Жуткий Новый год. Крампус, йольский кот и другая зимняя нечисть со всего мира

Россия – огромная трансконтинентальная страна, где в северных полярных регионах темное и холодное время года растягивается более чем на полгода. Богатое разнообразие климатических зон, различные народы и глубочайшие культурные традиции – вот достояние нашей страны. А с различными культурами полным-полно и всевозможных новогодних поверий и загадочных существ.

Дед Мороз или Трескунец?

Дедушку Мороза с его милой внучкой все мы знаем с детства. А между тем наш праздничный герой абсолютно мирского происхождения – по большей части продукт атеистического советского мышления, конструкт определенной идеологии.

Дед Мороз ходит в белой, голубой или красной шубе, шитой серебром и богато отделанной белым мехом. У него на ногах – добрые русские валенки из белой овчины или же белые яловые сапоги, а на голове – круглая боярская шапка в тон к шубе. В руках – волшебный посох и, конечно, мешок с подарками. Борода у него длинная, до пояса, свидетельствует о его долголетии, могуществе и мудрости. День рождения Деда Мороза – 18 ноября (обратим внимание на эту дату), а проживает он в Великом Устюге. Ездит главный покровитель Нового года на санях, запряженных тройкой лошадей. Правда, иногда для северных регионов страны лошадей можно заменить на оленей, но в целом упряжка Деда – это первоклассные орловские рысаки или выносливые вятские лошади. Вот таков наш праздничный Дед во всей его красе – и не путать с подпоясанным и куцебородым Санта-Клаусом!

Его помощница Снегурочка – милая девочка или юная девушка с длинной косой, в расшитом полушубке того же цвета, что и шуба дедушки. На ней – русский кокошник или круглая шапочка в цвет полушубка, сапожки, расшитые и украшенные серебром и бисером, иногда – валеночки. Порой к этой компании добавляли милого мальчика, символизирующего наступивший новый год. Казалось бы, ничего чудовищного. Все красиво и безобидно! Но не забываем, что в таком варианте образ новогодних дарителей подарков сформировался в России меньше 100 лет назад – в 1930-е годы, в годы советской власти и атеизма. Но и тут через плотные заслоны идеологии пробилась сущность, столетиями наводившая ужас на русских людей.

Вернемся всего на 100–120 лет назад. Мороз как природное явление был опасен как зимой, так и весной, когда внезапные заморозки могли начисто погубить посевы. Их боялись, люди придумывали укрытия для своих огородов, дымовые завесы для плодовых садов, чтобы оградить завязи от смертельного прикосновения холода.

Мороз. Эскиз костюма авторства В. М. Васнецова к опере Н. А. Римского-Корсакова «Снегурочка», 1885 г.

«Музей-заповедник «Абрамцево». Иллюстрация. 2024

Морозко, Трескун, Студенец – злой старец с посохом, прикосновение которого превращает любую жизнь в смерть, тепло – в холод, живую плоть – в лед. Вот кто скрывается под маской доброго дедушки, и поверьте, он всего лишь ждет своего часа!

Впервые литературный образ Морозко был описан Александром Афанасьевым в знаменитой одноименной сказке, которая была опубликована в 1856 году. Жил Морозко в ледяной избушке, внучек или помощников не имел, а заморозить мог как неосторожного путника, так и нерадивых хозяев, забывших протопить дома печь. Задавал каверзные вопросы, если встречал человека в лесу. Так мы его и знаем – по сказке «Морозко», которая закончилась хорошо для всех… кроме старухи и ее дочери, по одной из версий, превратившихся в свиней. Более поздние исследователи спорят о наличии такого образа в русском фольклоре. Но Студенец-Трескунец, который в морозы по крышам поскакивает да попрыгивает, дым на лету замораживает и в трубы снег сыплет, как был, так и остался.

Сказка про Морозко и девку снежную

Иллюстрация Ю. Н. Эрдни-Араевой

Вот послушайте историю, которая приключилась как-то в одной деревне в лютую новогоднюю стужу. Холода стояли такие, что само небо инеем покрылось; снега выпало – не измерить, сугробы стояли выше домов. А все потому, что жил неподалеку от той деревни в своей избе резной-ледяной сам Морозко-Студенец.

Скрывается Морозко в далекой чащобе. И не видно его, и не слышно его – спит он; а как настанет самая длинная ночь в году, так и просыпается, так за дело и берется: людей пугает, холода нагоняет, лес оберегает. Ходит Морозко только по снегу – в парчовой сверкающей шубе, мехами отороченной. Неспроста у него такая шуба, чтобы в сугробах не видно было. Борода у него длинная, поземкой метет, все следы заметает; шапка с каменьями, а в руках посох волшебный. Прыгает Морозко по деревьям, постукивает, устилает землю сугробами высокими, потрескивает; кто в лес зайдет неосторожно, тому холод под одежду задувает, до самых костей-косточек пробирает. Душу может заморозить, а как же человеку жить без души? Вот и не ходят в самые длинные и темные ноченьки зимние люди в лес, душу берегут; только прислушиваются – не трещит ли Морозко по крыше, не подбирается ли к огню в очаге, не готовится ли из озорства людей сгубить? Только зло и несправедливость могут Морозке дверь в избу открыть.

Следит Морозко, чтобы зимой весь зверь не замерз, все деревья не погибли. Накрывает он лес толстым снеговым покрывалом, чтобы малые в снегу норы рыли и там отогревались, чтобы большие по насту могли до ветвей да до коры добраться. Ели да сосны накрывает Морозко снегом пушистым. А еще следит Морозко, чтобы люди в лесу не озоровали, покой не нарушали, – так людям положено в новогодние ночи из деревень в лес не ходить, огни жечь да хороводы водить, от холода себя и скотину защищать. А если не в духе Морозко, разгневался или скучно ему, может и в деревню зайти, хоть и не слишком он людей жалует. Стужи такой напустит, что снег скрипеть под ногами начинает. Как ударит по углу избы своим посохом, так и затрещит изба, а угол и проморозится. Как коснется колодца, так и замерзнет колодец до самого дна. А как вдруг проведет рукавицей по краю крыши, так и обвиснет крыша сверкающими сосульками! Студенцу-Трескуну потеха, людям страх лютый…

Боятся его люди, одни беды от шалостей Морозкиных.

И не зря боятся.

Жил в одной деревне мужик. Остался он вдовцом с доченькой Настенькой да и женился заново. Мачеха Матрена в дом со своей дочерью пришла, с Марфушей, которую любила пуще всего на свете. И одевала она Марфушу, и румянила, и косы чесала, и считала она, что красивее Марфуши никого на свете и нету. А чтобы одежду нарядную и ручки белые Марфушины не замарать, всю работу по дому поручала мачеха Настеньке. Та и не отказывалась – завяжет косу простой веревочкой, песни поет да по дому все споро и делает. Что перечить Матрене, когда она во всем власть в доме взяла? Пожалуется иногда Настенька батюшке родимому – тот пожалеет ее, поохает вместе, а Матрене слово сказать боится.

Выросла Настенька красавицей. И совсем худо ей стало в родном доме, где матушка ее жила да скончалась. Возненавидела Матрена Настеньку лютой ненавистью. Как жених на Марфушу засмотрится, так на Настеньку взгляд затем и переведет! А Марфуша и прежде капризная была, да грубая, да ленивая, а тут совсем озлилась: матери грубит, отчиму грубит, Настеньку за косы дергает, посуду бьет. И еда ей невкусна, и весна ей не красна; все неладно да нескладно!

Настенька же скорее хотела в своем доме хозяйкой сделаться. Хотела, да помалкивала: сказала мачеха, что первой непременно Марфушу выдать должна, а Настю уж после.

Так бы и шло, да стал присватываться к Настеньке первый деревенский красавец, кузнец-молодец Иван. И мужик не прочь сговорить дочь, да больно зима выдалась суровой, на весну дело отложили. Какие сваты, когда от избы до избы не добежать – лютует Морозко: вздохнешь на улице – дыхание твое тут же и замерзнет, слова на землю инеем упадут…

Тут-то и пришла мачехе Матрене мысль страшная – сжить Настеньку с белого света. Сколько же можно – Настенькой люди не нарадуются, а про Марфушеньку-душеньку все говорят: неряха-непряха, злюка да ленивица, кто же такую за себя возьмет?..

Выбрала Матрена время, когда мужик в город на базар поехал, аккурат под Новый год к Рождеству еды на стол и подарков прикупить. Да и давай посылать Настеньку в лес, за хворостом:

– Ступай за хворостом, нерадивая! Избу топить нечем, померзнем все!

– Так много хворосту у нас, Матренушка!

– Не перечь мне, непокорная! Сказано – нету хвороста, вот и ступай, и без полной вязанки не возвращайся!

Набросились Матрена и Марфуша на Настеньку вдвоем, едва дали тулупчик накинуть, да в пургу и вытолкали. А дом их крайний в деревне стоял, да и день к вечеру клонился. Растерялась Настенька, но делать нечего, не к чужим же людям проситься. Пошла к лесу.

Идет и думает: «Где же хворост брать?» Сугробы стоят стеной, поземка вмиг следы заметает. Повернулась назад – а не видно света и тропы не видно, только месяц да звезды лес освещают. Все светильнички мачеха и сестрица неродная погасили, дорогу домой в темноте не найти…

Ослабла Настенька, напугалась. Села под пушистой елью и думает: «Что же делать?» Пурга-поземочка тропинку скрывает.

Мороз так и трещит, ветер так и воет, метель так и метет…

Матрена с Марфушей в избе в тепле сидят.

– Не вернется Настя, померзнет, – Матрена говорит. – Вот и поделом ей. А тебя за Ивана выдадим.

А тем временем совсем холодно Настеньке под елкой. Варежек не дали ей мачеха с сестрицей неродной, шапки не дали; в одном тулупчике замерзает девушка. Ноженек уже не чувствует, рученек не чувствует…

Да и сказала в сердцах:

– Разве я много для себя просила? Разве мало по дому делала? Только и желаний было – стать в своем доме хозяйкой, так и этого не дозволила мне мачеха. Попрошусь к Морозко в ледяной терем, отдам ему душу бессмертную, пусть хоть там хозяйкой буду!

Тут ее Морозко и услышал.

Побродил кругами, потрещал ветвями. Принюхался к человеческому теплу.

И так подошел, и эдак. Да и надумал:

– Здравствуй, девица! Тепло ли тебе в лесу нынче?

– Здравствуй, батюшка Морозко, – Настенька отвечает. – Холодно мне, несчастной, погибаю. Послали меня, да не за хворостом, а на верную смерть…

– Вижу, холодно! Так что же ты пошла?

– А как не пойти? За дверь меня выставили, варежек не дали, шапки не дали… Слушалась я мачеху, слушалась батюшку, по дому работала, не перечила…

– Экая ты безропотная! Вот держи – мех тебе даю, да полотно, да нитки серебряные. Расшей мне шапку к праздникам!

Кивнула Настенька и за работу принялась. Шила она ладно и узоров для вышивки знала предостаточно. Дай, думает, попробую Морозко задобрить: если к себе в терем не возьмет, так хоть замерзнуть даст быстро, чтобы не мучиться.

Споро работает Настенька – на пальчики подует и дальше шьет. Долго ли, коротко ли, а готова шапка!

– Что же, – Морозко говорит, – вижу, достойна ты в моих палатах жить и хозяйкой в них сделаться. А еще будешь по лесу со мной ходить, порядки наводить, людей пугать, землю снегом укрывать. Только спать тебе одиннадцать месяцев, а по миру гулять один всего, самый темный да суровый. Зато и стариться не будешь. Согласна?

– Согласна я, Морозко.

Коснулся Морозко Настеньки…

И встала уже не Настенька, а дева снежная да ледяная. Замерзла она, и душа ее замерзла, точно ее и не было.

В пояс поклонилась она Морозке:

– Спасибо тебе, Трескун-Студенец, что в царство свое принял. Буду твоей помощницей верной: в избе порядок удержу, на земле холод лютый устрою. Ни одна живая душа через наш лес не пройдет. Только теперь обидно мне стало за сердце и душу человеческую, горячую. Увидела я, как помыкала мной мачеха, а батюшка не заступался, не щадил. Что делать станем?

– Чего б не повеселиться, – Морозко отвечает, а у самого глаза синим огнем загорелись. По нраву ему такая дева. – Пойдем в деревню. Там и мужик, батюшка твой, уж приехал да слезы по тебе льет.

Легкими тенями серебряными заскользили Морозко с Настенькой. Развились ее косы девичьи, сделались белыми и долгими, точно борода Морозкина. Трещит, стучит холод по деревьям, метет поземка, ни зги не видно.

Вот и дом – окошки теплом и светом сияют. А в доме мужик да Матрена с Марфушей Настеньку оплакивают.

– Предупреждала я ее: не ходи в лес за хворостом, – Матрена говорит, врет как по писаному, – много его у нас, так нет, встала да пошла, не уберегла я ее…

Тут Настенька в дверь и постучалась:

– Вернулась я, мачеха. Пусти в дом.

Бросился мужик к двери, а Матрена его не пускает:

– Не может это Настя быть! Морок это, служанка Студенца пришла, убить нас, огонь в очаге погасить! Не выжить человеку в лесу зимой!

– Я голос Настенькин слышу! – мужик кричит. – Открою дверь!

Да и распахнул в сени дверь настежь.

Заходит Настя… Лицом бела, ростом словно выше сделалась, тулупчик в роскошную шубу превратился, бриллиантами усаженную.

– Здравствуйте, – говорит, – милые. Вот и я из леса вернулась. Только не обессудьте, без хвороста я. Зато не одна пришла.

Сунулась Марфуша – шубка ей уж больно понравилась. А Матрена не пускает, кричит:

– Клади скорее дрова в очаг да хворост, не видишь, замерзла девка и Морозко в дом привела! Нежить она теперь!

Только Марфуша привыкла сиднем сидеть, ничего не делать. Начала отпираться, а огонь-то тем временем гаснет…

Мужик заголосил:

– Ты прости меня, Настенька, что не заступался за тебя! Прости, что помыкала тобой Матрена! Не держи зла, отступи за порог, не губи и наши души!

Иллюстрация к сказке «Снегурочка». Г. Нарбут, 1906 г.

Российская государственная библиотека

– А за меня кто заступился? – Настенька спрашивает, и голос ее как свирель серебряная звучит.

Обомлели мужик да Матрена – а от двери-то по углам, по стенам как пошла изморозь. И красивая такая, узоры точно бриллиантовые. Заскрипела изба, затрещала от венца до кровли; стали лучины да светильники масляные гаснуть…

Начали все втроем дрова в печь кидать – а дрова не занимаются. И по ним точно морозные узоры, по поленьям. За окошками с крыши сосульки свесились, опускаются вниз, срастаются меж собой в ледяную стену, оковывают избу, будто панцирем.

А Морозко по крыше скачет, хохочет: любо ему, что Настеньке своих не жалко.

– Спаси, Настенька, – мужик кричит, – прости, доченька, ошибся я, не понял, как тебе плохо тут было, не губи живые души!

– А мою душу кто спас? – Настенька спрашивает. – Не жить мне счастливой за Иваном-кузнецом, нет у меня больше ни батюшки, ни мачехи, ни сестрицы названой – стала я Морозкиной, девкой студеной да снежной.

Завыл в трубе ветер, легли на пол снежные косы, точно тут и не жили никогда люди. Замычал в стойле скот, залаяли собаки – да и стихло все.

Ехал мимо на розвальнях Иван, кузнец-молодец… Остановил телегу да остолбенел. Ни единого огонька не горит в избе, где Настенька жила, ни свинья не хрюкает, ни коза не блеет. Побледнел Иван, схватил скорее с телеги огниво, высек огонь, намотал сена на палку и в избу бросился.

Открыта дверь. Померз скот насмерть в сенях да клетях. Пустой очаг с дровами, что так и не загорелись. Углы избы изнутри проморожены, на полу снег лежит. Никому Иван не рассказывал, что застал он в той избе. Говорил, что остыла изба, холодом взялась и не было там никого.

Много лет прожил Иван в этой избе бобылем. С того дня, как зашел он в избу, поседел он: голова в серебре, борода как лунный свет. Поставил рядом кузню, зверем промышлял да лесными дарами. А зимой, как раз после солнцеворота, в Новый год да Рождество, не ходил к нему никто: все дороги к дому снегом заметало. Сияла та изба серебром, точно дворец или терем богатый, светились в ней ярко огни, и вроде бы женский смех был слышен. Звонкий, радостный. Потом, как праздники проходили, все стихало. Откапывал кузнец дорогу к людям и снова начинал лошадей подковывать да утварь ковать. Ладно у него выходило, каждая железка точно серебряная, с узорами да причудами.

В деревне говорили: защищает Иван-кузнец людей от Морозки, Студенца-Трескуна, да от его помощницы, снежной девки. А что та девка Настенькой была, никто и не помнит уже. Вот только вы теперь услышали.

Образ Морозко слился с образом святого Николая Чудотворца, которого почитали в царской России. Святитель Николай Мирликийский жил в последней трети III – первой половине IV века нашей эры и был епископом в городе Мира (Миры Ликийские). В сохранившихся списках его жития рассказывается, как святой воскресил умершего моряка, спас от казни несправедливо приговоренных, явился во сне торговцу хлебом и велел ему направить свой корабль к берегам страдавшей тогда от голода Миры. Епископ также тайно помогал беднякам. Однажды монеты, подброшенные им то ли в окно, то ли в печную трубу дома бедствующей семьи, случайно угодили в чулок – и благодаря такому приданому три сестры смогли выйти замуж. Эта легенда и легла в основу множества рождественских традиций.

Святой Николай. Неизвестный автор, 1905 г.

Rijksmuseum

Николай Алексеевич Некрасов, русский поэт XIX века, произведения которого проходят в средней школе, писал о Морозко как о Морозе-воеводе, и персонаж его отнюдь не был празднично-добродушным:

«Мороз, Красный нос» – одно из самых значительных произведений Некрасова. Первая часть поэмы («Смерть крестьянина») рассказывает о смерти Прокла, который умер, перетрудившись на морозе.

Иллюстрация к поэме «Мороз, Красный нос». Е. М. Бем, 1872 г.

Мороз, Красный нос: поэма Н. Некрасова в 6 картинках. – СПб.: Картографическое заведение А. Ильина, 1872

Далее повествование переходит к жене Прокла, Дарье. Некрасов восхищается Дарьей как собирательным образом русской женщины, которой все по плечу. Но все же… Смерть главы семьи без взрослых наследников – риск погибнуть от голода и холода. Очень трогательна и печальна картина, когда старик копает могилу своему сыну:

После детально описанных похорон чувствуется отсутствие хозяина: в доме нет дров. Дарья вынуждена отправляться в лес на мужскую работу. Вторая часть поэмы – события в лесу. Дарья вспоминает счастливые времена своей юности, замужество, лето. А вокруг только скованный морозом лес, и кровь стынет в жилах. Пора уезжать, но Дарья не может пошевелиться от усталости, и сам Мороз разговаривает с ней. В этом – вся суть далеко не доброго, а очень грозного зимнего духа. Страшную смерть в лесу Дарья встречает с улыбкой…

Итак, чудовищный и смертельный Мороз, Красный нос, он же Морозко, плюс даритель и чудотворец святой Николай – советский дед Мороз, уникальным образом прижившийся и укоренившийся в культуре. Он действительно уникален, так как несет как признаки язычества, так и христианства, но является продуктом третьей идеологии – атеизма, и создан, как настоящий киборг, в основном для радости детишек как безопасная и понятная центральная фигура новогодних праздников.

А чем же интересна дата его рождения? Дату «вычислили» в 2005 году. Выбрана она была случайно, так как 18 ноября – по статистике – в Великом Устюге ударяют первые морозы. Чем не язычество в чистом виде, с его персонификацией и олицетворением природных явлений? Случайности не случайны!

Смотрим дальше. Нам снова придется обратиться к астрологии. На слуху знаменитый 13-й знак зодиака – Змееносец. На самом деле знаков высшего (или верхнего) зодиака также двенадцать, как и привычного нам зодиакального круга. Но на стыке любых двух знаков зодиака проявлен еще один – верхний (высший). Змееносец – это не просто хорошо видимое созвездие, это еще и знак, который раскрывает свои силы между знаками Скорпиона и Стрельца; и как раз в даты влияния Змееносца и родился, по версии 2005 года, наш добрый дедушка. Что же это за дата? В дни, когда проявлен Змееносец, истончается граница между мирами и темные сущности стремятся проникнуть в мир людей. И хотя до дат новогодних и рождественских праздников еще далеко, на стражу уже должен был встать истинный воин, защитник от зла. Или… он сам и есть зло, проникшее в наш мир?.. Вспомним, что Дед Мороз по большому счету детище революции, времени разрушенных храмов и оскверненных святынь.

Со Снегурочкой тоже не все так просто. В фольклоре есть образ девочки, которая была сделана из снега и ожила, звали ее Снегурка. В мифологии же подобной богини или сущности нет – Снегурочку «дотянули» до современного статуса и уровня восприятия также в советское время. Маленький Новый Годик не прижился как образ и помощник Деда Мороза, а вот Снегурочка пришлась по вкусу – красой, косой, добрым нравом и усилением ассоциативного ряда. Дед Мороз – Снегурочка, мороз и снег, то есть зима.

Сказки о Снегурке были исследованы неутомимым Александром Николаевичем Афанасьевым во втором томе его труда «Поэтические воззрения славян на природу»[5]. В 1873 году Александр Николаевич Островский, под влиянием этнографических изысканий Афанасьева, пишет пьесу «Снегурочка». В ней Снегурочка предстает как дочь Деда Мороза и Весны-Красны, которая погибает во время летнего ритуала почитания бога солнца Ярилы. Светлокожая девушка с длинной косой была одета в бело-голубую одежду с меховой опушкой (шубка, меховая шапка, рукавички). В 1882 году Николай Андреевич Римский-Корсаков создал на основе пьесы одноименную оперу, которая имела огромный успех. Вот уже из оперы после революции 1917 года и установления советской власти, пытавшейся вообще запретить какие-либо зимние праздники (искореняли конкретно христианское Рождество), Снегурочка и шагнула на подмостки сельских домов культуры и новогодние открытки. Еще до революции фигурки Снегурочки вешались на елку, девочки наряжались в костюмы Снегурочки, делались инсценировки фрагментов из сказок, пьесы Островского или оперы. В это время в роли ведущей Снегурочка не выступала. В начале 1937 года Дед Мороз и Снегурочка впервые явились вместе на кремлевскую елку в московский Дом союзов.

Иллюстрация к сказке «Снегурочка». Изд. Сытина, 1915 г.

Снегурочка: русская сказка. – М.: Изд. Т-ва И. Д. Сытина, 1916

Попытки наделить Снегурочку божественными регалиями оказались тщетными. Она – застывшая вода, вечно юная, вечно текущая, обретающая форму только под властью Мороза и уходящая снова в вешние ручьи после первых теплых весенних лучей солнца. Ни один новогодний или рождественский персонаж других стран не может похвалиться такой помощницей – женским воплощением идеи снеговика.

Смерть Снегурочки весной – всего лишь шаг перерождения, олицетворение годичного природного цикла. И это парадоксальным образом роднит ее с умирающими и воскресающими богами плодородия других стран и культур – таких, которые не знали продолжительных морозов и высоченных сугробов.

Баенник, или банник

Кому сейчас придет в голову наделять волшебной силой ванную комнату? Даже самые убежденные поклонники водных процедур относятся к ванной комнате, да и к бане, вполне утилитарно. Но так было не всегда. В прежние времена баня была зданием с особой ролью, особым смыслом. Не просто бытовым, а сакральным; в ней очищали от скверны не только тело, но и душу.

Ставили бани у воды, чтобы ближе было воду таскать (но мы-то знаем, что именно в воде скрываются проходы в другие миры; и получается, что бани стоят, как правило, у границ меж нашим миром и «тем светом»). Внутри они темны, стены в них черны, нет на них ни внутри, ни снаружи креста.

В банях принимали роды, в банях лечили недомогающих, в баню первым делом приглашали для омовения и очищения (а зимой – и для согревания) гостей. В бане смывали с себя всякую пакость, очищались перед посещением церкви. И как в таком помещении не завестись магической сущности? Никак. Такая сущность в банях обитала, имела несколько имен и обличий, но в контакт с людьми вступала только во время Святок (а в остальное время вредила, не показываясь на глаза).

Банник. И. Билибин, 1934 г.

Государственный Русский музей, Санкт-Петербург, 2024 г

Гадание в бане. А. А. Чикин, Всемирная иллюстрация, 1898 г.

Всемирная иллюстрация. Т. 59. – СПб.: Изд. Германа Гоппе, 1898

Итак, банник, баенник, байник, байнушко – хозяин бани. Сказывают, что поселяется он в бане, как только в ней первая роженица побывает. На вид он либо мужик, ростом велик, лицом черен, ноги босы, руки железны, волосы долги, глаза огненны; либо старичок, ростом мал, бородой богат (однако может обернуться и зверем, и даже частью зверя – конской головой, запомним это). Скрывается он под полком[6] или под печкой-каменкой. А людей не любит, обычно их избегает. Так что уклониться от встречи с ним несложно. Не следует мыться после всех: то время хозяина бани (а кто рискнет, тот угорит, или о камень раскаленный обожжется, или кипятком обварится). Нельзя четвертой сменой париться, четвертая смена – для банника да гостей его: леших, да чертей, да овинников. А чтобы ублажить и усмирить его, надобно подарить ему мыло с мочалкой и оставить ржаного хлеба с крупной солью. А ежели сгорела баня и на ее месте новую поставили, то пристало положить под порог удушенную черную курицу в перьях, а после того уходить от бани, пятясь задом да отвешивая поклоны. Да и то после такого если и смилостивится банник, то лишь самую малость. И только раз в году общается банник с людьми. В Святки, конечно.

Под Новый год приходили в баню девки гадать о женихах. А гадали так: та, что гадала, голую спину (то, что пониже спины, точнее) в дверь бани просунет и ждет, что будет. Коли голую да когтистую лапу почует – не к добру это, будет жизнь в замужестве бедной, а свекровь – лютой. А если лапа мягкая да мохнатая – к браку счастливому да мужу богатому.

Обдериха

Бывали ли бани, да без банника? Бывали, да не пустовали. Порой вместо хозяина селилась в бане хозяйка: байница, или банниха, или баенная матушка, а на Пинеге и Печоре – обдериха. Показаться могла и кошкой, и собакой, но чаще женщиной с большими зубами, распущенными волосами и широко расставленными глазами (бывало, что и с одним глазом). «Волосами-то завесилась, зубы-то длинны», – сказывали в Архангельской губернии. Баннику она не жена, сама себе и бане своей хозяйка.

Уж на что банник к людям недобр, а хозяйка банная еще позлее его будет. И зовется-то – обдериха, потому что кожу с людей обдирает. (Можно предположить, что речь идет о жертвах полученных в бане ожогов, с которых кожа клочьями сходит.) Наказывала банная хозяйка за любую провинность: не вовремя мыться пошел, да не с теми, да слов верных не сказал. При входе в баню, в ней самой и при выходе надлежало с хозяйкой здороваться, разрешения спрашивать на всякое действие, после благодарить и прощаться.

Подслушиванье. П. Коверзнев, Всемирная иллюстрация, 1876 г.

Всемирная иллюстрация. – Т. 15. – Санкт-Петербург: Изд. Германа Гоппе, 1876

Пуще же всего лютует обдериха, когда на Святки приходят в баню парни девок гадающих пугать. По всем северным краям известны истории о том, как нечистая сила душила или задирала парня, который прятался в бане или пошел туда на спор во время Святок.

Святочницы

Банники да обдерихи обитают в банях круглый год, Святки для них лишь время наиболее зримого взаимодействия с людьми. Но существуют персонажи, являющиеся исключительно в святочное время. Так и зовутся – святочницы (и уж в них точно нет ничего святого).

Гаданье у проруби. А. А. Чикин, Всемирная иллюстрация, 1898 г.

Всемирная иллюстрация

Святочницами называют сезонных водяных духов женского пола, бессловесных и уродливых, сплошь покрытых волосами. Они не владеют речью (некоторые считают их немыми), привлекают внимание танцем и пением, и кажется тогда, будто ветер воет. Появляются они и вне бань – годится и темная улица, и неосвещенный закуток. В основном они опасны для девушек, собирающихся в банях и других пустынных темных помещениях на гадания (особенно потому, что при гадании положено снимать нательный крестик). На жертв своих набрасываются стаей, откусывая от тела куски мяса, терзая, обдирая кожу когтями. Спастись от них можно, запустив в них украшением – бусами, да так, чтобы бусины разлетелись во все стороны. Падкие на украшения, святочницы увлекутся собиранием бусин, и жертва получит шанс на спасение.

Святке

Пограничное состояние миров во время Святок давало шанс злым бестелесным духам материализоваться и гостить на земле. Таких духов называли святке. Так же называли и мертвецов, которые пробуждались во время Святок и принимали вид животных. Именно их голоса могли услышать гадающие, пытающиеся узнать будущее, подслушивая потусторонние звуки в пустых (казалось бы) постройках. Про святке говорят, что «Сатана повелел слугам своим ходить по земле и предсказывать людям их судьбу». Можно ли доверять слугам Сатаны? Сильно рисковали те, кто отправлялся гадать в заброшенные овины и сараи, прислушиваться к голосам нежити, сняв при этом нательный крестик. Единственное, что помогало, – обвести себя спасительным кругом, словно оберегом, используя при этом железный предмет, хоть кочергу, хоть гвоздь. При этом нужно было произнести приговор, содержащий такие слова: «…встань стена каменная от земли до неба, чтобы не пройти, не проехать ни пешему, ни конному, ни святку востроголовому»[7]. Однако и этот способ спасал не всегда. Как-то отправились девушки гадать в овин, сели на коровью шкуру, очертили ее как положено, да пропустили кончик хвоста. За этот-то кончик святке и уцепился, да как раскрутил ту шкуру вместе с девками – к утру и померли они от страха.

Ряженые

Засилье нечистой силы заставляло людей во время Святок выдумывать, как с ней сосуществовать без негативных последствий. В святочные дни избегали незнакомцев (а в их присутствии не называли друг друга по имени), для ворожбы, гаданий и прочих святочных занятий, таких как загадывание загадок и рассказывание сказок и страшных историй, выбирали отдельную избу, чтобы не привлечь нечистых в свой дом. У калиток и ворот жгли костры из соломы, чтобы угодить восставшим покойникам, «греть» их. Одним из самых популярных занятий было ряженье. Под одетой наизнанку одеждой, маской, углем или краской, скрывающими лицо, нечисть не смогла бы узнать человека и навредить ему. С другой стороны, ряженые таким образом уподоблялись гостям из преисподней, как минимум внешне. Возможность быть неузнанным позволяла и похулиганить, и остаться при этом безнаказанным. Так, парни, нарядившись разными страшилами, пугали девушек, спешащих в уединенные места на гадания (но при этом и сами могли стать жертвой настоящей нечистой силы, той же обдерихи или святке). Не отставали и девушки: некоторые, переодевшись парнем, «сватались» к своим подругам, даже выпрашивали в залог колечки. Традиционной шалостью было развалить поленницу, закинуть предметы обихода на крышу, перегородить бревном дорогу, подпереть снаружи дверь или калитку, утащить что-нибудь (например, корыто или сани) подальше от дома, желательно на середину замерзшего водоема. Такие проказы были популярны очень и очень долго. Даже в советские времена случалось, что в святочную ночь на озерный лед волшебным образом перемещался колхозный трактор! В общем, не только для нечистой силы, но и для молодежи Святки служили поводом хорошенько развлечься.

Ряженые в Скансене, Швеция. Фотограф К. Нильс.

Keyland, Nils / Nordiska Museet

По другим версиям, ряженые – это обережная стража. Если надеть одежду наизнанку, это отпугнет злых существ, они перестанут видеть человека. Интересная перекличка с современной модой на швы наружу! Маски же надевались для того, чтобы позже сущности не отыскали такого доброго молодца и не наваляли ему за его ухарство в Святки. Еще один бонус от того, чтобы рядиться, – возможность затесаться среди бесов и сущностей и выведать свое будущее, а также местоположение, к примеру, клада.

В отличие от бесов, молодые люди осознавали небезопасность своего поведения. Тем, кто участвовал в гуляньях и розыгрышах, а особенно тем, кто носил маски, после Святок было необходимо пройти очищение. Мало ли какая нечистая пристала! Для этого в Крещение нужно было окропиться святой водой из только что освященной иордани. Тем же, кто более других отличился в ходе гуляний, надлежало окунуться в купель целиком. Впрочем, и здесь была лазейка: находились добровольцы искупаться в проруби за других участников.

Сюндю

Карелия – прекрасный, но суровый край. Мало кто знает, что в этом туристическом раю круглогодично люди могут жить лишь на 10 % его территории. Лето здесь короткое и холодное, а зима многоснежная, приходит в компании с полярной ночью и северными сияниями, завораживающими всех, кому повезло узреть их при ясной погоде. «Как в сказку попал!» – скажут впечатленные путешественники. И будут правы: они попали в сказку. Осталось узнать, что за сказки обитают между землей, хранящей камни отступившего ледника, и небом, расписанным холодным огнем. Что за существа здесь живут? Чем они заняты в то время, когда один год сменяет другой? Спят ли они в берлогах или выбираются к людям?

В Карелии много специфических зимних традиций и запретов, которые уходят корнями в толщу времен. Так, наступление Нового года отсчитывали со дня зимнего солнцестояния. Каждая лишняя минута света – повод для радости! Праздник продолжался не меньше месяца. Время это называлось Сюндюма (sunduma, sundum, sunduni – в разных районах Карелии слово произносится слегка по-разному) и было посвящено мифологическому персонажу – Сюндю (слово это означает «рождение»).

Очень удачно в этот промежуток вписались и даты, важные для христианства (Рождество Христово и Крещение), и объявленная Петром I встреча Нового года 1 января. Сейчас время Сюндюма эквивалентно Святкам и отмечается с 7 по 19 января (с Рождества по Крещение по новому стилю). Впрочем, многие начинают праздновать с 20–21 декабря, как в прежние времена. А с 25 декабря – это уж точно! Так или иначе, эти дни в середине зимы называются «временем, когда земля принадлежит Сюндю».

Иллюстрация Ю. Н. Эрдни-Араевой

Слово «Сюндю» не имеет рода. Сюндю – мифический персонаж, представления о котором сохранились у коренных народов Карелии – карелов и вепсов, особенно популярный на юге (на севере можно услышать и другое обозначение этого периода – Крещенский промежуток). Сюндю лишен материального образа и считается невидимым и неслышимым (оно и понятно, поди разгляди таинственную сущность полярной ночью!). Но тот, кто умеет вслушиваться и вглядываться, может заметить Сюндю в образе седовласого старичка со сверкающим посохом, почувствовать его присутствие в заснеженной копне сена, в звуке собачьего лая или виде полярного сияния. Последняя ипостась связывает Сюндю с поверьем, согласно которому сияние – это танец душ предков. Таким образом они привлекают наше внимание к себе, а Сюндю – их посланец. Считалось, что и сам он приходит в наш мир, спустившись с неба (впрочем, в некоторых регионах Карелии допускается, что Сюндю появляется из проруби, с неводом вместо портянок и лодками вместо сапог). Является он в ночь на Рождество крошечным, как горчичное зернышко; двенадцать дней он странствует по земле, собирая человеческие грехи, и, наполнившись ими, вырастает до огромных размеров. В Крещенский сочельник Сюндю исчезает, для того чтобы вернуться через год.

С временем Сюндю связано множество суеверий, привычек и традиций. Нельзя прясть нить, так как в это время высшими силами спрядаются нити судеб. Нельзя стричь овец, чтобы не «выстричь» удачу из дома, а то и кого-либо из домочадцев из этой жизни. В дни Сюндю нельзя слишком громко смеяться, слишком рьяно убираться, а гадать можно, лишь собравшись вместе нечетным количеством людей. Таинственный дух, обитающий на небесах, напрямую не грозит людям карами, но отступления от правил не жалует. А еще для него непременно нужно испечь хлеб. Позже этот хлеб станет надежной защитой летом от молнии, которой по каким-то своим причинам весьма опасались финно-угры.

Крещенская баба

Сюндю – это не единственный святочный гость. Параллельно с ним на землю прибывает Крещенская баба Виеристя (Vierissän akka). Некоторые исследователи допускают, что и в этом образе на север Карелии приходит Сюндю (можно предположить, что женская ипостась более морозоустойчива). Другие считают Виеристю самостоятельным персонажем, и даже более архаичным, чем Сюндю. Возможно, эта фигура происходит от древнего образа сакральной прародительницы и покровительницы рода, что объединяет ее со многими женскими персонажами различных стран и фольклорных традиций. Так или иначе, в народе к Виеристе относятся настороженнее, чем к загадочному Сюндю, считая ее более могущественной и злой.

Как и Сюндю (или вместо Сюндю), Крещенская баба спускается с небес в Рождественский сочельник и покидает землю в ночь на Крещение. Как и Сюндю, она собирает людские грехи и растет, наполняясь ими. Однако более распространено поверье, что Виеристя живет в воде (и это связывает ее с другим мифологическим персонажем – водяным), но раз в год выбирается на землю. Чтобы облегчить ей путь, специально перед Рождеством делали прорубь, а на ее край ставили крест (с одной косой перекладиной и без железных гвоздей, часто его еще и украшали цветами). По нему и поднималась из воды Виеристя (по другой версии, по кресту с неба спускалась к проруби). Картинка вся целиком ближе к язычеству, но мы уже знаем, что множество древних существ успешно приспособились к христианству и не только не вымерли, но еще и силенок набрались.

В отличие от Сюндю, которого описывают по-разному, у Крещенской бабы материальный облик весьма характерный. Ее представляют как старуху, неопрятную и лохматую, при этом не седую, а черноволосую. Головных уборов она не признаёт и средствами для укладки не пользуется, поэтому ее космы торчат в разные стороны. Это сделало ее имя нарицательным. Небрежно одетому человеку так и скажут: «Ну ты и Виеристя!» Прическа же вызывает в памяти образ из области ботаники: «Баба Виеристя что лохматая мутовка» (это также одно из карельских присловий, характеризующее нечто встрепанное, неопрятное и волосатое).

Пребывая на земле, Виеристя не ведет себя как бестелесный дух. Напротив, она нагоняет все упущенное за год: гремит в амбарах, заглядывает в хлев, в жилой избе забирается под стол. Крещенская баба обладает даром провидицы и свои озарения при себе не держит. Например, может шепнуть коровам, будут ли они в новом году здоровы; в амбаре предскажет, наполнятся ли закрома; да и в доме поведает, ждать ли достатка. Чтобы узнать будущее, нужно хорошенько прислушаться, не доносится ли шепот Виеристи. Для этого практиковались особые хитрости: например, считали, что пророчества Виеристи можно услышать, накрывшись скатертью в пустой комнате; главное, чтобы не мешал никакой другой шум.

Однако вернемся к нашим Святкам. Каким бы таинственным ни был Сюндю, какой бы опасной ни была Виеристя, новогодне-рождественско-крещенские деньки полны событий, забот и, конечно, обрядов. Тем более, правильное их соблюдение настраивает этих гостей на миролюбивый лад. Святки – «чистое время». В эти дни нельзя выполнять грязную работу, выбрасывать мусор или выливать на снег помои, чистить обувь гуталином, стирать грязную одежду. Все это может испачкать дорогу Сюндю и Крещенской бабы, а следовательно, разозлить их. И тогда пророчества на новый год от этих сущностей вы получите не самые благоприятные.

Можно и нужно заниматься выпечкой. Например, Сюндю – существо, к земле непривычное, в зимней Карелии даже у него стынут ноги, поэтому ему положено особое угощение для согрева. К приходу Сюндю, то есть к Рождеству, выпекают специальные блины – «портянки для Сюндю». Небольшие пирожки – «носочки для Сюндю» (Synnyn noskaizet) – также нужны для достойной встречи нашего героя. И проводы Сюндю не обходились без подобающего случаю блюда: в Крещенский сочельник пекли «лесенку для Сюндю» – это облегчало ему путь обратно на небо.

Как и положено в Святки, тишину полярной ночи нарушали веселые песни, с которыми ряженые ходили от дома к дому, требуя угощения. Участники действа должны были остаться неузнанными, как сам Сюндю или Виеристя: для этого лица пачкали сажей, закрывали платками или берестяными масками, одежду выворачивали наизнанку. Как мы уже помним, одежда наизнанку – сильный оберег от любой нечисти.

Перед молодежью стояла и другая задача: в Святки можно было поднять свою привлекательность (lembi). Для этого надо было как следует похулиганить. Раскидать поленницу, снять с петель дверь бани (и отнести ее куда подальше, например на лед на середину озера), разобрать печь-каменку. Считалось, что чем сильнее за это отругают, тем выше станет лемби и тем больше будет поклонников и поклонниц в новом году. За шалости в Сюндю сильно не карали: считалось, это и духов увеселяет, и удерживает от более опасных шуток.

Испуганные гадальщицы. П. Коверзнев, Всемирная иллюстрация, 1876 г.

Всемирная иллюстрация. Т. 15. – СПб.: Изд. Германа Гоппе, 1876

Время Сюндю – это и время гаданий. Предполагалось, что в наиболее сложных и надежных обрядах участвовали непосредственно Сюндю и Крещенская баба, даже если их и не было видно. Они наверняка знали, что произойдет в новом году, а гадающие должны были услышать их прогнозы. На перекрестках слушали Сюндю, у проруби – Виеристю. Но годились и другие локации: бани, церкви, амбары. Мифические персонажи могли проникнуть в любое здание! Слушать тоже надо было правильно. Количество участников обязательно должно было быть нечетным, с ними был ассистент – «обводящий». Его роль заключалась в том, что он накрывал слушающих скатертью и обводил вокруг них черту предметом, в составе которого должен был быть металл (годились кочерга, топор). При этом обводов должно было быть несколько, определенное количество по солнцу и против него, и последний круг оставался незамкнутым (на случай, если слушающим придется убегать от тех, кого они слушали). А слушать полагалось сидя на расстеленной шерстью кверху коровьей шкуре, причем для этого годилась только шкура молодого неотелившегося животного). Это только кажется, что подслушать пророчества потусторонних гостей ничего не стоит, а на деле – попробуй выполнить все условия.

Нелегко, непросто получать предсказания, а порой даже опасно. Потусторонние существа злились, если слушатели шумели, смеялись или сомневались в их волшебных силах. За такое неподобающее поведение могло последовать наказание. Рассказывают, что и так не особо дружелюбная Виеристя в гневе бросалась вдогонку за слушающими и отрубала им головы. Обнаружив за собой погоню, надлежало укрыться в ближайшем доме в надежде, что хозяйке известны правила и она наденет на головы беглецам молочные горшки. В таком случае Крещенская баба била лишь горшки, головы же оставались целы.

Однако святочные дни щедры и на чудеса. Описано одно из них: как-то девушки-слушательницы прогневили Виеристю своим смехом возле проруби и она, как всегда, за ними погналась. Среди девушек одна оказалась хромоножкой и убежать не сумела. И представьте себе, Виеристя наградила ее: бросила под ноги ключи счастья! В результате девушка исцелилась и удачно вышла замуж. Это также примета многих зимних чудовищ разных стран. Того, кто становится их фаворитом, они одарят – и уж не простым подарком под елку, а куда щедрее.

Зима – время управления своей судьбой. Свои предсказания призрачные персонажи облекали в привычные звуки материального мира, но нужно было расслышать и истолковать их правильно. Например, считалось, что у Сюндю есть собачка. Если спросить у него про жениха, то с той стороны, откуда появится жених, послышится лай. Звон бубенцов сулил скорое замужество. Звуки столярных работ (топора, рубанка) были не к добру, потому что предвещали похороны. Плач детей, причитания, раскаты грома слыли предвестниками войны.

Интересно, что в определении будущего можно было занять активную позицию. Поговорка «Как встретишь Новый год, так и проведешь» была особенно справедлива у карелов. «Правило первого дня» нужно было соблюдать неукоснительно, чтобы наступивший год был удачным.

В этот день нельзя было ничего отдавать посторонним. Зайти к соседям за мукой считалось предосудительным да и не пришло бы никому в голову. Отдать что-нибудь из дома означало накликать на себя убытки.

Очень важно, кто первым придет в гости. Приветствовался мужчина в летах и с бородой: такой гость сулил достаток в течение всего года. Молодой безусый юнец предвещал неурожай, а женщина и вовсе была к беде. Поэтому бородатых старцев всячески привечали, а юношей и дам не пускали даже на порог, в прежние же времена могли и погнать метлой.

Сказка про Крещенскую бабу

Темно на Севере зимой, холодно. Люди, звери, птицы, деревья, кто не спит и кто еще от морозов не помер, те ждут лета да света. А тут – солнцеворот. Как не обрадоваться! И радуются многие, страх забывают. А до Крещения нельзя этого делать. За солнцеворотом не наше время, нет там места человеку. Тогда Сюндю на земле правит да сам по ней и гуляет, да Виеристя, Крещенская баба, да души тех, кто в карельских водах утоп и в лесах сгинул. Много в Карелии лесов, много вод больших да малых, много душ неприкаянных вместе с Сюндю выходит по земле погулять.

Сам Сюндю смотрит: много ли нагрешил человек? Лучше ему не грешить: все Сюндю видит, всякий грех его кормит, растет он от прегрешений людских.

Была, говорят, деревня на речке. Речка та долго меж холмов да болот петляла, рукавами раскидывалась, узлами вилась, а после в озеро впадала, там деревня и стояла. Жил в ней народ простой. Летом рыбу удили, грибы, ягоды собирали, на зверя ходили, лес валили. Зимой прорубь рубили, то воды набрать, то рыбу вытянуть. Так и жили не тужили, молодых учили, старших слушали. Шло время своим чередом: за зимой весна, за летом осень да и снова зима. Ночи темные, дни короткие. Скучно молодым дома сидеть, вот и надумали пойти к проруби, послушать, что им Виеристя, Крещенская баба, нашепчет.

Говорят старики:

– Негоже к Виеристе идти, кто не зван, не ждан, правил не знает, слов нужных не ведает.

Отвечают молодые:

– Что нам те слова, что те правила. У бабы небось и сил уже не осталось.

Стали наставлять старики:

– Кто слушать собрался, шкуру под собой постели, да непременно от яловой коровы. Топор али кочергу прихвати: не любит железа Виеристя. Три круга вокруг себя тем железом обведи: два по солнцу, один против, – да того, кто обведет, на страже поставь. Спросит чего Виеристя – отвечай складно. А как предсказывать начнет, слушай, пока не откроет она всего, не перебивай. И слова ее сбудутся непременно.

Хохочут молодые:

– Бабке водяной не много ли чести? Подите, старые, на печи спать!

И неведомо им, что слышит Сюндю речи их. Видано ли такое, стариков своих не слушать! Был Сюндю с горчичное зерно, стал с копну сена. А молодые, веселясь, слушать прорубь собираются.

Была среди них девка одна, сирота безродная.

Говорит:

– Заглянем, друзья-подруги, в амбар, возьмем шкуру да топор!

– Тебе надо – ты и бери.

Пошла она одна в амбар. Где яловой коровы шкура, и не разобрать. Схватила ту, что ближе была, а про топор и вовсе забыла.

Идут они к озеру. Мороз все сильнее, небо все чище. Звезды вниз смотрят, шепчут:

– Воротитесь домой!

Не слышат их молодые.

Поблекли звезды, сдуло их зеленым ветром. Осветили небо сполохи, то души предков на небо выбрались, танцуют там, говорят:

– Воротитесь домой, не ваше нынче время!

Не слышат молодые, дальше идут, хохочут.

Кто ж со смехом на гадание идет? Сердится Сюндю: был как сена стог, стал как холм.

Вот добрались до проруби. Черна вода в ней. Мороз трещит, а вода в проруби не мерзнет, чудно! Весело молодым, давай в воду руки совать, не поймается ли чего. А и поймалось! Вытащили из проруби младенца – дитя малое, кожа белая, глаза черные, то ли человек, то ли чудо водяное. Не плачет, не кричит, шуршит да булькает. Что делать с ним?

– Давайте в деревню свою снесем!

Лишь девка та говорит:

– Не нашего он роду, пустите, пусть плывет себе!

Не послушали ее, бросили дите на снег, тут оно и дух испустило.

Видит это Сюндю, был как холм, стал как гора.

Сели тогда молодые на шкуру. Весело им, хохочут. Железа нет с собой, обвели круг палкой как попало; где хвост у шкуры, вовсе не достали.

– Скажи, Виеристя, – спрашивают, – где суженые наши? Откуда невест и женихов ждать, да быть ли нам богатыми?

Закипела тут вода в проруби.

А молодые веселятся, не замечают ничего.

Пуще вода в проруби бурлит.

А молодым и дела нет.

Брызнула тогда вода столбом, снег вокруг проруби залила.

Небо засияло, стало светло, словно днем.

Шквал налетел, сосну старую, что у берега стояла, сломал, бросил в прорубь. Вошла она в воду, да ветками зацепилась, встала над прорубью, будто всегда тут была.

Притихли молодые.

Смотрят во все глаза.

И видят: держится за ту сосну старуха. Лицом и волосами черна, ноги босы. Вода с нее течет, да так и замерзает. Поняли они, что вышла к ним Виеристя, Крещенская баба.

Иллюстрация Ю. Н. Эрдни-Араевой

Не до смеха стало им. А Виеристя подняла глаза на них, говорит:

– Кто это в гости пожаловал, покой мой нарушил да дитя мое сгубил? А ну-ка, на вопросы мои отвечайте! Что тут у нас одно?

Что ответить? Все молчат, только девка не растерялась, отвечает:

– Я здесь!

А бабка ей:

– Чего два?

Отвечает:

– На лице моем глаз два!

– Чего три?

– У котла ножек три!

– Чего четыре?

– У собаки лап четыре!

– Чего пять?

– На руке пальцев пять!

– Чего шесть?

– В санях копыльев шесть!

– Чего семь?

– В Медведице звезд семь!

– Чего восемь?

– На кадушке обручей восемь!

– Чего девять?

– У кота жизней девять!

– Чего десять?

– Ногтей на пальцах ног десять!

– Откуда такая умная выискалась? – Виеристя говорит. – А дорог ли нынче чеснок в Архангельске?

Откуда девке той знать, что там с чесноком. Она и отвечает наугад:

– Ой, дорог, бабушка, не уродился нынче!

Смекнула тут старуха, что нечего ей опасаться. К сидящим на шкуре приблизилась и говорит:

– Спрашиваете, будет ли веселье? Будет, да не вам, а мне. Быть ли вам богатыми? Быть, черви земляные да кости белы – вот ваше богатство! Откуда женихов да невест ждать? С того света, там они, ваши суженые, да и вам туда дорога!

И шаг к ним сделала. И еще один сделала.

А они к шкуре словно приросли. Ни встать, ни слова молвить.

А Виеристя продолжает:

– А за то, что дитя мое сгубили, никому в деревне вашей не будет пощады!

Попытались тут те, что на шкуре, встать да побежать. А не могут! Нельзя с места сдвинуться, пока Виеристя не позволит.

Подошла она к той шкуре да как схватит ее за хвост. А что помешает ей? Шкура та негодная, да круга нет вокруг хвоста, да на страже никого. Дернула Виеристя шкуру и потащила в прорубь. Лишь несколько успели соскочить, среди них и девка та, сирота, что на вопросы ответила. Побежали они в деревню, а старуха – за ними. Идет и с каждым шагом все больше становится, под ногами ее снег хрустит, за спиной по небу сполохи бегают, да нет в том пользы, не освещают они дорогу. Много нагрешили люди в тот год, Сюндю дорос до небес, свет звездный застит, сияние небесное не видать.

А беглецы спешат, дыхание стынет от холода, кровь – от ужаса. Вот изба, кто успел – забежал в нее. Да никто обратно не вышел, всем головы снесла Виеристя. Вот по пути другая изба – то же самое. Идет Виеристя по деревне, перед ней – крики да плач, после нее – тишина мертвая. Словно тенью смертельной жизнь стирает. Ни звука, ни огонька там, где она прошла. Одна живая душа осталась, девка-сирота. Забилась в свою избу махонькую да горшок на голову надела, чтоб смерти своей не видеть. Входит к ней Виеристя.

Говорит:

– Хотела я и тебя пришибить, да не буду. Славно ты загадки мои разгадывала. Живи уж. Ступай да другим расскажи, кто на земле на Сюндюму хозяин. Здесь же человеку не место отныне.

Развернулась да и вышла из избы. Нырнула в прорубь свою, следы ледяные оставила.

Попробовала девка горшок снять, а не выходит. От страха надеть надела, а снять не получается. Маялась, маялась, билась-колотилась, да так с горшком на голове и замерзла… Не может Виеристя добро да милосердие творить: и хочет добра, а не получается у нее.

По следам потом охотники обо всем, что той ночью творилось, и узнали. И другим поведали и о проруби, из которой дерево торчит, и о следах человечьих да нечеловечьих вокруг нее, и о деревне, полной мертвяков. Ни стар ни млад, сказывают, не уцелел. Скотина померзла, запасы зерна в черную труху превратились, слизью липкой покрылись.

С той поры никто там и не селится. А если в те края на Сюндюму кто забредет, тому будет потом всю жизнь сниться кошмар: Сюндю облаком в небесах нависает, Виеристя у проруби стоит, вода с нее стекает, а окрест мертвецы по кругу ходят, да разорвать круг не могут. Иные совсем без голов, а у одного горшок чугунный на голове, от печного жара черный.

Талви Укко, дед Халла и Паккайне

Звуки деревообработки или звон бубенцов сделались редкостью в наши дни. Так что людям пришлось найти себе персонажей посовременнее, и они с этим справились превосходно: в Карелии целых три Деда Мороза – Талви Укко, дед Халла и Паккайне. Их появление и популярность связаны скорее не с магией места и местным фольклором, а с развитием туристической индустрии. Они вполне материальны и обладают не только собственными резиденциями, но и сайтами в интернете. Их нельзя полностью причислить к настоящим древним зимним сущностям, и, как все «новоделы», они не слишком опасны, и тем не менее стоит с ними познакомиться.

Талви Укко похож на привычного Деда Мороза. И роскошная седая борода, и меховая шапка, и красная шуба – все при нем. Даже посох и мешок с подарками. Однако обитает он там, куда обычному Деду Морозу не пробраться: тройка лошадей, впряженная в сани, застрянет в карельских сугробах. Поэтому Талви Укко путешествует на собачьих упряжках. А тех, кто доберется до резиденции Талви Укко в поселке Чална, встретит не только он, но и карельская снегурочка Лумикки. Зимнему деду она не дочка и не внучка, а просто некая родственница.

Особая способность Талви Укко – умение находить общий язык с различными животными. Согласно современной легенде, даже история его появления связана с животными, а именно с собаками. Хаски Куттэ и Мюттэ гуляли в лесу, а когда собрались домой, их ослепило сияние звезды. Потом звезда упала, и в месте ее приземления псы обнаружили новорожденного младенца. Они принесли малыша домой своим хозяевам, которые были бездетны и обрадовались найденышу. Поскольку дело было зимой, малыша назвали Талвини (с карел. Talvi – «зима»). Мальчик рос, и со временем его приемные родители заметили, что дома ему неуютно и жарко, зато на улице в самые лютые морозы он готов резвиться хоть целый день. А лучшими друзьями по играм стали животные, причем не только собаки. К ним присоединились мишка Конди и волк Хукку, лось Хирви и заяц Яно, лиса Ребо и бобр Май. Родители пытались приучить мальчика к охоте, но это было бесполезно: юный Талвини имел особенную связь с природой, а животных жалел, любил и на Новый год дарил им подарки.

Второй карельский Дед Мороз носит имя дед Халла (то есть тоже Мороз, но только по-саамски). Он считается волшебником и старшим братом всемирно известного Санта-Клауса. Об этом родстве напоминают сходные черты – очки и красный колпак.

Третий – Паккайне, что означает «мороз» по-карельски, и на этом фольклорном персонаже стоит остановиться подробнее. В северном краю, где с морозом знакомы не понаслышке, он не мог не появиться. И действительно, встречаются упоминания о том, что в святочные дни специально для Мороза Паккайне выносили угощение (блины и кашу), при этом просили не замораживать озимые посевы и припасы в амбарах. Но именно эта традиция, если и существовала, была со временем утрачена (возможно, в связи с тем, что благодаря влиянию Северо-Атлантического течения карельские зимы не настолько суровы, чтобы возникла необходимость в покровительстве ответственного за температурный режим). Но миф о Паккайне возродился в наши дни, что само по себе примечательно.

В 1990-е годы в связи со строительством новой автомобильной дороги Санкт-Петербург – Мурманск находившийся недалеко от старой трассы городок Олонец начал угасать: его магазины, кафе, гостиницы и прочие элементы инфраструктуры, рассчитанные на транзит через городок, оказались никому не нужны. Ставку сделали на привлечение туристов. По заданию администрации в Олонецком национальном музее карелов-ливвиков имени Н. Г. Прилукина придумали легенду о рождении в Олонце этого самого Паккайне. План сработал: уже не первый десяток лет Паккайне принимает многочисленных гостей, а в конце ноября проводятся ежегодные Олонецкие игры, на которые съезжаются многочисленные Деды Морозы из различных регионов России, а порой и из-за ее пределов. Таким образом, своевременное обращение к местному зимнему божеству (в данном случае подзабытому Морозу Паккайне) действительно способствует процветанию, а значит, мистический смысл обращения, как и силу мифологических персонажей, игнорировать нельзя!

Осталось добавить, что образ олонецкого Деда Мороза отличается от всех остальных радикально: он молод и бодр, его даже называют «безбородый Дед Мороз», а имя Паккайне переводят не как Мороз, а как Морозец. Согласно легенде, он был рожден в первый день зимы в дороге (купцы ехали с ярмарки, тут-то, в дороге, в санях, супруге одного из них пришла пора разрешиться от бремени). Новорожденный благополучно доехал до дома и только там разрыдался: дом показался ему слишком теплым. Он быстро рос и вскоре стал молодцом-удальцом, причем от скромности не страдал и любил посмотреться в зеркало. А как только отворачивался от него, из зеркала выбирался его двойник. Таким образом к Святкам набиралась целая бригада Паккайне (и это большая удача: есть кому разносить подарки!). Накануне дня рождения, то есть 1 декабря, все Паккайне – а заодно Деды Морозы других областей – соревнуются в разных необходимых для их профессии навыках: метают на дальность валенок, украшают елку, преодолевают полосу препятствий. В свой день рождения оригинальный Паккайне исчезает… и вновь рождается, после чего цикл повторяется (будучи волшебником, растет он быстро).

Надо ли говорить, что современные зимние сущности (даже если они и воспринимаются эхом давно минувших времен и имеют фольклорные корни) никого не едят, не варят в котлах и не похищают. Не сильны они и в предсказании будущего, зато, можно заявить с твердостью, весьма преуспели в туриндустрии и сфере развлечений.

Шуликуны

Шуликуны – из тех созданий, о которых можно сказать: «Мал клоп, да вонюч». Несмотря на скромные размеры, они успели напакостить достаточно для того, чтобы войти в мифологию Русского Севера и Сибири, от Архангельской губернии до Урала, Прикамья, Дальнего Востока и даже Забайкалья. Мало кто из нашей нечисти удостоился столь пристального внимания многочисленных исследователей и этнографов разных времен.

Шуликуны – мелкие сезонные демоны. Мелкие, потому что ростом с кулачок. Сезонные, потому что являются лишь на время Святок (правда, некоторые могут явиться и в ночь на Ивана Купалу, что, впрочем, не противоречит присущей им сезонности). Силой обладают нечистой, к человеку враждебны, да и с виду – как есть бесенята.

Иллюстрация Ю. Н. Эрдни-Араевой

Шуликун – это не единственное их название. В различных губерниях они именовались по-разному, поэтому вариантов достаточно: шуликуны, шиликуны, шилиханы, шулюканы, шеликаны, шалыканы, шолыганы, селиканы, сюллюканы, шилкуны. Встречаются и версии, лишенные суффикса – ун– (обозначающего действующее лицо вроде «хвастун», «крикун» и т. д.), – шулики, шуляки. Учитывая огромные просторы, по которым расселились шуликуны (будем называть их так просто потому, что большинство исследователей использует эту форму как основную), изобилие разночтений не удивляет.

Происхождение слова «шуликун» и всех его вариаций вызывает еще больше споров. Одна из общепризнанных версий – праславянское «шуй», то есть «левый». В славянской мифологии левая сторона издавна относилась к нечистой силе. Беса можно было распознать по тому, что обе руки левые. Чтобы прогнать беса, надо было плюнуть за левое плечо. Да и сейчас мы порой говорим «левый», подразумевая «дурной, неправильный» – как антоним к «правильный, правый». Левым порой называли и самого черта, чтобы не привлекать его внимание произнесением истинного названия. Есть вариант происхождения слова «шуликуны» из тюркского «шулюк», то есть «кровосос, пиявка». Может быть, основой стало татарское «шульган» – злой подводный царь, дух, пасущий стада в глубинах вод. Интересно, что осмысленные варианты получаются, если обратиться к южнославянским языкам: болгарское «шулек» означает «незаконнорожденный ребенок», а южномакедонское «шулько» – обращение к некрещеному мальчику. Некоторые предполагают, что слово «шуликун» – это производное от китайского «шуй-лун-хуан», «император водных драконов», слово, претерпевшее массу последовательных трансформаций, путешествуя через языки народов, населяющих пространства от Китая до Карелии. Эта версия представляется довольно сомнительной. В частности, потому, что, например, якутская версия слова «шуликуны» – «сюлюкуны» – не упоминается в традиционной мифологии якутов. Да и привычка шуликунов (или сюлюкунов) шкодить во время, известное в западной части Евразии как Йоль, скорее свидетельствует об их миграции с запада на восток, чем наоборот.

Представляя себе внешность и вредную натуру шуликунов, хочется предположить, что именно они дали начало словам «жулик» и «хулиган». Известно, что эти слова имеют совсем другое происхождение, но созвучие весьма примечательно.

Первым, кто заинтересовался происхождением злобного народца, был Михаил Ломоносов. В стремлении все изучить и все систематизировать, «все испытать и все проникнуть», он попытался найти аналогии между божествами римского пантеона и русской мифологии. Из его рукописи середины XVIII века мы узнаём, что в соответствие Юпитеру он поставил Перуна, Юноне – Коляду, Нептуну – Царя Морского, Тритону – Чудо Морское и др. А вот шуликунам (впрочем, не только им) аналога не нашлось. Так что в их лице мы имеем дело с нашей, так сказать, аутентичной нечистью.

Ростом шуликуны с кулачок (но бывают и покрупнее). Голова у них заостренная и увенчана заостренной же шапкой (эта деталь дает некоторым исследователям основание полагать, что внешний образ шуликунов – воспоминание в народной мифологии о сарматских воинах, имевших шлемы такой формы). Шуликуны же остроконечность своей головы используют по делу: с ее помощью они разбивают лед, когда вылезают из замерзших водоемов на поверхность. Другая интересная анатомическая особенность – отсутствие пяток (и эта «беспятость» сближает их внешность с образом черта; более того, сибирская разновидность, шишкуны, имеет и вовсе конские стопы с копытами). Кроме этого, у шуликунов «огнем горят» зубы и глаза. Страшное зрелище! Есть у шуликунов и собственный дресс-код. Помимо уже упомянутой остроконечной шапки, это домотканый кафтан и кушак – либо белые, напоминающие о покойниках, либо пестрые.

Шуликуны – существа стайные. По одному они не появляются, встречаются сразу шайкой, ватагой. Неудивительно: таким крошечным созданиям, для того чтобы как следует навредить, необходимо объединить свои усилия, что иллюстрирует тем самым диалектический закон перехода количества в качество.

Откуда они берутся? Тут народная мифология предлагает два варианта. Согласно первому, шуликунов рожает аккурат накануне Святок местная кикимора. В этом случае можно предположить, что каждый год появляется новая генерация. Интересен метод родоразрешения: некоторые источники утверждают, что новорожденные вылетают из печной трубы, во время Святок бродят по земле, а в Крещенский сочельник исчезают в воде. И это важное, но не единственное свидетельство того, что шуликуны связаны не только с водной, но и с огненной стихией. Другой вариант гласит, что в шуликунов обращаются души умерших некрещеными, или погубленных, или проклятых своими матерями детей (эта версия, кстати, перекликается со значением сходных по звучанию с «шуликуном» слов в южнославянских языках). Оба варианта вполне убедительно объясняют малый рост шуликунов и их склонность к мелким (и не мелким) пакостям. Сезонность же их появления связана с зимним (иногда и летним) солнцестоянием. С приходом христианства это излюбленное нечистой силой время стали называть «временем без креста», когда новорожденный Иисус еще не окрещен.

На земле шуликуны появляются в Игнатов день, 20 декабря. Как правило, из-под воды они вылезают сами (вспоминаем: пробивая лед заостренной головой). Но если нерадивая хозяйка надумает в эти дни прополоскать в проруби белье, то с большой вероятностью вытащит оттуда гроздь уцепившихся за это белье шуликунов. Оказавшись на суше, шуликуны немедля отправляются бесчинствовать. Будучи мелкими и шустрыми, они могут оказаться где угодно, однако наиболее высока вероятность встретить их возле прорубей, на перекрестках, в лесах и заброшенных постройках (могут забраться и в жилую избу, если ее хозяйка не испекла хлеб в форме креста, тогда их будет очень сложно выгнать). Скорость их перемещений довольно высока: очевидцы рассказывали, что шуликуны пользуются транспортом! Есть у них сани, железные повозки и кони; утверждают также, что ездят они на шкурах, рогожах, на печи и в железных ступах. Катающиеся на печах, по свидетельству очевидцев, сначала их хорошенько растапливают.

На печах стоит остановиться отдельно. Возможно, это первое в истории упоминание о паровой тяге, используемой нечистой силой. Кроме того, невозможно не вспомнить о сказке «По щучьему веленью», в которой есть и прорубь, и множество предметов, демонстрирующих неадекватное поведение, включая самоходную печь. В сказке не оговаривается время действия, но, поскольку события начинают развиваться у проруби, понятно, что речь идет о зиме. Если предположить, что действие сказки происходит во время Святок, а помимо щуки Емеля случайно выпустил из проруби стайку шуликунов, дальнейшие события становятся предсказуемыми и логичными. Шуликуны из чистого хулиганства могли перемещать и ведра, и сани, и печь, оставаясь незамеченными.