Журнал «Юность» №06/2025

Благословенное лето… Над нами

Сыро топорщится в небе звезда…

Сизою свежестью – прет за подрамник,

Крупной росою кропит лебеда.

Поздно, взрываясь ознобными снами,

Зарубцевалась военная память…

Стонет и плачет, если вглядеться

В эти полотна, военное детство…

Черным крылом – легла похоронка

На поседевшее сердце ребенка.

Тусклые зори, незрячие ночи,

Плоть иссушая, голод пророчат.

Что за щемящая тяжесть в предсердье,

Точно, тихонько касаясь руки,

Вновь протянуло тебе милосердье

Светлую пригоршню темной муки?

Радостный хлеб с лебедою! Россия

Превозмогала сиротство в себе,

И не единого – жизнь замесила

На лебеде, на лебеде…

Дай мне созвучие дела и слова!

Это из бледного прошлого – снова

Тянет ладони седая старуха:

Пригоршня жизни – от чистого духа!

Каждый мазок твой, товарищ мой, плотен,

И, вдохновеньем твоим налита,

Темная муза печальных полотен,

Сквозь лихолетье – растет лебеда.

Так воплощайте в мазке и бетоне

Прикосновенье дающих ладоней,

Хоть непривычно порою для слуха:

Пригоршня жизни – от чистого духа!

То состояние длится и длится…

Но задержись посреди суеты —

Оскудевает в несущихся лицах

Горький, пронзительный свет лебеды…

Шорох вечерний к окну подступает,

Память тебя из избы вызывает.

В светлое время познала рука

Теплую тайну ржаного мазка.

Тайна – не творчество, тайна – касанье…

Снова холсты первозданно белы,

И шевельнулось навстречу – мерцанье

Необоримой твоей лебеды.

Тихие окна – зашторены плотно,

Свечи заплаканы, свечи бледны,

И догорают в закате полотна,

Как лебединая песнь лебеды…

Вас выведут цветы – уверенная мальва,

Застенчивый жасмин – из пыльной суеты,

Из мутной духоты на холодок завалин,

К подталому окну вас выведут цветы.

Сад – музыка…

Аккорд мать-мачехи и мака!

Светло поет вода, по листьям топоча.

Как Пан, голубоглаз – гори моя бумага! —

Хозяин у ворот, подсолнух у плеча.

В окне гудят цветы, принцессы и дурнушки.

Темно твое чутье, цветочная пыльца.

Но высекает свет в закатной комнатушке

Кремневая слеза с каленого лица…

Девичий голосок прошелестел: «Отец…»

Он выбрит и высок. Но почему слепец?

…Простудой моровой сквозили перелески.

В усталые виски стучала тишина.

Оцепеневший мир. Ни голоса, ни всплеска

Под ледяною толщей сомкнувшегося сна.

Постанывал во сне полусожженный Гомель.

В глухом окне луна клубилась, точно отмель.

Бескровные поля. Расхристанные дали.

Библейские снега, вытаптывая в лед,

Железный лязг и брань…

Село офлажковали,

И, заголив сады, ударил огнемет.

…Очнулся он один, но не увидел вьюги.

Обугленная мгла перед глазами. Лишь,

Едва от забытья, подламывая руки,

Сиротская судьба завыла с пепелищ,

…Заношенная мысль в его мозгу ютится.

Он стынет у окна, глотая отчий дым.

Страшна его тщета: не дерево, не птица —

Обугленные сны роятся перед ним.

Так выручай, земля – праматерь! Сокровенен

Ушедший в душу свет, хотя глаза пусты.

Уже который год сиделками по смене

Его из лета в лето передают цветы.

…Покатится гроза по хриплым водостокам.

Отряхиваясь, сад под ливнем запоет,

Гвоздика полыхнет с промытого востока,

Мерцание ее пронижет небосвод.

Камелия и мак, дыхание левкоя.

Девичий голосок. Подсолнух за плечом.

Бездонные цветы под зоркою рукою,

И каждый их поклон любовью отягчен.

Уже утро, а я к тебе все еще без стиха…

Наполняю легкие воздухом – сорванные меха,

но наружу ни звука. Тихо, словно рассвет в раю.

И душа еще молодая, держится на клею.

Ни с какой стороны не отходит, чистая как слеза,

еще верит в то, что случаются чудеса.

И одно из чудес – твой профиль, когда ты спишь.

А другое – когда вода звонко каплет с крыш

в январе (я пишу, но читается – в янтаре).

Мы застыли двумя стрекозами на заре

этой новой эпохи – безымянной еще пока.

И над нами плывут поэтические века.

Пусть снаружи хоть что – потоп ли, война ли, мор.

Продолжай из снов своих с душой моей разговор,

обнимай ее словом, не бойся, не нанесешь вреда.

Потому что именно словом обнимают души и города.

Потому что именно слово – и есть бессмертие наших душ.

Что до грязно лающих, завистников и кликуш,

то они существуют затем лишь, чтоб был контраст.

Неужели не знал ты? Живешь, будто в первый раз…

Нет никаких сильней или слабей,

есть счастье – полна горница скорбей,

и расставаний топкие болота,

где к вечеру сгущается туман…

Блиндаж вы называете «карман»,

войну – «необходимая работа».

А я из всей домашней чепухи

произвожу прозрачные стихи.

Не будешь сыт, но голод все же стихнет.

Вкус первой строчки – розовый зефир…

Ты не выходишь целый день в эфир,

я спотыкаюсь языком о рифмы.

И злюсь! Какой же я порой бываю злой —

не стихоносной золотой пчелой,

а черной восьмилапой паучихой,

сидящей за диваном в уголке.

Застрявшая на первой же строфе

подслеповатая бездарная ткачиха.

К полуночи налаживают связь.

И вместо липкой паутины вязь —

декоративное письмо чистовиковья.

Из слов земных, почти всегда пустых,

рождается и тут же плачет стих.

И мне его подносят к изголовью.

И он уйдет за самый горизонт,

туда, где город-крепость гарнизон

обороняет и несет потери.

Я не увижу, как он встанет в строй…

Но мне потом передадут: «Сын твой

воюет наравне и укрепляет в вере».

из ниоткуда вдруг тоска

так словно память у виска

как пуля или птица

нет-нет тебя я не виню

но слово сложное люблю

не может повториться

не надо множить люб да люб

я знаю ты совсем неглуп

я тоже из нездешних

что память пепел да зола

стихи на краешке стола

в одном из них подснежник

в другом цветет желтофиоль

я ненавижу эту роль

выбрасывать их в омут

да выбрось это ж просто стих

еще сто штук таких других

смотри они не тонут

их что-то держит на плаву

не то что я тебя люблю

не то что сердце плачет

а что-то из ребячьих снов

другая вечная любовь

ты помнишь синий мячик

и мишку в парке на скамье

все кануло в небытие

но иногда вдруг рядом

как будто папа снова жив

как будто челка на зажим

и мы вдвоем из сада

идем домой сквозь старый двор

никто не целится в упор

и войны только в прошлом

а в будущем весна и май

и по Челюскинцев трамвай

и платьице в горошек

То не горе луковое – прямиком из детства.

И не Оле-Лукойе, прилегший рядом…

Только в мире вдруг не осталось места,

будто не за что зацепиться взглядом.

Есть у правды свойство – хватать за шкирку

и трясти так долго… Без посторонних.

Наши души, словно бы под копирку,

так же, как и линии на ладонях.

Могут разве быть подобные закавыки?

Никогда не думала, ну с чего бы…

Посмотри, как солнце рождает блики, —

никогда не верила в эти дроби,

ни в другие сказни про гомогенность,

ни в серийный номер в двух экземплярах.

Господи, спасибо за откровенность, —

быть к тебе чуть ближе, чем представлялось.

Быть к тебе так близко, что все не больно.

Ничего не больно теперь, мой светлый.

Засыпаю в глотку серебряные глагольные

на горе во храме вымоленные монетки.

Оцарапан дом мой штыком до мяса.

Позвонки звонят о любви подстрочно,

и течет река… Из каких запасов?

И поет река что радиоточка.

Быть к тебе так близко, как только можно.

Быть внутри тебя, как свидетель травмы.

Я привыкла – правду считают ложью.

Не привыкну – ложь называют правдой.

А потом и вовсе нас перепишут.

Так уже бывало, все повторится.

Но спасибо, Отче, за то, что ближе…

И за все дописанные страницы.

когда кончится биография и начнется жизнь

когда каждая фотография будет про счастье

мы с тобой не уедем туда где море целует мыс

мы с тобой не уедем чтобы не возвращаться

никогда не уедем отсюда здесь наша степь

натерпелась такого что боль воплотилась в слово

как над степью нашей снайперы заносили плеть

как по черным датам хвастала смерть уловом

но мы просто жили спокойно не мельтеша

а чего мельтешить-то собственно мой хороший

есть душа и она бессмертна есть ткань вирша́

и она превратилась в шрамы на нашей коже

у любви есть принцип незаменимость черт

вся любовь на свете хороший мой лишь про это

я люблю тебя так же нежно как и эту степь

я люблю тебя как и эту степь почти так же слепо