Журнал «Юность» №07/2025

мой Питер похож на фальшивое пианино

откидываешь крышку а там шум гам

крики чаек стальные нервы безмолвие белой ночи

эта музыка тебя уложит к своим ногам

здесь потерянные превращаются в ищущих

но не в найденных

пахнут крафтовыми духами искусственные цветы

высокопарный том из Дома книги на Невском

ненавидит рваную книжку с Уделки

но лишь вторую зальем слезами и я и ты

коты у хрущевок пугливы и невсеядны

ибо хлебнули приснопамятный суп с котом

я покажу тебе то, о чем молчат путеводители

с открытым от страха ртом

как на развалах Крупской старые диски с видеоиграми

перерезают горло тем кто про них забыл

как безглазые куклы и однолапые плюшевые собаки

по ночам выносят сор из твоей избы

как на крышах невидимые дома растут подвалами в небо

в них прозрачные люди но я их вижу увы

никто не живет на кладбищах это просто красивый символ

Петербург не отпустит своих даже если они мертвы

я похожа на Питер каждым кольцом из лунного камня

каждым сборником горьких строк спасенным из арт-кафе

где вилки втыкают в глаза

а едят руками

я пророк Петербурга в Салониках и в Уфе

и рассказываю смуглым и белозубым

как гоняю по шару земному но все не то

как у нас угощают конфетами а после кошачьим супом

как в шкафу скелеты бабочек бьют крыльями о пальто

как под мостами утопленницы смеются

заразительнее всех

как я стала монеткой в одном из дворов-колодцев

бесконечно подпрыгивающей вверх

Так пахло на балконе у Невы —

под Новый год. Салюты и салаты.

Дышала звездопадом и не вы —

росла из петербургского халата.

Не серый цвет, а войлок или ворс,

дворовый кот смешной, свинец отважный.

Как боязно – вопросом на вопрос.

Как мягко падать в эту реку дважды.

Походкой царской шататься по Пролетарской —

забегаловки, пункты выдачи диких ягод,

обветшалый причал перебинтован ряской,

в отсырелый туман закутаюсь и прилягу

изучать сборник самых серых стихотворений,

где запятые – птицы да самолеты.

Цвет их – не алюминий, скорее рений.

Потому что блестит,

как сердце у рифмоплета.

Предпочитаю Дворцовому Володарский.

Непарадностью, грязеподтеками как родной.

Он меня обратно в себя вытаскивает,

Я иду под ним, и колеса гремят надо мной,

И горят не изумительно-изумрудным

Светофоры, а – как бутылочное стекло,

С жидкостью, бывшей в нем, перестал быть трудным

Чей-то день, время которого истекло.

И не латте, не раф, а из автомата сода.

Из ключицы твоей я, Питер, не из ребра!

Исключительная хрупкость фарфорового завода

Под защитой бетонных стали и серебра.

Звон-трезвон от путей отбрасывает рикошетом.

Из-за угла укоризна трамвайных глаз.

Переулок – мне четко слышится – Евтушенко.

Матюшенко. Как жаль.

Но Евгению в самый раз.

Психологи говорят, это якоря.

Наведываться в памятные местечки

Проездом, в ночи, в середке ли января,

Нычки, заначки, сокровищницы, аптечки.

Вместе с кассиршей я никак не пойму,

Почему набираю в пакетик пятирублевый

Стикеры с Хеллоу Китти и Сейлормун,

И блокнотик с котом – зачем? Потому что клевый.

Мать моя – книжная ярмарка на Крупе.

Отец – сто четырнадцатый автобус.

Игры, уже не идущие ни на одном компе.

Какое местечко, вы ошалели? Топос.

Паломничеством станут булочная и секонд,

Котоприют и речка в лесной глуши.

Плесни мне, мой Питер, Охтинского просекко

В мятый бумажный стаканчик моей души.

Погадай мне на стенах домов, ведь они все помнят.

Пубертатно-максимализмовы чудеса.

Как бегут от себя из лабиринтов комнат,

С оцинкованной стали прыгая в небеса.

Приглашает листовка бравым разнорабочим.

Специалистом по ловле слетевших крыш,

Укротителем строк.

Дегустатором белой ночи.

Очистителем лексикона от «краш» и «кринж».

Но в итоге я стану с разводными мостами кружкой,

Что с витрины столкнула соседку с принтом «Москва»,

Ростовою куклой то ли Ксении Петербуржской,

То ли императрицы, уставшей от шаловства.

Угасающим эхо снятых радиоточек

Прекращаются староневские голоса.

В телефонных заметках построится городочек.

Я зову его в шутку Санкт-Санктыч.

Твои глаза.

Сидеть с тобой рядом в театре,

Не понимать ничего:

Роскошный спектакль, Роза Хайруллина,

А в голове ветер срывает соцветья чертополоха.

Хочется поцеловать тебя в шею.

Роза, прости, это был твой вечер, а станет наш (или не станет?).

Я бы ничего не менял местами,

Оставил бы все как есть и не дергался:

Выпал снег, снег растаял,

И у меня не спросил, когда ему падать,

Когда ему исчезать.

Ты делаешь то же самое,

Но пока я хочу целовать твою шею,

Пожалуйста, будь где-то рядом…

Летай и не тай,

Мой снег.

Из сотен текстов отыщу один,

Где ты, где день еще не пылен,

Где на часах слова мои застыли,

А стрелки улетели в космос навсегда.

Спускалась талая вода

по водостоку,

Метался снег, затерянный в весне,

И я метался вместе с белым тоже,

Не думал ни о чем, не шел за рифмой,

Смотрел в окно на мир-медвежий угол,

Не шел к метро, писал стишок.

И как же мне тебя зарифмовать

Со снегом этим,

Талым и бегущим,

С собой таким же, как и этот снег?

Никак. Верлибр.

Авторы плохих книг,

Как участники

Любовных треугольников (печали),

Печатают себе заведомые глупости,

Сочиняют персонажей с необычными именами,

Думают, что ими гордился бы Чехов.

Премию Нобеля не дадут никому из них (из нас).

Может, авторам рилсов достанется приз

И улыбки достопочтенного жюри.

Иногда хочется быть хорошим писателем,

А для этого нужно попробовать выйти

из треугольника,

из комнаты,

из соцсетей,

Совершить ошибку или поступок —

Спасти ближнего (или хотя бы себя).

И ничего не написать об этом.

Сквозь окно я вижу не тебя.

Я вообще не вижу никого,

Только парк и конус величавый храма.

Как будто этих лет и нет, и не бывало никогда.

Фильм «Матрица», но где мои таблетки?

Еще одна нарушенная заповедь,

Украденное время.

А за окном какая-то другая

Жизнь, незамкнутая на

Одном трамвайном рельсе

Или одном собачьем вальсе,

На переулке

со смешным названием,

На человеке…

Синяя таблетка слаще красной.

Мои братья – сестры Вачовски —

Уже все за меня сказали,

И мне остается только смотреть-ся в окно.

Снег – это пауза,

Заевшая кнопка пробела.

И миллион снежинок до тепла,

Когда последняя из них растает?

Залает пес, киргизка зарыдает —

(Тепло, как дома,

Здравствуй, город Ош!)

И я заплачу следом за киргизкой —

О, вечный снег,

Ты падаешь —

я падаю так низко.

Ты таешь —

я взлетаю, чтоб упасть.

И так по кругу,

Вечный календарь наматывает даты.

Какой сегодня век?

Четверг.

Снег – это пауза.

Ты – снег,

Осадки сладки.

Осадки былой роскоши, как сон,

Но в нем ты ничего почти не помнишь,

Лишь то, как был отчаянно влюблен…

Проснулся.