Гиблое дело

Глава 1 Дедушкин секрет

Я обожал здание мэрии Бербанка. Оно сочетало в себе все черты города, которые я любил: лаконичность дизайна с фресками и панно, чествующими солидарность рабочих. Но вместе с тем здание обладало театральностью стиля ар-деко, а из-за диснейлендовской принудительной перспективы фасад его казался в два раза выше, чем был. Над мэрией явно потрудился хороший архитектор, и плохо сняться на ее фоне практически невозможно. Неважно, кто выступал – мэр за трибуной или группа протестующих с плакатами, все равно ощущение было такое, словно смотришь кино.

Впервые я побывал там в девятом классе на уроке гражданского права. Нарядившись в костюмы для бар-мицвы и конфирмации, мы слушали заседание совета. Само заседание было скучным до усрачки, но здание мне запомнилось.

После этого я не был там несколько лет, но каждый раз испытывал прилив гражданской гордости, проходя мимо, так что экскурсия выполнила свою задачу. Уже потом, на первом году старшей школы, я начал общаться с ребятами, чьи родители состояли в Демократической партии социалистов Америки, и ходить с ними на ежегодные заседания Федеральной службы по трудоустройству и другие важные слушания. И я взглянул на это место свежим взглядом, заново оценив старую латунь и красивые деревянные панели в зале заседаний совета. Мне нравился даже вестибюль на первом этаже, куда отправляли людей, не поместившихся в основной зал.

Но когда я впервые вернулся туда после смерти дедушки, все изменилось. Я привык видеть на собраниях людей из его кружка республиканцев-националистов, требующих предоставить им гарантию занятости, и понимал, что меня обязательно сдадут. Но теперь дедушка умер, и я бы не удивился, подстереги они меня по дороге домой, чтобы облить кислотой или пустить пулю в голову.

Но я их не боялся. Мы пошли большой компанией – тридцать человек, все старшеклассники из Берроуз, – а на лестнице перед зданием встретились с еще несколькими группами. Так и болтали с ними, пока возрождатели Америки сверлили нас взглядами из-под козырьков красных потрепанных кепок. Выцветших, как старые боевые ленты.

Мэрия проводила заседания по трудоустройству раз в год, и каждый год на них приходила толпа престарелых белых мужиков, которые требовали от комитета Федеральной гарантии занятости финансирования организаций, посвященных роспуску этого самого комитета (как и любого комитета, связанного с «Новым Зеленым курсом»). Поначалу они просто издевались, но теперь треть выделяемых программой рабочих мест отходила им, что мешало городу финансировать действительно важные организации, включая (что иронично) сиделок, которые убирались у этих старперов дома, помогали им мыться и подстригали изгороди. Как-то дедушка даже спорил с друзьями, можно ли считать это социальным обеспечением, но потом кто-то из них заметил, что Айн Рэнд получала пособие по безработице, и на этом дискуссия завершилась.

Когда двери открылись, мы поднялись по лестнице отдельными группками, но многие стариканы воспользовались лифтом и вышли прямо к нам. В итоге к моменту прохождения металлоискателей, где и так всегда царила неразбериха, мы все слились в одну большую толпу. Старики, разумеется, начали толкаться первыми, потом кто-то из нас пихнул их в ответ, и не успели мы опомниться, как все начали кричать и ругаться. Затем кто-то из республиканцев назвал наших ребят «гастарбайтерами», и поднялся вой.

Я стоял в конце очереди за худым рыжим парнем с блокнотом, где он постоянно записывал что-то маленьким карандашиком. Когда крики перешли все возможные границы, он оторвался от своего занятия и посмотрел мне в глаза.

– Что там такое? – спросил он, вытянув шею. Он был невысоким, каким-то неловким и странным, а на груди его красовался огромный бейджик с ником @МАМКИНХОХОТАЧЧЧ, который я предпочел бы заметить до того, как поймал его взгляд.

– Политика, – пожав плечами, ответил я как можно громче. – Сегодня заседание по трудоустройству.

Он озадаченно уставился на меня, потом осознал сказанное и тоже пожал плечами.

– А, это меня не интересует. Я на открытый микрофон пришел. Ты тоже сюда выступать?

– Нет, – ответил я. – Я за политикой.

Фыркнув, он снова уткнулся в блокнотик.

Согласно уставу Бербанка, на каждом заседании обязательно отводилось время под публичные высказывания, где все желающие могли выступить с любыми комментариями на тему. Когда много лет назад их попытались засудить за сокрытие информации, они пообещали вести прямую трансляцию и выкладывать записи заседаний на «Ютьюб», пока тот еще существовал, а потом перешли на «Гостьюб» – дочку «Ютьюба», оставшуюся после его развала.

Никто не знает, кому из комиков первым пришла в голову мысль превратить публичные высказывания в площадку для стендапа, но ходили слухи, что добрую половину ныне известных комиков обнаружили как раз на этих трансляциях, после чего они и прославились в интернете.

В итоге все юмористы слетались на них, как мухи, а рассмешить членов городского совета и мэров – и уж тем более людей, которые пришли поговорить о разделе территории и финансировании школ, а в итоге слушали клоунов, скачущих перед подиумом, – было тяжелее, чем народ в баре, и потому любой смех был в тысячу раз ценнее.

За этим рыжий сюда и пришел, и именно поэтому на его груди красовался ник, написанный огромными печатными буквами. Я понятия не имел, насколько смешным будет его материал, но «МАМКИНХОХОТАЧЧЧ» с тремя «ч» не предвещало ничего хорошего.

Ругань впереди стихла, и мимо меня пронеслись сначала республиканцы, которых явно выгнали за плохое поведение, а затем несколько ребят из нашей компании – в лицо я их знал, но не был знаком лично. Они учились в старшей школе Бербанка, и я сталкивался с ними на спортивных соревнованиях и разных тусах.

– Все нормально? – окликнул я молодую латиноамериканку, на лице которой застыло выражение мрачной ярости.

– Что? – Она обернулась и, похоже, узнала меня. – А. Да. Наверное. Эти придурки, – она кивнула в сторону удаляющихся стариканов, – начали пихаться, вот я и усадила одного на жопу. – Она неожиданно ухмыльнулась, продемонстрировав аккуратные, мелкие, очень белые зубы. – Видимо, не зря ходила на джиу-джитсу.

Я «дал ей пять», а она похлопала меня по плечу и ушла чуть более оживленной, чем раньше. Меня это порадовало. Я бы расстроился, если бы меня выгнали еще до начала заседания. Зато благодаря ей не выгонят остальных.

Рыжий парень чуть отодвинулся. Видимо, до него начало доходить, что отнюдь не политика сегодня заставит скучать.

Когда места в зале закончились и народ начал выстраиваться вдоль стен, охранники закрыли двери и погнали оставшуюся толпу в вестибюль, откуда тоже можно было посмотреть заседание.

Представители города уже собрались: члены совета, мэр, ее заместитель, городской прокурор и секретарь сидели на своих местах. На больших экранах отображалась трансляция с камер в зале и в постепенно заполняющемся вестибюле. В таком формате сложно было оценить, сколько собралось республиканцев, а сколько нормальных ребят, но мы, кажется, все же выигрывали.

– А правду говорили насчет демографического замещения, – сказала сидящая рядом со мной девушка. Я ее знал, но имя вспомнил не сразу. Милена. Тоже из школы Берроуз, но на пару лет старше. После выпуска она работала по программе трудоустройства – ремонтировала дома пожилым людям, помогала в приютах во время наводнений, из-за которых несколько улиц лишились домов.

– В смысле?

– Сам посуди: они стареют и умирают, а новых нациков уже не делают – ну, как минимум недостаточно быстро. Зато ребят вроде тебя прибавляется из года в год. Демография определяет будущее. – Она улыбнулась, пожав плечами. – Может, если подождем пару лет, они сами друг друга перебьют. Больно они это любят.

Видимо, я поморщился, не сдержавшись.

– Прости, неправильно выразилась. Это все ужасно, конечно, но…

– Ничего, – сказал я. – Просто я знал убитого.

– Ой, блин. Слушай, прости…

– Не, не, ничего, правда. Перед этим он сам пытался меня убить.

– Погодь… – До нее наконец дошло. – Ох, черт. Прости. Я не поняла сразу. Это такая жесть, слов нет. Ты как, нормально? Ну, морально?

Я снова поморщился.

– Типа того. Вроде. Долго объяснять.

Она кивнула на членов совета, обсуждающих что-то с прокурором и секретарем.

– Время есть. Расскажи, если хочешь. А не хочешь – не надо.

Мы не общались с ней даже в школе, что уж говорить про последние годы, но она всегда мне импонировала, да и после выпуска мне было довольно одиноко.

– Ну, что тут сказать. Просто… – Я втянул носом воздух. – Дедушка умер примерно в то же время. У меня, кроме него, никого не было, и я его не сильно-то и любил, но теперь остался совсем один в его доме. Не знаю, что теперь делать. Я думал год поработать на «Новый Зеленый курс», но сначала надо разобраться с домом, а там так много дел, что я вообще не представляю, с чего начать.

– Ох, блин. Тяжко. Денег хоть хватает?

Я пожал плечами.

– Да вроде. Похороны я оплатил со счета дедушки, а так пока подрабатываю в пользу «Нового Зеленого курса», чтобы на еду хватало. Но это временное решение. Я просто никак не могу взяться за дело, в итоге и дом простаивает, и не поехал никуда, и в универ документы не подал.

– Сходи к психологу. Тебе непросто пришлось.

– Я общался с ними онлайн, вроде как помогало. Может, стоит еще сходить.

– Думаю, стоит. – Она схватила меня за плечо и дружески встряхнула. – Может, просто нужно взглянуть на ситуацию с другой стороны? Смотри, я вот до сих пор живу с родителями, и я их люблю, конечно, но на стены лезу. А насчет «Нового Зеленого курса» – понимаю, работа тяжелая и неблагодарная, но не забывай, что ты меняешь мир к лучшему. Собственными руками спасаешь наш город, нашу цивилизацию, наш вид!

– Да ты вылитая Хартунян, – рассмеялся я, и она рассмеялась в ответ. Хартунян вела у нас НЗК, и ее уроки часто сводились к проповедям. Иногда их было слышно в соседних кабинетах. В началке и средней школе дедушка запрещал мне туда ходить, ссылаясь на закон о свободе убеждений, но в старших классах я уже сам все решал, и уроки Хартунян нравились мне безумно.

Милена, видимо, это мнение разделяла, потому что тут же напустила на себя вид нашей учительницы:

– Вы – первое поколение за последние сто лет, которое не боится будущего. Вы хоть представляете, насколько это чудесно?

Я рассмеялся. Типичная Хартунян с ее цитатами, и Милена пародировала ее просто отменно.

– Скучаю по ней. Обожал ее уроки.

Милена покачала головой.

– Да вон же она, – сказала она, и я действительно разглядел учительницу, которая сидела через несколько рядов от нас. – Мисс Харт! – позвала Милена, и та, обернувшись, узнала нас, просияла и рассыпалась в поцелуйчиках.

– Так непривычно видеть учителей вне школы, – сказал я.

– Привыкай, раз остаешься в Бербанке. Мир тесен.

На этой ноте мэр начала заседание, и разговоры сошли на нет.

Сто. Лет.

Столько шло заседание.

Сначала разобрались с обычными городскими делами: историческое общество Бербанка (исключительно белое) требовало запретить многодетным семьям (исключительно темнокожим) достраивать дома, чтобы с удобством там разместиться; обсудили давний план по сокращению углеродного следа аэропорта и перепрофилированию земли; обсудили другой план, на этот раз по внедрению в Бербанке новых калифорнийских правил закупок – а затем перешли к публичным выступлениям, где сначала на сцене пять минут позорился МАМКИНХОХОТАЧЧЧ, а за ним еще два отвратительных комика, среди которых был МАМИНХОХОТАЧЧЧЧ, окончательно запутавший толпу похожим ником и искренней ненавистью к рыжему коллеге.

Потом выступать вызвали нас – сначала тех, кто записался заранее, а затем, когда заседание перешло к вопросам трудоустройства, всех остальных.

Поскольку к микрофону допускали в порядке живой очереди, а на входе сторонники Великой Америки и сторонники НЗК перемешались, наша сторона организовала групповой чат, чтобы в режиме реального времени редактировать тезисы выступающих. Я собирался рассказать, что вырос в Бербанке, но не надеялся найти здесь хорошую работу и собирался ехать в Сан-Хуан-Капистрано, но выступавший до меня старикан из возрождателей долго распинался, какие они хорошие и как помогают городу, поэтому вместо этого я вышел и перечислил весь собранный народом список фигни, которой на самом деле наши оппоненты страдали (например, под видом «горячих обедов для пенсионеров» они просто напивались по субботам всей братией).

Впрочем, я был не против высказать общее мнение вместо своей истории. Пятью минутами разноса я заработал аплодисменты и парочку мрачных взглядов со стороны стариков, среди которых были и друзья дедушки.

С колотящимся сердцем я вернулся на место. Милена, сжав мою руку, поздравила меня с выступлением, и я тихо ее поблагодарил. Через час настала ее очередь, и она рассказала обо всей проделанной ею работе, о том, как много пользы она принесла обществу, и о том, как сильно им не хватало людей. Ее сменили другие ораторы, потом следующие. Оставшиеся в вестибюле выступали по видеосвязи, и в итоге закончили мы почти в три часа ночи.

После этого мэр объявила голосование. Все предложения по распределению рабочих мест, внесенные за последние три месяца, объединили в две большие группы: пакет НЗК и пакет республиканцев, и обе стороны претендовали на сто процентов рабочих мест. Это был прецедент – до этого никто так не делал, и раз одна сторона попыталась, вторая последовала за ней. И вот наступил решающий день. Победитель получал все, проигравший оставался ни с чем. Если выиграем мы, республиканцы останутся без пригретых местечек, отобранных у НЗК, и долго так не протянут.

В зале воцарилась тишина. Сначала голосовали за предложение республиканцев, требовавших отдать им все рабочие места до единого. Я знал, что они проиграют, еще до голосования. Без вариантов. Иначе город подняли бы на смех. Старики совсем с ума посходили.

Разумеется, совет проголосовал против – четыре к одному, потому что Клейборн трусливо воздержался. Старики стенали и ругались. Из вестибюля по видео донеслись крики. Мэр призвала к тишине, а полицейские пошли тихо беседовать с парой самых громких.

После этого на голосование вынесли наше предложение, и неожиданно с ледяной уверенностью я осознал, что мы тоже проиграем. За все время, что мы планировали и продвигали нашу кампанию, ни разу я не думал о том, что проиграть могут все.

Но если Клейборн снова воздержится, то все решится печально: двое проголосуют «за», двое «против», зайдут в тупик, и вопрос отложат на пару месяцев. Скажут, что дадут сторонам «прийти к компромиссу», и тогда республиканцы, испугавшись проиграть, предложат отдать часть мест им, а часть нам. И так и поступят. Ну конечно. Тогда недовольны будут все, и советники с мэром не загубят себе карьеру.

Твою мать.

Ладони вспотели. Подмышки тоже. В зале было душно и жарко. Старики яростно перешептывались, косясь в нашу сторону. Среди них были друзья дедушки. Они знали, где я живу.

Твою мать.

Зачитав предложение для протокола, мэр объявила голосование. Два члена «против». Кто «за»?

Две руки.

Сердце колотилось в ушах. Я уже готов был расстроенно застонать, но тут… Клейборн поднял руку.

Хаос.

Судя по крикам восторга и ярости, не один я опасался патовой ситуации. Но Клейборн усмехался себе под нос, опустив руку. Быстро попрощавшись, советники выскользнули из зала в сопровождении полиции. Милена обняла меня, потом обнял кто-то другой, а потом я сам обнял кого-то (как оказалось, мисс Харт!), потом еще и еще. Безумный усталый смех разносился по залу, люди прыгали и улюлюкали, а полицейские трясли народ и выпроваживали на улицу. В вестибюле мы слились с теми, кто наблюдал за трансляцией, и вместе нас стало так много, что я даже не видел дверей, ведущих на улицу, а потому до последнего момента не замечал, как сильно там поливает. Ручьи хлестали по водостоку и омывали тротуар, и я попытался остановиться, вернуться в сухой вестибюль, но толпа вытолкнула меня под ливень. Я моментально вымок. Полицейская в дождевике схватила меня и потянула в сторону, чтобы пропустить напирающих сзади. Второй полицейский помогал у второй двери, чтобы республиканцы не пересекались с нами (хотя я впервые позавидовал их козырькам).

Через несколько минут две группы забили лестницу, тротуар и парковку. За хлещущим ливнем разглядеть что-либо было сложно, но когда я обернулся на стариков, то заметил парочку дедушкиных приятелей, которые буквально пожирали меня глазами, да с такой ярой ненавистью, что я оступился.

Меня поймала Милена; подобралась ко мне сзади в толпе.

– Все нормально? – заорала она, перекрикивая дождь и голоса.

– Да, – ответил я. – Просто те мужики – друзья моего дедушки. Они в бешенстве и знают, где я живу.

– Блин, – сказала Милена. – А где ты живешь?

– Фэйрвью, рядом с Вердуго.

– О, близко. Пойдем, найдем ребят, чтоб проводили тебя домой.

Так я обзавелся личным почетным караулом.

Поначалу старики шли за нами, но отстали, когда мы перешли шоссе и выбрались из центра города. Моих сопровождающих тоже становилось меньше квартал за кварталом, и вскоре мы с Миленой одни пробирались сквозь ливень.

– Спасибо, – сказал я, перекрикивая дождь, когда мы остановились на переходе на Олив-авеню.

– Да не за что. Я недалеко здесь живу, на Голливуд-уэй. Все равно пришлось бы идти в эту сторону.

Милена оказалась хорошей девушкой. На Фэйрвью она свернула вместе со мной. Время клонилось к четырем, и у дома я пригласил ее заглянуть в гости. На секунду подумал, что мы можем оказаться в одной постели – идея одновременно потрясная и ужасная, учитывая безумную ночку. Да и Милена была жутко красивой, пусть и не совсем в моем вкусе.

Но.

– Я всего на минутку, ладно? Обсохнуть и до туалета дойти. – А потом, на пороге: – На всякий случай: я ни на что такое не намекаю. Просто устала.

Поэтому я ответил:

– Да, конечно, я все понимаю. Слушай, может, на ночь останешься? Дедушкина спальня пустует, белье я там поменял, матрас перевернул после его смерти… – Я услышал, что говорю, и прервался. – Ну, или можешь лечь на диване.

– Да, на диван соглашусь, – рассмеялась она. – Спасибо, Брукс.

Там она и легла, переодевшись в старую дедушкину пижаму, и мы проспали до полудня, а потом вместе приготовили славный завтрак и выпили кофе.

– Слушай, Милена…

Она отвлеклась от телефона и взяла чашку с кофе.

– А?

– Ты не подумай, я ничего такого не предлагаю, но переночевать с кем-то было приятно. Серьезно. Одному тут было тяжело. Наверное, в основном из-за смерти дедушки, но благодаря тебе я понял, что во многом мне было просто одиноко. Спасибо, что осталась. Знаю, ты живешь с родителями, но если вдруг понадобится где-то переночевать – диван всегда свободен. И я правда так думаю, без всякого умысла. Честно.

– Я тебе верю, – сказала она и отставила чашку в сторону.

Полчаса спустя мы решили, что будем жить вместе.

От дедушкиной комнаты она категорически отказалась – понимаю, было бы неловко спать там, где только что умер старик, даже (особенно?) если он был не самым приятным человеком.

Поэтому она переехала в кладовку. Раньше, когда дедушка занимался консалтингом, она была его кабинетом, но сейчас была сверху донизу забита всяким хламом, часть из которого мы вытащили на тротуар, чтобы его разобрали соседи, а часть вывезли на свалку.

С переездом Милене помогал Вилмар, ее давний друг. Время у него как раз было – ураганы, бушующие последнюю неделю, вывели из строя все солнечные батареи в долине, поэтому его завод закрыли до момента, когда снова появится солнце, и сеть будет потреблять меньше электричества, чем вырабатывает. Завод Вилмара занимался производством экологически чистых бетонных плит, которые использовались для строительства новых городов в глубине страны и на возвышенностях – замены прибрежных, которые рано или поздно уйдут под воду. При этом завод не оставлял углеродный след: работал только на бесплатной энергии, и тогда Вилмар пахал как проклятый, а в остальное время отдыхал, развлекался и учился.