Журнал «Юность» №09/2025

Сто пятая, а может, сто седьмая

Проходит ночь, ей выстланы пути.

Не надо знать, что Смерть стоит, играя

Канцону «Похоронные мосты»,

А может, сарабанду привидений.

Как близкий друг, фонарь мигнул звезде,

И вышли мертвецы из сочинений

Пасти таких же, покажите где?

Мы головы от страхов прячем в пойме,

Бывает так, когда уходит Бог,

Устав от нас, Он засыпает в доме,

В воздушном доме на сакральный срок.

А снега шелк фланирует точеный

И ангелы сгущают белизну,

И голос трубный слышен золоченый

О том, что нужно вызволить весну.

Как не свихнуться, как тепла дождаться,

Не заплутать в асфальтовой тюрьме,

Заплакать в круге, солнцу рассмеяться,

Подставив жизнь мерцающей зиме.

К мосту выходят все бульвары в пойме,

Мост держат на плечах снеговики:

Лениво размышляют в полудреме,

Заучивают счастье и стихи.

Сто пятая, а может, сто восьмая

Сморенная идет на коду ночь.

Не надо знать, что Смерть стоит, играя…

Вся живопись из наших лучших почв.

Дождемся: петухи отбросят страхи,

Мадонна тем плащом закроет нас,

Чью ткань давно проплакали монахи,

Вторых и прочих здесь не нужно фраз.

Мой кошелек из облаков и меди,

А может быть, из самых южных рифм,

Когда я говорю тебе: «Ну где ты?» —

Я открываю полусонный миф,

В котором яйца цвета апельсина,

А в них алмазы несмертельных слов,

Там Смерти нет, она у магазина

Игрушек детских ходит без носков.

Она забыла, кто она такая,

В руках у Смерти не коса, а что? —

Конфеты от Деметры? Золотая

На ней накидка, джинсы арт-бордо…

Она забыла! Флаг ей в руки, песни,

Вискарь на счастье, про любовь вино,

Дыханье подмосковной белой бездны,

От режиссеров лучшее кино…

Она забыла, как бросаться ночью

Со скользкой крыши, кровью истекать,

И как убийца удобряет почву

Телами жертв, которых не сыскать.

Она, конечно, позабыла мыло,

Веревку и – как пользоваться… Мрак

Надел ботфорты, без ориентира

Шагает, распуская веер-страх…

Она одна стоит у магазина,

Как будто просит: у кого и что?

Бомжиха, бездомовница, картина —

Вот в точку слово – пусто и мертво.

Накрой нас, Брейгель, окуни, Ханс Бальдунг,

Зеленым цветом сумерки сомкни,

Пошли нас всех на занебесный кастинг,

Так говорят вечерние огни.

Глубинный город, тот, с которым связан,

Мой кошелек откроет – там стихи,

А смерти нет, ко мне ей путь заказан…

Бывает так? Закорчились грехи,

И запятые заплясали нечто

Такое, что на кладбищах жуки

Танцуют в темень… Не кончайся, лето,

Дай прочитать медовые штрихи,

Дай меда на тарелку тетке Смерти,

Мне в кошелек и – ангелу, затем,

Чтоб я сумел закрыть окно, где черти,

Увидел свет, что вытянут в Эдем.

Мальчик-призрак с дешевой игрушкой

Снова рядом с моею подушкой,

Что-то помнит, что помнить нельзя,

Что-то шепчет, зависнув под люстрой,

Тянет фразу: «Кому я обузой…»

Дождь за шторой поднял паруса

И несется вовсю пироскафом

Из рифмованной книги, и ржавым

Водостокам работы полно.

Следом молния мчит на грифоне

В красном худи и в красной короне,

Эльфы-вспышки, и снова темно.

Мальчик-призрак ушел? Появился?

Он за шторой? Возможно, приснился?

Детством послан, а детство зачем,

Если все корабли прохудились,

Все корсары в Корсакове скрылись,

Звездочеты вошли в Вифлеем.

Было трое волшебников? Вроде…

Был четвертый потерян в походе,

Драгоценные камни раздал

Беднякам этот муж позабытый…

«Мальчик-призрак, скажи-ка, ты сытый?» —

Говорю я как будто в астрал?

«Да, случалось, бывал я голодный,

Хлюпал в ботах и видел нетвердый

Мир, где праздники в красных цветах

Были смешаны с пойлом дешевым,

Там не лезли в карманы за словом

И в рублевых себя зеркалах

Замечали». Ушло сновиденье?

Ну конечно, какое сомненье?

Почему же двойник за столом?..

Старый чайник свистит свои марши,

Ни на грошик в пузанистом фальши,

Вот таким нужно быть стариком.

Бог добрых, пророческих, лживых

Уходит в затвор в феврале

В пещере бессмертия, в мифах,

В снотворном своем ремесле…

И ты в многоточиях этих

Всё маковый видишь цветок,

И девушек полураздетых…

Вне связи: могильный венок.

Вне связи: огни над причалом,

Последний корабль затонул,

А музыка вьется усталым

Бемолем в огне увертюр…

Вне связи: комету над лесом,

Болотный огонь в тех краях,

Где плакалась жизнь под навесом

И трепет дышал в облаках.

И старое кладбище плыло

К подсолнухам: поле, река,

Куском Люциферова сыра

Светилась луна старика,

Который в толстовке печали

Отпугивал мух от могил,

Чтоб крепче покойники спали,

Пылинки сдувал Рафаил.

Морана подвинулась ближе,

Целуется со стариком:

Смущается четверостишье,

Забравшись на выбранный холм.

…В обнимку с прекрасною музой,

Которая здесь и не здесь,

Ты движешься с грезами узкой

Тропою, что, в сущности, смесь

Морфеевых сказок пещеры.

Безносая колет в боку…

В ловушке сознанья – химеры,

Коснись – превратятся в труху?..

…А мальчик все зевает в облака,

И облака зевают перед тем, как

За первым поворотом старика

Увидеть в зеркалах и тех поэмах,

Что время написало на плечах

Фортуны, покачавшей головою.

Так был ли мальчик? Был. «Увы и ах»

Не говори. Стеклянной тишиною

Все смотрит осень, мальчик-старикан

Гуляет в кепке, вышедшей из моды.

Стучится ветер в маленький шалман,

Смеются в параллельном Рик и Морти[1] —

Билеты в космос продают везде,

Что межпланетной мафии в прибыток.

Все тонет в охре, в шелесте… Мы где?

Не спрашивай – в районе Синих скрипок

И красных от смущения лесов,

Возможно, это парк? Пусть будет парком,

В молчании деревьев и мостов,

По лужам, растекающимся маркам

Последнего конверта старика,

Туманный воздух на скамейках ватой.

«Забудь его», – нашептывает мгла,

Привычно вспыхнув уличной лампадой.

Так был ли этот мальчик? Был ли? Был.

В последней точке проявилась старость,

Теперь вся жизнь похожа на гарнир

К тому, что называется «усталость»,

А с ней уже осталось на глоток

Прекрасной жизни и несчастной жизни,

Которую спустил на нитке Бог,

Раскрасил ангел в сумрачной отчизне.

Твой свет со мной. Блеснувший мимолетно,

Но под ребром засевший вдруг так плотно,

Что впору про него писать полотна

И ожидать последнюю зарю.

Твой свет во мне. И он еще, быть может,

Меня до основанья уничтожит

И буднично на атомы разложит,

Но я за все тебя благодарю.

За все, чему не выучиться в школе,

А только там, где сердце раскололи,

Чтоб глубоко внутри работа боли

Пудовые вращала жернова

И делала смелее и сильнее.

Пусть будет боль, пусть я смиряюсь с нею.

Пусть большего сказать я не посмею,

Благодарю тебя, что я жива.

сообщают что между ударами двух

беспилотных сердец не поймаешь на слух

только вибро не врет

рассинхрон

монохром

тут бы вроде бы в храм

но на левую хром

все на левую мысли глаза корабли

крен который не выровнять краем земли

говорят что кругла сообщают нет жертв

а ты сядь пострадай что отвыкла уже

почему так в моих неуклюжих руках

мир

которого

два

на других языках

свет пляшет на краю я не встаю

не вынести нести галиматью

полночный ужас облекая плотью

как не жилец но на крючке живец

считать овец кошмарных снов ловец

раскручивать выдергивать лохмотья

адреналин цветущая земля

я не один я около нуля

из пашни выбирал гнилые зерна

оно пройдет когда пройдет насквозь

молил чтоб все срослось оно срослось

неправильно теперь ломать повторно

накладывая шины тишины

хотя вообще-то вроде не должны

вокруг тебя засуетятся даже

ты думал не хватает доброты

а ларчик просто от таких как ты

запрятан в сейф во избежанье кражи

и правильно и больно и хмельно

хотя казалось ты забыл давно

как пол и потолок менять местами

и смерти нет как ни просись домой

оно пройдет когда пройдет само

не раньше и не позже вместе с нами