в Рыбинске продукты по артельным столовым и чайным, а вечерами плел на заказ корзины из ивового прута. Его супруга, Елизавета Ивановна, тоже трудилась в райцентре, на семеноводческой станции. Дети во всем помогали родителям; даже маленькая Нина, забираясь внутрь больших корзин, помогала тяте заплетать днища.

Ковальковы держали лошадь и корову, но еле-еле сводили концы с концами. Однако вступать в колхоз в начале 30-х годов мой дед наотрез отказался, предпочел остаться в артели. Впрочем, к инвалиду империалистической войны агитаторы шибко-то и не приставали: у этого Ковалькова и немецкая пуля в ноге сидит, и локоть отсечен осколком снаряда, – какой с него в колхозе прок?

В середине 30-х годов по округе впервые пролетел слух о строительстве плотины и о грядущем затоплении Молого-Шекснинской низины. Никто из слобожан в это не поверил; старухи в один голос твердили: «Плотина-то, как бочка: нальют в нее воды – и лопнет». Но в январе 1939 года власть заявила твердо: всё междуречье Мологи и Шексны будет затоплено – переезжайте!

Со слезами на глазах Александр Иванович собственноручно сломал родное гнездо, связал бревна в плоты-гонки и поплыл на них на новое место жительства, в гиблую болотистую жижу селения Старый Ерш, всего десять лет назад присоединенного к Рыбинску. Тут же, на плоту, сидели в шалаше и Елизавета Ивановна, и все дети, и собака Белко; только корову повели по берегу. Маленькая Нина испугалась, когда плот стал опускаться вниз в страшных бетонных шлюзах… слава Богу, она еще не знала тогда, сколько безвинных душ ушло на тот свет при строительстве этих циклопических сооружений, какие великие скорби были навсегда замурованы тут в сталинский бетон!

Сто тридцать тысяч жителей Молого-Шекснинского междуречья власть согнала тогда с насиженных мест, навсегда отняв у этих людей их малую родину. И рана эта болит до сих пор.

Я, потомок переселенцев, так много занимался фамильной историей, так долго вел свои виртуальные раскопки на дне Рыбинского моря, что оно, наконец, стало мне сниться. Но я увидел во сне не мрачное илистое дно водохранилища, а ярко-голубое небо, белопенные волны цветущей гречихи, хоровод берез и огромный, жужжащий, полный запахов разнотравья, заливной Боронишинский луг…

***

Тридцать лет пролетят – мы очнемся с тобой стариками.

Я заплачу тихонько. Обнимешь меня, загрустишь.

Говорить? Но о чем? Всё давно уже сказано нами.

Замолчать? Но зачем? В нашем доме дано уже тишь.

Поцелуешь меня. Вытрешь слезы мне жестом знакомым.

– Время десять уже…

– Я еще посижу. Ты ложись…

И еще три часа просидим над семейным альбомом.

И опять не поймем, что любили друг друга всю жизнь.

Этот вариант судьбы ты отверг. А он ведь тоже у тебя был – и, вероятно, однажды мог бы показаться тебе наиболее верным из всех возможных. Но ты отверг его.

Не на словах, конечно, – на словах-то ты как раз ратовал за то, что воплощено в этих печальных строчках. Но на деле, – всем своим поведением, поступками, мечтами, – ты выбрал другое. И выбрал бесповоротно.

Зачем же ты тогда сочинял эти строчки? Для того, чтобы вербализовать ауру отвергаемого варианта? чтобы самому увидеть то, что могло бы быть, – и отшатнуться? Это был сеанс личной психотерапии?

Но ведь и реально выбранный тобою вариант – уже осуществившийся вариант! – ты не считаешь ни лучшим, ни наиболее верным, так?

Так, так… Но дело в том, что тогда перед тобой открывалась, как тебе казалось, тысяча дорог. В том числе и эта, воплощенная в стихотворении. Но ты отверг ее, выбрав остальные девятьсот девяносто девять…

В итоге оказалось, что ты выбрал одну. Ту, по которой бредешь и сейчас.

А тот вариант, который ты воплотил в печальные строчки, остался жить на бумаге. И в чьей-то душе…

ГНЕЗДЫШКО

Дочери Асе

Вей гнездышко, дочка,

В любой стороне

Из мха и листочка,

Что вечно в цене.

Таскай между кочек

Свою маету,

На мох и листочек

Молись на лету.

Вей нощно и денно,

И в дождик, и в снег.

И верь дерзновенно,

Что это – навек.

Иного расклада

Себе не проси

Ни в сумраке ада,

Ни на небеси.

Такое вот стихотворение я сочинил в начале ХХI века. Это отцовский наказ дочери и, одновременно, мой взгляд на предназначение женщины. Не на сочинение диссертаций и не на полеты в космос нацеливал я свою дочь. Только на витье гнезда.

«Я верю в необходимость этой книги»

Молодые журналисты о сборнике рассказов Елены Тулушевой «Первенец»

Дарья ШЕПЕЛЕВА

Как часто при чтении книги покрываешься мурашками, к горлу подступает ком и становится трудно дышать? Со мной это случается редко. Но книга Елены Тулушевой «Первенец» стала для меня эмоциональным потрясением. Елена заставила прожить вместе с героями их проблемы, трагедии и несчастья, пропустить всю боль через себя. Такого эффекта автор достигает благодаря простоте языка. Елена не тратит время на долгие описания, а прямиком переходит к сюжету, сразу концентрируя наше внимание на герое – на заблудившейся в жизни беременной девочке Лиде, на докторе, тоскующем о потерянном сыне, на Даше, которая не может улететь на родину из чужой страны к умирающему дедушке, на сыне Марьи Васильевны, который стесняется своей матери, на двух друзьях детства Антоне и Костике, пути которых разошлись. Эта книга о людях, о тяжелых судьбах. Она заставляет задуматься над тем, что болит. У каждого это свое, личное, но оно так тревожит душу.

Виктория ТИЩЕНКО

Попытка изменить мнение окружающих о неблагополучных, но также нуждающихся в понимании людях – вот основной мотив появления рассказов Елены Тулушевой.

В целом, автора можно назвать достойным представителем реалистической прозы. Это полезное чтение, как для подростков, так и для более зрелых читателей. Перед глазами проходят серьезные истории, после которых спускаешься с небес на землю. Читателям можно порекомендовать готовиться к объективной, ничем не прикрытой жестокой реальности. Бытовые проблемы, сломанные судьбы, неблагополучные семьи, наркотики – то, что мы привыкли отвергать в обычной жизни и не замечать, нашло отражение в сборнике «Первенец». Проблемы и пороки человека, вызванные обстоятельствами; бесправность и нежелание получить право на что-либо; инертное существование – отсутствие стремлений и безразличие к жизни… Параллельная реальность, которая рядом.

Мария ПРОСКУДИНА

Недавно мне посчастливилось прочесть сборник рассказов Елены Тулушевой «Первенец». Именно посчастливилось – книга произвела на меня сильное впечатление и заставила всерьёз задуматься о действительно важных вещах.

Хочется отметить прекрасный стиль Тулушевой. Автор описывает все до мелочей. Мы видим каждую эмоцию на лице и в душе героя, к тому же почти в каждом рассказе автор оставляет открытый финал. Мне кажется, это очень хороший ход, ведь умному читателю зачастую самому интересно додумать, чем все завершится.

Книга «Первенец» Е. Тулушевой меня очень впечатлила, и, я думаю, взявший ее в руки читатель не пожалеет о потраченном времени.

Кристина НОВОСЕЛОВА

У Елены Тулушевой свой, особый стиль – сходный с искусством фотографа. Один рассказ – одна история – один качественный, реалистичный фотоснимок. Реальность застывает, сжимается и, будто через объектив, отражается уже на страницах книги. В третьем сборнике рассказов Елены Тулушевой это происходит так. Первые – «Чудес хочется» и «Виною выжившего» – дали старт зарождению авторской манеры, новый сборник эту манеру закрепил. Новые рассказы не выбились из общей идеи и стиля предыдущих. Они расширили эмоциональный спектр героев, понимание тонкостей человеческой души и проблем.

Елену Тулушеву нельзя назвать многословной. На первый взгляд может показаться, что авторского «я» в рассказах и вовсе нет. Но в действительности это «я» сильнее, чем если бы в каждом произведении автор открытым текстом расшифровывал читателю все, что скрыто за емкими и многочисленными диалогами, точными описаниями, эмоциональными монологами.

В интервью Платону Беседину, опубликованному в «Литературной газете», Елена Тулушева очень просто объяснила, в чём заключается её основная идея. «Своих героев я ищу не среди идеологов и бунтарей, не среди праведников или крупнокалиберных негодяев. Я стремлюсь показать человека обыкновенного. В эпоху, когда со всех сторон кричат “экшн”, “шоу”, “эксклюзив”, – должен же кто-то говорить об обычном человеке».

Действительно, обычное – сейчас большая редкость. Среди многочисленных vip, luxary и celebrity хочется увидеть простого человека. Настоящего. Не всем же гоняться за новыми айфонами, зарабатывать на пранках и продвигать «инсту». Как бы ни пестрели отфотошопленные лица с улыбками на баннерах, как бы ни кричали звонкие голоса из телевизоров, настоящего счастья от этого не становится больше. И если присмотреться, можно увидеть, как герои Елены Тулушевой едут с нами в троллейбусе, стоят в очереди за продуктами, учатся и работают. А может, мы сами – эти герои?

Евгений ТИЩЕНКО

Книга представляет собой сборник рассказов и состоит из нескольких частей: «Рядом ходит», «Подъезд», «Мальчики», «Зачем им жить?», «Надо будет как-нибудь посмотреть» и «Литературные путешествия». Практически в каждой части рефреном проходят темы алкоголизма и наркомании. Особенно ярко это проявляется в разделе «Рядом ходит».

Сборник рассказов Тулушевой посвящён тому, что произошло с нашим народом в 90-е годы, когда многие идеалы мы утратили, а новых не приобрели – это последствия государственной политики тех лет. Автор повествует о проблемах и бедах людей.

Я верю в важность и нужность этой книги. Верю, что в памяти подростков, прочитавших это произведение, навсегда останутся образы того, к чему могут приводить… нет, вернее, к чему точно приведут наркотики.

Даника НЕКРАСОВА

Каким видит ребенка Елена Тулушева? Это существо невинное, не отягощенное грехами. Почва его – семья. И что может вырасти из такого ребенка – из той же Лидки, дочки наркоманов («Первенец»), или Ксюши, дочери алкоголика («Папа»)?

Конечно, никогда не узнаешь, кто окажется «на дне» – беспризорник из соседнего двора или твой оберегаемый долгожданный ребенок. Можно быть примерной, любящей матерью, подобно Марии Васильевне, а твой сын будет тебя стесняться и ни во что не ставить. Именно поэтому столь реалистичный показ обыденности трагедии захватывает читателя.

«Зло всегда побеждает» – реплика молодого героя рассказа «Папа» выражает убеждение многих персонажей книги. Они привыкли к тому, что на них отыгрываются за свои неудавшиеся поломанные жизни самые близкие люди – мамы и папы. «Как жена его сбежала, так и началось», – такие слова звучат в рассказе «Звуки музыки» об артисте, который унижает и бьёт дочь, пытаясь выместить на ней свою боль. Но это пояснение остается как бы «за кадром». По мнению Елены Тулушевой, читатель сам должен сделать правильный выбор. Для неё, психолога по первой профессии, призвание писателя сродни призванию врача: «Задача – работать зеркалом, суметь обратить внимание пациента на то, что он делает, и как это влияет на его жизнь. Тогда пациент сам в состоянии будет найти выход».

Мария ОЛЕСЕВИЧ

Это книга о жизни, о вечном, о серьёзном, о том, что вокруг нас. Елена Тулушева собрала истории подростков-наркоманов, детей-беспризорников и в каждом своём рассказе даёт этим детям надежду на понимание. В процессе чтения действительно оказываешься совсем рядом с героем: хочешь обнять бедную Лиду и помочь ей выбрать имя для ребенка («Первенец»), взглянуть в глаза Антону и Костику, понять, почему все сложилось именно так («Рядом ходит»), взять за руки девчонок Ксюшу и Варьку и пообещать, что все будет хорошо («Папа»), утешить Олега и напомнить ещё раз о брате («Близнец»), схватить крепко Витьку и не давать ему спрятать опасный «клад» («Клад»)…

Маргарита СИРАКАНЯН

Если меня попросят одним словом описать, что я чувствую, читая рассказы Елены Тулушевой, я отвечу: боль. Больно за каждого без исключения, будто я выросла вместе с ними, будто знаю их с малых лет… Стараюсь быть оптимистом и видеть хорошее во всем: Антон – молодец, что смог выбраться из самой страшной зависимости; Лидка – сильная духом девушка, способная даже в такой тяжелой ситуации найти силы и родить, Даша – очень заботливая и внимательная внучка, Варька – умница, что вышла на работу, помогая маме. А Костик… Костик пусть будет напоминанием о том, к чему может привести наркомания.

Елена Тулушева будто говорит нам: давайте быть внимательнее и бережнее друг к другу, особенно к детям! Жаль, что об этом приходится напоминать.

Виктория СОЛОВЬЕВА

Наркомания, алкоголизм, зависимость. Странно, но я стала чаще слышать эти слова. Быть может, дело в том, что я переехала в большой город, или же дело в моде на музыку, кино, литературу, популяризирующие алкогольные и наркотические тусовки. Не знаю. Может, я просто выросла и стала чаще обращать внимание на происходящее вокруг? Но факт остаётся фактом: в России за последние 10 лет количество наркозависимых возросло в десять раз. И это только стоящие на учёте. Каждый из нас, видя зависимого или услышав о нем, принимается осуждать, не пытаясь проникнуться его историей и понять причину такого поворота судьбы. Но ведь что-то у него случилось, что-то толкнуло тот маятник зависимости, раскачивающийся с каждым разом все сильнее. У всех разные истории, разные причины несчастий – для кого-то они могут показаться глупыми, но ведь у каждого болевой порог разный.

Именно такие истории рассказывает Елена Тулушева в своей книге «Первенец». Жизнь героев пронизана сильным холодом: безразличие родных, черствость окружающих, но внутри у них все ещё горит маленький огонек добра.

Алена ЧУТКОВА

Если верить статистике, то на сегодняшний день наркозависимыми становятся в основном подростки. Что связано с появлением такой зависимости? Как помочь? Что такое наркомания и каковы её последствия? На эти и другие вопросы я нашла ответы в книге Елены Тулушевой «Первенец».

Писательница – герой нашего времени. Училась бизнесу и работала во Франции и США, но вернулась в Москву и, окончив институт психотерапии и клинической психологии, решила помогать наркозависимым подросткам. Елена Тулушева лично участвует в реабилитации ребят, оказывает им психологическую поддержку.

Прочитав книгу «Первенец», я долго не могла прийти в себя. Тяжело осознавать, что такие истории реальны. Люди, о которых пишет Тулушева, очень нуждаются в нашей помощи. Я рекомендую всем прочитать эту книгу, иначе мы так и будем жить, не замечая того, что происходит вокруг нас.

ЯНА БОГДАНОВА

Кто-то сказал, что правда – самое мощное в мире оружие. В таком случае «Первенец» Елены Тулушевой – неплохой пример такого оружия. Это правдивая книга о жизни – книга, которую можно прочитать за вечер, чтобы потом возвращаться к ней и перечитывать…

Несмотря на острые социальные темы, поднятые в сборнике, автор обходится без морализаторского тона, не навязывает свое мнение читателю, а просто делится мыслями и наблюдениями, вызывая на диалог, подталкивая к дальнейшим размышлениям. Именно это и отличает хорошую литературу – умение войти в резонанс с личностью читателя, заставить его думать, не оставить равнодушным.

Короткие рассказы написаны легким и понятным языком, автор чутко относится к героям, каждому даря особенное отношение к миру – и внешнему, зачастую враждебному, и внутреннему, в котором тоже сложно обрести покой. Однако нельзя сказать, что всё в книге Елены настолько «беспросветно». Нашлось место и для светлой грусти, надежды и тепла, пусть из прошлого, но согревающего настоящее, как произошло, например, с героиней рассказа «Одиннадцать платьев».

Интереснее всего, пожалуй, то, что автору удалось какими-то маленькими, почти незаметными штрихами и едва уловимыми изменениями интонации передать больше, чем способна вместить в себя сжатая форма рассказа…

Говорят, что дьявол скрывается в мелочах. Но это – не про книгу Елены Тулушевой. Здесь в мелочах скрывается самое мощное оружие человека – Правда.

Прочесть книгу Елены Тулушевой «Первенец» можно здесь: http://сибирскиеогни.рф/content/oni-tozhe-hotyat-schastya-kniga-eleny-tulushevoy-pervenec.

Студенты факультета журналистики КубГУ о фильме Натальи Батраевой «Донецкая Вратарница»

Виктория ТИЩЕНКО

Гостья из прошлого, или Непостижимое земное счастье

Звук автоматной дроби… Простреленные – раненые – иконы, сломанные кресты, символизирующие сломанные идеалы и судьбы, раздробленные надгробья – дважды убитые… Смерть, война, расстрелянный храм и счастье – непостижимое земное счастье.

Казалось бы, о каком счастье может идти речь на войне, где гибнут люди, где страх и ужас? Режиссер Наталья Батраева документальным фильмом «Донецкая Вратарница» смогла показать непостижимое для понимания духовное счастье, свободу и легкость восприятия жизни. Героини фильма, как и сам жанр, в котором работает Наталья, были выбраны не ею: «они сами меня выбрали, так получилось – это нельзя спланировать или предугадать, – говорит режиссер, – то, что действительно твое, – приходит само. Нужно почувствовать своих героев и основной мотив фильма. Твое найдет тебя и придет в процессе».

Документальное кино – это умение рассказать историю, и главные в ней – герои, важно тесно работать с ними и жить, понимая их судьбы.

Путь «Вратарницы» длился три года. Тернистый путь, нелегкий… Первые съемки проводились еще во время активных боевых действий, и именно поэтому в фильме так реалистично переданы тяготы войны. Мурашки бегут по коже, когда спокойные и даже умиротворенные монологи монахинь прерывают автоматные очереди и залпы гаубиц. Я будто перенеслась в лето 2014-го, когда 2 июня в 5 часов утра начался обстрел погранзаставы в Луганске. К счастью, мне не довелось своими глазами видеть смерть, ведь мы с родителями уехали в июле, но отзвук минометных обстрелов, жуткие завывания сирен посреди ночи и чемоданчик с самыми необходимыми вещами, стоявший у порога, никогда не уйдут из моей памяти… Мне, как никому другому, было понятно то, что происходило в фильме. Но принятие происходящих событий как данности и моё эмоциональное их восприятие разнились со взглядами монахинь. Для меня важно было осознать, как можно ощутить заветное счастье, когда надежды тебя покидают.

Фильм о счастье, говорили мне, но – о каком? «Ведь я же там была, вырывалось у меня из груди…» И да, возможно, это не каждому дано, но я поняла, что испытывали монахини. Нет, я не утверждаю, что могу равняться с ними в восприятии мира – далеко еще, да и нужно ли? Но одно я поняла точно: держаться за мирское, материальное – это глупая ошибка, ведь все может пропасть в один момент.

Счастливые лица монахинь с улыбками казались неуместными, но, углубляясь в фильм, осознаешь, что они прошли путь очищения души и постигли другую реальность, вышли на новый уровень – уровень божественного и блаженного восприятия мира. Все в нашей вселенной циклично, и войны, повторяющиеся через определенное время, появляются в истории неспроста. «Бог посылает нам войны, а значит, мы неправильно живем», – говорят героини. Но это несколько разнится с привычным пониманием божественного: разве Бог хочет, чтобы гибли люди? Нет, он хочет видеть людей счастливыми, поэтому дает встрепенуться и понять, «что деньги ничего не стоят, самое главное – душа человеческая», «мира хочется всем, но когда наступает война – это означает, что мы неправильно живем». Теряя все, мы осознаем истинное счастье в заурядных моментах жизни, но чтобы это понять, «людям иногда нужна война»…

Война снимает маски, открывает поры, сближает. Оказавшись лицом к лицу со смертью, человек не способен лгать. Бог посылает нам войны, чтобы мы переосмыслили жизнь. Но он охраняет праведных людей – ангел есть у каждого. Так, в фильме молодой военный держит оборону в аэропорту Донецка, а затем – в монашеских кельях. Он говорит: «Бог отвел, не получил ни одного ранения».