Журнал «Юность» №08/2025

– Здесь, Наташа, выстроим столовую.

(Музыка сквозь трещины течет.)

Через реку – Кремль. Это новое.

Этого не видела еще.

Вызывают – значит, заработано.

Переводят – значит, заслужил.

Розовое счастье, вот же, вон оно,

столько лет на блюдечке лежит.

Только разузнаю, где тут рыночек.

(Календарь остался в январе.)

Кровью предумышленной, пластиночной

патефон разделан под орех.

Комната увешана портретами,

шпильки дремлют в путанице бус.

– Мам, а где хозяева?

– Уехали.

Ты смотри, какие митенки, Марусь.

Плюшечки пальцев гладят твое лицо,

но фотография выглядит недовольной.

Что-то закончилось.

Мы торопливо ждем —

взяли соседа по продуктовой полке.

Вот он уехал,

белый его живот

бился, как бабочка, в йогурте и сметане.

Мы притаились – прячемся за халвой.

Длинная-длинная очередь треплет кассу.

Если представить

– лучше не представлять —

Я Коломбина, маленький мой разведчик.

Пальцы взлетают, ловят тебя, скользят.

Сок, саперави, вишня, брусника, кетчуп.

Невинно и неотвратимо

лисички небо подожгли.

Там речка пробегала мимо,

цвели шмели,

там яблоком играла спелым

Аксинья – щедрая жена,

там старичок один мадеры

отравленной

хлебнул до дна.

Там на виске девичьем жилка

ручной синицею жила.

Там солнца русского опилки

у Осипа из-под крыла ныряли в землю.

– Падай, падаль.

Но звук не падал, звук гудел

от лобных пазух Ленинграда

до тонкой клавиши «пробел».

И я не знала, знала, знала,

когда резвилась в поддавки,

что жизнь – влюбленные Шагала

над Витебском сырой строки.

Спи, с кем хочешь,

говори, с кем хочешь,

ничего изменится для нас.

Спит над Воробьевыми платочек,

синий, как Платонова рассказ.

Нет у революции начала,

видишь, белка ест с твоей руки,

спи, с кем хочешь,

я же обещала,

обещали глине черепки.

Копятся скорлупки на опушке,

злится меховое существо —

я ревную, только если Пушкин,

да и то ревную не его.

Я совсем не женщина, я брызги,

а вода не любит моряков.

Если я и плакала при жизни,

то, пожалуй, только для стихов.

Здесь любят только мертвецов,

здесь каждый не один,

поет для всякого Кольцов

из сталинских глубин.

Здесь ставки делают на спорт,

но веруют в калик,

здесь пахнет пламенем бикфорд,

и кровью – сердолик.

Не зря придумали в костер

пускать еще живых,

о мой брюхатый термидор,

беременный язык.

Но что за скрежет, что за вой!..

Где поле, там и серп.

И я уйду, уйду с тобой

за дождичком в четверг.

Не леденцами поцелуев

щека была удивлена.

Ты спрашивал меня большую,

а отвечала лишь она —

дичок, крушинница, трехлетка,

пират, сластена, мушкетер.

– Ты любишь вафельки? Я – редко.

Пойдем по радуге во двор.

(Мне тридцать семь! Какие шутки!)

– Смотри, как Рыжик цапанул!

Пойдем туда, где жарко/жутко,

где круглолицые маршрутки

везут хоть в Ялту, хоть в Стамбул.

(Меня морозит!)

– Видишь лужу?

А лужи нет, у ней дела.

Вот так придумываешь ужин,

глядишь – ни ужина, ни мужа,

и жизнь прошла.

ранней весной запах такой

как будто бы жгут листву

или стоишь на вокзале пропускаешь поезд один за другим

а потом уходишь как одуванчик едва-едва

выдерживаешь собственный свет на зеленой ножке

ради такого можно совсем перестать

или встретиться с богом с той стороны листа

вот и дорожка узкая а над ней рассевшиеся фонари

как долгие цапли повторяются неспроста

повторяются воробьи как случайные запятые

говори со мной я пришла сюда

мы вспоминаем что где-то оно уже было

волосы которые так с лица убирает

когда из воды выходит еще прохладный

и потом обнимает себя руками гусиную кожу

и тебя обнимаю тоже

будто раньше не обнимала вот так и эдак

и сосна не пушилась как облако так громадно

так близко

что в окна эти не помещается

когда началась весна и яблоня расцвела

прохожая посылает мне воздушный поцелуй

некуда увернуться

студент улыбается машет в моем направлении

прямо на улице

старушка в пончо поднимает и опускает крылья

пробует и наконец взлетает

хорошо ей под солнцем

смотреть на домишки

легкие кроны щекочут пятки

мне тоже щекотно и я хохочу

и поднимаются волосы как антенны

на каком языке говорю смотря допустим в пробел метро

у стихотворения слезы на глазах

ты его написала? нет не его написала

а то летело как ветер когда прибывает на станцию

потом тишина

как будто все остальное выключили

к ней подходят люди

трогают и уходят

трогают и уходят

и теперь за нее как-то неловко

молчит и молчит

я думала ты и меня не узнаешь

ты существуешь я тебя говорю

пока едем по трассе водитель курит в окно

параллельные сосны светятся поутру

потому что до этого было совсем темно

так темно что ветки не разглядеть

едешь едешь ли – понимаешь едва ли

только на кочках качаешься как в колыбели

кем они были господи как они пели

от дождевой стены до дождевой стены

до набережной на которую упало

разрушилось и кончилось потом

как будто сердце биться перестало

не говори со мной что я тебе скажу

пока иду едва ли существуя

так что сама теперь вода сплошная

и никого за руку не держу

и вот потом за облаком пустым

в его норе мучительной бессвязной

как человек теперь на все согласный

навек разъединенный с Ним

это не мы умираем а кто-то другой

идущий по улице желтой – теплынь какая

вот мы с тобой и застряли во времени видишь

это все что останется дорогая

птицы протягивают звуки как будто руки

перебегают дорогу – им сигналят автомобили

иногда я куда-то падаю и плачу про слава богу

говорят это счастье

почему раньше не говорили

спрячь меня допустим как прячут воспоминание

как фонарики светятся на верхушке клена

хотя еще вовсе не осень и им еще не пора

но что-то уже витает в воздухе

прихожу посмотреть

как еще цветет и уже опадает

как закрываются ставенки и бутончики

доброе долгое горе

когда остаешься один

никогда не один, они там шумят как море