Гитлер идёт на Восток (1941-1943)

Часть шестая Кавказская нефть

Автомобиль генерал-полковника Гальдера выехал из Мауэрского леса в Восточной Пруссии, где в очень хорошо замаскированном месте располагалось OKХ — Главное командование сухопутных войск, — на дорогу в Растенбург. Весенний ветер ерошил листву вековых буков. Из-за его дуновений поверхность Мауэрского озера покрывалась белыми барашками. Облака, которые он гнал по небу, висели так низко над землёй, что казалось, они вот-вот врежутся в камень на холме, где располагалось военное кладбище Лётцен.

Шла вторая половина дня 28 марта 1942 г. Генерал-полковник Гальдер, начальник Главного армейского штаба, держал путь в Ставку Гитлера, в его «Вольфсшанце», затерянное в лесах под Растенбургом.

На коленях у дежурного офицера лежал портфель — в тот момент, наверное, самый ценный портфель в мире. В нём находились оперативные планы немецких главных штабов на 1942 г.

Гальдер мысленно вновь и вновь прокручивал свои предложения. Идеи, соображения и пожелания, высказанные Гитлером как главнокомандующим сухопутных войск и верховным главнокомандующим вооружённых сил на ежедневных совещаниях, посвящённых обсуждению ситуации, Гальдер тщательно внёс в черновые записи. Главной составляющей плана кампании 1942 г. являлась полномасштабная атака на южном участке в направлении Кавказа. Цель состояла в уничтожении русских войск между Донцом и Доном, овладении перевалами через горы Кавказа и, наконец, в захвате огромных нефтяных месторождений Каспия.

Начальника Главного штаба подобный план в восторг отнюдь не приводил. Его терзали сомнения, оправданно ли крупное наступление ввиду потерь, понесённых немцами в ходе зимней кампании. Многие опасные кризисные ситуации, уже разрешившиеся для того, кто прочитал предыдущие главы данной работы, тогда, в конце марта 1942 г., ещё служили поводом для беспокойства германского Верховного командования и штаба сухопутных войск. В тот момент ещё не завершился разгром армии генерала Власова на Волхове. Граф Брокдорфф-Алефельдт с дивизиями 2-го корпуса всё ещё находился в Демянском котле. Операция «Мостостроение» началась, но ещё оставалась далека от благополучного завершения. Боевая группа Шерера в Холме пока сражалась в окружении.

Даже в районе Дорогобуж-Ельня, всего в 40 км восточнее Смоленска, обстановка в конце марта продолжала быть критической. Советские войска действовали силами 33-й армии, 1-го гвардейского кавалерийского и 4-го воздушно-десантного корпусов. Севернее советские 39-я армия и 11-й кавалерийский корпус продолжали удерживать опасный выступ на линии фронта западнее Сычевки.

Однако то были конечно же не единственные заботы, терзавшие начальника Главного штаба в конце марта. В Крыму Манштейн со своей 11-й армией по-прежнему неподвижно стоял под Севастополем, а в январе русским даже удалось отбить у немцев Керченский полуостров. Но самая критическая ситуация складывалась под Харьковом, где с середины января не утихали тяжёлые бои. Советское Верховное Главнокомандование во что бы то ни стало стремилось с помощью двустороннего охвата вырвать Харьков из рук противника. Северный клин охвата застрял в районе Белгорода и Волчанска, но вот южный — советская 57-я армия — сумел прорвать немецкий фронт на Донце по обе стороны от Изюма, в результате чего образовалась брешь шириной 80 километров. Советские дивизии уже создали плацдарм глубиной 100 километров. Головные атакующие части противника угрожали Днепропетровску, центру снабжения группы армий «Юг». Превратится или нет вклинение Советов в районе Изюма в прорыв дамбы бурной рекой с непредсказуемыми последствиями зависело от того, сумеют ли немцы удержать два краеугольных камня обороны Балаклею и Славянск. Последние несколько недель оба населённых пункта защищали батальоны двух немецких пехотных дивизий, проявляя чудеса подлинного героизма. От результатов этой борьбы зависело будущее всего Южного фронта. Славянск обороняла 257-я пехотная дивизия из Берлина, Балаклею — 44-я пехотная дивизия из Вены.

В жестоких и кровопролитных боях берлинские полки под командованием генерала Сакса, а позднее — полковника Рюхлера разгромили войска противника на южном крае Изюмской излучины. Боевая группа полковника Драббе, командовавшего 457-м пехотным полком, продемонстрировала такое воинское умение, отвагу и самопожертвование в схватках за крохотные деревушки, колхозы и маленькие хутора, что даже в советских оперативных сводках — как правило, скупых на освещение подвигов немецких солдат — говорилось о них с восхищением. Сражение за станицу Черкасскую стало примером такого рода боёв. За одиннадцать дней группа Драббе в составе 1000 человек лишилась почти половины личного состава. Около 600 защитников держали круговую оборону по 14-километровому фронту. Количество погибших советских солдат перед позициями немцев в станице достигало 1100 человек. В конце концов русские овладели станицей, но к тому моменту, когда это произошло, в сражении за неё со стороны противника участвовало до пяти полков.

Прежде чем во второй половине дня 28 марта выехать из своей штаб-квартиры и направиться в «Вольфсшанце», генерал-полковник Гальдер запросил оперативные сводки 257-й пехотной дивизии, где содержались сведения о битве, полыхавшей уже семьдесят суток. Он хотел, чтобы дивизию упомянули в коммюнике Главного командования: на тот момент её полки отразили 180 неприятельских атак, и 12.500 убитых красноармейцев осталось лежать перед линией её обороны. Три советских стрелковых и одна кавалерийская дивизия были серьёзно потрёпаны и ещё четыре стрелковых дивизии и одна танковая бригада понесли значительные потери. Конечно, и потери немцев говорили о степени ожесточённости боёв: 652 убитых, 1663 раненых, 1689 обмороженных и 296 пропавших без вести — итого 4300 человек, половина всех потерь дивизии за десять месяцев ведения боевых действий в России. Так обстояли дела под Славянском.

На северной оконечности зоны прорыва на Изюме, в районе Балаклеи, действовала венская 44-я пехотная дивизия, 134-й пехотный полк из состава которой являлся наследником полка «Хох-унд-Дойчмайстер». Дивизия под командованием полковника Дебуа удерживала позиции, проходившие от Андреевки через Балаклею и Яковенково к Волкову Яру — то есть линию протяжённостью 100 километров. И на этом 100-километровом фронте атаковал целый советский корпус, пользовавшийся поддержкой бронетехники и батарей реактивной артиллерии.

Здесь тоже боевые группы и их командиры стали душой сопротивления. Подвиги боевой группы полковника Бойе, командира 134-го пехотного полка, действовавшей на жизненно важных участках в районе Яковенково и Волкова Яра, на высоком, продуваемом ледяными ветрами берегу Балаклеи, заслуживают места на страницах, где описаны деяния величайшего героизма, совершённые немцами на Востоке.

Бои шли вокруг деревень и хуторов — иными словами, за места расквартирования солдат. При температуре 50 градусов ниже нуля хата с тёплой печкой обеспечивала возможность короткого сна, и обладание ими становилось вопросом жизни и смерти. Немцы дрались за сёла, а русские пытались выбить их оттуда, потому что тоже хотели перебраться из утопавших в снегу укреплений, за которыми сосредотачивались для атаки, под крышу, к тёплым печам, чтобы получить шанс поспать несколько часов без страха замёрзнуть насмерть.

Вновь борьба шла за элементарное выживание. И немцы и русские находились на пределе своих сил. На сей раз интересы солдат в окопах и штабах совпали: и те и другие хотели, чтобы 44-я пехотная дивизия удержала Балаклею и сёла к северу от неё. Правда, первые нуждались в тепле и крове, а вторыми двигали соображения стратегического характера. Если бы немцы потеряли угловую точку, Балаклею, и высоты, господствующие над дорогой к западу от города, Тимошенко смог бы превратить изюмскую брешь в крупномасштабный прорыв на Харьков.

Но Балаклея держалась, со всем упорством обороняемая 131-м пехотным полком полковника Поппинга. Однако севернее опорный пункт № 5 с находившимся на нём 1-м батальоном 134-го пехотного полка подвергся такому массированному штурму, что удержать позиции стало невозможно. Батальон отражал атаки советских танков до последнего человека. Среди погибших в тех боях был и обер-лейтенант фон Хаммерштайн, племянник бывшего начальника Управления сухопутных войск, фон Хаммерштайн-Экворда. В тех оборонительных баталиях участвовало немало молодых офицеров, подобных Хаммерштайну, готовых пожертвовать собой ради других. Вместе с прокопчёнными дымом сражений бесстрашными старыми унтер-офицерами и обер-ефрейторами они создавали небольшие боевые команды, неизменно проявлявшие чудеса подлинного героизма.

Так, обер-лейтенант Форманн с оставшимися в живых бойцами 2-й роты в жестоком ночном бою разгромил целый советский батальон.

Обер-лейтенант Иордан, командир 13-й роты, сам, лёжа перед русскими позициями в районе Яковенкова, ночь за ночью направлял огонь своих пехотных орудий на пулемётные точки противника на холме, уничтожая их одну за другой. И Форманн и Иордан оба нашли свою смерть и могилы в Сталинграде.

Сколь ожесточёнными были бои на Балаклейском участке, можно судить по тому факту, что полковнику Бойе вместе со своим штабом не раз приходилось участвовать в рукопашных схватках, с пистолетами и гранатами в руках отражая атаки русских. В конце концов советский лыжный батальон вышел к крайне важной дороге Балаклея-Яковенково на южном фланге боевой группы и обосновался в огромных скирдах соломы. Бойе бросил последние имевшиеся в его распоряжении резервы, чтобы спасти свою боевую группу от смертельной опасности окружения. Русские словно вгрызлись в землю и не подавались ни на шаг. Даже когда солома запылала от бомб пикирующих бомбардировщиков, они стреляли из пушек и оборонялись до последнего.

Что интересно в тех тяжелейших боях, так это то, что решающая роль в них часто принадлежала отдельным личностям. В общем и целом все успешные оборонительные сражения, которые вели немецкие войска зимой и весной 1942 г., выигрывались по большей части благодаря солдатам. В то время немецкий солдат превосходил своего русского противника и опытом, и боевым духом. Уже одним этим фактом можно объяснить поразительные подвиги, совершаемые часто вынужденными полагаться только на самих себя немцами на передовой от Шлиссельбурга до Севастополя, где им повсеместно приходилось иметь дело с численно превосходящим и технически лучше оснащённым противником.

Приводимый далее пример храбрости, хладнокровия и практической смекалки из района жарких схваток под Харьковом вполне и вполне типичен.

В марте 1942 г. 3-я танковая дивизия действовала на данном участке в роли пожарной команды на фронте, где постоянно то там, то тут возникали угрозы прорыва. В районе населённого пункта Непокрытая унтер-офицер Эрвин Дрегер с пятнадцатью солдатами 1-й роты 3-го стрелкового полка удерживал линию протяжённостью почти два километра. Это, естественно, оказалось возможным только благодаря особому тактическому подходу Дрегера и стальным нервам его людей — всех как один ветеранов Восточного фронта. Используя трофеи, Дрегер вооружил каждого из них пулемётом, оставив три ствола про запас, просто на всякий случай. В селе и на его окраине, а также на подступах к нему Дрегер приказал сложить большие запасы пулемётных боеприпасов, чтобы стволы могли обслуживаться без привлечения второго номера расчёта.

Солдаты Дрегера располагались широкой дугой перед рощицей, откуда русские постоянно разворачивали свои атаки. Это как раз и была та точка, в который передовые части противника намеревались осуществить прорыв, хотя, конечно, ни Дрегер, ни даже командование 3-й танковой дивизии о том не знали. Советы выбрали дату 17 марта. Ближе к 10.30 русские пошли в атаку силами батальона. Дрегер со своим пулемётом находился по центру — то есть в самой удалённой от противника точке дуги. Русские всё приближались — ни выстрела. Дрегер отдал строгий приказ:

— Не стреляйте, пока я не начну.

Противник находился уже в 50 метрах, когда заговорил «ведущий пулемёт» Дрегера. Несмотря на весь свой опыт, бывалые солдаты испытали большое облегчение, услышав сигнал открыть огонь. Поскольку противник нацеливался как раз в середину дуги, немцы действовали своего рода охватом. Под плотным огнём с обоих флангов русский штурм сорвался уже через двадцать минут после начала. В группе Дрегера не погиб никто, в то время как русские понесли тяжелейшие потери.

После получасового затишья русская артиллерия открыла прицельный огонь по выявленным пулемётным точкам немцев. Дрегер и его люди только потешались над этим — надо ли говорить, что они давным-давно уже оставили прежние позиции и заняли новые.

Русские за четырнадцать часов ходили в атаку пять раз. Пять раз батальоны рушились на землю под сосредоточенным огнём пулемётов группы Дрегера. Шестнадцать упорных храбрецов противостояли противнику, превосходившему их численно примерно в сто раз.

Однако через три дня война заставила Дрегера заплатить за победу дорогой ценой. Противник в конце концов вынудил унтер-офицера и его взвод оставить село. Но при 30-градусной температуре и на пронизывающем ветру они нуждались в крыше над головой — в хате, комнате или хотя бы подвале. Дрегер решил отбить колхоз у противника неожиданным ударом. Командира скосила автоматная очередь. Солдаты оттащили его за скирду соломы. Дрегер постукивал леденевшими пальцами одной руки о пальцы другой, словно желая согреть их. Делая так, он вслушивался в холодный мрак ночи. И вдруг этот обычно не склонный к каким-то жестам и тем более к громким фразам человек сказал своим товарищам:

— Слышите? Это смерть стучится в двери.

С этими словами он и умер. Генерал-полковник Гальдер не знал о том, что случилось с унтер-офицером Дрегером, но 28 марта он внимательно изучил оперативную сводку, отправленную штабом 44-й пехотной дивизии из района боёв под Балаклеей.

13 февраля он передал документы Йодлю для включения в коммюнике Главного командования. Четырнадцатого числа венцев упомянули впервые. С тех пор прошло шесть недель. В общем и целом советское наступление истощило силы и обломалось об удивительную стойкость немецких солдат на ключевых точках обороны в Изюмской излучине. Но даже и при оптимизме и уверенности, что кризис этот, как и другие, будет преодолён, всё же остаётся резонный вопрос: не лучше ли было бы сделать паузу на всём Восточном фронте, включая и участок группы армий «Юг», и пусть бы русские атаковали, изматывая себя, разбивая лбы о немецкую оборону и постепенно истощая свои резервы?

Этот вопрос Гальдер вновь и вновь задавал себе и своим офицерам в ходе подготовки планов кампании 1942 г.

Но начальник оперативного управления генерал-майор Гейзенгер возражал, что подобный подход повлечёт за собой утрату инициативы и соответственно потерю непредсказуемого количества времени. Время же играло на руку противнику. Если немцы хотели сломить его волю, поставить врага на колени, то должны были поспешить и сделать это как можно скорее.

Гальдер с подобным доводом согласился, но, по его мнению, главный удар нового наступления следовало вновь нацелить в сердце Советского Союза — на Москву.

Однако как раз именно против этого Гитлер и возражал, причём категорически. Он, похоже, побаивался Москвы. Теперь, после всего случившегося на Центральном фронте, ему хотелось предпринять нечто совершенно новое — поискать решения на юге, лишить Сталина кавказской нефти и нанести удар по Персии. Определённая роль в этом плане отводилась Африканской армии Роммеля. «Лису пустыни», который готовился развернуть наступление из Киренаики против британцев в Газале и Тобруке — сердца обороны англичан в Северной Африке, — предстояло затем через Египет и Арабскую пустыню выйти к Персидскому заливу. Таким образом был бы перерезан единственный сухопутный мост между Британией и Россией и перекрыт наикрупнейший канал поступления американской помощи в СССР после Мурманска. Более того, кроме русской нефти немцам в данном случае достались бы и куда более богатые арабские нефтяные месторождения. Марса произвели в боги экономической войны.

Автомобиль Гальдера остановился перед заграждением у 1-го подъезда 1-й специальной зоны «Вольфсшанце» — Ставки Гитлера. Часовой отдал честь. Шлагбаум поднялся. По узкой асфальтированной дорожке машина въехала в лесной форпост Гитлера. Низкие выкрашенные в защитный цвет бетонные бункеры с плоскими усаженными кустами крышами надёжно скрывались среди высоких буков. Засечь постройки было невозможно даже с воздуха. Весь район дислокации ставки окружали плотные кольца колючей проволоки и минных полей. На всех дорогах располагались блокпосты. Короткую железнодорожную ветку вывели из употребления, теперь по ней ходил только дизель с вагоном Геринга, курсировавший от ставки к боевому штабу маршала авиации в Иоганнисбергском лесу возле озера Шпирдинг, что южнее Растенбурга.

Генерал-полковник Йодль как-то заметил, что «Вольфсшанце» являл собой некий гибрид концентрационного лагеря и монастыря. Ставка, вне сомнения, была спартанским военным лагерем и отличалась от остальных такого рода объектов тем, что Гитлер, работая до двух, трёх и даже четырёх утра, превратил в нём ночь в день. Нравилось им это или нет, ближайшим помощникам фюрера приходилось подлаживаться под его ритм жизни.

Гальдер проехал мимо справочно-информационного бюро начальника СМИ рейха. Справа располагалась радиотелефонная станция лагеря, а рядом с ней квартиры Йодля и Кейтеля. На левой стороне дороги находились бункеры Бормана и службы безопасности рейха. На самом дальнем конце леса жил и работал Гитлер в бункере, обнесённом высокой проволочной изгородью. Вместе с восточноевропейской овчаркой Блонди эта проволочная изгородь являлась последним барьером перед отшельничьим гнездом Гитлера в Растенбургском лесу.

На совещание 28 марта Гитлер созвал только представителей самого ближнего круга, только самых главных командиров вооружённых сил — Кейтеля, Йодля и Гальдера вместе с полудюжиной высших офицеров трёх родов войск. Одни стояли, другие сидели на высоких деревянных стульях вокруг дубового стола с картой. Гитлер сидел посредине широкой стороны стола, а начальник Главного штаба занимал место с узкой стороны.

Получив слово, Гальдер начал излагать свою схему действий. Она скрывалась за кодовым названием операция «Блау». Изначально предполагалось назвать операцию «Блау» операцией «Зигфрид», но после того, как император Фридрих Барбаросса подвёл его, Гитлер больше не хотел избирать в покровители боевых операций Германии непобедимых мифологических героев.

Гитлер постоянно прерывал Гальдера, задавая всевозможные вопросы. Они всё время уклонялись от темы, однако через три часа Гитлер в конечном итоге одобрил план в общих чертах. Схема действий выглядела следующим образом: Часть 1. Две группы армий образуют огромные клещи. Северный клин продвигается из района Курск-Харьков к среднему течению Дона на юго-восток, тогда как правый — быстро выдвигается в южном направлении из района Таганрога. Оба клина соединяются западнее Сталинграда, окружая и уничтожая главные силы советских войск между Донцом и Доном. Часть 2. Наступление на Кавказ, 1100-километровая череда гор которого протянулась между Чёрным и Каспийским морями, а затем выход к нефтяным месторождениям России.

Стоял полдень, когда Гальдер покинул «Вольфсшанце» и отправился обратно в Мауэрский лес. Начальник штаба сухопутных войск чувствовал себя утомлённым и подавленным, его переполняли сомнения и раздражение из-за всезнайства Гитлера. Но в то же время Гальдер видел, что ему удалось убедить Гитлера принять по меньшей мере практически осуществимый план — план, в соответствии с которым немецкие войска не бросались бы дивизиями в топку войны, а продвижение осуществлялось бы медленно, поэтапно, от одного хорошо укреплённого форпоста к другому. Если бы замысел удался, Сталин лишился бы всего Кавказа, а заодно с ним Астрахани и устья Волги — иными словами, как сухопутной, так и водной связи с Персией. Таким образом, на юге удалось бы решить задачи, поставленные планом «Барбаросса».

Всё, что оставалось, облечь проект в форму коротких и понятных приказов различным родам войск вооружённых сил.

Спустя неделю, 4 апреля 1942 г., генерал-полковник Йодль подал на рассмотрение фюрера проект директивы. Штаб оперативного руководства Вермахтом разрешил проблему в типичной для германских штабистов манере: он начал с краткого обзора обстановки, перечисления отдельных оперативных задач, оставляя значительную свободу действий командующему группой армий «Юг», генерал-фельдмаршалу фон Боку, в том, что касалось практической реализации плана гигантской по масштабам операции. Такого подхода требовали штабные традиции на протяжении 130 лет, начиная с Шарнхорста, Шлиффена и Людендорфа.

Но проект плана операции «Блау», представленный Главным командованием, получил нокдаун уже на старте. В ходе критических ситуаций, возникавших на протяжении прошедшей зимы, Гитлер утратил веру в лояльность генералов. Командующие и командиры корпусов не раз недвусмысленно демонстрировали нежелание подчиняться его приказам. После громкого ухода Браухича Гитлер возложил обязанности главнокомандующего сухопутными войсками на себя, а он не был готов ограничить собственную власть «растяжимыми рамками задач».

Ознакомившись с проектом плана, он не стал подписывать его. План, как заявил фюрер, предоставлял командующему группой армий «Юг» слишком большую свободу действий. Гитлер не собирался отдавать растяжимых приказов.

Он настаивал на подробных указаниях. Он хотел наблюдать ход выполнения операции буквально поминутно и видеть всё до мельчайших деталей. Когда Йодль не согласился с ним, Гитлер взял бумаги у него из рук со словами: «Я сам займусь этим делом». На следующий день на десяти машинописных страницах появился результат его трудов — «Директива фюрера № 41 от 5 апреля 1942 г.». Как и план «Барбаросса», или директива № 21, этот новый приказ стал одним из самых судьбоносных документов во время Второй мировой войны. Он представлял собой нечто среднее между боевым приказом, основополагающим решением, регламентом практического выполнения задач и мерами обеспечения безопасности.

Поскольку директива являлась не просто планом громадной военной кампании, но также и детальным графиком событий, приведших в итоге к Сталинграду, — документом, в котором фактически уже закладывались предпосылки поворотного пункта войны, — наиболее важные абзацы из него стоят того, чтобы процитировать их тут.

Уже в преамбуле мы находим смелое заявление: «Зимняя битва в России близится к завершению. Враг понёс очень большие потери в живой силе и технике. Стремясь развить то, что казалось на первых порах успехом, он в ходе зимы истратил большинство своих резервов, предназначенных для дальнейших операций».

Исходя из данного тезиса, автор документа продолжал: «Как только позволят погода и условия местности, германское командование и германские войска, имея превосходство над противником, должны вновь захватить инициативу, чтобы диктовать свою волю неприятелю. Цель состоит в том, чтобы уничтожить живую силу, оставшуюся в распоряжении Советов для продолжения сопротивления, и настолько, насколько возможно лишить их жизненно важного военно-экономического потенциала».

И вот как Гитлер предполагал реализовывать план: «Продолжая придерживаться первоначальной главной линии кампании на Востоке, в центре фронта нам надо временно избрать тактику сдерживания… в то же время сосредоточив все имеющиеся в распоряжении силы для проведения главной операции на южном участке, с целью уничтожения противника на Дону, впоследствии овладеть нефтяными месторождениями Кавказского региона и перейти сам Кавказ».

Что же касается детального плана практической реализации кампании, в директиве говорилось: «Задача сухопутных войск и Люфтваффе после окончания периода распутицы — создать условия для выполнения планов главной операции. Это подразумевает очистку от противника и укрепление всего Восточного фронта и тыловых районов. Следующими задачами будет очистка от противника Керченского полуострова в Крыму и взятие Севастополя». Ключевой проблемой в этой крупной операции являлся вытянутый вдоль Дона фланг. Чтобы устранить коренящуюся в этом угрозу, Гитлер принял пагубное решение, которое ускорило сталинградскую катастрофу. Он отдал следующий приказ: «Поскольку Донской фронт в процессе операции будет все более и более растягиваться, позиции на нём займут наши союзники… венгры на самом севере, далее итальянцы и затем ближе всего к юго-востоку румыны».

Довольно большой стратегии и теории. Что же до практического выполнения поставленных задач, кампания начиналась с операции «Охота на дроф» в Крыму. В своей книге «Наиболее важные операции Великой Отечественной войны» советский военный историк полковник П.А. Жилин говорил о ситуации в Крыму весной 1942 г. следующее: «Упорное сопротивление советских войск и Черноморского флота лишило врага стратегических преимуществ и сорвало его расчёты. Немецкая 11-я армия, связанная боями в Крыму, не могла участвовать в наступлении на Волгу и на Кавказ».

И это совершенно верно. Поскольку для Советов было очень важно держать 11-ю армию Манштейна запертой в Крыму, Сталин мобилизовал с этой целью огромные силы.

Три советские армии — 47, 51 и 44-я — всего семнадцать стрелковых и две кавалерийские дивизии, три стрелковые и четыре танковые бригады блокировали 18-километровый Парпачский перешеек — проход из Крыма к Керченскому полуострову. Керчь, в свою очередь, являлась трамплином для прыжка к восточному побережью Чёрного моря и оттуда к предгорьям Кавказа.

Каждый километр этого жизненно важного перешейка обороняло приблизительно 10.000 человек — по десять человек на метр.

Советские войска занимали позиции за противотанковым рвом шириной 10 и глубиной 5 метров, пролегавшим по всей ширине перешейка. Позади рва тянулись густые проволочные заграждения, лежали обширные минные поля. Противотанковые ежи, сваренные из перекрещенных между собой рельсов, прикрывали подступы к пулемётным гнёздам, дотам и орудийным окопам. При том, что с обоих флангов 18-километровый фронт защищала вода, возможность охватного манёвра для нападающих отсутствовала.

— И что же, господин генерал-полковник, нам здесь придётся наступать? — спросил Манштейна его водитель и доверенное лицо, Фриц Нагель, посмотрев в оптический прибор на наблюдательном пункте 114-го артиллерийского полка, откуда открывался хороший вид на советские позиции.

— Да, Нагель, здесь нам придётся наступать, — кивнул Манштейн. Он сдвинул назад пилотку и взглянул в стереотрубу, в которую только что смотрел унтер-офицер.

Фрица Нагеля знали и любили во всех штабах. Уроженец Карлсруэ, он служил водителем Манштейна с 1938 г. Когда бы Манштейн ни выезжал на передовую, за рулём неизменно сидел Нагель. Он был само спокойствие и не раз с честью выходил из опасных ситуаций. Несколько раз его ранило. Однако Манштейна не задевали ни пуля, ни осколок. Нагель являлся ещё и чем-то вроде талисмана.

Манштейн приехал на передовой наблюдательный пункт 114-го артиллерийского полка на участке 46-й пехотной дивизии в северной части фронта, пролегавшего через Парпачский перешеек, чтобы ещё раз посмотреть на советскую систему обороны.

— Какие ещё новости? — спросил он командира 46-й пехотной дивизии.

— Ничего особенного, господин генерал-полковник, — ответил генерал-майор Гакциус.

— Что ж, хорошо. Удачи вам и до послезавтра, — проговорил Манштейн. Пойдёмте, Нагель. Едем домой.

Послезавтра было 8 мая, день начала операции «Охота на дроф» прорыва в Керчь.

Если имеешь дело с втрое численно превосходящим тебя врагом, к тому же закрепившимся на продуманных рубежах обороны, выбить его с позиций можно только храбростью и хитростью. Поэтому в основу своего плана Манштейн положил хитрость.

Советский фронт на перешейке отличался довольно своеобразными очертаниями: в южной части он шёл ровно на север, но в северной имел выступ в западном направлении. Образовался выступ после того, как зимой советские войска обратили в бегство румынскую 18-ю дивизию, тогда немецким батальонам едва удалось залатать брешь и остановить прорыв неприятеля.

Атаковать во фланг выступа — такое решение лежало на поверхности. Но ввиду его очевидности русские хорошо подготовились к подобному шагу противника, сосредоточив на данном участке две армии и едва ли не все резервы, и Манштейну пришлось побороть соблазн. Тот факт, что он избрал другой путь, вновь обнаруживает в нём выдающегося стратега Второй мировой войны.

Конечно, Манштейн сделал всё, чтобы убедить разведку противника в своём намерении ударить на севере. Сооружались ложные артиллерийские позиции, постоянно тасовались войска на северном и центральном участках фронта, посылались сообщения, предназначенные для служб радиоперехвата неприятеля, проводились обманные разведывательные операции.

Но Манштейн тем временем готовил штурм на противоположной оконечности фронта — на южном участке. 30-му армейскому корпусу генерал-лейтенанта Максимилиана Фреттер-Пико предстояло силами трёх пехотных дивизий — 50, 28-й лёгкой и 132-й — пробить дыру в обороне советской 44-й армии. После этого 22-я танковая дивизия генерал-майора Вильгельма фон Апелля, а также механизированная бригада полковника фон Гроддека должны были устремиться в проход с целью углубиться в советский тыл и, впоследствии повернув вправо, совершить охват советских войск, после чего осуществить прорыв дальше на восток.

Это был смелый, почти отчаянный план — пять пехотных и одна танковая дивизия против трёх армий. Поддержку немецких пехотинцев осуществляли эскадрильи бомбардировщиков «Штука» из 8-го авиакорпуса генерал-полковника фрайгерра фон Рихтгофена и части 9-й дивизии ПВО генерал-майора Пикерта. Для ведения артподготовки из-под Севастополя перебросили батареи тяжёлых армейских орудий.

Для преодоления главного препятствия, противотанкового рва, Манштейн придумал особую хитрость.

На побережье восточнее Феодосии в ночь с 7 на 8 мая царило непонятное оживление. На воду спускались штурмовые суда, на борт которых грузились сапёры и пехотинцы баварской 132-й пехотной дивизии. Однако двигатели молчали. Суда одно за другим под взмахи вёсел бесшумно скользили по воде всё дальше от берега. Вскоре таинственный флот исчез во тьме ночи — четыре штурмовых роты качались на волнах Чёрного моря. Около 02.00 они взяли курс вдоль берега на восток.

В 03.15, точно первые раскаты весенней грозы, заговорили орудия немецкой артиллерии. Заухали тяжёлые миномёты, завыли реактивные снаряды, заколотили зенитки. Огонь, дым и утренняя дымка окутывали южный участок фронта на Парпачском перешейке. Ревели в вышине, камнем падая вниз, пикировщики «Штуки». Бомбы сыпались на позиции противника, крушили проволочные заграждения.

В 03.25 в воздух взлетели две белые ракеты: в атаку устремились пехотинцы. Впереди шли сапёры. Им доставалась худшая доля — обезвреживать мины и прокладывать ходы в «колючке», находясь под огнём противника.

Русские вели заградительный огонь из всех стволов. Советским пулемётчикам за бойницами дотов не надо было целиться — только нажимать на спусковые крючки. Они давно пристреляли своё оружие для ведения перекрёстного огня. Пространство перед дотами простреливалось полностью.

Заговорили советские морские пушки. Захлопали миномёты. Снаряды, бомбы и пули вдоль и поперёк взрыхлили узкий отрезок суши, который предстояло пройти атакующим. Иного пути не существовало.

Когда началась артиллерийская подготовка, взревели двигатели штурмовых лодок. Теперь уже русские никак не могли слышать звуков моторов.

Быстрые словно стрелы лодки устремились к берегу — к одной главной точке, где выходил в море советский противотанковый ров, широкий, как ворота амбара, и наполненный водой.

Штурмовые лодки вошли в него как в реку или канал, а сидевшие на них пехотинцы открыли огонь из пулемётов. Советские солдаты в их блиндажах вдоль края рва пали под пулями прежде, чем успели сообразить, что же произошло.

Но тут изрыгнули струи горючей жидкости русские огнемёты. Солдаты первой волны немецкого штурма бросились на землю. Неприятель словно бы пришил их к ней.

На бреющем полёте со стороны моря появился истребитель «Мессершмитт». Стреляя из авиационных пушек и пулемётов, он промчался над окопами противника, заставляя вражеских солдат искать укрытия.

Немцы из штурмовой команды немедленно вскочили и ворвались в траншеи. И вот уже первые русские подняли руки вверх. Они находились в полном замешательстве.

Тем временем левее 132-й пехотной дивизии, по обеим сторонам дороги Феодосия-Керчь, 49-й стрелковый полк из силезской 28-й лёгкой пехотной дивизии прокладывал путь через минные поля. Капитан Грефе возглавлял атаку 1-го батальона южнее дороги. Он со своими людьми бежал по узким проходам в минных полях.

Дивизия получила в своё распоряжение некоторое количество штурмовых орудий из 190-го дивизиона штурмовых орудий. Лейтенант Буфф, командовавший тремя такими стальными гигантами, продвигался вместе с 1-м батальоном, обеспечивая огневую поддержку солдатам Грефе.

К 04.30 стрелки вышли к противотанковому рву. Капитан, тяжело дыша, упал на его край, устроившийся поблизости унтер-офицер Шельдт палил из своего пулемёта вправо и влево. Сапёры спешили к ним с штурмовой лестницей. Грефе скатился в ров первым.

Майор Кутцнер, командир 2-го батальона, получил тяжёлое ранение у «Татарской горки». Тут у Советов находились пушки целого полка противотанковой артиллерии. Положение спас лейтенант Фюрншусс со своими штурмовыми орудиями 190-го дивизиона. Его 75-мм длинноствольное орудие уничтожило русские противотанковые пушки.

Обер-лейтенант Райсснер возглавлял атаку 7-й роты. Он бегом преодолел зону обстрела тяжёлой артиллерии противника и бросился на землю. Затем вскочил и снова побежал. Впереди находился противотанковый ров. Край его обработала огнём немецкая артиллерия. Райсснер скатился вниз. Тут его сразила автоматная очередь. Несмотря на ранение, обер-лейтенант продолжал руководить действиями своих стрелков, направляя их на советский пехотный блиндаж.

50-я пехотная дивизия на левом фланге прорыва продвигалась через минные поля и заграждения из колючей проволоки. Хорошо замаскированные пулемётные гнёзда, уцелевшие после артиллерийской подготовки, встречали наступавших продольным и перекрёстным огнем. 1-й батальон 123-го пехотного полка понёс тяжёлые потери и остановился.

Подполковнику фон Фибану, командиру полка, пришлось уничтожать советские огневые пулемётные точки, атакуя под прямым углом к фронту. С наступлением ночи 3-му батальону удалось наконец выйти к противотанковому рву.

Лейтенант Райманн со своей 9-й ротой и подразделениями из состава 10-й роты, также находившимися под его командованием, подавил советские позиции вдоль рва от правого фланга полка вплоть до озера Парпач. В отчаянной рукопашной его солдатам удалось заставить замолчать все пулемётные гнёзда, оборудованные в противотанковом рве и, взорвав, сровнять его стенки, подготовив для прохода немецкой бронетехники. Таким образом, немцы овладели главным препятствием в системе советской обороны по всему фронту атаки.

Роты механизированной бригады полковника фон Гроддека, состоявшей из смешанных румынских и немецких частей — таких, как разведывательный батальон 22-й пехотной дивизии, — сумели уже во второй половине дня первых суток наступления выйти к морю на участке 132-й пехотной дивизии в той точке, где ранее в тот день команды на штурмовых лодках захватили противотанковый ров, чтобы перейти препятствие по наскоро наведённой переправе и ударить в тыл советским позициям.

Передовые части 22-й танковой дивизии тем временем ожидали команды к наступлению. Но плацдармы на участке 28-й лёгкой и 50-й пехотной дивизий удалось расширить до пределов, обеспечивающих возможность продвижения всех остальных частей не ранее середины утра 9 мая.

Танковые роты и бронетранспортёры, быстро развернувшись, ударили на вторые и третьи рубежи советской обороны, сломили сопротивление противника, вышли к повороту дороги на Арма-Эли и обрушились прямо на район сосредоточения советской танковой бригады.

Так, точно всё было заранее отрепетировано, шесть стальных гигантов из 190-го дивизиона штурмовых орудий капитана Пайтца появились там одновременно с танкистами. Не успел противник занять позиции, как его уже вовсю громили немецкие танки и штурмовые орудия.

Как и планировалось, теперь 22-я танковая дивизия повернула в северном направлении, в тыл двум советским армиям, которые всё ещё вели бои с франконско-судетской 46-й пехотной дивизией и румынскими бригадами. Всё шло в соответствии с замыслом Манштейна. Но тут вдруг ситуация поменялась. Ближе к вечеру 9 мая начался сильный дождь. За несколько часов грунтовые дороги и глинистая почва по обочинам превратились в бездонную трясину. В ней безнадёжно вязли колёсные вездеходы и грузовики, способность продвигаться сохраняла лишь техника на гусеничном ходу. Воля Манштейна столкнулась с силами природы.

Бронированные боевые машины 22-й танковой дивизии продолжали наступление до глубокой ночи, а затем заняли позиции для круговой обороны. Когда забрезжил ясный рассвет нового дня, 10 мая, они находились уже в глубоком тылу советской 51-й армии. Немцы отразили мощную атаку противника с привлечением крупных соединений бронетехники. Поднявшийся ветер скоро высушил землю. Дивизия продолжила движение на север. 11 мая она находилась в Ак-Монай у моря и, следовательно, в тылу советской 47-й армии. В котле оказались десять русских дивизий. Остальные бежали в восточном направлении. Этим смелым рейдом 22-я танковая дивизия смыла запятнавшее её 20 марта 1942 г. позорное пятно. В этот день вновь сформированная и не прошедшая боевой подготовки как единая часть дивизия, которую перебросили в Крым приказом Главного командования сухопутных войск, в составе 11-й армии участвовала в контратаке на парпачском фронте.

В утреннем тумане части 22-й дивизии столкнулись с готовившимися к атаке советскими войсками, смешались и понесли большие потери. Генерал-фельдмаршал фон Манштейн позднее признавал, что с его стороны было ошибкой использовать необстрелянную дивизию в крупной операции. Но что толку в признаниях командующего? На передовой солдаты других частей 11-й армии с 20 марта поглядывали на 22-ю танковую дивизию искоса. Главное командование сухопутных войск тоже взяло проштрафившуюся часть «на карандаш». Сколько бы ни геройствовали военнослужащие дивизии потом, всё без толку — на них незаслуженно продолжало лежать клеймо позора 20 марта.

Тем временем полковник фон Гроддек и его подвижная бригада решительно стремились на восток, не давая русским образовать новый фронт. Где бы ни пытались окопаться советские полки, всюду их атаковал фон Гроддек. Атаковал, громил и рвался всё дальше вперёд.

Когда бригада углубилась на 50 километров в тыл противника и неожиданно появилась у Турецкого вала — далеко позади штаба генерал-лейтенанта Д.T. Козлова, командующего советскими войсками на Крымском фронте, — у советского командования сдали нервы. Части и штабы рассеивались. По дорогам к Керчи, к восточным берегам полуострова, брели огромные колонны солдат отступавшего противника. Выйдя туда, они рассчитывали спастись, переправившись через пролив на «большую землю».

Советские тактические резервы отчаянно дрались, пытаясь остановить немецкое наступление, чтобы дать возможность как можно большему количеству скапливавшихся на берегах Керченского полуострова частей выбраться оттуда. Русские надеялись проделать то же, что удалось британцам в Дюнкерке почти день в день два года назад.

Но Манштейн не собирался допустить умаления размеров победы советским Дюнкерком. Он послал танковые и моторизованные части, а также 213-й пехотный полк северонемецкой 170-й пехотной дивизии генерал-майора Зандера на перехват отступавшего противника. Однако полковник фон Гроддек более уже не мог внести своего вклада в успех. Он получил серьёзные ранения, от которых вскоре и скончался. 16 мая немцы вышли к Керчи. Советское Верховное Главнокомандование не успело повторить Дюнкерка. Сталину не удалось спасти свои армии. Штурмовые орудия из 30-го армейского корпуса, из 190, 197 и 249-го дивизионов штурмовых орудий, вскоре уничтожили импровизированные паромы неприятеля.

Призом победителям стали 170.000 военнопленных, 1133 артиллерийских орудий и 258 танков. Три советские армии подверглись разгрому от всего нескольких немецких дивизий в течение восьми дней.

Рано утром 17 мая Манштейн и генерал-полковник фрайгерр фон Рихтгофен стояли на невысоких горах поблизости от Керчи. Перед ними лежало море Керченский пролив, — а за ним лишь в 20 километрах в лучах жаркого солнышка купалась Тамань — подступы к Азии, ворота Кавказа. Своей победой Манштейн распахнул двери чёрного хода к нефтяным месторождениям Сталина.

В тот самый час, когда Манштейн смотрел вдаль, туда, где находилась цель его наступления, в 650 километрах к северу, в районе Харькова, дивизии группы армий фон Клейста разворачивали атаку, которая должна была обеспечить им выход на исходные позиции на Донце для предстоящего летнего наступления.

После бессонных ночей и тщательных расчётов, после внезапных атак советских войск генерал-полковник фон Клейст начинал наступление, не знавшее себе равных по смелости и широте стратегического замысла.

— Три часа, — сказал лейтенант Тойбер, ротный командир из 466-го пехотного полка. Все промолчали. Да и что говорить? В конце концов лейтенант лишь констатировал факт. Это означало — ещё пять минут.

На востоке небо медленно краснело. На нём не было ни облачка. Стояла полная тишина, так что различимы становились даже звуки человеческого дыхания и, конечно, тиканье большого хронометра на руке лейтенанта, которой он опирался о край стенки окопа. С каждой секундой в безбрежный океан времени падала одна крохотная капелька.

И вот момент пришёл. Воздух наполнился громовыми раскатами. «Зелёным» новичкам, впервые оказавшимся на поле боя крупного сражения, эти раскаты казались вынимающим душу, оглушающим грохотом, но слух опытного солдата, ветерана Восточного фронта, различал глухое уханье гаубиц, резкие выстрелы пушек и даже «голоса» пехотного вооружения.

Из леса впереди, где находились советские позиции, поднимался дым. Фонтаны земли вздымались в небо, летали в воздухе ветки деревьев и кустов обычная картина, так бывает всегда во время массированной артиллерийской подготовки, предшествующей наступлению.

Всё происходило на исходной позиции «Медвежьей» дивизии из Берлина, но то же самое наблюдалось на участках полков 101-й лёгкой дивизии, гренадеров 16-й танковой дивизии и стрелков 1-й горной дивизии — передовых частей наступления 3-го танкового корпуса фон Макензена. По всему фронту между Славянском и Лозовой южнее Харькова утром 17 мая 1942 г., слушая грохот канонады, ожидали момента атаки роты из армейской группы Клейста.

Наконец линия огня перед немецкими штурмовыми формированиями совершила видимый скачок вперёд. В тот же самый момент пикировщики «Штуки» из 4-го авиакорпуса прорычали двигателями над немецкими позициями.

— Вперёд! — закричал лейтенант Тойбер. Подобно ему, ещё 500 лейтенантов и обер-лейтенантов поднимали в тот момент в атаку своих бойцов таким же «Вперёд!».

Солдаты и офицеры забыли вопрос, беспокоивший их на протяжении последних нескольких дней, — главный вопрос, которым задавались все: сумеют ли немецкие войска нанести решающий удар в основание русского наступления, разворачивавшегося в западном направлении последние пять суток?

Что же происходило 17 мая? В чём заключалась задача армейской группы Клейста? Для ответа на этот вопрос нам придётся бросить взгляд немного назад.

С целью обретения подходящих исходных позиций для большого летнего наступления 1942 г. из района Харькова в направлении Кавказа и Сталинграда, в соответствии с директивой фюрера № 41, немецким войскам предписывалось охватывающим манёвром ликвидировать советский выступ по обеим сторонам от Изюма, представлявший постоянную угрозу для Харькова. Для осуществления данной операции командующий группой армий «Юг», генерал-фельдмаршал фон Бок, разработал простой план: 6-я армия генерала Паулюса должна была атаковать с севера, а группа фон Клейста частями 1-й танковой армии и 17-й армии — с юга. Таким образом скопление войск Тимошенко на выступе оказывалось отрезанным, и собранные там советские армии ждало окружение и уничтожение. Операция получила кодовое название «Фридрих».

Но у русских тоже имелся свой план. Маршал Тимошенко намеревался повторить январское наступление, а потому подготовил атаку даже большими силами, чем накануне, — атаку, которая, как он предполагал, решит исход войны. Пятью армиями и целой танковой армадой он собирался ударить с Изюмского выступа и из района севернее него, из Волчанска, где остановились советские войска зимой, и прорвать немецкий фронт двумя мощными клиньями. В ходе крупного охватывающего манёвра предполагалось отбить у немцев областной город Харьков — важнейший центр тяжёлой промышленности Украины. В результате немцы лишились бы огромной базы снабжения — базы, на которой скопились гигантские запасы разного рода грузов.

Одновременно Тимошенко хотел повторить предпринимавшуюся ранее попытку вырвать из рук немцев Днепропетровск, а также и Запорожье, что в 100 километрах дальше, с его крупнейшей гидроэлектростанцией, считавшейся в сороковые годы чем-то вроде восьмого чуда света.

Реализация этого плана стала бы для немецкой группы армий «Юг» ещё большей катастрофой, чем просто потеря тыловой базы снабжения, коей служил Харьков. Через Днепропетровск и Запорожье пролегали автомобильная и железная дороги к низовьям Днепра. В тех местах река походила на цепь озёр, и больше между теми городами и Чёрным морем переправиться через неё было негде. Все снабженческие грузы для немецких армий на южном фланге, для войск, действующих восточнее Днепра в районе Донца и в Крыму, неминуемо проходили через эти две узловые станции. Потеря их обернулась бы тяжелейшими последствиями.

Итак, весной 1942 г. внимание обеих воюющих сторон сфокусировалось на огромном Изюмском выступе, вокруг которого предстояло разыграться судьбоносным как для фон Бока, так и для Тимошенко сражениям. Вопрос стоял просто: кто ударит первым, кто выиграет схватку за время — Тимошенко или Бок?

Немцы наметили начало наступления на 18 мая, но Тимошенко опередил их.

12 мая он развернул операцию по охвату 6-й армии генерала Паулюса неожиданно очень сильными войсками. Северный клин, направленный из района Волчанска, образовывала советская 28-я армия, насчитывавшая в своём составе шестнадцать стрелковых и кавалерийских дивизий, три танковые и две механизированные бригады. Имевшему, таким образом, численное преимущество противнику немцы противопоставили два своих корпуса — 17-й корпус генерала Холлидта и 51-й армейский корпус генерала фон Зейдлиц-Курцбаха насчитывавшие вместе только шесть дивизий.

Южный клин Тимошенко, нацеленный на немецкий фронт с Изюмского выступа, наносил удар ещё более сосредоточенными силами. В составе двух советских армий, 6 и 57-й, на позиции 8-го корпуса генерала артиллерии Гейтца и румынского 6-го корпуса наступали двадцать шесть стрелковых и восемнадцать кавалерийских дивизий, а также четырнадцать танковых бригад. Полдюжины немецких и румынских пехотных дивизий, изначально не располагавшие ни одним танком, оказались под натиском значительно превосходящих сил противника, пользовавшегося к тому же поддержкой огромного количества бронетехники.

Нельзя было и надеяться пресечь прорыв русских в этих двух главных точках. Противник прорвал фронт. В то же время, точно так же, как и во время зимней кампании, отдельные немецкие опорные пункты продолжали держаться, даже оказавшись в глубоком тылу противника.

Генерал Паулюс бросил все имевшиеся в распоряжении его 6-й армии части для того, чтобы остановить русский поток, мчавшийся через немецкие рубежи. Ему удалось достигнуть цели буквально в последний момент, когда враг находился уже в 20 километрах от Харькова, ударив во фланг северному клину Тимошенко в спешном порядке переброшенными туда 3 и 23-й танковыми и 71-й пехотной дивизиями.

Но небывало мощный южный клин Тимошенко, нацеленный с Изюмского выступа, сметал на своём пути всё. Катастрофа казалась неотвратимой. Русские рвались всё дальше и дальше на запад, 16 мая их кавалерийские соединения уже приближались к Полтаве, где располагался штаб генерал-фельдмаршала фон Бока, находившийся в 100 километрах западнее Харькова. Ситуация сделалась опасной. Бок оказался перед трудным выбором.

Через два дня должна была стартовать операция «Фридрих». Однако советское наступление кардинально изменило обстановку. 6-я армия генерала Паулюса увязла в жесточайших оборонительных боях с противником, следовательно, как наступательный контингент её приходилось списывать со счетов. Это означало, что манёвр охвата войск противника становился невыполнимым.

Правильно ли будет вообще отказаться от операции «Фридрих» или всё же наступать, пусть и всего одним клином? Начальник штаба Бока, генерал пехоты фон Зоденштерн, подталкивал командующего к «одноклиновому» решению. Учитывая численность войск противника, шаг был рискованный, однако аргументом в его пользу выступал тот факт, что с каждым километром продвижения на запад Тимошенко всё больше открывал свой фланг.

Тут у Бока возникал шанс, и в конце концов генерал-фельдмаршал решил рискнуть. Он отважился реализовывать операцию «Фридрих» с одной «рукой». Чтобы лишить русских возможности прикрыть их растянутый фланг, он даже передвинул дату начала наступления на один день раньше.

Итак, группа фон Клейста — называвшаяся теперь армейской группой начала атаку 17 мая из района южнее Изюма частями 1-й танковой армии и 17-й армии. В ударную группировку Клейста входило восемь пехотных, две танковых и одна мотопехотная дивизия. Левый фланг прикрывали румынские дивизии.

В 03.15 лейтенант Тойбер выскочил из окопа и повёл свою роту в атаку на русские позиции в лесу. Бомбардировщики «Штуки» завывали над головой, пикируя и сбрасывая бомбы на выявленные советские опорные пункты, блиндажи и огневые точки.

Ввиду нехватки танков наступление взводов Тойбера поддерживало небольшое количество 20-мм армейских зениток на самодвижущихся лафетах. Ведя огонь прямой наводкой, эти 20-мм орудия из состава армейского 616-го дивизиона ПВО били в центр советского сопротивления. Пехотинцы любили самоходчиков со смертоносными установками, никогда не отсиживавшихся позади, а всё время выдвигавшихся на самый передний край.

Первые тщательно оборудованные советские позиции пали под градом бомб и снарядов. Вместе с тем русские солдаты, уцелевшие после артподготовки, оказывали яростное сопротивление. Штурмовой батальон, на позиции которого осуществлял свой натиск 466-й пехотный полк, держался до последнего человека. Четыреста пятьдесят погибших русских солдат и офицеров — вот наглядные доказательства того, с каким ожесточением сражались здесь противники.

Медленно, шаг за шагом продвигался полк среди зарослей кустарника, через минные поля и препятствия в виде стволов поваленных деревьев. Лейтенанту Тойберу и его роте пришлось столкнуться с наиболее упорным сопротивлением неприятеля, окопавшегося на пасеке Маяки, расположенной невдалеке от главной линии фронта. Русские вели огонь из пулемётов, карабинов и миномётов. Рота остановилась.

— Прошу артиллерийской поддержки, — крикнул Тойбер артиллерийскому офицеру связи.

По переносной рации офицер связи передал:

— Огонь в квадрат четырнадцать.

Через несколько минут на противника обрушился шквал огня. Со своей стороны русская артиллерия ответила заградительным огнём, прикрывая своих на пасеке.

Тойбер и его солдаты бросились вперёд. Там совсем рядом находились окопы русских. Противник оставался в них. Атакующие прыгали в траншеи среди снарядов, падавших повсюду — впереди, сзади, слева и справа.

Вжимаясь в пыль, немцы лежали в окопах рядом с русскими плечом к плечу друг к другу. Никто и не думал сражаться. Все стремились поглубже уйти в землю. В тот момент все они стали просто живыми существами, чьей единственной целью было спастись от смертоносных раскалённых докрасна кусков железа. Словно бы некая высшая сила лишила их взаимной ненависти, слепив в единый комок русских и немецких солдат.

Прошло ещё полчаса, прежде чем, когда артиллерийский обстрел внезапно прекратился, бойцы Тойбера вскочили на ноги и закричали:

— Руки вверх! Сдавайтесь!

И русские, побросав автоматы и винтовки, подняли вверх руки.

Взводы Тойбера продолжили продвижение. Через два километра от пасеки они натолкнулись на десять русских полевых кухонь, где готовились чай и просяная каша. Глаза русских поваров округлились, когда они увидели немцев, протягивавших свои котелки.

— Клади, не жалей, Иван!

Поначалу советские повара заколебались, но потом заулыбались и положили в котелки немцам каши, а во фляги налили ароматного чая.

Но завтрак закончился на иной ноте. Внезапно с неба спикировал советский биплан, открывший пулемётный огонь по расположившимся на отдых немцам. Солдаты роты Тойбера принялись палить по «этажерке» из пулемётов и винтовок. Несколько пуль попало в двигатель, а обшивку на плоскостях разорвало в лохмотья. Самолёт стал крениться к земле и в конце концов упал примерно в 200 метрах от того места, где немцы угощались русской кашей.

1-й взвод направился к самолёту. Лётчик продолжал стрелять из пулемёта. Когда патроны у него подошли к концу, он и его напарник — оба в кожаных пилотских куртках — выбрались из разбитого фюзеляжа.

— Руки вверх! — закричали немцы по-русски. Но лётчики рук не подняли, а вместо этого достали свои пистолеты.

— Ложись! — крикнул взводный командир. Но в том не было необходимости. Лётчики не собирались стрелять в немцев, просто не желали попадать в плен. Сначала офицер, пассажир биплана, а потом и сам пилот выстрелили себе в висок. Когда солдаты роты Тойбера, всё ещё качавшие головами в недоумении, подошли поближе, то обнаружили, что вторым офицером была девушка в звании лейтенанта.

С наступлением ночи 17 мая полки 257-й пехотной дивизии полковника Пухлера вышли к Донцу по всей ширине фронта своего наступления. 18 мая они овладели самым северным объектом — Богородичное. Когда обер-лейтенант Густ, командовавший 3-м батальоном 477-го пехотного полка, со своим головным взводом вышел к реке, речной паром со сгрудившимися на нём тридцатью лошадьми в последний раз попытался оторваться от пылавших повсюду барж. Однако, увидев немцев, паромщик передумал. Горящие лодки поплыли по течению словно огненные островки.

Левее 101-я лёгкая дивизия также вышла к Донцу вечером 18 мая. В удушающую 30-градусную жару батальонам пришлось прокладывать себе путь через огромный участок леса, осторожно пробираться через отлично замаскированные в кустах и деревьях советские позиции, двигаясь друг за другом и обходя мины. Сапёры творили чудеса. В первый день наступления 213-й инженерный батальон, действовавший со 101-й лёгкой пехотной дивизией, обезвредил 1750 мин различных типов.

Впервые после прошлогоднего летнего наступления вновь появились мины-собаки — восточноевропейские овчарки и доберманы-пинчеры несли на спинах противотанковые заряды. Проводники собак, скрывавшиеся на тщательно замаскированных позициях, выпускали своих питомцев на атакующие ряды немцев. Тем приходилось устраивать настоящую охоту на животных и без жалости уничтожать их. Но собак становилось всё больше — целые стаи. Они стремились, как их натаскивали, заскочить под машину, танк или лафет орудия. Там, где им это удавалось, где стержень взрывателя зацеплялся за преграду, раздавался взрыв, разносивший на куски собаку и всё в радиусе нескольких метров.

После овладения берегом Донца 257-я пехотная и 101-я лёгкая дивизии взяли на себя задачу прикрытия восточного фланга длинного броска ударных танковых групп — броска, целью которого являлось создание котла. 16-я танковая дивизия, действовавшая во главе наступления ударных войск генерал-лейтенанта Хубе, устремилась через русские позиции силами трёх боевых групп под началом фон Витцлебена, Крумпена и Зикениуса. Они выбили противника с его рубежей и отразили мощные контратаки. Затем продолжили натиск, продвигаясь вперёд и вперёд прямо в пригороды Изюма.

К 12.30 18 мая танкисты и мотоциклисты из вестфальской 16-й танковой дивизии прикрывали единственную крупную дорогу с востока на запад, пересекавшую Донец в районе Донецкого. Боевая группа Зикениуса, основой которой служил 2-й батальон 2-го танкового полка, повернула влево и устремилась в западном направлении — прямо в котёл.

Но главный удар операции «Фридрих» предстояло нанести генералу кавалерии фон Макензену с его 3-м танковым корпусом. Она атаковал силами дрезденской 14-й танковой дивизии в центре, а также венской 100-й лёгкой и баварской 1-й горнострелковой дивизии, соответственно, на правом и на левом фланге. Русские оказались застигнуты врасплох и разгромлены у заболоченной реки Сухой Торец. Немцы взяли Барвенково. Построили мост. 14-я танковая дивизия переправилась на другой берег и устремилась на север. Клубящиеся облачка пыли шлейфами стелились за танками. Прекрасный чернозём превращал людей в трубочистов.

Во взаимодействии с танковыми ротами боевой группы Зикениуса солдаты 3-го корпуса форсировали реку Берека, успешно отразили танковую контратаку противника. Во второй половине дня 22 мая 14-я танковая дивизия вышла к Байраку на северной излучине Донца.

Операция достигла кульминации. На той стороне реки, на дальнем берегу, находились головные части 6-й армии — роты венской 44-й пехотной дивизии, или «Хох-унд-Дойчмайстер». После соединения Изюмский выступ оказывался как бы подрезанным, а армии Тимошенко, продолжавшие своё наступление на запад, отсеченными от своих. Крышка котла закрылась.

Маршал Тимошенко осознал опасность слишком поздно. Подобной реакции противника на своё наступление он никак не ожидал. Теперь у него не оставалось выбора, кроме как остановить многообещающее продвижение на запад, развернуть дивизии и попытаться вырваться из западни в восточном направлении. Смогут ли тонкие стенки немецкого котла выдержать напор масс неприятеля? Началась решающая стадия операции.

Перед генерал-полковником фон Клейстом стояла задача укрепить фронт окружения настолько, чтобы он мог противостоять попыткам прорыва советских войск изнутри, с запада, и ударам деблокирующих соединений через Донец с востока. Вновь началась гонка за время. Применив великолепнейшее искусство тактика, генерал фон Макензен сгруппировал все находившиеся в его распоряжении пехотные и механизированные дивизии веером вокруг оси 14-й танковой дивизии. 16-я танковая дивизия сначала повернула на запад, а потом — в северном направлении к Андреевке на Донце. 60-я моторизованная пехотная, 389-я пехотная, 380-я пехотная и 100-я лёгкая дивизии развернулись веером на запад, образовав фронт сдерживания запертых в котле армий Тимошенко с востока.

В центре, точно паук в паутине, расположилась 1-я горнострелковая дивизия генерала Ланца. Её фон Макензен перебросил с фронта, чтобы задействовать как «пожарную команду».

Предосторожность командира корпуса в итоге решила судьбу сражения, поскольку подчинённые Тимошенко командующие армиями вели свои дивизии на прорыв немецкого котла с яростной решимостью. Они сосредоточили усилия на прорыве бреши в немецком фронте — прорыве любой ценой, — чтобы спасти себя выходом к Донецкому фронту, находившемуся всего в 40 километрах.

На Духов день окружённым армиям удалось паровым катком продавить себе путь через барьер, воздвигнутый на их пути 6-й моторизованной и 389-й пехотной дивизиями и выдвинуться к Лозовенке. Не оставалось сомнений в том, что русские стремятся выйти к главной дороге на Изюм. Вот тут и сыграла свою роль предосторожность Макензена. Советские войска столкнулись с 1-й горнострелковой дивизией, которая заняла позиции восточнее Лозовенки. Группы прикрытия 384-й пехотной дивизии при поддержке 4-го авиакорпуса тоже бросились преградить путь противнику. Завязавшееся сражение стало одним из самых кровопролитных за всю войну в России.

Рассказ об этом мы находим в архиве 1-й горнострелковой дивизии генерал-майора Ланца. Под отсветами тысяч белых ракет русские колонны атаковали немецкие рубежи. Размахивая пистолетами, командиры и комиссары резкими выкриками гнали вперёд свои батальоны. Плечом к плечу, сцепившись руками, красноармейцы шли на штурм. Хриплое надсадное «Ура!» ревело в ночи.

— Огонь! — командовали немецкие обер-ефрейторы у пулемётов и пехотных орудий. Первая волна атакующих не прошла. Бурые, как земля, колонны повернули на север.

Но и здесь тоже они наталкивались на блокировочные позиции горных стрелков. Волны русских откатывались назад и снова, невзирая на потери, атаковали и атаковали немцев. Они крушили на своём пути всё и вся, отбивали у противника несколько сотен метров, но потом натиск слабел, и грозные валы рушились под шквальным продольным огнём немецких пулемётчиков. Те, кто не погиб, брели, шатаясь и спотыкаясь, или ползли обратно в овраги реки Берека.

Следующим вечером всё вновь повторилось. Но на сей раз атаку пехоты поддерживало несколько T-34. Русские солдаты, всё также сцеплявшие руки, находились под действием алкоголя. Как иначе могли бы эти бедняги идти на смерть с криками «Ура!»?

Когда где-нибудь после захвата опорного пункта немцев противника удавалось отбросить решительной контратакой, немцы находили тела защитников с проломленными прикладами черепами, с телами, истерзанными штыками, и лицами, разбитыми русскими сапогами до неузнаваемости. Стороны сражались с дикой яростью. Эта битва была страшной столбовой дорогой к смерти.

На третий день натиск русских спал — немцам удалось достигнуть перелома. Оба командующих советскими 6 и 57-й армиями — генерал-лейтенант Городнянский и генерал-лейтенант Подлас — вместе с офицерами своих штабов лежали мёртвыми на поле битвы. Сражение завершилось поражением Тимошенко. Противник лишился главных сил двадцати двух стрелковых и семи кавалерийских дивизий. Полному разгрому подверглись четырнадцать танковых и моторизованных бригад. Около 239.000 красноармейцев брели в плен; немцы уничтожили или взяли в качестве трофеев 1250 танков и 2026 орудий. Так завершилось сражение к югу от Харькова — битва, в которой советские войска, пытавшиеся окружить немцев, сами попали в окружение. Такой победы немцы ещё не одерживали — находясь на грани поражения, они в течение нескольких дней сумели достигнуть громадного успеха.

Однако победоносные солдаты немецких дивизий даже не подозревали, что победа, которую принесла им их величайшая отвага и воинское искусство командиров, лишь открывала для них дорогу к мраку трагедии: армия шла к Сталинграду.

На немецкие войска ещё не опустилась тень этого города. В умах солдат и в коммюнике Верховного командования звучали победные реляции — Керчь и Харьков. В конце концов, они добились поразительных успехов — две битвы на окружение и две победы. Были разгромлены шесть советских армий, в плен попало 409.000 советских солдат и офицеров; 3159 орудий и 1508 танков осталось на полях сражений или досталось немцам в качестве военных трофеев. Немецкие армии на Востоке опять доказали своё безусловное превосходство над противником. Военное счастье вновь сопутствовало знамёнам Гитлера. Страшная зима и горечь поражений ушли в прошлое.

И в то время как выстрелы ещё звучали в котле южнее Харькова, когда малыми группами полуголодные русские солдаты выползали из своих укрытий, колёса машины войны всё ещё крутились — шла битва за Севастополь, последний советский рубеж на юго-западе Крыма, за мощнейшую крепость в мире.

— Мы готовы к выступлению, господин генерал-полковник. — Лейтенант итальянского ВМФ отдал честь. Манштейн приложил руку к фуражке, кивнул, улыбнулся и повернулся к своим спутникам:

— Ну что же, господа, тогда добро пожаловать на борт нашего крейсера.

Крейсером являлся на деле итальянский торпедный катер — другими морскими силами Манштейн не располагал. И этот как-то раздобыл капитан Иоахим фон Ведель, комендант Ялтинского порта. 3 июня 1942 г. Манштейн хотел пройти по воде вдоль южного побережья Крыма, чтобы найти место, откуда бы идущая по берегу дорога просматривалась с моря. По ней приходилось доставлять всё снабжение 30-му корпусу генерала Фреттер-Пико на Южном фронте под Севастополем. Любая угроза этому пути со стороны советского флота могла смешать карты немцев в битве за Севастополь.

Солнце играло на волнах Чёрного моря, которые разрезал форштевень катера, скользившего вдоль побережья. Белые загородные домики и дворцы отлично смотрелись на фоне высоких деревьев ялтинских садов и парков. Катер шёл западным курсом до тех пор, пока не оказался в виду Балаклавы. Два массивных бастиона этого древнего форта, расположенного на голой вершине скалы, уходили башнями в голубое небо.

Вода в бухте, врезавшейся в подножье скалы казалась радужно-синей. В 1854–1855 гг., во время Крымской войны, французы, англичане, турки и войска из Пьемонта, высадившись в Евпатории, вели нескончаемое сражение, чтобы навязать свою волю царю Николаю. Осада Севастополя тянулась около года 347 дней, если уж быть точным, — и только потом русские сдали город. Количество потерь, включая и гражданских лиц, по тем временам выглядело очень значительным. По разным оценкам оно варьировалось от 100.000 до 500.000 человек.

Генерал-полковник фон Манштейн знал об этом. Он прочитал всё, что смог найти о Крымской войне. Знал он и другое — то, что под старинными фортами Советы оборудовали совершенно новые, самые современные оборонительные сооружения: огромные галереи, усиленные бетоном орудийные окопы с бронированными башнями и лабиринты подземных интендантских складов. Не возникало никаких сомнений, что в 1942 г. Сталин намерен защищать эту морскую крепость столь же упорно, как царь Николай I в 1854–1855 гг. Севастополь с его удобной естественной гаванью являлся главной базой советского ВМФ на Чёрном море. С его падением военным судам придется находить себе убежища где-нибудь на восточном побережье.

Манштейн и капитан фон Ведель вели оживлённый разговор, когда в воздухе раздался громкий рёв двигателей и протяжный свист.

— Вражеский самолёт, — закричал ординарец Манштейна, обер-лейтенант Шпехт. Итальянские моряки, бросившиеся к своим зенитным пулемётам, опоздали. Зайдя от солнца, советские истребители из Севастополя ударили по катеру из своих пушек.

Полетели обломки палубного покрытия, начался пожар. Капитан фон Ведель, стоявший рядом с Манштейном, рухнул замертво. Помощник капитана, итальянец, тоже мёртвым упал на перила.

Фриц Нагель, водитель и верный товарищ Манштейна, прошедший с генералом всю войну с самого первого дня, получил тяжелейшее ранение в бедро. У него была перебита артерия. Кровь хлестала из раны. Итальянский офицер разорвал рубашку, чтобы перевязать Нагеля.

Лейтенант Шпехт сбросил с себя одежду, бросился в море и поплыл к берегу. Совершенно голый он выскочил из воды, остановил крайне изумлённого водителя грузовика и велел ему везти себя в Ялту. Там, взяв буксир, лейтенант поспешил к горевшему катеру и отвёл его в Ялтинский порт.

Манштейн сам отвёз Нагеля в военный госпиталь. Но было поздно. Помощь унтер-офицеру уже не требовалась.

Два дня спустя, когда на лётных полях под Севастополем эскадрильи 8-го авиакорпуса генерала Рихтгофена прогревали моторы перед началом первого акта великого сражения, Манштейн стоял над свежевыкопанной могилой на ялтинском кладбище. Слова, произнесённые генерал-полковником над гробом унтер-офицера, заслуживают места в и без того страшной хронике ужасной войны: «За годы, проведённые нами как в повседневных трудах, так и в великих делах, мы стали друзьями. Узы дружбы не может разорвать даже злосчастная пуля, сразившая тебя. Наша благодарность тебе и чувство глубокой приязни, мысли всех нас пусть будут с тобой в вечности за чертой смерти. Покойся с миром и прощай, мой лучший товарищ».

Загремел над кронами деревьев ружейный залп. С запада точно эхом докатились отзвуки отдалённого грома: эскадрильи Рихтгофена вступили в действие над Севастополем. Началась великая, длившаяся двадцать семь дней битва за самую мощную в мире крепость.

С вершины скалистой горы открывался прекрасный вид на весь район Севастополя. Сапёры взорвали скалу и в углублении оборудовали наблюдательный пункт, удачно защищённый от вражеской артиллерии и авиации. Оттуда в окуляры раструба телескопа были, точно со смотровой платформы, отлично видны и весь город, и укрепления вокруг него.

На этом наблюдательном пункте Манштейн провёл многие часы со своим начальником оперативного отдела, полковником Буссе, и ординарцем, «Пепо» Шпехтом, оценивая эффект усилий Люфтваффе и артиллерийской подготовки. Было 3 июня 1942 г.

В том месте, где древние греки создали своё первое торговое поселение, где на заре христианства готы возводили замки на холмах, где генуэзцы и татары сражались за удобные гавани и богатые долины и где в девятнадцатом столетии лились рекой потоки английской, французской и русской крови, у скалы сидел немецкий генерал, который вёл новую битву за порты и бухты Крыма — идиллического полуострова на Чёрном море.

— Отличная работа, — отозвался об огневой подготовке Шпехт. Буссе кивнул, хотя и не разделял подобного мнения.

— Я всё же не думаю, что мы пробили достаточно глубокие бреши, чтобы посылать в них пехоту.

Манштейн стоял у стереотрубы, рассматривая Бельбекскую долину с высившимся над ней горным пиком, который солдаты прозвали Масличной горой. В небе, ревя моторами, проносились эскадрильи пикировщиков «Штука». Они пикировали на Севастополь, сбрасывали бомбы и поливали противника огнём из пушек и пулемётов. Отбомбившись, «Юнкерсы» возвращались. На бреющем полёте неслись над плато штурмовики. В вышине блистали на солнце крыльями истребители. Тянулись нескончаемые армады бомбардировщиков. 11-я армия располагала полным контролем над воздушным пространством в течение нескольких часов с начала огневой подготовки. Слабые советские ВВС Приморской армии были разгромлены. В бой они вступили всего с пятьюдесятью тремя самолётами.

Пилоты 8-го авиакорпуса генерала фон Рихтгофена совершали 1000, 1500 и даже 2000 боевых вылетов в день. Специалисты прозвали эти конвейерные налёты «безостановочной атакой».

В то время как бомбовый дождь падал на головы защитников Севастополя с неба, немецкие орудия всех калибров утюжили позиции противника. Артиллеристы высматривали орудийные окопы. Нацеливали пушки и гаубицы на траншеи и заграждения из колючей проволоки. Они слали снаряд за снарядом в бойницы в бетонированные укрепления и бронированные башни. Они вели огонь днём и ночью — двадцать четыре часа на протяжении пяти суток.

Таков был замысел Манштейна — решительная и внушительная увертюра наступления, а не час или даже два артподготовки и налётов Люфтваффе перед атакой пехоты. Манштейн понимал, что обычный артиллерийский обстрел массивных оборонительных сооружений Севастополя ничего не даст, так как не сможет уничтожить сотен бетонных и бронированных орудийных позиций, толстого пояса дотов, мощных батарей и трёх линий обороны с 350 километрами окопов, бесконечными проволочными заграждениями и бескрайними минными полями, а также вырубленных в скалах площадок, где занимали позиции реактивные миномёты.

Вот поэтому план Манштейна предусматривал пятидневную огневую подготовку уничтожающего огня артиллерии, миномётов, зенитных и штурмовых орудий. Всего 1300 стволов отправляли свои снаряды на фортификационные сооружения и полевые позиции противника. Сюда следует прибавить и бомбы, сброшенные эскадрильями 8-го авиакорпуса. Стальной град беспрестанно рыхлил землю.

Это была убийственная увертюра. Никогда на протяжении всей Второй мировой войны — ни до Севастополя, ни после него — немцы не применяли столь массированно свою артиллерию.

В конце октября 1942 г. в Северной Африке Монтгомери начинал историческое британское наступление против Роммеля с обстрела немецких позиций под Эль-Аламейном из 1000 орудий. Манштейн применил под Севастополем на 300 больше.

Особую роль в артиллерийской подготовке играли тяжёлые миномёты. Здесь впервые это зловещее оружие задействовалось крупными соединениями. Под крепостью сосредоточились два миномётных полка — 1-й тяжёлый миномётный и 70-й миномётный полки, — а также 1 и 4-й миномётные дивизионы. Все эти силы — двадцать одна батарея из 576 стволов, включая батареи 1-го тяжёлого миномётного полка, стрелявшие 280- и 320-мм фугасными и зажигательными снарядами, особенно эффективными в борьбе с укреплениями, — находились под командованием полковника Ниманна.

Каждую секунду обстрела только один полк выпускал 324 мины по довольно ограниченному участку полевых фортификационных сооружений противника. Физический эффект, производимый попаданиями снарядов на укрепления, вполне соответствовал силе воздействия обстрелов на психику защитников. Вид тридцати шести громадных ракет, с воем и шипением летящих только от одной батареи, вызывал трудно поддающиеся описанию ощущения.

Количество осколков при взрыве одной такой мины было меньше, чем у артиллерийского снаряда, но, когда несколько их падало рядом, у обороняющихся лопались кровяные сосуды. Даже те, кто находился на удалении, испытывали на себе деморализующее воздействие оглушительного рёва и силу ударной волны. Страх и ужас порождали панику. Как считается, только пикирующие бомбардировщики «Штуки» производили аналогичный эффект на обычно стойких и бесстрашных русских. Надо, однако, справедливости ради заметить, что сосредоточенный огонь русских реактивных миномётов, или «сталинских органов», наводил страх и ужас на немецких солдат.

Среди обычной и реактивной артиллерии у ворот Севастополя действовали и три гигантских орудия особого назначения, навсегда вошедших в мировую военную историю: орудие «Гамма», мортира «Карл» (также называемая «Тор») и гаубица на железнодорожной платформе «Дора». Три эти чуда инженерной мысли — последнее слово техники в традиционной артиллерии — создавались специально для обстрелов крепостей. Перед войной единственными крепостями, не считая оборонительных валов в Бельгии и французской линии Мажино, являлись Брест-Литовск, Ломша, Кронштадт и Севастополь. Ленинград больше не был крепостью в подлинном смысле этого слова, а старинные французские крепости вдоль побережья Атлантики уже давно в счёт не шли.

Мортира «Гамма» представляла собой «оживлённую» «Большую Берту» времён Первой мировой войны. Дальность полёта её 420-мм снаряда весом 923 кг — без малого тонна — составляла 15 километров. Длина ствола — более 6.5 метров. Обычно орудие-гигант обслуживалось расчётом из 235 артиллеристов.

Но «Гамма» смотрелась пигмеем рядом с 600-мм гаубицей, или мортирой «Карл» (иначе «Тор») — одним из самых мощных орудий во время Второй мировой войны, — специализированным оружием, предназначенным для обстрела крепостей. Его 2200-килограммовый бетонобойный снаряд пробивал даже самые толстые бетонные крыши. Со своим сравнительно недлинным 5-метровым стволом, огромным лафетом и гусеничным шасси «Карл» более всего походил не на артиллерийское орудие — гаубицу или мортиру, — а на обрезанную дымовую трубу.

Но даже и «Карл» не мог считаться самым-самым. Самое-самое орудие дислоцировалось в Бахчисарае, во «Дворце садов» — некогда резиденции татарских ханов. Называлось оно «Дора», или иногда «Большой Густав», и являлось самым тяжёлым во время Второй мировой войны. Калибр ствола длиной более 30 метров составлял 800 мм. Для транспортировки чудовища задействовались шесть железнодорожных платформ и вагонов. Дальность огня 4800-килограммового снаряда — т.е. почти пятитонного — свыше 45 километров. Более тяжёлым, семитонным бронебойным снарядом орудие могло поражать цели на расстоянии 38 километров. Длина всего снаряда в сборе составляла около 8 метров. Если бы его поставили вертикально, то в высоту он достигал бы двухэтажного дома.

«Дора» могла делать до трёх выстрелов в час. Гигантское орудие стояло на двух двойных рельсах. Для охраны постоянно использовались два дивизиона ПВО. Всего в обслуживании «Доры», включая боевую работу, охрану и техническое обеспечение, участвовало 4120 человек. Управление огнём и боевую работу осуществляли один генерал-майор, один полковник и ещё 1500 военнослужащих.

Данные заставляют задуматься об экономическом эффекте, получаемом от гиганта. Одним выстрелом «Дора» уничтожила склад боеприпасов в Северной гавани Севастополя, несмотря на то что находился он на глубине 30 метров под землёй.

Манштейн стоял в своём «Орлином гнезде» на вершине горы в течение трёх часов огневой подготовки. Он наблюдал взрывы и сравнивал свои впечатления с результатами данных, поставляемых ему двумя командующими артиллерией из его армии — генерал-лейтенантом Цукертортом, начальником артиллерии 54-го корпуса, и генерал-лейтенантом Мартинеком, занимавшим такую же должность в 30-м корпусе. Гениальный стратег, Манштейн уделял большое внимание деталям. В этом-то и заключался секрет его успеха.

— Там, где восьмидесяти восьмимиллиметровые снаряды ложатся точно в цель, не видать потом ни одного Ивана, — заметил Пепо Шпехт, как раз наблюдавший за обстрелом в телескоп.

— Да, зенитки неоценимы для борьбы с такими сооружениями, согласился Манштейн. И, точно в подтверждение его слов, в грохоте канонады отчётливо прозвучал металлический хруст, издаваемый 88-мм пушкой.

Эти зенитные орудия и правда были неоценимыми. Именно во время осады Севастополя стяжал себе славу 18-й зенитный полк. «Восемьдесят восьмая» с настильной траекторией её снаряда представляла собой лучшее оружие для поражения укреплений, расположенных над поверхностью земли. Применяемые с передовых позиций, также как миномёты, 88-мм пушки — фантастическое по результативности оружие Второй мировой войны — уничтожали доты и орудийные окопы огнём прямой наводкой. Только одни батареи 88-мм пушек 18-го зенитного полка сделали 18.787 выстрелов в ходе боёв за Севастополь.

С наблюдательного пункта Манштейна хорошо просматривались три эшелона оборонительных рубежей, опоясывавшие ядро крепости.

Первый имел в глубину от полутора до трёх километров и состоял из защищённых заграждениями из колючей проволоки четырёх линий окопов, между которыми располагались деревянные опорные пункты и бетонные доты. Детонировавшие от разрывов снарядов мины перед траншеями и между ними говорили о том, что вдобавок ко всему русские поставили там противотанковые мины. Можно было ожидать, что невидимые препятствия такого рода заготовлены и для пехотинцев.

Второй ряд оборонительных сооружений имел в длину где-то полтора километра. На нём, особенно в северном секторе между долиной Бельбека и бухтой Северная, располагалось несколько особо мощных укреплений, которым немецкие артиллерийские наблюдатели присвоили легко запоминающиеся названия: «Сталин», «Молотов», «Волга», «Сибирь», «ГПУ» и — сверх всего «Максим Горький I», где дислоцировалась батарея 12-дюймовых орудий (305-мм). Аналогичный форт, прозванный «Максим Горький II», находился южнее Севастополя и имел такое же вооружение.

С восточной стороны крепости трудная местность, изобилующая глубокими скалистыми оврагами и холмами, где русские оборудовали огневые позиции, особенно благоприятствовала защитникам. «Орлиное гнездо», «Сахарная голова», «Северный нос» и «Розовая гора» — те, кто сражался на восточном участке обороны Севастополя, никогда не забудут этих названий.

Третий пояс пролегал сразу за городской чертой и представлял собой целый лабиринт траншей, пулемётных точек, миномётных и артиллерийских позиций.

Согласно советским источникам, Севастополь обороняли семь стрелковых дивизий, одна спешенная кавалерийская дивизия, две стрелковых, три морских бригады, два полка морской пехоты, а также танковые батальоны и различные отдельные части — всего 101.238 человек. Десять артиллерийских полков и два миномётных дивизиона, полк противотанковых пушек и сорок тяжёлых морских орудий — всего в обороне фронта применялось 600 артиллерийских стволов и 2000 миномётов. И эту изрыгающую огонь крепость Манштейн намеревался взять семью немецкими и двумя румынскими дивизиями.

Ночь с 6 на 7 июня выдалась душной и жаркой. Ближе к утру с моря задул прохладный ветерок. Но и он не принёс облегчения, потому что лишь гнал пыль с перепаханных снарядами и бомбами подступов к Севастополю. Облака пыли и дыма, тянувшиеся с пылавшего склада боеприпасов на юге города, застилали немецкие позиции.

С рассветом возобновился обстрел — немецкая артиллерия ещё увеличила количество дыма и грязи. 03.50. Настал час пехотинцев подняться из окопов. Под прикрытием артиллерийского огня пехота и сапёры ударили по противнику на главных рубежах.

Главный натиск осуществлялся на северном участке фронта. Тут в атаку шли части 54-го корпуса — 22, 21, 50 и 132-я пехотные дивизии и усиленный 213-й пехотный полк, входивший в 73-ю пехотную дивизию и составлявший корпусной резерв.

30-й корпус наступал с запада и с юга. Но всё это ещё не была решающая атака. 72-я пехотная дивизия, 28-я лёгкая пехотная дивизия и 170-я пехотная дивизия вместе с румынскими частями имели задачу обеспечить исходные позиции для главной атаки, запланированной несколькими днями позже.

В Бельбекской долине и в Камышлинской балке сапёры прокладывали проходы в минных полях, чтобы дать возможность штурмовым орудиям 190 и 249-го дивизионов как можно быстрее выступить для поддержки пехоты. Она же тем временем вела бой с противником за первую линию рубежей. Хотя артиллерия разрушила окопы и укрытия, уцелевшие русские сражались отчаянно. Только с помощью ручных гранат и дымовых шашек немцам удалось выбить противника из его хорошо замаскированных огневых ячеек.

22-я пехотная дивизия из Нижней Саксонии под началом генерал-майора Вольфа вновь сумела решить важную задачу — овладеть фортом «Сталин». Во время прошедшей зимы штурмовые роты 16-го пехотного полка захватили внешние укрепления крепости, но потом им пришлось отступить и отойти обратно в Бельбекскую долину.

Теперь немцам приходилось вновь повторять кровопролитный путь. Первый приступ, предпринятый 9 июня, не принёс успеха. 13 июня 16-й полк под командованием полковника фон Хольтица вновь штурмовал форт. Форт «Сталин» превратился в груду камней, однако огонь из него вёлся во всех направлениях. На Андреевском крыле комендант задействовал только комсомольцев и членов Коммунистической партии. В оперативной сводке 22-й пехотной дивизии мы читаем: «Это был, наверное, самый упорный противник, с которым нам приходилось встречаться».

Вот только один пример из многих. В одном доте прямым попаданием в амбразуру убило тридцать человек. Но десятеро уцелевших бойцов дрались точно дьяволы.

Они стащили тела мёртвых товарищей к разбитым бойницам, точно мешки с песком.

— Сапёры вперёд! — закричали пехотинцы. Огнемётчики направили жерла своих аппаратов на страшную баррикаду. Пошли в дело ручные гранаты. Некоторых немецких солдат рвало. Но лишь во второй половине дня четверо трясущихся и утративших человеческий вид русских выползли из-под развалин. Они сдались после того, как застрелился их политрук.

В этих ожесточённых боях два батальона 16-го пехотного полка понесли тяжёлые потери. Вскоре не осталось ни одного офицера. Лейтенант из «командирского резерва» возглавил оставшихся бойцов стрелковых рот двух батальонов.

Кровопролитное сражение за второй пояс обороны кипело в удушающую жару до 17 июня. Невыносимая вонь стояла над полем битвы, устланным бесчисленным множеством мёртвых тел, по которым тучами ползали мухи. Баварская 132-я пехотная дивизия, действовавшая справа от нижнесаксонцев, понесла столь крупные потери, что её пришлось временно отозвать с передовой. На её место выдвинулась 24-я пехотная дивизия, которую смененную в свою очередь румынской 4-й горнострелковой дивизией дислоцировали между 132 и 22-й пехотными дивизиями.

Ситуация для немецких войск складывалась отнюдь не радужная. Потери всё росли и росли, а нехватка боеприпасов вынуждала командование время от времени приостанавливать боевые действия. Некоторые командиры уже начали предлагать приостановить атаку до прибытия подкреплений. Но Манштейн хорошо знал, что ни на какие подкрепления ему рассчитывать не приходится.

17 июня он отдал приказ о новом генеральном штурме по всему фронту на севере. Потрёпанные полки вновь вступили в дело, твёрдо намереваясь на сей раз преодолеть главные препятствия.

В Бельбекскую долину, в четырёх километрах западнее «Масличной горы», на огневые позиции подтянули две 355-мм гаубицы. Они принадлежали тяжёлому механизированному 641-му армейскому артиллерийскому дивизиону, расчёты которого получили приказ уничтожить бронированные башни батареи «Максим Горький I». Этот советский форт огнём 12-дюймовых орудий контролировал Бельбекскую долину и пути к побережью.

Сам по себе вывод на позиции двух гигантов представлял собой нелёгкую работёнку. После четырёх часов тяжкого труда группы сборщиков командир батареи, лейтенант фон Хадим, получил наконец возможность отдать первый боевой приказ (в походном состоянии орудие весило 123.5 тонны, а в боевом 78 тонн).

С ужасающим грохотом чудовища изрыгнули пламя. После третьего залпа унтер-офицер Майер, выполнявший роль передового наблюдателя на самом переднем крае 213-го пехотного полка, сообщил, что попадания бетонобойных снарядов пока не дали никакого эффекта и что бронированные башни стоят как прежде.

— Специальными рёхлингскими гранатами, — скомандовал фон Хадим. 3.5-метровые снаряды весили по тонне каждый и заряжались с помощью специального крана. «Рёхлинги» уже доказали свою действенность в ходе Западной кампании против фортификационных сооружений Льежа. Они взрывались не при соприкосновении с поверхностью цели, а только войдя в неё на некоторую глубину. Унтер-офицер Фридель Фёрштер со своими четырнадцатью товарищами из прислуги орудия № 1 разом зажали уши, увидев, как лейтенант поднял руку.

— Огонь!

Через двадцать минут завершилась следующая операция заряжания.

— Огонь!

Вскоре поступило сообщение от унтер-офицера Майера:

— Бронированная башня слетела с погона!

«Максиму Горькому» свернули голову. Стволы 12-дюймовых морских пушек смотрели в небо. Батарея смолкла.

Пришёл момент для полковника Гитцфельда, завоевателя керченского Турецкого вала. Во главе батальонов своего 213-го полка он пошёл на форт и захватил бронированные башни и подступы к ним.

Стрелять «Максим Горький I» больше не мог, но советские защитники внутри огромного бетонного бункера длиной свыше 300 метров и шириной 40 метров не сдались. Их группы совершали молниеносные вылазки через потайные ходы и вентиляционные отверстия.

Вторая рота 24-го инженерного батальона получила приказ положить конец этим противодействиям противника. На требование сдаться советские солдаты ответили автоматными очередями. На подготовку первого крупного взрыва ушла гора динамита, воспламеняющейся жидкости и дымовых шашек. Когда дым рассеялся, красноармейцы всё ещё стреляли из амбразур и проломов.

Вторым взрывом обнажилась внутренняя структура огромного бетонного бункера. Сапёры увидели, как устроен «Максим Горький I» — трёхуровневое здание походило на маленький город.

В форте имелись автономная подача воды и электроэнергии, полевой госпиталь, столовая, мастерские для ремонта вооружения и оборудования, лифты для подачи боеприпасов, арсеналы и боевые посты. Каждая комната, каждый коридор перекрывались двойной стальной дверью. Все их приходилось взрывать по отдельности.

Сапёры вжимались в стены. Когда взрывалась дверь, они бросали в помещение гранаты и ждали, пока рассеется дым. Затем принимались за следующую дверь.

В коридорах валялось полным-полно погибших советских солдат. Они казались похожими на чудовищ из-за масок надетых на них противогазов. Носить их красноармейцев вынуждали дым и вонь.

В следующем коридоре немцев встретили автоматным огнём. Полетели ручные гранаты, автоматные выстрелы смолкли. Хлопнула железная дверь. Жестокая игра повторилась. Так она продолжалась час за часом, по мере того как бой приближался к мозгу крепости — командному пункту. За боем в форте «Максим Горький» пристально следили в Севастополе, в штабе вице-адмирала Октябрьского, поблизости от порта. Офицер-радист лейтенант Кузнецов сидел у рации и слушал. Каждые полчаса с «Максима Горького» поступали сообщения. Приказ адмирала командирам и комиссарам был прост: «Оборона до последнего человека».

Поступило сообщение. Кузнецов принял его и передал:

— Нас осталось сорок шесть. Немцы барабанят по нашей бронированной двери и требуют сдаваться. Дважды мы открывали смотровой люк и стреляли в них. Теперь это больше невозможно.

Через полчаса пришло новое сообщение: «Нас осталось двадцать два. Готовимся подорвать себя. Сообщений больше не будет. Прощайте».

Они сдержали слово. Мозговой центр форта взлетел на воздух, подорванный защитниками. Битва окончилась. Из всего гарнизона форта численностью 1000 человек в плен попало всего пятьдесят — все раненые. Цифры говорят сами за себя.

17 июня, когда сражение за «Максим Горький I» ещё вовсю полыхало, саксонские батальоны 31-го пехотного полка 24-й пехотной дивизии овладели фортами «ГПУ», «Молотов» и «Чека».

22-я пехотная дивизия из Бремена под командованием генерал-майора Вольфа аналогичным образом продвинулась на юг левее саксонцев, и 17 июня её 65-й пехотный полк, усиленный 2-й батареей штурмовых орудий 190-го дивизиона, взял форт «Сибирь». 16-й пехотный полк разгромил форты «Волга» и «Урал». 22-й дивизии довелось первой выйти 19 июня к Северной гавани последнему барьеру с севера на пути к южной стороне Севастополя.

50-й пехотной дивизии из Бранденбурга и Мекленбурга под командованием генерал-майора Фридриха Шмидта, а также румынской 4-й горнострелковой дивизии генерала Ласара досталась неблагодарная задача продираться по поросшей кустарником скалистой местности с северо-востока в направлении Гайтанской возвышенности. Они сумели справиться с заданием и вышли к восточной оконечности Северной гавани.

На западном фронте 30-й корпус генерал-лейтенанта Фреттер-Пико 11 июня, согласно плану, развернул атаку силами сначала 72-й пехотной дивизии генерал-лейтенанта Мюллярд-Гебхарда и 28-й лёгкой дивизии генерал-лейтенанта Зиннгубера, а позднее также 170-й пехотной дивизии генерал-майора Зандера. Дивизии наступали по обеим сторонам главной дороги, которая вела к городу с берега. Всё зависело от овладения господствующей высотой — Сапун-горой. Этот холм являлся ключом к южной части города; бои шли за вершины гор и овраги. Приходилось вести самую настоящую войну в миниатюре за хорошо замаскированные опорные пункты укрепившегося на скалах противника — «Северный нос», «Часовенная гора» и Камарские пещеры стали важнейшими местами сражения. Солдатам 72-й пехотной дивизии вовек не забыть этих названий.

Стрелковые полки 28-й лёгкой дивизии пробивали себе путь через крутые скалы в прибрежных горах. Порт Балаклаву ещё осенью 1941 г. неожиданным налётом захватил 105-й пехотный полк, но даже и в июне 1942 г. стрелкам тут хватало работы. Не приходилось скучать без дела штурмовым командам, возглавляемым такими храбрецами, как лейтенант Косляр, унтер-офицер Кединг и унтер-офицер Гиндемит. «Гора головастик», «Киноварь I, II и III», «Розовая гора» и знаменитые виноградники — вот где в основном разыгрывались ожесточённые бои.

Усиленная 170-я пехотная дивизия, до недавнего времени находившаяся в резерве, а теперь расположенная между двумя штурмовыми дивизиями, захватила жизненно важную Сапун-гору. Душой атаки стал обер-лейтенант Биттлингмайер со своим 1-м батальоном 391-го пехотного полка. За полтора часа его батальон проложил себе путь на вершину. Тут, едва его часть достигла цели, Биттлингмайер пал, сражённый вражеской пулей, успев напоследок взглянуть на город и порт Севастополь.

18 июня майор Бааке с 72-м разведывательным батальоном захватил «Орлиное гнездо».

420-й пехотный полк, временно приданный 170-й пехотной дивизии, получил малоприятное задание. Задача состояла в том, чтобы штурмом овладеть старым британским военным кладбищем, где лежали погребёнными солдаты Крымской войны. Советы оборудовали на кладбище позиции тяжёлой артиллерийской батареи — зловещая крепость.

20 июня усиленный 97-й пехотный полк 46-й пехотной дивизии овладел Северным фортом и знаменитой Константиновской батареей на узкой Северной косе. Таким образом, немцы контролировали теперь порт, и Севастополь оказался в тисках. Манштейн владел всеми укреплениями вокруг Севастополя. Тем не менее 26 июня на всех имевшихся в распоряжении судах советское Верховное Главнокомандование послало в город 142-ю стрелковую бригаду. Подкрепление поступило в крепость как раз вовремя, чтобы стать свидетелем её падения.

Честь нанесения последнего смертельного удара досталась 22 и 24-й пехотным дивизиям. 22-й артиллерийский полк выпустил свой стотысячный снаряд. Он упал на противоположном берегу Северной гавани.

Полки собрались в пыльной «Волчьей долине» для последнего штурма в лунную ночь.

27 июня, вскоре после полуночи, роты начали форсировать бухту на надувных лодках и резиновых плотах. Враг слишком поздно заметил их продвижение. Первые штурмовые команды уже добрались до электростанции и захватили её.

Батальоны осторожно пробирались к окраине города. С рассветом в небе появились «Штуки». Они очистили проходы для пехотинцев. Наступающие преодолели последний большой противотанковый ров.

Советская оборона рушилась, всюду царили паника и хаос. То тут, то там комиссар, командир или комсомолец дрались до последнего вздоха.

В забаррикадированной галерее в скалах бухты укрывались около 1000 человек — женщин, детей и солдат. Командовавший обороной комиссар отказался открывать двери. Сапёры стали подкладывать взрывчатку. В этот момент комиссар взорвал галерею со всеми, кто там находился, включая и себя. При взрыве погибла дюжина немецких сапёров.

3 июля всё закончилось. Севастополь, сильнейшая крепость в мире, пал. Было разгромлено две советские армии, в плен попало 90.000 человек. На опустевших полях битвы среди тысяч трупов русские оставили 467 стволов артиллерии, 758 миномётов и 155 противотанковых и зенитных орудий.

Офицеры, руководившие обороной крепости, адмирал Октябрьский и генерал-майор Петров, избежали смерти и плена. 30 июня их вывезли из города на моторке.

Теперь 11-я армия Манштейна могла принять участие в реализации грандиозного плана — наступления на Сталинград и Кавказ.

Комиссарская дача на окраине Харькова оказалась на удивление со вкусом обставлена. Двухэтажное здание с вместительным подвалом окружал сад. Товарищ комиссар мог гордиться собой. Впрочем, он занимал весьма высокий пост — курировал тяжёлую промышленность Харьковской области. Теперь дачей владели генерал танковых войск Штумме и штаб его 40-го танкового корпуса.

Коренастый Штумме — прекрасный офицер и влюблённый в жизнь человек буквально излучал энергию и не умел сидеть на месте. Он никогда, с самых молодых лет, со времён службы в кавалерии не расставался с моноклем. Из-за повышенного давления с лица его не сходила краснота. Из-за внешности и темперамента генерал получил у офицеров своего штаба прозвище Шаровая Молния. Он, разумеется, знал об этом, но делал вид, что не знает, благодаря чему мог никак не реагировать, если вдруг слышал, как кто-то произносил его.

Штумме не принадлежал к числу штабных схоластов, как многие офицеры, будучи человеком практическим, он имел настоящее чутьё на ситуации и умел верно распознавать тактические возможности. Он являлся одним из лучших немецких танковых командиров, с умом планировал свои операции и с большой решимостью претворял планы в жизнь. Он был боевым офицером, любившим передовую, идолом солдат, о которых неизменно заботился. Любили его и офицеры, восхищавшиеся энергией командира и его талантом тактика.

Он имел слабость — слабость, которая не могла причинить вреда подчинённым, — любил хорошо поесть и выпить.

— Война и так скверная штука, так зачем же делать жизнь ещё хуже, плохо питаясь? Нет-нет, господа, это не для меня! — частенько говаривал Штумме. Но деликатесы, которые раздобывал для командира комендант штаб-квартиры, генерал неизменно делил с гостями.

Вот такой ужин и давал Штумме у себя в штаб-квартире вечером 19 июня 1942 г. В числе гостей присутствовали три командира дивизий корпуса и командующий корпусной артиллерией: генерал-майор фон Бойнебург-Ленгсфельд, командир 23-й танковой дивизии, генерал-майор Брайт, командир 3-й танковой дивизии, генерал-майор Фремерай, командир 29-й мотопехотной дивизии, и генерал-майор Ангело Мюллер, командующий артиллерией. Кроме них за столом находились подполковник Франц, начштаба корпуса, подполковник Гессе, начальник оперативного отдела, лейтенант Зайтц, порученец, и подполковник Гарри Момм, адъютант корпуса и призёр международных конкурсов.

Ужину предстояло стать их «последней трапезой приговорённого», как в шутку сказал Штумме.

— Несколько последних деньков досуга, господа, а потом мы вновь выступаем. Будем надеяться, теперь-то нам удастся поставить Сталина на колени.

— Будем надеяться, — проворчал генерал Брайт, здоровяк-танкист из Палатината.

Два дня тому назад всех трёх дивизионных командиров устно поставили в известность о задачах корпуса на первом этапе операции «Блау». Только устно, потому что Гитлер издал строжайший секретный приказ: дивизионным командирам не позволялось знать о планах корпуса до начала наступления.

«Не могли бы мы получить хотя бы краткие письменные инструкции?» спросил один из командиров. Насчёт этого также имелись строгие распоряжения, но Штумме разрешил. «Нельзя командовать танковым корпусом, слишком натягивая поводья, — пояснил он тогда своим начальнику штаба и начальнику оперативного отдела и продиктовал общий план действий всего на полстранички машинописного текста. — Исключительно для дивизионных командиров». В тексте освещалась только первая фаза операции «Блау». Подполковник Гессе позаботился о том, чтобы сверхсекретный документ доставляли в дивизии особо надёжные курьеры.

Это было обычной практикой во многих танковых корпусах. В конце концов, как может дивизионный командир, руководящий действиям подвижной части, принять правильное решение в случае появления возможности совершить прорыв, если он не знает, куда ему придётся наступать дальше — на север, на юг или на запад?

Задача корпуса Штумме на первом этапе операции «Блау» состояла в нанесении удара через Оскол в составе 6-й армии с последующим поворотом на север с целью окружения противника. Если бы дивизиям удалось быстро форсировать реку, для командиров очень важно было бы знать план хотя бы в общих чертах, чтобы действовать правильно и не терять времени.

Штумме всегда считал, что, коротко в письменном виде обрисовывая задачу дивизионным командирам, поступает правильно. Так он никогда не упускал шанса, и ничего плохого не случалось — по крайней мере, не случалось до 19 июня.

Штумме не без удовольствия наблюдал за тем, какую реакцию у гостей вызывают блюда из его обеденного меню. На второе подавали жареную оленину самца косули, подстреленного подполковником Францем во время разведки. Гвоздём программы являлась, конечно, чёрная икра, которую все присутствовавшие за столом запивали крымским шампанским. И то и другое обнаружил на товарном складе в Харькове проворный начальник столовой — и говорить гостям «угощайтесь, господа» дважды не приходилось.

Ничто не способствует созданию атмосферы веселья так быстро, как крымское шампанское, — факт, проверенный на царских банкетах в старые времена, а затем и на празднествах большевиков. Вот и на ужине у Штумме 19 июня тоже царило веселье. Офицеры, все хорошо помнившие ужасную зиму, начинали смотреть в будущее с крепнувшей надеждой.

Сам хозяин и командир корпуса источал энергию и оптимизм. После полудня он говорил с командованием армии, где тоже никто не находил причин для грусти. Генерал фон Макензен со своим усиленным танковым корпусом только что пробил для 6-й армии брешь в позициях противника в районе Волчанска, севернее Харькова и восточнее Донца, обеспечив таким образом великолепные исходные позиции для крупного наступления вдоль Бурлука на дальнем берегу Донца.

Смелым и быстрым обходным манёвром Макензен со своими четырьмя подвижными и четырьмя пехотными дивизиями разбил значительно превосходящие силы противника, прочно окопавшиеся на господствующих высотах по Донцу. Корпус овладел высотами и взял в плен 23.000 советских военнослужащих. Теперь в ходе предстоящего широкомасштабного наступления 6-й армии генерала Паулюса не придётся ценой больших жертв форсировать Донец под огнём противника.

С помощью столового ножа, вилки, десертной ложки и стакана для коньяка подполковник Франц обрисовал интересную операцию, которую провёл Макензен, достигнув значительного успеха без заметных потерь. Акция Макензена стала ещё одним свидетельством того, что немецкие армии на Востоке вновь обрели прежнюю ударную мощь.

— А теперь Макензен вот-вот повторит тот же самый спектакль к юго-востоку от нас, чтобы очистить от неприятеля эту сторону Донца и обеспечить нам Оскол как исходную позицию для старта операции «Блау». Макензен симпатяга, он не подведёт, вот увидите.

Штумме поднял стакан. Оптимизм и жизнерадостность царили за столом безраздельно.

Часы показывали без пяти минут десять. Нет, на стене не появилась надпись, подобная той, что видели на пиру у Валтасара, и бомба не разорвалась среди от души веселившихся штабистов. Ничего не случилось, просто вошёл писарь, унтер-офицер Одинга, наклонился к подполковнику Гессе и что-то прошептал ему на ухо. Начальник оперативного отдела поднялся со своего места и обратился к Штумме:

— Прошу прощенья, господин генерал. Меня срочно вызывают к телефону.

Штумме рассмеялся:

— И не сметь возвращаться с плохими новостями!

— Нет, не думаю, господин генерал, — отозвался Гессе. — Это всего лишь дежурный офицер из Двадцать третьей танковой дивизии.

Когда они вышли из комнаты, где продолжалась пирушка, и стали спускаться вниз, унтер-офицер Одинга заметил:

— У них там в Двадцать третьей, похоже, что-то случилось, господин подполковник.

— Да?

— Да. Вроде бы майор Райхель, их начальник оперативного отдела, куда-то пропал. Во второй половине дня его уже никто не видел.

— Что?

Оставшиеся ступеньки Гессе преодолел бегом и схватил трубку.

— Да, что там у вас, Тайхгребер? — Выслушав, он сказал: — Нет, тут его точно нет. — Гессе посмотрел на часы у себя на запястье. — Говорите, убыл в четырнадцать ноль-ноль?.. Но сейчас двадцать два ноль-ноль. Скажите мне, что у него было при себе? — Гессе весь обратился в слух. — Планшетка с картами?.. Что?.. Конверт с машинописным текстом тоже? Но, чёрт возьми, зачем ему они в разведывательном полёте?

Гессе на мгновение окаменел. Затем бросил трубку на рычаг и побежал наверх, в столовую. Атмосферы веселья как не бывало. По выражению лица начальника оперативного отдела офицеры поняли, что что-то случилось.

Обращаясь то к Штумме, то к фон Бойнебург-Ленгсфельду, подполковник Гессе рассказал о происшествии. В 14.00 майор Райхель, начальник оперативного отдела 23-й танковой дивизии, прекрасный и вполне благонадёжный офицер, на управляемом лейтенантом Дехантом «Физелер Шторхе» полетел в штаб 17-го армейского корпуса, чтобы ещё раз взглянуть на район дислокации дивизии и свериться с планом в письменных инструкциях, данных командирам дивизий. Райхель, должно быть, пролетел мимо штаба к передовой. Он до сих пор не вернулся, и если и приземлился где-то, то только не в расположении частей дивизии. При нём находились не только отпечатанные указания командира корпуса, но и карты, на которых были отмечены места дислокации дивизий корпуса, а также оперативные задачи первой фазы операции «Блау». Штумме вскочил со стула. Бойнебург-Ленгсфельд попытался успокоить всех:

— Он мог сесть где-нибудь в стороне от наших дивизий. Не надо сразу думать о наихудшем. — На лицах читалось другое, то, во что так не хотелось верить: «Его вместе с инструкциями и планом первой фазы операции «Блау» схватили русские».

Поведение Штумме вполне оправдывало данное ему прозвище. Он немедленно связался со всеми дивизиями на передовой: дивизионные и полковые командиры получили приказ выяснить у командиров рот и их передовых наблюдателей, не случалось ли каких-нибудь аварий самолётов.

Штаб корпуса превратился в растревоженный улей. Телефоны раскалились добела, и вот наконец минут через сорок пять позвонили из 336-й пехотной дивизии. Где-то между 15.00 и 16.00 передовой артиллерийский наблюдатель заметил в дымке жаркого дня «Физелер Шторх». Самолёт накренился и, повернув, нырнул в низкую облачность, а затем в итоге, когда над всем районом загремела мощная летняя гроза, сел поблизости от позиций русских.

— Немедленно послать туда сильную штурмовую команду, — распорядился Штумме.

Подполковник Гессе отдал разведчикам подробный приказ. Главное, конечно, найти обоих офицеров. Если обнаружить Райхеля и пилота не удастся, тогда надо искать планшетку и портфель. Если же в точке приземления самолёта первым оказался противник, надо осмотреть местность на предмет возможно происходившего там боя; может быть, встретятся свидетельства уничтожения документов.

В серых предрассветных сумерках 20 июня усиленная рота 336-й пехотной дивизии отправилась на задание по довольно трудной местности. Вторая рота обеспечивала фланговое прикрытие первой и создавала видимость боевой активности, чтобы сбить с толку русских.

Самолёт обнаружили в маленькой низине. В кабине никого не нашли. Ни портфеля, ни планшета с картами там тоже не оказалось. Отсутствовали даже приборы с приборной доски — излюбленный русский обычай, они всегда поступали так с попавшими к ним немецкими самолётами. Следов огня, которые могли бы свидетельствовать об уничтожении документов, нигде не было, как не было следов крови и вообще каких-то признаков борьбы. В баке самолёта виднелась пулевая пробоина. Бензин вытек.

— Обыщите всё вокруг, — приказал капитан. Маленькими группами солдаты отправились в разные стороны. Через несколько секунд послышался голос унтер-офицера:

— Сюда! — Он указал на два холмика земли метрах в 30 от самолёта две свежих могилы. Командира роты находка удовлетворила. Он отозвал отправившихся на поиски бойцов и вернулся на свои позиции.

Генерал Штумме только головой покачал, услышав донесение о двух могилах.

— С каких это пор русские оказывают такое почтение нашим погибшим, что даже хоронят их? Да ещё рядом с самолётом!

— Мне это, безусловно, кажется странным, — согласился подполковник Франц.

— Я хочу знать всё точно, тут возможен какой-то дьявольский трюк, проговорил Штумме.

336-я пехотная дивизия получила приказ вновь отрядить группу к самолёту, раскопать могилы и удостовериться, что в них именно майор Райхель и лейтенант Дехант.

Солдаты из 685-го пехотного полка вновь отправились на задание, взяв с собой денщика майора Райхеля для опознания. Вскрыли могилы. Парень опознал своего майора, но не очень уверенно, поскольку на погибшем было только нижнее бельё, да и вообще зрелище получилось малоприятное. Во второй могиле тоже не обнаружилось деталей военной формы.

Какое именно заключение относительно найденных в могилах тел направили в штаб армии из 40-го танкового корпуса, штаб которого и вёл расследование, сейчас уже достоверно неизвестно. Некоторые штабные офицеры вообще не припоминают, чтобы там были обнаружены какие-то тела. Офицер разведки 40-го танкового корпуса, который находился всего в нескольких километрах от точки приземления самолёта и действовал как своего рода аванпост штаба генерала Штумме, считает, что майор Райхель исчез бесследно. Подполковник Франц — то есть в ту пору подполковник — уверен, что тела были уверенно опознаны. Вне зависимости от мнений штабных офицеров 336-й пехотной дивизии, возникают серьёзные подозрения, что русские проделали с немцами весьма ловкий трюк. Известно, что госпожа Райхель получила письмо от полковника Фёльтера, начальника оперативного отдела 6-й армии, в котором ей сообщалось о том, что её муж «со всеми воинскими почестями похоронен на немецком военном кладбище в Харькове». Ей даже прислали фотографию могилы, но она не получила обручального кольца, которое муж не снимал с пальца. Естественно, всё это и по сей день вызывает сильные сомнения относительно обстоятельств данного дела.

Для германского командования в конце июня 1942 г. было очень и очень важно знать, погиб ли Райхель или же находился в плену у русских. Если первое, то противнику стало известно только то, что говорили ему карты и напечатанные инструкции в конверте — задачи первой фазы операции «Блау». Если же майора взяли живым, существовала опасность, что специалисты из ГПУ заставили его рассказать всё, что он знал. А знал Райхель о предстоящем наступлении, естественно, почти всё, хотя и в общих чертах. Он знал, что цель — Кавказ и Сталинград. Мысль о том, что Райхель попал в руки советской разведки, где его заставили говорить, была самой неприятной для немецкого командования. И всё же имелись все основания думать, что именно так и случилось.

Не являлось секретом, что советские солдаты на передовой имели строжайший приказ обращаться с любым немецким офицером, у которого обнаружится малиновый кант на галифе — т.е. со штабным офицером, — как с вазой из китайского фарфора и немедленно отправлять его в штаб своей части, а оттуда в вышестоящий штаб и т.д. Более того, убитых в бою штабных офицеров предписывалось уносить с места их гибели подальше от передовой, чтобы немцы терялись в догадках, живы ли они или нет. А неуверенность эту русские поддерживали с помощью искусной пропаганды.

Почему вдруг красноармейцы сделали исключение? И даже если уж они сделали его, то зачем похоронили тела?

Существует только одно логическое объяснение случившемуся. Райхеля и его лётчика захватили в плен советские дозорные, захватили, а затем убили. Когда старший патруля доставил планшет с картами и портфель с документами своему командиру, последний тут же понял, что погибший был старшим штабным офицером. Чтобы избежать неприятностей и возможных вопросов относительно тел, он отправил дозор обратно, с тем чтобы солдаты похоронили убитых ими двух немецких офицеров.

Нет нужды говорить, Штумме тотчас же пришлось сообщить о случившимся с Райхелем командованию армии, подполковник Франц уже доложил об этом по телефону в ночь с 19 на 20 июня ближе к 01.00 начальнику штаба 6-й армии, полковнику Артуру Шмидту, позднее генерал-лейтенанту Шмидту. Генералу танковых войск Паулюсу не оставалось ничего иного, как в свою очередь сделать донесение о происшествии через группу армий в ставку фюрера в Растенбурге.

К счастью, Гитлер находился в тот момент в Берхтесгадене, а потому сообщение достигло его ушей не сразу. Отвечал за расследование на начальном этапе генерал-фельдмаршал Кейтель. Он склонялся к тому, чтобы рекомендовать Гитлеру принять самые суровые меры против «офицеров, виновных как сообщники».

Кейтель, конечно, предугадывал реакцию Гитлера. В приказе фюрера совершенно ясно говорилось, что штабы высшего уровня могут отдавать оперативные приказы только устно. В директиве № 41 Гитлер вновь обозначил строгие правила секретности при проведении наиважнейшей для немцев операции — операции «Блау». Гитлер всегда боялся шпионов и не упускал случая подчеркнуть свой принцип: никто не должен знать больше, чем ему необходимо для выполнения задания.

Генерал Штумме вместе со своим начальником штаба, подполковником Францем, и генералом фон Бойнебург-Ленгсфельдом, командиром 23-й танковой дивизии, были освобождены от занимаемых должностей за три дня до начала наступления. Дело Штумме и Франца слушалось Специальным советом военного суда рейха под председательством рейхсмаршала Геринга. В вину офицерам вменялось преждевременное и излишнее раскрытие приказов.

В ходе двенадцатичасового слушания Штумме и Франц сумели доказать, что о «преждевременном» отдании приказов не может идти и речи. Один только вывод танкового корпуса на Волчанский плацдарм по единственному доступному мосту через Донец занимал пять коротких июньских ночей. Оставалось «излишнее раскрытие приказов», которое и стало главным козырем обвинения. Указывалось на то, что корпус уведомил свои танковые дивизии о том, что после переправы через Оскол и поворота в северном направлении они могут встретить венгерские части в форме цвета хаки, сходной с русской. Предупреждение было необходимым, поскольку существовала опасность, что немецкие танкисты примут венгров за русских. Трибунал не принял этого объяснения. Обвиняемых приговорили одного к пяти, другого к двум годам заключения. Правда, в конце заседания Геринг подошёл и пожал обоим руки, сказав при этом:

— Вы излагали свои доводы честно, храбро и не пытались увиливать. Я доложу об этом фюреру в своём рапорте.

Геринг, похоже, выполнил обещание. Генерал-фельдмаршал фон Бок тоже замолвил словечко за двух офицеров в личной беседе с Гитлером в его ставке. Чьё вмешательство смягчило сердце Гитлера, сказать в настоящее время не представляется возможным. Однако через месяц Штумме и Франц получили по одинаковому письму, в которых говорилось, что, ввиду их прошлых заслуг и выдающейся храбрости, фюрер отменяет наказания. Штумме послали в Африку в качестве заместителя к Роммелю, а Франц отправился вслед за командиром как начальника штаба Африканского корпуса. 24 октября генерала Штумме убили под Эль-Аламейном. Там он и похоронен.

После снятия с должности Штумме 40-й корпус принял генерал танковых войск Лео фрайгерр Гейр фон Швеппенбург — успешно командовавший 24-м танковым корпусом. Ему досталось нелёгкое задание.

Самое позднее к 21 июня не осталось уже никаких сомнений, что советскому Верховному Главнокомандованию известен план и боевое расписание немецких частей на первую фазу генерального немецкого наступления. В Кремле знали также о намерении противника совершить прямой бросок с запада на восток из района Курска очень крупными силами, овладеть Воронежем за счёт обходного манёвра 6-й армии из района Харькова, чтобы таким образом окружить советские войска перед Воронежем и уничтожить их в котле между Осколом и Доном.

Чего Советы не могли увидеть на картах и прочитать на клочке бумаги, которые несчастный Райхель имел при себе в тот злополучный день, так это того, что армейской группе Вейхса впоследствии предстояло наступать на юг и юго-восток по Дону и что главными стратегическими задачами ставилось овладение Сталинградом и Кавказом. Если, конечно, русские не взяли Райхеля живым и не «поджарили ему пятки», положив в могилу возле самолёта труп кого-нибудь другого.

Учитывая хитрость и изобретательность советской разведки, такую возможность не приходилось сбрасывать со счетов. Следовательно, вопрос, на который должны были ответить в ставке фюрера, звучал следующим образом: надо ли менять план операции и дату начала наступления?

И генерал-фельдмаршал фон Бок, и генерал Паулюс возражали против подобного решения. До старта наступления оставались считанные дни, а значит, Советы всё равно не могли предпринять каких-либо кардинальных шагов для того, чтобы сорвать замыслы немцев. Больше того, 22 июня генерал Макензен развернул вторую свою «новаторскую операцию» с целью подготовить подходящие исходные позиции для 6-й армии, и вёл небольшие сражения, окружая и уничтожая противника вместе с частями 1-й танковой армии в районе Купянска, в результате чего взял 24.000 военнопленных и захватил территорию на противоположном берегу Донца вплоть до Нижнего Оскола.

«Стартовые площадки» для операция «Блау» были подготовлены. Если теперь начать переналаживать сложный механизм плана, немцы рискуют поставить под угрозу саму его реализацию. Если уж маховик закрутился и продолжает вращаться без скрипа, то неверно будет тормозить его теперь. Поэтому Гитлер решил дать «зелёный свет» наступлению так, как и предусматривалось: днём «Д» для армейской группы Вейхса на северном фланге оставалось 28 июня, а для 6-й армии с 40-м танковым корпусом — 30 июня. Жребий был брошен.

Случившееся в дальнейшем тесно связано с трагическим делом майора Райхеля и содержит в себе семя немецкой катастрофы в России. Отсюда начинает свой счёт череда стратегических ошибок, которая неизбежно приводит к Сталинграду — поворотному пункту в войне на Востоке и, следовательно, к поражению Германии. Чтобы понять причины поворота и перемены военного счастья, так неожиданно отвернувшегося от немецких армий на Востоке, когда они находились на пике успеха, необходимо более внимательно присмотреться к стратегическим ходам, так или иначе связанным с операцией «Блау».

Основой первой фазы немецкого наступления лета 1942 г. являлось взятие Воронежа. Этот расположенный на двух реках важный нерв экономической жизни и центр военной индустрии контролировал Дон и многочисленные переправы через него, а кроме того, и меньшую реку Воронеж. Более того, город представлял собой важный транспортный узел на пути с севера на юг России — из Москвы к Чёрному и Каспийскому морям, — как по шоссе, так и по железной дороге и по воде. В операции «Блау» Воронеж являлся точкой поворота на юг, а также главной базой, с помощью которой предполагалось обеспечивать фланговое прикрытие.

28 июня армейская группа фон Вейхса начала наступление на Воронеж силами немецкой 2-й армии, венгерской 2-й армии и 4-й танковой армии. При этом 4-я танковая армия Гота действовала как главный ударный кулак. Ядром её — её тараном — служил 48-й танковый корпус генерала танковых войск Кемпфа, состоявший из 24-й танковой дивизии в центре, а также 16-й моторизованной дивизии и дивизии «Великая Германия», соответственно, справа и слева.

Задание овладеть Воронежем получила 24-я танковая дивизия — ранее 1-я кавалерийская дивизия из Восточной Пруссии и единственная кавалерийская дивизия в составе Вермахта, переформированная и переукомплектованная в танковую дивизию зимой 1941–1942 гг.

Дивизия под командованием генерал-майора риттера фон Гауэншильда ударила на врага всей своей мощью. Под прикрытием с воздуха, обеспечиваемым 8-м авиакорпусом, танкисты прорвали советские оборонительные рубежи, вышли к реке Тим. Во время штурма моста немцам в самую последнюю секунду удалось обезвредить взрыватель. После чего командир дивизии поспешил на другой берег в своей бронемашине, впереди усиленного танкового полка.

Кавалерийским наскоком танкисты помчались к реке Кшень, разгромив артиллерийские и транспортные колонны советских 160 и 6-й стрелковых дивизий. Ещё один мост удалось взять целым. Это была стремительная гонка. Дивизионный командир и штаб возглавляли атаку, рвались вперёд, невзирая на открытые фланги, точно в соответствии с девизом Гудериана: «Действиями танковых частей надо руководить, находясь во главе их, танковые войска такие войска, которые могут позволить себе роскошь открывать свои фланги».

Когда наступающим пришлось сделать остановку для заправки техники горючим, командование провело перегруппировку, и в темпе сформированные боевые группы помчались дальше. К вечеру первого дня мотоциклисты и части 3-го батальона 24-го танкового полка атаковали село Ефросиновка.

— Так-так, и что у нас тут? — проговорил капитан Айхгорн. На окраине села виднелся целый лес столбов с указателями, а также несколько радиофургонов, множество грузовиков и вещевой обоз штаба, судя по масштабам, командования высокого уровня.

Мотоциклисты чуть-чуть опоздали к большой добыче: личный состав располагавшегося здесь командного пункта советской 40-й армии успел покинуть село в последнюю минуту. Но, несмотря на то что русским удалось унести ноги, армия, штаб которой в бегах, это — армия без головы.

Таким образом, 24-я танковая дивизия жарким летом 1942 г. вновь продемонстрировала верность традициям классического танкового броска в духе первых недель войны и показала, что хорошо снаряжённая, свежая танковая дивизия вполне в состоянии громить русских. Только ливень ненадолго задержал уверенно продвигавшиеся танковые порядки. Они заняли круговую оборону, дождались подхода гренадерских полков, после чего авангард наступления продолжил путь под командованием полковника Рибеля.

К 30 июня 24-я танковая дивизия покрыла половину расстояния до Воронежа. Тут им преградили путь четыре советские стрелковые бригады на заранее подготовленных позициях. Позади них, как установили немцы, находились две танковых бригады. Дела принимали серьёзный оборот.

В попытке остановить немецкий прорыв, окружить острие наступления и прикрыть Воронеж Советы развернули три танковых корпуса. Руководство операцией лично принял на себя генерал-лейтенант Федоренко, заместитель наркома обороны и командующий танковыми войсками. Безусловно, русские осознавали значение наступления противника на Воронеж.

Но Федоренко не повезло. Задуманный им грандиозный танковый бросок против головных частей 4-й танковой армии Гота провалился. Превосходство немецкой тактики, грамотная разведка и более гибкое командование помогли немцам одержать победу в схватках с более мощными советскими T-34 и КВ.

30 июня, в день, когда 24-я танковая дивизия вступила в первую большую танковую битву, в 150 километрах южнее немецкая 6-я армия начала продвижение на северо-восток, имея задачей овладение Воронежем. Огромные «клещи» приготовились вырвать первый «зуб» Сталину. Операцию поддерживали самолёты 4-го авиакорпуса под командованием генерала авиации Пфлюгбайля.

40-й танковый корпус наносил удар из района Волчанска могучим бронированными кулаком из крещённых огнём соединений — 3 и 23-й танковых дивизий, 100-й стрелковой дивизии и 29-й моторизованной дивизии. Только 23-я танковая дивизия была новичком на Востоке в 1942 г. Её тактическим знаком была Эйфелева башня, что само по себе говорило о том, откуда прибыла эта дивизия в Россию; до недавнего времени она располагалась во Франции как оккупационное соединение. Советы не преминули воспользоваться данным обстоятельством в целях психологической войны. Над местами дислокации 23-й с самолётов сбрасывались листовки, где говорилось: «Солдаты 23-й танковой дивизии, мы приветствует вас на территории Советского Союза. Весёлая парижская жизнь закончилась. Ваши товарищи расскажут вам, каково им приходится тут у нас, но скоро вы и сами всё увидите». Уловка сработала. На личный состав 23-й танковой дивизии произвела впечатление осведомлённость русских.

Первый приказ фрайгерра фон Гейра выглядел следующим образом: «Выйдя на Оскол, войскам повернуть на север, чтобы в районе Старого Оскола создать котёл во взаимодействии с 48-м танковым корпусом Кемпфа».

Но произошло нечто неожиданное. Немцы обнаружили, что, несмотря на упорство русских арьергардов, сражавшихся на заранее подготовленных позициях, главные силы советских войск отходили на восток в порядке. Впервые русские не принимали широкомасштабного сражения. Они выскальзывали из формирующегося котла. Что это означало? Они до такой степени хорошо были осведомлены о планах немцев?

Когда командиру 40-го танкового корпуса доложили об отходе советских войск, он немедленно осознал, что подобным шагом противник ставит под угрозу всю первую фазу немецкой операции. Ввиду изменившейся ситуации он запросил разрешения незамедлительно продвигаться на восток к Дону. Но командование 6-й армии настаивало на реализации плана — формировании котла — и потому приказало: «40-му танковому корпусу повернуть в северном направлении, чтобы соединиться с 4-й танковой армией». Приказ есть приказ. Крышка котла закрылась, западня захлопнулась, но внутри никого не было. Русские смогли отвести даже тяжёлое вооружение. Гора родила мышь.

К тому времени даже в ставке фюрера начали понимать, что обстоятельства развиваются не в соответствии с планом. Русские быстро отходили к Дону. А если они смогут перейти реку, пока 4-я танковая армия наступает на Воронеж? В этом случае вся первая фаза операции «Блау» летит ко всем чертям. Угроза нешуточная. Нельзя терять ни минуты.

Осознав ситуацию, Гитлер 3 июля пришёл к совершенно верному заключению, что, продолжая ставить на первое место взятие Воронежа, он подвергает опасности провала всю операцию «Блау». Поэтому во время короткого как вспышка молнии посещения штаба фон Бока фюрер сказал генерал-фельдмаршалу:

— Я более не настаиваю на захвате этого города, Бок, как и вообще не считаю это необходимым. Пожалуйста, если считаете нужным, можете сейчас же наступать на юг.

Настал решительный момент. Чаши весов, на которых лежали гирьки военного счастья, уравнялись. В какую же сторону качнётся стрелка?

Гейр вздохнул с облегчением, когда поздно вечером 3 июля получил из 6-й армии приказ выступать прямо на восток, в направлении Дона, чтобы отрезать отступавших русских, но к полудню следующего дня, 4 июля, пришёл новый приказ: в итоге Гейру предстояло наступать не на юг, а на север, к Воронежу, чтобы прикрыть фланг 4-й танковой армии. Что случилось? Что произошло под Воронежем? Что стояло за всеми этими шараханьями из стороны в сторону?

Существует странный факт: все правильные решения, принятые Гитлером в первую половину войны, принимались им в некоторой необычной манере, с какой-то непонятной застенчивостью. То же самое и с Воронежем.

Он не сказал генерал-фельдмаршалу фон Боку: «Обойдите город и, не теряя времени, осуществляйте нашу схему действий в отношении Сталинграда». Нет, он только сообщил Боку, что более не настаивает на взятии Воронежа. Таким образом ответственность за принятие решения о повороте войск без взятия важного стратегического центра ложилась на командующего группой армий «Юг». Перед генерал-фельдмаршалом встал нелёгкий выбор: взять город или всё же обойти его? Поразмыслив как следует, фон Бок стал приходить к мысли, что неплохо было бы всё же сначала овладеть ключевым пунктом, Воронежем, при условии, если удастся сделать это быстро. Почему же хотя бы не попробовать? Бок сомневался и колебался.

В этот момент пришло сообщение о том, что усиленный 26-й стрелковый полк 24-й танковой дивизии захватил плацдарм на противоположном берегу Дона. Немецкие батальоны перешли реку по советскому мосту, смешавшись с колоннами отступавших русских частей. С наступлением ночи подразделения разведчиков находились в трёх километрах от Воронежа.

Слева от 24-й моторизованная пехотная дивизия «Великая Германия», обеспечивавшая прикрытие северного фланга 24-й танковой дивизии, аналогичным образом сумела продвинуться далеко вперёд и ближе к 18.00 4 июля вышла к Дону. Южнее усиленный мотоциклетный батальон 16-й моторизованной дивизии также достиг берега реки.

В Семилуках противник оставил не взорванным мост через Дон по дороге к Воронежу. Данное обстоятельство доказывало тот факт, что русские сами намеревались отвести главные силы своих армий через реку. Посредством мощных контратак при поддержке T-34 противник пытался удержать широкий плацдарм на западном берегу и не допустить немцев к мосту.

Около 20.00 4 июля лейтенант Блюменталь с солдатами своей 7-й роты из состава 1-го мотопехотного полка дивизии «Великая Германия» овладел мостом через Дон и дорогой к Воронежу, создав плацдарм на восточном берегу. В последний момент противник постарался взорвать мосты, но, по всей видимости, электрического детонатора на месте не оказалось. Поэтому русские подожгли шнур. Маленький огонь, весело шипя, быстро скользил по шнуру к заложенным между балками зарядам динамита.

Унтер-офицер Гемпель из роты Блюменталя бросился в реку и, продвигаясь по пояс в воде, забрался под мост, где погасил огонь в нескольких сантиметрах от 50-килограммового заряда взрывчатки.

Тем временем русские колонны продолжали идти по мосту с запада прямо в руки солдат 7-й роты Блюменталя, встречавших их на восточном берегу.

— Руки вверх!

Мост был взят. Может статься, и Воронеж падёт так же легко?

Группы 1-го пехотного полка дивизии «Великая Германия» на броне штурмовых орудий провели разведку боем в направлении города и вышли к железной дороге. Разумеется, им пришлось отступить под яростным натиском контратаковавшего противника, но, несмотря ни на что, немцам практически уже удалось прорваться в город. Вот такие обстоятельства побудили генерал-фельдмаршала фон Бока не последовать предложению Гитлера обойти Воронеж, а вместо того штурмовать город. Командующий хотел использовать благоприятную возможность, которую, как он считал, предоставляла ему ситуация, и попытаться захватить важный город с ходу. Он считал, что подвижные части его группы армий своевременно успеют зайти в тыл армиям Тимошенко из Воронежа и отрезать им путь отступления через Дон. Это была судьбоносная ошибка, из которой шаг за шагом и выросла сталинградская трагедия.

С наступлением ночи 5 июля, после удушающе жаркого дня, когда температура достигала 40 градусов, подвижные соединения 48 и 24-го танковых корпусов, а также два моторизованных полка дивизии «Великая Германия», 24-я танковая дивизия и мотоциклисты 3 и 16-й моторизованных пехотных дивизий удерживали плацдармы восточнее Дона на подступах к Воронежу. На севере прикрытие обеспечивали подтягивавшиеся пехотные дивизии. Но командование группы армий ошиблось в оценке сил неприятеля. Город был наводнён советскими войсками. В последний момент русские предприняли особые усилия для укрепления обороны Воронежа. Совершенно очевидно, Тимошенко сделал правильные выводы из бумаг, найденных у майора Райхеля.

Когда Гитлеру сообщили об этом, он внезапно вновь вмешался и строго-настрого запретил продолжать штурм города. Атаковать, настаивал он, надлежит в южном направлении — там главная цель операции.

Но 6 июля части 24-й танковой дивизии и дивизии «Великая Германия» ворвались в город. Русские, похоже, дрогнули и отходили. Под влиянием этих событий Гитлер заколебался и вновь одобрил взятие Воронежа. Однако он распорядился, чтобы по меньшей мере один танковый корпус — 40-й безотлагательно продолжил начатое 4 июля наступление на юг к низовьям Дона. Командование 4-й танковой армии получило указание по мере возможности как можно скорее высвобождать свои танковые соединения, чтобы поддержать бросок 40-го танкового корпуса.

Таким образом, во вторую фазу операция «Блау» вошла в несколько «искривлённом» виде. Захват важного населённого пункта Воронеж осуществлялся силами танковых частей, не очень хорошо подходивших для ведения такого рода боевых действий, а Бока постепенно лишали самых эффективных ударных войск. И что ещё хуже, некоторые из них встали на прикол южнее Воронежа из-за отсутствия горючего. В результате группа армий «Юг» более не располагала достаточными силами для того, чтобы добиться решительного перелома в битве за сам Воронеж, в то время как одного танкового корпуса, даже и усиленного позднее подтягивавшимися к нему мобильными частями, для быстрого выдвижения на юг и пресечения вражеского отступления через Дон было явно маловато.

7 июля 3 и 16-я моторизованные дивизии после ожесточённых боёв взяли западную часть Воронежа. Но батальонам не удалось переправиться за реку Воронеж, которая протекала через город с севера на юг. Вновь и вновь русские переходили в контратаку силами пехоты при поддержке танковых частей.

Тимошенко сосредоточил в Воронеже главные силы советской 40-й армии девять стрелковых дивизий, четыре стрелковых бригады, семь танковых бригад и две истребительно-противотанковые. Данный факт говорит о том, что Тимошенко ознакомился с планом Гитлера и принимал верные контрмеры связывал главные силы немецких войск на северном фланге на подступах к Воронежу, чтобы выиграть время, необходимое на отвод основных сил его фронта с Оскола и Донца за Дон.

И в каком же направлении он отводил свои войска? Как ни странно, к Сталинграду.

Хотя немецкое радио сообщило о взятии Воронежа 7 июля, бои в квартале университета и в лесах севернее города шли до 13 июля. Но даже и после тринадцатого числа немцам не удалось овладеть восточной половиной города и мостом в северной части, что дало бы им возможность парализовать движение с севера на юг по железной дороге вдоль восточного берега реки — по жизненно важному для снабжения советских войск пути. Главный путь для поставок всего необходимого — автомобильная дорога из Москвы — тоже оставался в руках русских.

В соответствии с оригинальным планом, немецким механизированным частям, осуществив быстрый захват Воронежа, предстояло ударить на юг вдоль Дона, чтобы помешать дивизиям Тимошенко отступить из громадного района между Донцом и Доном и перехватить их на Дону. Вместо того ценные для наступления моторизованные и танковые дивизии 48-го корпуса и части 24-го танкового корпуса вели ожесточённые сражения за проклятый город, в то время как 9 и 11-я танковые дивизии всё ещё оставались связанными на севере блокировочных позиций 4-й танковой армии. Операцией руководил лично маршал Тимошенко. Воронеж нужно было удерживать как можно дольше, чтобы оттянуть бросок немецких войск на юго-восток. Каждый следующий день шёл в плюс Тимошенко.

Вечером 6 июля головные части 40-го танкового корпуса — 1-й батальон 3-го стрелкового полка 3-й танковой дивизии — находились южнее Воронежа, примерно в 80 километрах от Россоши. Но у них заканчивалось горючее. Майор Вельманн, веривший в то, что снабженцы не подведут, тем не менее решился продолжить продвижение силами двух танковых рот и одной батареи 75-го артиллерийского полка.

В ясную звёздную ночь они покатили по степи. Впереди рота Буша, за ней — Бремера. Командир батальона рассказывает об этом так: «Мы знали, что, если захватить мост через Калитву целым, нам удастся выйти к Россоши на рассвете, избежав столкновения с противником, нежелательного из-за нехватки у нас горючего и боеприпасов. Таким образом, придерживаясь нашего расписания, мы продолжали путь мимо русской артиллерии и пехотных частей, которые, по счастью, не догадывались, кто мы такие».

Незадолго до 03.00 впереди показались первые избушки Россоши. Батальонный переводчик, унтер-офицер Краковка, допросил схваченного русского. Перепуганный товарищ показал, что кроме двух отмеченных на карте мостов через Калитву есть ещё один — танковый, построенный совсем недавно. Командиры рот Бремер и Буш вместе с командиром батальона составили план действий.

В сером сумраке рассвета колонны Вельманна проследовали через всё ещё спавшую и ни о чём не подозревавшую Россошь. На спортплощадке стояло несколько курьерских самолётов. Там же оказался один танк. Возле трёхэтажного здания несли вахту несколько часовых, которые, однако, не находили в приближавшемся облаке пыли ничего подозрительного.

Командирская бронемашина майора Вельманна ехала немного позади бронетранспортёров 1-й роты. Рота переезжала через мост. Когда Вельманн подъехал к советскому часовому на северном берегу, тот понял, что происходит, и схватился за висевшую у него на плече винтовку. Радист Вельманна, рядовой Теннинг, выскочил из бронемашины, с быстротой молнии подскочил к русскому и ткнул его в живот дулом своего автомата, выбил из рук красноармейца винтовку и поволок к командирской бронемашине первого и очень важного пленного. Русский уверял, что в Россоши базируется штаб очень высокого уровня и что в охрану входят восемь танков.

В это время с дальнего берега реки прогремели выстрелы. Так начался почти пятичасовой бой за город с его застигнутыми врасплох, но всё равно очень упорно сопротивлявшимися защитниками.

Стреляли отовсюду. То там, то тут рычали двигатели T-34. Советские пехотинцы перегруппировались. Но люди Вельманна держали мост. Спасением их стала батарея полевых гаубиц. Опытные бойцы расчётов так умно расставили орудия, что они находились на господствующих позициях над широкой дорогой, проходившей вдоль реки.

Сражение было ожесточённым и кровопролитным, но храбрость и крепкие нервы обеспечили победу немцам. Советские танки удалось по большей части лишить хода в ближнем бою. Унтер-офицер Науманн внёс особый вклад в дело: он со своими солдатами захватил двадцать два старших офицера штаба фронта Тимошенко, преимущественно в звании полковников. Сам Тимошенко тоже находился в ту ночь в Россоши, но, по-видимому, в последний момент сумел улизнуть.

Однако, несмотря на всю отвагу, бой, вероятно, закончился бы для группы Вельманна плохо, если бы к Россоши вовремя не подошли главные силы 3-й танковой дивизии. Советское сопротивление было сломлено. Берлинская дивизия генерал-майора Брайта захватила ещё одну важную позицию на пути к Дону.

Тем не менее настроение, внесённое в расписание немецкого наступления из-за топтания под Воронежем, чувствовалось повсюду. Предполагалось, что в районе южнее Россоши, возле Миллерова, находятся крупные силы противника. Прежде чем немцы могли продолжить продвижение, им предстояло уничтожить это скопление сил врага. Вот и ещё один отход от плана, ещё одно прегрешение против самого духа операции — быстрого наступления на Сталинград.

В такой весьма непростой обстановке должна была стартовать третья фаза операции «Блау» — фаза, которой, в соответствии с директивой № 41, предстояло стать провозвестником решающего этапа летнего наступления 1942 г.: атаки южного клина — 17-й армии генерала Руоффа и 1-й танковой армии генерал-полковника фон Клейста 9 июля. Цель: соединение в районе Сталинграда — заметьте, районе, а не в городе, — с тем чтобы окружить и уничтожить русские войска между Донцом и Доном.

Но на юге Тимошенко поступал так же, как и на севере, противодействие немцам оказывалось только в нескольких избранных точках, в то время как главные силы советских армий отходили в восточном и южном направлениях.

В результате своим наступлением южный немецкий клин не достигал ничего, кроме того, что заталкивал отступавших перед ним русских в огромную излучину Дона. Но там немцы ещё не создали своего рубежа, с помощью которого могли бы отрезать отступавшие русские соединения.

Когда Гитлер уразумел, что операция по окружению противника на Среднем Дону более невозможна из-за быстрого отхода русских и из-за задержки у Воронежа, он захотел перехватить, окружить и уничтожить, по крайней мере, те вражеские войска, которые, как он считал, всё ещё сосредоточены в нижнем течении Дона. С тем чтобы достигнуть этого, он 13 июля отказался от главной составляющей своего плана — быстрого броска всех сил к Сталинграду с целью перерезать низовья Волги.

Гитлер вполне мог осуществить эту операцию — в данных обстоятельствах она являлась единственно верным решением. Поскольку, если противник не желает угодить в окружение и отступает, его надо преследовать. Ему нельзя позволить создать новый рубеж обороны. Главной задачей немцев сейчас было уничтожение войск неприятеля в районе Сталинграда, что представлялось возможным достигнуть за счёт энергичного преследования русских.

В конце концов в распоряжении Гитлера имелись две танковые армии, и некоторые важные переправы через Дон тоже находились в руках немцев. Они могли бы выйти к Сталинграду за очень короткий отрезок времени. Но Гитлер пребывал в плену пагубного заблуждения: он считал, что силы противника на исходе. Он рассматривал отступление советских войск как самое настоящее бегство — управленческий и моральный коллапс, тогда как в действительности противник осуществлял запланированный отход.

Случаи возникновения паники часто являлись следствием некомпетентности русских командиров нижнего уровня. В стратегическом же плане Тимошенко строго контролировал процесс отступления. Его он начал быстро с главной целью — сохранить главные силы советских войск для упорного противодействия в более отдалённых районах.

Гитлер подобной опасности не замечал или не хотел замечать. Он считал, что сможет «одной рукой» осуществить задуманное под Сталинградом и одновременно вести широкомасштабное сражение на Нижнем Дону с Ростовом в центре. По этой причине он дал «красный сигнал» продвижению 4-й танковой армии по Дону к Сталинграду, остановил её напротив большой Донской излучины и — совершенно отклоняясь от плана третьей фазы операции — повернул прямо вниз, на юг. Аналогичным образом ранее — в начале осени 1941 г. — он приостановил наступление на Москву, направив подвижные части Гудериана для завершения окружения противника под Киевом, теперь же собирался победить русских в Ростове с помощью ещё одной неожиданной импровизации. Это должна была быть величайшая битва на окружение противника за всю войну.

Тем временем 6-я армия продолжала в одиночку продвигаться к Сталинграду, лишённая подвижных частей 40-го танкового корпуса, которые тоже перебросили к Ростову.

В день принятия этого судьбоносного решения генерал-фельдмаршал фон Бок оставил свой пост. Он возражал против стратегических планов Гитлера и не хотел дробления группы армий, желая лично руководить ею как единой боевой единицей.

Однако в ставке фюрера уже издали приказ о разделении группы армий «Юг». 7 июля генерал-фельдмаршал фон Бок записал в своём дневнике: «Поступили приказы, в соответствии с которыми генерал-фельдмаршал Лист принимал на себя командование 11 и 17-й армиями и 1-й танковой армией. Это означало разрубание сражения на две половины».

Именно это и происходило: баталия дробилась на две части. Гитлер менял не только расписание летнего наступления, но и всю структурную организацию Южного фронта.

Группа армий «A» генерал-фельдмаршала Листа, к которой была позднее временно придана 4-я танковая армия, неофициально называлась ещё «Кавказским фронтом». Группа армий «B», состоявшая из 6-й армии, венгерской 2-й армии и 2-й армии и с отстранением Бока находившаяся под командованием генерал-полковника фон Вейхса, выполняла изначальное задание — наступала на Сталинград. Подобная перегруппировка сил ясно показывает: 13 июля Гитлер верил в то, что сможет одновременно достигнуть двух главных стратегических целей летнего наступления 1942 г. — задачи, которые прежде планировалось решать одну за другой, — просто за счёт разделения сил. Он был безнадёжно ослеплен своей ложной уверенностью в том, что русским «настал конец».

Но русским ни в коем случае не «настал конец». В тот самый день, когда Гитлер отдавал катастрофический приказ о повороте армий на юг, дробил войска и снимал с должности командующего фон Бока, в Кремле проходил военный совет под председательством самого Сталина.

Присутствовали министр иностранных дел Молотов, маршал Ворошилов, начальник Генерального штаба Шапошников, а также американский, британский и китайский офицеры связи. Советский Генштаб наглядно показал Сталину, что больше он не может позволять себе битв вроде тех, что разыгрывались под Киевом или Вязьмой, — иными словами, удерживать позиции любой ценой стало теперь невозможно. Сталин согласился с мнением военных. Он одобрил решение Генштаба, озвученное Шапошниковым на совещании 13 июля. Советские войска будут отступать к Волге и на Кавказ; они будут оказывать противодействие врагу, вынуждая его встретить зиму на неблагоприятной для него территории. Все ключевые производства будут эвакуированы на Урал и в Сибирь.

С середины июля германский Генеральный штаб из донесений агента знал об этом важнейшем совещании, но Гитлер отказывался верить сообщениям, считая их дезинформацией.

Если кто-нибудь ещё сомневался в том, что Тимошенко в действительности выводит свою группу армий из района между Донцом и Доном выводит до последнего человека, до последнего орудия, — скоро тому нашлось подтверждение под Миллеровом. 40-й танковый корпус, действовавший после начала выдвижения из Россоши на юг как внешний восточный клин, ударил прямо по отступавшим войскам русских своими тремя передовыми дивизиями.

По железной и автомобильным дорогам южнее Миллерова массы советских солдат лились на юго-восток. Дивизии немецкого танкового корпуса не обладали достаточной силой, чтобы остановить колонны противника. Как не могли они, ввиду сопротивления, оказанного неприятелем возле Миллерова, создать рубеж для перехвата его частей южнее, на Нижнем Дону.

Район боевых действий смещался на юг. Именно там, на юге, Гитлер надеялся найти и разгромить врага. Он был так уверен в победе на юге, что даже исключил из участия в операции 11-ю армию Манштейна, которая стояла в Крыму, готовая ударить через Керченский пролив. Вместо этого солдатам 11-й армии предстояло погрузиться в эшелоны и отбыть на север для захвата Ленинграда.

После серии тяжёлых боёв 20 июля 40-й танковый корпус Гейра вышел к низовьям Дона и создал плацдармы в районе Константиновки и Николаевской.

В то же время 1-я танковая армия, соединения которой формировали внутренний клин охвата, аналогичным образом проложила себе путь на юг, форсировала Донец и во взаимодействии с 17-й армией начала продвижение из района Сталинo к Ростову, который противник защищал с особым упорством как свой ключевой плацдарм на Дону.

57-й танковый корпус на левом и 5-й корпус на правом фланге 17-й армии сумели 19 июля прорвать позиции противника на Донском направлении и теперь продвигались западнее Ростова между Ростовом и Батайском. Генерал Кирхнер, вновь при поддержке своего верного полковника Венка, осуществил смелый бросок к Ростову силами 57-го танкового корпуса с целью внезапно овладеть этим важным городом в устье Дона и захватить целым большой мост через Дон между Ростовом и Батайском. В его корпус входила 13-я танковая дивизия, мотопехотная дивизия СС «Викинг», 125-я пехотная дивизия и подвижная словацкая дивизия.

С севера в голове 1-й танковой армии на Ростов наступал 3-й танковый корпус генерала фон Макензена силами 14 и 22-й танковых дивизий. Вновь, как и в ноябре 1941 г., соединение фон Макензена сражалось за этот город. 22 июля 22-я танковая дивизия полковника Родта вела тяжёлые бои к северо-востоку от Ростова. 204-й танковый полк рвался на юг. 14-я танковая дивизия наступала на Новочеркасск. Целыми днями и ночами не утихали ожесточённые схватки на хорошо укреплённых рубежах противника на подступах к городу.

В тот же день 13-я танковая дивизия генерал-майора Герра и мотопехотная дивизия СС «Викинг» генерала войск СС Штайнера атаковали с запада и северо-запада. С начала года русские превратили Ростов в сильнейший оборонительный район, окружив его в дополнение к мощным линиям обороны на подступах тремя кольцами рубежей с широкими минными полями, противотанковыми рвами и другими противотанковыми препятствиями. Тем не менее штурмовым командам 57-го танкового корпуса удалось с ходу прорваться через все заслоны к окраине города. Пехотная группа 13-й танковой дивизии атаковала с запада силами 93-го стрелкового полка, тогда как танковая группа усиленного 4-го танкового полка, продвигаясь по дороге Сталино — Ростов, вышла в северную часть города. Справа от неё танковая группа Гилля из состава мотопехотной дивизии СС «Викинг» ударила на прорыв прямо через многочисленные опорные пункты и противотанковые рвы внешнего кольца обороны, в результате чего силами танкового батальона СС штурмбаннфюрера Мюленкампа захватила аэродром Ростова.

23 июля 22-я танковая дивизия медленно, но верно теснила противника из северных предместий к окраине города. На участке 57-го танкового корпуса 13-я танковая дивизия продолжала наступать уже через городские кварталы танками, стрелковыми ротами и частями мотоциклистов. Поначалу мотопехотная дивизия СС «Викинг» увязла в тяжелейших уличных боях, 125-я пехотная дивизия застряла позади неё. С первыми лучами рассвета обер-лейтенант фон Газа прорвался через позиции противника со своей 2-й ротой 66-го стрелкового полка, форсировал маленькую речку и захватил автодорожный мост.

Мотоциклисты 43-го батальона атаковали на своих машинах. 13-я танковая дивизия очищала от противника многочисленные опорные пункты и баррикады и медленно теснила русских к Дону. Но когда головные части прорывались вперёд, очаги сопротивления противника вспыхивали у них за спиной: враг появлялся из переулков и боковых улочек, из подвалов сильно укреплённых городских кварталов, а особенно с открытых площадей с флангов.

Поначалу танки дивизии «Викинг» увязли в уличных боях. Но штурмбаннфюреру Дикманну с его батальоном удалось выбить врага и продолжить продвижение в юго-западном направлении.

Ко второй половине дня мотоциклетный батальон 13-й танковой дивизии вышел к северному берегу Дона, но, заблудившись в промышленных и портовых кварталах, оказался значительно восточнее главного автодорожного моста. Прежде чем мотоциклисты сумели достичь моста через Дон, ведущего к Батайску, произошёл взрыв, и один из пролётов рухнул в воду. В то время как 13-я танковая дивизия зачищала район моста, сапёры на протяжении всего дня и ночи лихорадочно трудились над приведением переправы в порядок. Поначалу по мосту могли следовать только пешие части и лёгкие транспортные средства. С наступлением ночи район к северу от моста находился в руках немцев. 1-й батальон 66-го стрелкового полка занял позиции вокруг главпочтамта и штаба НКВД, где противник упорно и умело оборонялся. С наступлением темноты все активнее подтягивались пехотинцы, прикрывавшие танки со всех сторон. Во многих кварталах города занимались пожары. В первые ночные часы части 22-й танковой дивизии, продвигавшиеся с севера, соединились с головными частями 3 и 57-го танковых корпусов в центре Ростова. Рано утром 24 июля бои в городе возобновились. В районе почтамта сопротивление противника удалось подавить довольно быстро, но штаб НКВД умело защищало ударное подразделение. Только к полудню стрелки 13-й танковой дивизии при поддержке танков 22-й танковой дивизии смогли преодолеть сопротивление противника и овладеть зданием.

Другие части 13-й танковой и дивизии «Викинг» тем временем успели произвести зачистку почти всего центра города и отбросить упорно оборонявшегося противника в западном и восточном направлениях. В то время как 13-я танковая дивизия удерживала район к северу от батайского моста, танковый батальон «Викинг» под командованием штурмбаннфюрера Мюленкампа осуществил бросок по северному берегу Дона и с ходу захватил брод в десяти километрах к западу от города — переправу, которой противник пользовался для отступления, — таким образом давая возможность головным частям 49-го горнострелкового корпуса и головным частям 73 и 298-й пехотных дивизий переправиться там через Дон в ночь с 24 на 25 июля.

В центре же Ростова продолжались ожесточённые уличные бои, которые не утихали на протяжении нескольких дней. Операция описана генералом Альфредом Рейнгардтом, который — в то время, в июле 1942 г., полковник — командовал 421-м пехотным полком 125-й пехотной дивизии. Он рассказывает о крайне кровопролитных уличных схватках, в которых немцам приходилось отбивать у противника дом за домом, прокладывая себе путь через забаррикадированный центр, — подобных сражений, вероятно, никто и никогда ещё прежде не вёл. Такие бои разгорелись бы, наверное, на улицах Москвы или Ленинграда, если бы немцам удалось войти туда.

К вечеру ужасно душного и жаркого дня 23 июля батальоны швабского 421-го пехотного полка овладели северной частью Ростова. Танковые роты и стрелки 13 и 22-й танковых дивизий и мотопехотной дивизии СС «Викинг» вышли к Дону с обеих сторон города. Они также упорно сражались в центре, но не могли прорваться через очень мощную оборону противника, особенно из-за нехватки пехоты, необходимой для осуществления подобного рода операций. Но если немцы хотели получить большой мост через Дон для продвижения на юг, к Кавказу, им было необходимо прорваться в центр.

Солдаты войск НКВД и сапёры перегородили Ростов баррикадами и сражались на них до последнего патрона. Это говорит само за себя. Войска НКВД, политические стражи большевистского режима, СС Сталина, спинной хребет внутренних органов, боевые отряды тайных служб, являлись своего рода ударными частями — фанатиками, прекрасно подготовленными, жёсткими и даже жестокими, поднаторевшими во всевозможных военных хитростях и беспредельно преданными режиму. Кроме всего прочего, солдаты войск НКВД являлись экспертами в области ведения уличных боёв, что и неудивительно, ведь как у опоры режима это была бы их главная задача в случае волнений или восстаний.

Уму непостижимо, во что превратили Ростов эти спецы. Они подняли мостовые, построив из булыжника толстые баррикады метровой и более толщины. Боковые улицы перекрывались массивными кирпичными заграждениями. Врытые в землю стальные балки и мины не давали возможности захватить пункты обороны с ходу. Входы в здания энкавэдэшники заложили кирпичами, окна — мешками с песком, за которыми скрывались стрелки, на балконах оборудовали пулемётные гнёзда. На крышах и чердаках располагались прекрасно замаскированные лёжки снайперов НКВД. В подвалах хранились десятки тысяч бутылок с «коктейлем Молотова», этим примитивным, но весьма действенным против танков оружием из бензина и фосфора или других компонентов, вызывавших мгновенное возгорание жидкости при контакте с воздухом.

Если вход в дом оказывался почему-то не забаррикадированным, можно было не сомневаться, там смельчака ждала смертельная ловушка — только толкни дверь, и она сработает: взорвётся граната или бабахнет динамитная шашка.

Тут негде было развернуться танковым частям и не приходилось рассчитывать на лёгкую победу. Конечно, танкисты первыми осуществили решительный прорыв, но центр Ростова стал местом битвы штурмовых команд. С величайшим тщанием им приходилось очищать от противника каждый дом, каждый подвал, каждую улицу.

Швабам Рейнгардта досталась эта нелёгкая работёнка — пробиваться через искусно обустроенный укрепрайон. Но полковник противопоставил хитрости неприятеля свою хитрость, воинское мастерство своих солдат и яростную волю к победе.

Каждый из двух батальонов — 1-й батальон (421-го пехотного полка) под началом майора Ортлиба и 3-й батальон капитан Винцена — был разделён на три штурмовых роты. Каждая из них получила по одному станковому пулемёту, одной противотанковой пушке, одному пехотному орудию и по одной лёгкой полевой гаубице для главных улиц.

Направление продвижения определялось с севера на юг. На плане город разделили на строго определённые оперативные участки. Каждая штурмовая рота могла двигаться только до того места, куда ей позволяла линия, проведённая на схеме через дорогу север-юг с запада на восток. Линии обозначались буквами «A», «B», «C» и «D».

Таким образом штурмовые группы зачищали весь сектор и соединялись друг с другом. Каждой части предписывалось ждать на линии, когда подтянутся соседи и когда из полка придёт приказ о продолжении операции. Так все шесть штурмовых рот, при условии соблюдения установленных правил, станут двигаться в линию в пределах досягаемости друг от друга, не опасаясь фланговой атаки противника, если та или иная из них продвинется быстрее, чем другая. Благодаря такому подходу операция в лабиринтах зданий, улиц и переулков находилась под контролем.

Как только роты 1-го и 3-го батальонов очистили отведённые им участки, Рейнгардт немедленно отправил ещё шесть штурмовых групп из состава 2-го батальона. Их задача заключалась в том, чтобы «собрать второй урожай» — обыскать здания от крыш до подвалов. Всех гражданских лиц, включая женщин и детей, предписывалось выводить из района боевых действий в специальные пункты накопления.

После ухода штурмовых команд в доме не должно было оставаться никого, кто мог бы бросить гранаты или дать очередь из автомата. Ротам, прокладывавшим себе путь вперёд, был необходим крепкий тыл.

План отлично срабатывал. Наверное, во многом благодаря этому Ростов удалось так быстро очистить от отчаянно сопротивлявшегося противника всего за пятьдесят часов яростных безжалостных боёв.

В отчёте об операции генерал Рейнгардт пишет: «Сражение за центр Ростова велось беспощадно. Защитники его не желали сдаваться в плен, они дрались до последнего дыхания, и если их обходили, не заметив, даже раненые, они вели огонь из своего укрытия до тех пор, пока не погибали. Наших раненых нам приходилось прятать в бронетранспортёры и выставлять охрану, иначе мы находили их зарезанными или забитыми до смерти».

Самими ожесточёнными были бои на Таганрогском шоссе, которое вело прямо к мосту через Дон. Здесь немцам постоянно приходилось останавливать атаку, потому что никак не удавалось уничтожить хорошо замаскированные пулемётные гнёзда солдат НКВД.

Улицы окутывали пыль, дым и искры, летевшие от горящих зданий. Прижимаясь к стенам домов, майор Ортлиб перебежками шёл к расположенной впереди большой баррикаде. Оттуда он дал сигнал вывести вперёд полевую гаубицу.

— Для начала срежьте все эти балконы.

Упираясь руками в щит и лафет, а ногами в землю, солдаты выкатывали противотанковую пушку, чтобы тоже установить её на позиции у баррикады. В итоге пришлось выдвигать вперёд и пехотное орудие.

Расчёты начинали обстрел «подозрительных точек» — дымоходов, полуподвалов и заваленных мешками с песком балконов. Рейнгардт лично прибыл на передовую. Прижав к глазам бинокль, он расположился за отвоёванной у противника баррикадой на главной улице. Вновь и вновь стегали по мостовой очереди из станкового пулемёта «Максим».

— Бюзинг, — позвал Рейнгардт. Обер-лейтенант Бюзинг, командир 13-й роты, пригибаясь, побежал к полковнику и залёг рядом. Рейнгардт показал на балкон на третьем этаже здания. — Вон там, Бюзинг, — видите балкон с оранжевыми ящиками? Там что-то шевельнулось. Там русские. Надо уничтожить, к чертям, весь балкон!

Бюзинг поспешил обратно к своему тяжёлому пехотному орудию.

— Огонь!

Вторым снарядом им удалось попасть в балкон. Он рухнул. Среди кусков кирпича и вороха штукатурки на мостовую упали тела расчёта и пулемёт. В конце концов Рейнгардт вызвал на помощь пехоте несколько танков из 13-й танковой дивизии. Они устремились по улице зигзагом от одной стороны к другой. Под прикрытием брони вперёд пошли малые штурмовые команды.

Труднее всего приходилось в старом городе и в районе порта. Там улицы, до того более или менее прямые и ровные, превращались в извилистый лабиринт. Среди кривых улочек и переулков не было места для пехотных пушек: даже пулемёты оказывались бесполезны.

Здесь всё чаще вспыхивали рукопашные. Солдаты часто ползком подкрадывались к окнам полуподвалов, к дверям и к углам домов. Они слышали дыхание врага. Слышали клацанье затворов. Слышали, как русские перешептываются между собой. Они покрепче вцеплялись с рукоятки автоматов, вскакивали, давали очередь и вновь бросались в укрытие.

На другой стороне дома рычал огнемёт. Взрывались ручные гранаты. Крик раненого неожиданно громко и пронзительно звучал в зловещем грохоте боя:

— Санитара, санитара…

Деревянные дома пожирал огонь. Из-за дыма сражаться становилось ещё труднее, несмотря даже на то, что благоприятный для наступающих ветер гнал его к Дону. К тому времени, когда немцы вышли на линию «D», уже стемнело. Всего несколько сотен метров отделяли роты 421-го пехотного полка от танковых боевых групп 57-го танкового корпуса, занимавших позиции на северном берегу Дона по обеим сторонам от автодорожного моста к Батайску. Наступила ночь. Солдаты лежали среди деревянных построек и куч мусора. Ночь прорезывали пулемётные очереди. На несколько секунд взлетая в чёрное небо, ракеты освещали всё вокруг светом маленьких солнц.

Унтер-офицер Риттманн со своим взводом 11-й роты лежал в ангаре в порту. Из весовой постреливали русские.

— Пошли, — скомандовал Риттманн. С тремя солдатами он уничтожил русский пулемётный расчёт в весовой. Затем они побежали дальше, бросая налево и направо ручные гранаты. Ближе к 23.00 Риттманн и его люди достигли берега Дона и окопались там.

С рассветом 25 июля штурмовые роты 125-й пехотной дивизии возобновили атаку. Неожиданно для них продвижение оказалось более лёгким, чем они ожидали. Последние части противника на берегу реки ночью отошли за Дон. К 05.30 все штурмовые команды полка вышли к Дону. Ростов полностью находился в руках немцев. Но Ростов имел значение как путь к воротам Кавказа только в том случае, если и воротами этими тоже владели бы немцы: мостом через Дон и шестью с лишним километрами дамбы, проложенной через заболоченную местность и служившей продолжением моста — дороги на Батайск. За Батайском лежала равнина — чистая дорога для наступления на юг к Кавказу.

Ворота во взаимодействии с 13-й танковой дивизией в итоге открыли солдаты полка «Бранденбург» — этой таинственной особой части, которую то и дело склоняли кому не лень, но которая всегда состояла из бесстрашных добровольцев.

24 июля 43-й мотоциклетный батальон стал первой немецкой частью, переправившейся через Дон. Лейтенанта Эберляйна, командира 1-й роты, переправили через реку по воде с двадцатью восемью добровольцами сапёры 13-й танковой дивизии. Одновременно в другой точке форсировала Дон половина роты полка «Бранденбург». Задача их состояла в захвате важных мостов около Батайска, а кроме того, длинной дамбы на южном берегу Дона — дамбы, состоявшей из множества мостов меньшего размера, по которым пролегала единственная дорога на юг.

В ночь с 24 на 25 июля 1942 г. обер-лейтенант Граберт с половиной роты продвигался по дамбе к Батайску. Горстка солдат из 43-го мотоциклетного батальона, находившаяся под началом лейтенанта Эберляйна, уже заняла позиции перед большим мостом, чтобы обезвредить советских часовых.

Но мотоциклисты едва успели поднять головы над землёй: не успев двинуться, они немедленно угодили под огонь с железнодорожного моста, расположенного примерно в 200 метрах слева от них, где у противника были оборудованы пулемётные гнёзда. Стреляли оттуда и из миномётов. Изо всех сил вглядываясь в темноту, немцы высматривали, откуда появляются вспышки выстрелов русских, чтобы скорректировать по ним огонь своих миномётов.

В 02.30 лейтенант Граберт поспешил к мосту с головным отделением. Пулемётчики лежали в укрытии, держа пальцы на спуске. Но на стороне русских не наблюдалось никакого движения. Точно призраки скользили над мостом по обеим сторонам дорожного полотна Граберт и его отделение, за которыми с небольшими интервалами следовали два взвода. Тут русские что-то заметили. Застрочили их пулемёты, захлопали миномёты. Немецкая команда прикрытия немедленно открыла огонь из всех стволов. Всё зависело о того, сумеет ли Граберт прорваться.

Он сумел. Его солдаты справились с сильным сторожевым охранением противника и создали маленький плацдарм. Целых двадцать четыре часа они удерживали его под постоянными контратаками советских солдат.

Роты и их командиры в буквальном смысле пожертвовали собой ради моста. Лейтенант Граберт и лейтенант Гиллер из полка «Бранденбург» погибли в бою. Ряды унтер-офицеров и солдат поредели под беспрестанным огнём советских войск.

В последний момент появились «Штуки». Затем прибыли первые подкрепления. У последней опоры моста лежал Зигфрид Граберт — убитый. Далее в 200 метрах в луже — лейтенант Гиллер. Рядом с ним навеки уснул с пакетом первой помощи в руках унтер-офицер — медик; голову его пробила вражеская пуля. Но 27 июля танковые и стрелковые роты 57-го танкового корпуса продвигались по мостам на юг к Кавказу.

В июле 1942 г. ставка фюрера размещалась на территории Советского Союза, около Винницы на Украине. Личный состав Главного командования сухопутных войск вместе с начальником Генерального штаба квартировал на окраине г. Винница. Для Гитлера и его оперативного штаба организация Тодта построила несколько хорошо замаскированных бункеров среди высоких сосен в бескрайнем бору. Гитлер вселился туда 16 июля. Стояла такая удушающая жара, что и тень пахучих сосен не приносила облегчения. Даже в ночи воздух продолжал казаться осязаемым — густым и липким. Климат действовал на Гитлера скверно, он по большей части пребывал в раздражении, злился на всех и никому не доверял. Генералы, офицеры и личный состав, ответственный за политические связи в свите Гитлера, все единодушно сходятся на том, что период пребывания на Украине отмечался постоянными трениями и конфликтами. Ставка фюрера под Винницей носила кодовое название «Вервольф». А Гитлер, бушевавший в своём маленьком бункере, и в самом деле походил на оборотня.

23 июля он вызвал к себе генерал-полковника Гальдера. Гитлер ужасно страдал от жары, а новости с фронта не содействовали улучшению его настроения. Немецкие войска шли от победы к победе, русские бежали, но, как ни странно, ожидаемого широкомасштабного уничтожения вражеских войск между Донцом и Доном, или под Старым Осколом, или под Миллеровом не произошло. По всей видимости, не ожидалось его и в случае с Ростовом. Почему? В чём причина?

— Русские систематически уклоняются от боевых столкновений, мой фюрер, — пояснил Гальдер.

— Ерунда! — бесцеремонно оборвал его Гитлер. — Русским уже конец. Они бегут. Они не в состоянии оправиться от ударов, которые мы нанесли им в последние месяцы.

Гальдер, сохраняя спокойствие, указал на лежавшую на большом столе карту и возразил:

— Мой фюрер, мы не смогли поймать в западню главные силы войск Тимошенко. Наши охватные операции под Старым Осколом и Миллеровом закончились ничем. Тимошенко отвёл ядро своей группы армий, а также почти всё тяжёлое снаряжение через Дон на восток, в район Сталинграда, или на юг, на Кавказ. Мы понятия не имеем, какие у него там резервы.

— Опять вы с вашими резервами! Я вам говорю, я, мы упустили бегущие армии Тимошенко в районе Старого Оскола и потом в Миллерово потому, что Бок слишком долго топтался под Воронежем. Мы опоздали перехватить южную группировку севернее Ростова, когда она удирала в панике, просто потому, что слишком поздно повернули наши подвижные войска на юг, и потому, что 17-я армия начала теснить их фронтом на восток слишком рано. Но я не потерплю, чтобы это вновь произошло. Мы не должны оставлять наши подвижные войска в районе Ростова и должны задействовать 17-ю армию, а также 1-ю танковую и 4-ю танковую армии для того, чтобы зажать русских к югу от Ростова, на подступах к Кавказу, окружить их и уничтожить. Одновременно надо, чтобы 6-я армия нанесла последний удар по остаткам русских войск, которые сумели бежать к Волге, в район Сталинграда. Ни на одном из этих жизненно важных фронтов противнику нельзя давать ни минуты передышки. Но главная роль должна быть отведена группе армий «A» и её наступлению на Кавказ.

Напрасно генерал-полковник Гальдер, начальник Генерального штаба сухопутных войск, пытался во время своего разговора с Гитлером 23 июля 1942 г. переубедить фюрера. Он уговаривал Гитлера не разделять сил и не наносить удара по Кавказу раньше, чем будет покончено со Сталинградом и немецкие тыл и фланг на Дону, а также между Доном и Волгой не будут надёжно обеспечены.

Гитлер отметал все предостережения начальника Генерального штаба. Он пребывал в уверенности, что победа уже у него в кармане и что Красная Армия решительным образом разгромлена. Свою уверенность фюрер в очередной раз продемонстрировал ещё более ошеломляющими решениями. Он перебросил главные силы 11-й армии генерал-фельдмаршала фон Манштейна (пять дивизий) из Крыма, где она ожидала приказа принять участие в завоевании Кавказа, к Ленинграду с целью взять наконец эту давно уже бесившую его крепость.

Но и это ещё не всё. Гитлер снял с Восточного фронта прекрасно укомплектованную и снаряжённую мотопехотную дивизию СС «Лейбштандарт» и отправил её во Францию на отдых и переформирование в танковую дивизию. Вскоре после этого с Южного фронта предстояло снять также и ещё одну из лучших ударных частей — моторизованную дивизию «Великая Германия». Гитлер распорядился, чтобы как только немецкие войска выйдут к Манычской плотине, эту дивизию перебросили с передовой в глубокий тыл — во Францию, где она должна была оставаться в распоряжении Верховного командования. Решение отчасти принималось ввиду нехватки горючего на Южном фронте. Но главная причина заключалась в том, что по сведениям, которые Гитлер считал достоверными, вскоре ожидалось вторжение союзников в Западную Европу. Непостижимая и роковая ошибка. Этих семи дивизий, которые совершенно напрасно сняли с Южного фронта, безусловно хватило бы, чтобы предотвратить сталинградскую катастрофу.

В свою штаб-квартиру на окраине Винницы после той беседы с фюрером 23 июля Гальдер вернулся в подавленном настроении. Он написал в своём дневнике: «Его упорная недооценка потенциала противника постепенно принимает гротескные формы и становится опасной».

Но Гитлер упорствовал в своём неверном видении ситуации и суммировал свои умозаключения в фундаментальной «Директиве фюрера № 45», которую он продиктовал в тот же самый день, 23 июля, после своего спора с Гальдером.

Группы армий получили директиву 25 июля. В преамбуле, невзирая на факты и опыт боёв трёх прошедших недель, говорилось, что лишь незначительным по численности частям армий Тимошенко удалось избежать окружения и выйти на южный берег Дона.

Вразрез с директивой № 41 (основой операции «Блау»), в соответствии с которой сначала предполагалось выйти к Сталинграду, а затем развёртывать наступление на Кавказ с целью захвата русской нефти, в новом приказе ставились следующие задачи: (1) Задача групп армий «A» состоит в окружении и уничтожении вражеский войск, спасающихся бегством через Дон, в районе к югу и юго-востоку от Ростова. Для этого крупные подвижные соединения должны действовать с плацдармов, которые необходимо создать в районе Констинтиновская-Цимлянская, в общем юго-западном направлении на Тихорецк через Дон. Эти соединения должны состоять из пехотных, стрелковых и горных дивизий. Одновременно следует перерезать железнодорожную линию Тихорецк-Сталинград…

(2) После уничтожения вражеских войск южнее Дона главной задачей группы армий «A» становится овладение всем восточным побережьем Чёрного моря, с целью захвата черноморских портов противника и разгрома Черноморского флота.

Другая группа, которую предстоит создать за счёт объединения всех оставшихся горных и стрелковых дивизий, форсирует Кубань и захватит Майкопские и Армавирские высоты.

(3) Одновременно другая группа, которую надо будет создать из подвижных частей, овладеет районом вокруг Грозного, некоторыми из своих подразделений перережет Осетинскую и Грузинскую военные дороги — если получится, на перевалах. Впоследствии эта группа будет наступать вдоль Каспия с целью овладения районом Баку.

Итальянский Альпийский корпус будет придан группе армий позднее.

Данная операция группы армий «A» получает название «Эдельвейс».

(4) Группа армий «B» — как уже указывалось ранее — в дополнение к организации обороны по линии Дона будет наступать на Сталинград, чтобы разгромить скопления противника в этом районе и занять сам город, блокировав участок суши между Доном и Волгой.

Как только это будет достигнуто, подвижные соединения начнут действовать вдоль Волги с целью наступать вплоть до Астрахани, чтобы перерезать русло Волги также и там.

Операция групп армий «B» получает кодовое наименование «Цапля». Далее шли указания Люфтваффе и Кригсмарине. Генерал-фельдмаршал Лист, уроженец Оберкирха в Баварии, человек, прошедший школу подготовки баварского штаба, отличившийся в кампаниях в Польше и во Франции, получил назначение на пост командующего группой армий «A». Умный человек и холодный расчётливый стратег — совсем не тот военачальник, который привык ломиться в закрытые двери, но, напротив, полководец, верящий в разумное планирование и руководство, — он ненавидел военные авантюры.

Когда 25 июля в Сталине специальный курьер вручил ему пакет с директивой № 45, Лист покачал головой. Впоследствии, уже находясь в плену, он в присутствии небольшого круга близких людей как-то раз заметил, что только уверенность в том, что Верховное командование располагает исключительной и достоверной информацией о положении дел у противника, заставила его и начальника штаба группы армий «А», генерала фон Грайфенберга, примириться с новым планом.

Всегда создавайте опорные пункты — вот главное, чему учил Клаузевиц. Но тут урок этот был со всей решительностью отвергнут. Достаточно привести лишь один пример: за 6-й армией, которая продвигалась к Сталинграду и долине Волги, следовали части усиленного итальянского Альпийского корпуса превосходные горные дивизии. В то же время группа армий «A», которой командовал Лист и которой предстояло завоёвывать Кавказ, т.е. вести боевые действия в условиях высокогорья — впервые за всю кампанию на Востоке, имела в своём составе только три горные дивизии — две немецкие и одну румынскую. Стрелковые дивизии равной по составу армии боевой группы Руоффа (усиленной 17-й армии), во-первых, не обладали опытом ведения боевых действий на высокогорье, во-вторых, не располагали необходимым обмундированием и снаряжением. Части четырёх немецких дивизий, сформированных из специально подобранных уроженцев альпийских районов, прекрасно подготовленных к ведению войны в горах, не применялись как единое целое, а были разбросаны повсюду. Через несколько дней, когда уже было слишком поздно, когда горнострелковые батальоны генерала Конрада лежали словно пришитые на хребтах Кавказа совсем рядом со своими целями, в ставке фюрера кусали локти, вспоминая об этом.

Учитывая те силы, которыми он располагал, генерал-фельдмаршал Лист сумел превратить директиву № 45 в довольно сносный план. Группе Руоффа, усиленной 17-й армии, предстояло осуществлять фронтальный натиск из района Ростова в направлении Краснодара. Подвижным частям 1-й танковой армии Клейста — а затем находившейся у неё на левом фланге 4-й танковой армии Гота — ставилась задача, стартовав с их плацдармов на Дону, наступать на Майкоп, образуя внешний клин охватного манёвра. Таким образом, при взаимодействии менее быстрых пехотных дивизий Руоффа и подвижных войск Клейста, группа армий собиралась окружить и уничтожить врага, предположительно скапливавшегося южнее Ростова.

4-я танковая армия генерал-полковника Гота на восточном участке наступления должна была обеспечивать фланговое прикрытие. Первой её целью был Ворошиловск.

Так выглядел план атаки на юг — операции, которая развивалась весьма драматичным образом и оказала решающее влияние на исход войны на Востоке.

В то время как группа Руоффа всё ещё сражалась за Ростов, некоторые части 1 и 4-й танковых армий продвигались к Дону. К 20 июля мотоциклетный батальон 23-й танковой дивизии сумел форсировать реку в районе Николаевской и создать плацдарм на южном берегу Дона. Тремя днями позже боевая группа 3-й танковой дивизии совершила бросок на юг и перешла Сал в Орловке. Оттуда силами 3 и 23-й танковых дивизий 40-й танковый корпус развивал наступление на Маныч.

Советское командование совершенно очевидно намеревалось не допустить в очередной раз окружения своих войск. Советский Генштаб и боевые командиры строго придерживались новой, или, вернее, старой, стратегии — стратегии, которая помогла России победить Наполеона: заманивания противника в глубь огромной страны, чтобы заставить его расточить свои силы и потом в подходящий момент нанести по нему удар широким фронтом.

Южнее Дона немецким войскам приходилось сражаться в новых для них условиях. Впереди лежало 500 километров степей, а за ними высились одни из самых высоких гор в мире, хребты которых протянулись от Чёрного моря до Каспия, встав прямо на пути у атакующих немецких армий.

Степь севернее Кавказа предоставляла противнику превосходный шанс для гибкого противодействия наступающим. Бесчисленные реки и речушки, бегущие с Кавказа к Каспийскому, а также к Чёрному морю, представляли собой естественные препятствия, которые обороняющиеся могли защищать сравнительно малыми силами.

Так же как и в пустыне, маршруты наступления диктовались наличием пунктов снабжения водой. Боевые действия переносились в странный и незнакомый прежде мир. Почти 700-километровый Маныч являл собой границу между Европой и Азией — форсировать его означало оставить Европу на том берегу.

Вестфальская 16-я моторизованная пехотная дивизия из 3-го танкового корпуса и берлинско-бранденбургская 3-я танковая дивизия из 40-го танкового корпуса первыми среди немецких войск должны были перебраться в Азию.

3-я танковая дивизия генерала Брайта во главе 40-го танкового корпуса преследовала отступавших русских от Дона через Сал вплоть до Пролетарской на Карычеплаке, притоке Маныча. Так танкисты Брайта вышли на берег полноводной реки Маныч. Строго говоря, река представляла собой цепь водохранилищ, созданных с помощью строительства плотин; озёра эти часто бывали шириной более километра и даже полутора. Водохранилища и плотины позволяли здесь построить гидроэлектростанцию, известную как Манычстрой.

На дальнем берегу находились закрепившиеся на заранее подготовленных позициях тыловые прикрытия советских войск. Маныч представлял собой идеальную линию обороны Советов — мощный рубеж на подступах к Кавказу.

— Как же нам туда перебраться? — озабоченно спросил генерал Брайт у своего начальника оперативного отдела, майора Помтова, и командира 3-го стрелкового полка, подполковника Циммерманна.

— Там, где река уже, там русская оборона крепче, — отозвался Помтов, указывая на папку с данными воздушной разведки.

— Согласно показаниям военнопленных, на том берегу засели бойцы войск НКВД, — добавил Циммерманн.

— Они тоже успели хорошо окопаться, если верить фотографиям с воздуха, — кивнул Брайт.

— Почему бы не обмануть их, выбрав самое широкое место, — то, что около большой плотины, где река добрых три километра шириной? Там они нападения не ждут, — предложил Помтов.

Замысел пришёлся Брайту по душе и был принят. К счастью, 39-й танковый инженерно-сапёрный батальон имел при себе двадцать одну десантную лодку. Решили осмотреть матчасть. От жары лодки так рассохлись, что, когда их стали проверять на воде, две затонули, камнем уйдя на дно. Остальные девятнадцать безбожно протекали, но могли выдержать, при условии, если солдаты будут энергично вычерпывать из них воду. Лейтенант Мёвис и дюжина бесстрашных «бранденбуржцев» разведали два подходящих места для переправы почти в том самом широком месте. Обе переправы располагались выше по течению от небольшого городка Манычстрой, который находился прямо на дальнем конце плотины. Сама же плотина оказалась заминирована и перегорожена лишь в нескольких местах. Городок предстояло захватить неожиданно с налёта, чтобы не позволить командам советских подрывников полностью уничтожить дамбу.

В целях проведения данной операции из частей 3-й моторизованной бригады была сформирована боевая группа. 2-й батальон 3-го моторизаванного полка действовал слева, а 1-й батальон — справа. Из частей 2-го батальона 3-го мотопехотного полка собрали мощную штурмовую роту, передав её под командование обер-лейтенанта Танка, опытного командира 6-й роты. Приказ звучал так: «Под покровом ночи сформировать плацдарм на том берегу водохранилища. После перехода на другую сторону всех частей боевой группы прорвать линию застав противника и штурмом овладеть г. Манычстрой».

Чтобы обеспечить операции эффективную артиллерийскую поддержку с северо-восточного берега, боевой группе был придан артиллерийский наблюдатель. Смелая атака 40-го танкового корпуса через Маныч удалась. В ответственный момент 3-я танковая дивизия развернула ложную атаку с северо-запада силами батальона 6-го танкового полка, в то время как в действительности реку форсировал 1-й батальон 3-го мотопехотного полка. Перед акцией между 24.00 и 01.00 дивизионная артиллерия провела неожиданную массированную артподготовку.

Солдаты Танка залегли на берегу. Сапёры потихоньку подтаскивали свои лодки к воде. Снаряды, со свистом пролетая над головами немцев, падали на тот берег, и дым и пыль от их разрывов заволакивали сушу плотной пеленой.

— Пошли! — приказал Танк. Солдаты прыгнули в лодки и оттолкнулись от берега. Чтобы лодки не затонули, сидевшим в них людям приходилось без устали вычерпывать воду жестянками из-под консервов. Звуки лодочных моторов тонули в грохоте артиллерийских залпов. Русские не сделали ни выстрела.

Переправа завершилась без потерь. Кили девятнадцати лодок с хрустом заскользили по гравию на дальнем берегу. Первым на землю спрыгнул Танк. Он находился уже в Азии.

— Белую ракету — крикнул он. Взлетела к небу белая ракета. Тут же снаряды немецкой артиллерии стали падать дальше. Сапёры запрыгнули в лодки и отправились за новой партией солдат.

Люди Танка побежали по пологому берегу. Советские солдаты в первом окопе разинули рты от изумления и ударились в бегство. Прежде чем они смогли поднять тревогу в следующем окопе, пулемёты Танка уже косили вражеские боевые охранения и дозорных.

Но тут всполошились русские справа и слева от места высадки десанта. Когда стали приближаться штурмовые лодки второй волны, они угодили под перекрёстный огонь советских пулемётов. Две лодки пошли ко дну. Остальные семнадцать с 120 солдатами, с запасом боеприпасов и со штабом 2-го батальона благополучно достигли берега.

Но на этом проведение переправы таким способом закончилось. Командиру батальона майору Бёму удалось расширить плацдарм на южном берегу Маныча. Потом комбат получил серьёзное ранение, и руководство войсками на плацдарме принял лейтенант Танк, старший ротный командир во 2-м батальоне. Русские простреливали весь берег продольным огнём. Район утюжила советская артиллерия всех калибров. В любом случае с рассветом пришлось отказаться от попыток переправляться через реку на лодках.

Лейтенант Танк и его люди лежали на земле у реки в советских окопах и спешно готовились к отражению атаки. Русские обстреляли их из миномётов и пулемётов, потом провели две контратаки, не дойдя всего нескольких метров до позиций немцев.

Хуже всего то, что у наших солдат кончались боеприпасы. У пулемётного расчёта на правом фланге осталось всего две ленты. У других дела тоже обстояли не лучшим образом. Миномётчики истратили весь боезапас.

— Но где же Люфтваффе? Почему их не видно? — спрашивали люди Танка, вглядываясь в затянутое облаками небо. Ближе к 06.00, так, словно бы офицер, командовавший эскадрильей бомбардировщиков услышал мольбы пехоты, над Манычем заревели двигатели немецких штурмовиков — встало солнце, которое несколько минут назад разогнало туман с лётных полей. Самолёты подавили советскую артиллерию и пулемётные гнёзда. Под прикрытием штурмовиков, осыпавших противника бомбами и поливавших его из пулемётов, немцам удалось доставить на плацдарм третью волну пехоты.

Лейтенант Танк с пользой распорядился вынужденным ожиданием. Перебегая от позиций одного взвода к позициям другого, он подробно проинструктировал командиров в отношении дальнейших действий. Потом началась атака — взвод за взводом пехота устремилась на Манычстрой.

Появление немцев стало для противника полным сюрпризом. Русские не ожидали штурма сильно укреплённого города с тыла и с фланга. Всё своё внимание они сфокусировали на том, что находилось впереди, — на плотине. Солдаты Танка быстро подавили тыловые позиции русских.

К тому времени, когда советский командир перегруппировал своих людей, развернув их спиной к плотине, первые немецкие танки и бронетранспортёры моторизованного батальона Вельманна уже катили по узкой дороге, пролегавшей через плотину.

Манычстрой пал. Батальон Вельманна перебрался через плотину невредимым. Немцы преодолели Маныч — последнее крупное препятствие на дороге к югу, к Кавказу и нефтяным месторождениям, было устранено.

Утром 2 августа 3-я танковая дивизия осуществила бросок к Икитуктуну силами боевой группы фон Либенштейна, в то время как группа Папе создала плацдарм в районе Прегатное. 40-й танковый корпус Гейра фон Швеппенбурга и справа от него 3-й танковый корпус генерала фон Макензена сражались уже в Азии.

Как бы вдобавок к смелой переправе через Маныч и открытию ворот Кавказа, 23-я танковая дивизия из Баден-Вюртемберга тоже провела весьма успешную операцию. Танкисты стёрли с лица земли мощную и хитро расставленную советскую ловушку, которая серьёзным образом угрожала флангу немцев, при этом никто даже не подозревал об опасности.

У переправы через Сал возле Мартыновки на хорошо замаскированных позициях Тимошенко расположил целый механизированный корпус с множеством танков.

Генерал-майор Мак продвигался позади 3-й танковой дивизии со своим усиленным 23-м мотоциклетным батальоном к Мартыновке, которую, по сведениям немецкой воздушной разведки, обороняло «незначительное подразделение противника».

Мак начал штурм в тот самый момент, когда русский корпус выдвигался на позиции. Мак тотчас же осознал угрозу. Он связал противника фронтальной атакой, окружил его смелым манёвром 201-го танкового полка из боевой группы Бурмайстера и ранним утром 28 июля ударил в тыл оказавшимся совершенно застигнутыми врасплох русским.

В танковой дуэли, где смешалась русская и немецкая техника, огонь часто вёлся на предельно короткой дальности — 20 или 30 метров. T-34 противника были подбиты, а его противотанковые пушки уничтожены. Только одна 9-я рота 201-го танкового полка — первая немецкая часть, ворвавшись в Мартыновку, — записала на свой счёт двенадцать T-34 и шесть T-70, а также несколько противотанковых и пехотных орудий. Капитан Фриц Фехнер вывел из строя несколько T-34 с помощью «липких бомб».

Танковый бой под Мартыновкой стал первой за долгое время операцией, в которой немцы, благодаря умелому тактическому руководству и лучшей подготовке к ведению танковых сражений смогли разгромить крупное советское соединение. Всего было подбито семьдесят семь вражеских танков, а также захвачено большое количество орудий. Пока гренадеры и танкисты 3-й танковой дивизии преследовали отступавшего вдоль Маныча неприятеля, продвигаясь по Калмыцкой степи в 50-градусную жару мимо мирно пасущихся вдалеке стад и отар, мимо любопытных одно- и двугорбых верблюдов, Гитлер находился в душном бункере в украинской ставке под Винницей и разглядывал большую оперативную карту. Генерал Йодль делал доклад.

Однако темой обсуждения служила не успешная операция на Маныче, о которой сообщалось в коммюнике главного командования, а крайне неприятная ситуация, в которой оказалась 6-я армия в излучине Дона.

Надо сказать, что ударные войска генерала Паулюса вышли к Дону на северном и на южном фланге, но плацдарм в районе Калача, контролировавший узкую полосу земли между Доном и Волгой, не только находился в руках противника, более того, использовался им в качестве трамплина для контрудара.

Генерал-лейтенант Гордов, командующий советским Сталинградским фронтом, уже вывел четыре армии — 21, 62, 63 и 64-ю, — а также две находящиеся в процессе формирования танковые армии — 1 и 4-ю — на позиции перед немецкой 6-й армией.

Советская 4-я танковая армия начала окружать 14-й танковый корпус Паулюса. В то время как 51-й армейский корпус генерала фон Зейдлиц-Курцбаха уже находился в серьёзной опасности. Всю 6-ю армию начал постепенно охватывать паралич, вызываемый нехваткой топлива и боеприпасов.

Решение Гитлера об одновременном наступлении на Кавказ и на Сталинград означало также и разделение снабжения. А поскольку войскам на юге приходилось преодолевать большие расстояния, начальник главного управления тыла Главного штаба сухопутных войск, генерал Вагнер, отдал приоритет в снабжении горючим Кавказскому фронту. Многие механизированные колонны тылового обеспечения, изначально предназначавшиеся для 6-й армии, были переадресованы на юг.

К 31 июля Гитлер стал наконец осознавать, что его оптимизм ни на чём не основан. Он больше не мог закрывать глаза на тот факт, что сил 6-й армии, да ещё испытывавшей острую нехватку снабжения, совершенно недостаточно для взятия Сталинграда в условиях сильного советского противодействия.

Таким образом, в тот день он вновь изменил свой план. 4-я танковая армия — хотя и без 40-го танкового корпуса — снималась с Кавказского фронта, переходила в распоряжение группы армий «B» и выдвигалась в район Дона на северо-восток, чтобы нанести удар во фланг советским армиям у Калача, перед Сталинградом.

Идея была хороша, но время упущено. Переброска 4-й танковой армии ничего не меняла в том, что касается рассеивания сил. Части, которые Гитлер забирал у группы армий «A», просто ослабляли ударную мощь её наступления на Кавказ, что же касается усиления группы армий «B», подкрепления были слишком малочисленными и прибыли чересчур поздно, чтобы обеспечить быстрый захват Сталинграда. Одинаковые по силе группы армий двигались в разных направлениях, под прямым углом друг к другу, к целям, расположенным очень и очень далеко одна от другой. Самая острая проблема — проблема снабжения стала совершенно неразрешимой из-за того, что вся операция в целом не имела чётко определённого направления главного удара.

Германское Верховное командование загнало себя в безнадёжную ситуацию и само сделало себя заложником воли противника. В районе Сталинграда Советы уже диктовали время и место сражения.

Согласно директиве фюрера, 31 июля операции «Эдельвейс» на Кавказском фронте предстояло вступить во вторую стадию — захват побережья Чёрного моря. Группе армий «A» надлежало использовать свои подвижные части, сейчас группировавшиеся под командованием 1-й танковой армии, для наступления в направлении Армавира и Майкопа. Другие формирования группы армий армейская боевая группа Руоффа силами 57-го танкового корпуса генерала Кирхнера — должны были наступать через Новороссийск и Туапсе вдоль побережья к Батуми. Немецким и румынским горным дивизиям 49-го горнострелкового корпуса генерала Конрада отводился левый фланг, где они должны были через высокогорные перевалы Кавказских гор обойти с фланга Туапсе и Сухуми.

Сначала всё шло в соответствии с планом, причём с необыкновенной точностью. В день, когда фюрер издал свою директиву, 3 и 57-й танковые корпуса также осуществили большие броские в направлении Кавказа. В тот же вечер генерал фон Макензен силами 13-й танковой дивизии, недавно переданной под его командование, взял Сальск. Проложив себе путь через несколько противотанковых рвов, дивизия 6 августа захватила Курганную на Лабе, тогда как 16-я моторизованная дивизия овладела Лабинском.

Вечером 9 августа 13-я танковая дивизия генерал-майора Герра штурмовала нефтедобывающий город Майкоп — административный центр в огромном регионе, где находились нефтяные месторождения. На лётном поле немцы нашли пятьдесят самолётов в рабочем состоянии. Танки нефтехранилища, однако же, были уничтожены, а сам завод не мог начать работу из-за того, что русские вывезли всё основное оборудование.

Продвинулись также 49-й горнострелковый и 5-й армейский корпуса, которые форсировали Дон восточнее Ростова. К 13 августа дивизии овладели Краснодаром и форсировали Кубань.

Аналогичным образом успешно развивалось наступление 57-го танкового корпуса. После стремительного броска на юг через Кубанскую степь танковая боевая группа Гилля из состава мотопехотной дивизии СС «Викинг» и следовавшие за ней боевые группы «Нордланд» и «Германия» развернулись на северном берегу Кубани. Танковая группа Гилля перешла реку, а группа под командованием фон Шольтца переправилась в районе Кропоткина и быстро создала плацдарм, таким образом очищая дорогу к южному берегу Кубани армейской боевой группе Руоффа.

Затем дивизия «Викинг» повернула на юго-запад, в направлении Туапсе, возглавляя 57-й танковый корпус. Действовавшие в составе дивизии «Викинг» под началом генерала войск СС Феликса Штайнера добровольцы из скандинавских стран, прибалтийских республик и Германии овладели северо-западной и юго-западной частью майкопских нефтяных месторождений.

На протяжении первых нескольких дней августа 1942 г. подвижные соединения группы армий «A» стремительно наступали по всему фронту через р. Кубань и калмыцкие степи, с тем чтобы, вступив в полное боевое соприкосновение с ведущими гибкую оборону и откатывающимися назад русскими дивизиями в предгорьях Кавказа, не позволить противнику улизнуть в горы и создать там новую линию обороны.

Связист Отто Теннинг, ехавший в бронемашине разведки головного батальона 3-й танковой дивизии, рассказал автору данной книги: «Следующим местом, к которому мы подходили, был Сальск. Мы получили приказ, по мере дальнейшего нашего продвижения по Калмыцкой степи, не стрелять по самолётам противника. Так русские не смогли бы понять, где находятся наши передовые части, поскольку из-за туч пыли, поднятых техникой, не представлялось возможным с воздуха отличить, кто внизу — свои или чужие. Меня с моей машиной придали 1-й роте, и я вместе с унтер-офицером Гольдбергом вёл разведку. Мы осторожно приближались к маленькой деревушке, когда командир дозора заметил что-то подозрительное и сообщил по рации: «На окраине деревни стоят вражеские танки». К нашему удивлению, как потом выяснилось, то, что мы приняли за танки, было на самом деле верблюдами. Мы долго смеялись. Начиная с того момента верблюды и дромадеры не были для нас диковинкой. Наши тыловики успешно использовали этих надёжных животных».

3 августа передовые части 3-й танковой дивизии вышли к городу Ворошиловску. Русские войска в городе оказались застигнутыми врасплох, и после непродолжительных перестрелок около 16.00 немцы овладели Ворошиловском. Контратака русских при поддержке танков и кавалерии была отбита.

Наступление продолжалось. Солдаты полка «Бранденбург» шли в первых колоннах, всегда готовые к выполнению специальных заданий. Горные румынские части также действовали в составе 3-й танковой дивизии. Местное кавказское население встречало немцев радушно и воспринимало как освободителей.

Нельзя не признать того очевидного факта, что целые племена и селения охотно и даже против желания германского Верховного командования выражали желание сражаться против Красной Армии. Эти свободолюбивые народы верили, что для них настал час национальной независимости. Сталинский гнев, настигший их позднее, был страшен: все эти племена были вывезены из родных мест и насильственно переселены в Сибирь.

Чем быстрее немцы продвигались к Кавказу, тем очевиднее становилось, что русские продолжают отступать, не неся крупных потерь в живой силе и технике. Немцы захватывали всё больше и больше территории, но им никак не удавалось нанести противнику большого урона, не говоря уж о том, чтобы уничтожить его. Несколько перевёрнутых подвод, несколько конских трупов вот и всё, что находили немцы по ходу своего наступления.

Чтобы прикрыть все больше вытягивающийся восточный фланг наступления на Кавказ, командование развернуло широким фронтом 111 и 370-ю пехотные дивизии 52-го армейского корпуса генерала Отта в направлении Каспия. Элиста, единственный крупный город в Калмыцкой степи, пал 12 августа.

Тем временем 3 и 23-я танковые дивизии продолжали продвижение в южном направлении. Выжженной лежала Калмыцкая степь под палящими лучами солнца. Столбик термометра достигал 55-градусной отметки. Далеко-далеко, на фоне ясного синего неба солдаты видели огромное облако. Облако не двигалось. И завтра, и послезавтра, и ещё через день оно всё так же оставалось на месте. Это было не облако, это была гора Эльбрус высотой 5600 метров. Со своими ледниками и вечным снеговым покровом — крупнейший горный массив Кавказа. — Сколько километров мы прошли сегодня? — спросил командир 421-го пехотного полка полковник Рейнгардт своего адъютанта. Обер-лейтенант Болль посмотрел в карту, на которой отмечались маршруты продвижения 125-й и следовавшей за ней 198-й пехотных дивизий из состава 5-го корпуса. Болль замерил расстояние:

— Шестьдесят пять километров, господин полковник.

Шестьдесят пять километров. Такое расстояние сегодня прошагала пехота. Под жарким небом, через лишённую и деревца Кубанскую степь. На марше колонны окутывали густые облака серо-коричневой пыли. Только головы всадников торчали из неё. Чем дальше на юг они продвигались, тем все менее прочной становилась связь между отдельными полками. Только видные издалека шлейфы пыли говорили о том, что где-то там справа или слева другие колонны точно так же продвигаются к югу. В тени командирской машины Рейнгардт просмотрел карты.

— Совершенный кошмар такие расстояния, — посетовал адъютант.

Рейнгардт кивнул. Его палец заскользил по карте в направлении Калмыцкой степи.

— Танкистам Клейста ничуть не легче.

Им и правда было ничуть не легче. 10 августа 40-й танковый корпус, со 2 августа действовавший в составе 1-й танковой армии, силами 3 и 23-й танковых дивизий взял Пятигорск и Минеральные Воды, таким образом, вышел к подножью гор Кавказа. Последним крупным препятствием на пути немецкого наступления оставалась река Терек. Удастся ли форсировать её, а затем, пройдя Осетинской и Грузинской военными дорогами, овладеть горными перевалами?

Тем временем 3 и 57-й танковые корпуса в центре фронта продвигались в духоте и пыли с Дона в нефтяной район Майкопа, стремясь перехватить отступавшего противника. Полковник Рейнгардт ткнул пальцем в карту там, где находился Краснодар:

— Вот наша цель. — Затем он указал на Майкоп: — А вот сюда должен выйти Клейст. А потом посмотрим, что мы соберём в этих котлах, созданных нашей 17-й армией и 1-й танковой армией Клейста.

Адъютант кивнул:

— План хороший, господин полковник. Но я чувствую, русские не собираются делать нам одолжение — сидеть и ждать, пока мы захлопнем западню.

Рейнгардт отдал карту Боллю.

— Посмотрим, — проворчал он. — Вода осталась?

— Ни капли, господин полковник. Мой язык прилип к нёбу, точно кусок клейкой ленты.

Они забрались обратно в командирскую машину.

— Поехали. Нам надо пройти ещё десять километров.

В таких условиях развивалось наступление 421-го пехотного полка 125-й пехотной дивизии, и то же самое происходило на маршрутах продвижения пехотинцев, стрелков и горных стрелков из частей группы Руоффа в начале августа 1942 г. На какое-то время боевые действия на Южном фронте приняли для немцев характер войны в пустыне. Преследование советских войск через Кубанскую степь превратилось в гонку от одного пункта водоснабжения до другого. Иногда части останавливались для приёма пищи. Конечно, неприкосновенные запасы питьевой воды двигались вместе с войсками в больших цистернах, но, безусловно, армия не могла взять с собой достаточного количества воды также и для лошадей. В результате ежедневно приходилось беспокоиться об обеспечении водопоев.

На правом фланге группы армий «A» под натиском 17-й армии русские осуществляли гибкий отход — так же, как они делали это на Среднем Дону. Тыловое охранение советских войск «зацеплялось» за различные населённые пункты и реки, поначалу упорно их обороняло, а затем так быстро оставляло, что немцам почти не доставались пленные. Так русские выполняли новые указания маршала Тимошенко: препятствовать продвижению противника, но в самый решительный момент отходить, чтобы любой ценой избежать окружения.

Такова была гибкая стратегия русских. Советский Генштаб отказался от подхода Сталина не сдавать ни пяди земли — подхода, который приводил к окружениям и, как следствие, к колоссальным потерям.

Советские командиры нижнего звена скоро усвоили гибкую тактику ведения боевых действий — технику, которую практиковали в немецкой армии с 1936 г. Искусно пользуясь бесчисленными речками и речушками, пересекавшими направление немецкого наступления, русские вновь и вновь препятствовали продвижению противника и отводили свою пехоту.

В таких условия немецким дивизиям армейской боевой группы Руоффа и 1-й танковой армии не удалось выполнить главных задач, поставленных директивой № 45: «Вражеские войска, бегущие через Дон, надо окружить и уничтожить в районе к югу и юго-востоку от Ростова». Вновь план Гитлера дал осечку.

Они наступали и наступали. Продвигались всё дальше и дальше. Солдаты шли от реки к реке: переправились через Кагальник, форсировали Ею. Вюртембергскому 5-му корпусу предстояло преодолеть ещё восемь рек на пути к Кубани. Корпус наступал на Новороссийск между румынской 3-й армией справа, с 57-м танковым корпусом позади и 49-м горнострелковым корпусом слева. 44-й стрелковый корпус следовал за подвижными дивизиями генерала Кирхнера.

В Тихорецке старый нефтепровод Баку-Ростов пересекал железную и автомобильную дороги. Русские отчаянно защищали эту ключевую точку с применением большого количества полевой и противотанковой артиллерии, а также трёх бронепоездов. Расчётам приданных 125-й пехотной дивизии 88-мм зениток пришлось изрядно потрудиться. Но вот наконец передовые части 125 и 198-й пехотных дивизий соединились. Тихорецк пал. Русские отступили, но не побежали в панике.

Нанося удары из поля высоких — в рост человека — подсолнухов, русские часто причиняли немцам большой урон. Но как только те пытались связать их боем, тотчас же исчезали. Ночью отдельные единицы техники попадали в засаду. Посылать с донесениями и приказами мотоциклистов по одиночке стало невозможно.

В таких условиях 125, 198, 73 и 9-я пехотные дивизии 5-го корпуса 10 августа 1942 г. вышли в район Краснодара. За шестнадцать дней пехотинцы покрыли расстояние свыше 300 километров от Ростова к столице казачьей Кубани, с боями продвигаясь по выжженной солнцем степи и плодородным долинам рек.

Они проходили бескрайними полями подсолнухов, пшеницы, проса, конопли и табака. Огромные стада скота паслись в степи. Сады в казачьих станицах казались своего рода оазисами. Абрикосы, сливы, яблоки, груши, арбузы, виноград и помидоры — всё это зрело и росло там в громадных количествах. Яиц было точно гальки на морском берегу, в каждом дворе жирели тучные свиньи. Для поваров и казначеев наступили лучшие времена.

Население Краснодара, центрального региона, расположенного на северном берегу Кубани, в ту пору насчитывало около 200.000 человек. В городе имелись крупные нефтеперерабатывающие заводы.

Генерал Витцель развернул свой 5-й корпус для массированного штурма города: 73-ю пехотную дивизию из Франконии — с северо-запада, гессенские полки 9-й — с севера, а солдат из вюртембергской 125 и 198-й пехотных дивизий — с северо-востока и с востока. Русские оказывали упорное и ожесточённое противодействие в садах и в пригородах. Они не давали немцам прорваться в центр города, где располагался мост через Кубань, чтобы переправить по нему на другую сторону как можно больше людей и, что ещё важнее, всю возможную технику и оборудование. Всё, что не получалось взять с собой на южный берег, поджигалось, включая огромные танки для хранения нефти. К полудню 11 августа майор Ортлиб с 1-м батальоном 421-го пехотного полка проложил себе путь в точку всего в 50 метров от моста, откуда представлялось возможным нанести удар этому объекту, заполоненному колоннами русских.

2-я рота получила приказ атаковать. Капитан Зальцлер вскочил с пистолетом в поднятой руке. Он успел сделать только три шага, после чего рухнул на землю с простреленной головой.

Рота бросилась вперёд. Передовые отделения е находились уже в 20 метрах от пандуса. В этот момент бдительный офицер советского поста охраны моста привёл в действие взрывную машинку.

Прогремели взрывы сразу в нескольких точках, и мост с грохотом начал оседать в воду прямо с находившимися на нём русскими колоннами. В клубах пыли виднелись летящие в воздухе люди и кони, машины и вооружение. Всё это точно в замедленной съёмке вращалось, крутилось и падало в воду, скрываясь под её поверхностью.

Взрыв моста означал, как многому научились русские в последние месяцы. Поворот рукоятки взрывной машинки обошёлся немцам в два дня задержки. Только в ночь с 13 на 14 августа солдаты 125-й пехотной дивизии смогли переправиться через реку на штурмовых лодках и плотах.

Перед этим днём майор Ортлиб разведал места для переправы прямо на глазах у бдительных советских солдат, окопавшихся на противоположном берегу. Переодетый казачкой, с мотыгой и с корзиной он спокойно прошёл вдоль берега реки.

Под сосредоточенным огнём артиллерии и 37-мм зениток немецкие части сумели форсировать Кубань и навести понтонный мост. 5-й корпус вступал на территорию Кавказа. Мусульманское население поднимало над своими домами знамёна с полумесяцем — символом ислама — и приветствовало немцев как освободителей из-под ига атеистов-коммунистов.

С переходом через Кубань для армейской группы Руоффа осталась позади последняя крупная водная преграда на пути к цели. Теперь дивизия могла приступить к решению реальных боевых задач — захвату портов Новороссийск, Туапсе, Сочи, Сухуми и Батуми, объектов, имевших крайне большое значение. Овладение ими давало возможность немцам лишить советский Черноморский флот последних баз и таким образом наладить снабжение своих войск на Кавказском фронте по морю. Кроме того, если бы последние принадлежавшие ещё Советам участки побережья Чёрного моря оказались заняты немцами, Турция, вполне вероятно, вступила бы в союз с Германией. Подобная перспектива сама по себе имела бы далеко идущие последствия в стане союзников. Рухнули бы британско-советские позиции в Северной Персии, и южный путь поступления военной помощи Сталину — через Персидский залив, Каспий и далее вверх по Волге — оказался бы перерезан.

Даже смелый план направить Африканский корпус Роммеля через Египет в Месопотамию приобрёл бы реальное практическое значение. В то время солдаты германо-итальянской танковой армии в Африке, осуществив летом 1942 г. великолепный бросок через пустыню, стояли под Эль-Аламейном, у ворот Каира. Сапёры уже подсчитывали, какое количество понтонов понадобится для форсирования Нила, и когда кто-нибудь из солдат спрашивал: «Где будет следующий привал?» — ему в шутку отвечали: «Во дворце Ибн Саида».

О таких фантастически грандиозных планах любили поговорить в боевой группе Руоффа. Как только в частях 49-го горнострелкового корпуса прослышали о том, что их посылают на Кавказ, они тут же изобрели новые девизы. В книге «Горные стрелки на всех фронтах» Алекс Бухнер приводит ответ одного стрелка на вопрос, с какой целью они совершают свой долгий марш через степи: «Чтобы выйти к Кавказу, повернуть за угол, ударить англичанам в тыл и сказать Роммелю: «Привет, генерал, мы здесь!»».

Ближе к концу августа 1942 г. дивизии 5-го корпуса начали штурм Новороссийска — крупной морской крепости на восточном побережье Чёрного моря. Новороссийск, население которого составляло тогда 95.000 человек, представлял собой важный порт с судостроительными доками, холодильными установками, комбинатами по переработке рыбы и другими промышленными предприятиями.

125 и 73-я пехотные дивизии проложили себе путь через предгорья Кавказа и вышли на подступы к городу. Море открылось им совершенно неожиданно. Увидев его с высоты, полковник Фрибе, командир 419-го пехотного полка, приказал радировать своему другу, полковнику Рейнгардту из 421-го пехотного полка: «Таласса, таласса — море, море!» Так, согласно древнегреческому историку Ксенофонту, 2400 лет назад восклицали греческие авангарды, когда после тяжелейшего перехода горами Малой Азии вышли к Трапезунду, расположенному как раз напротив Новороссийска.

Однако для овладения им полкам 125 и 73-й пехотных дивизий понадобилось пролить немало пота и крови. Только после ожесточённых сражений оборонявшие Новороссийск части советской 47-й армии оставили город.

6 сентября 1942 г. лейтенант Циглер повёл 1-й батальон 186-го пехотного полка — головную часть 73-й пехотной дивизии — на штурм порта и гавани.

К 10 сентября город и пригороды полностью находились в руках немцев. С первой задачей боевая группа Руоффа справилась. Следующим пунктом был Туапсе — ключевой пункт на узкой прибрежной равнине. Туапсе стал поворотным пунктом в судьбе армейской группы Листа.

Кроме 5-го пехотного корпуса, 44-го стрелкового корпуса и 57-го танкового корпуса, 17-я армия включала в свой состав 49-й горнострелковый корпус, состоявший из немецких 1 и 4-й горнострелковых дивизий, а также румынской 2-й горнострелковой дивизии. Такое сочетание пехотных, стрелковых и горных войск было выбрано неспроста. В то время как пехотные дивизии генерала Витцеля овладевали Новороссийском фронтальной атакой через лесистые подножья Северо-Западного Кавказа, 97 и 101-я стрелковые дивизии, продвигавшиеся за 57-м танковым корпусом через Майкоп, уже прокладывали себе путь дорогами «Лесного Кавказа» к порту Туапсе. Стрелковые дивизии имели прекрасную подготовку к ведению боевых действий в горных районах. Горным же стрелкам генерала Конрада приходилось пробиваться к побережью Чёрного моря через расположенные на высоте 3000 и 4000 м высокогорные перевалы Центрального Кавказа, чтобы, так сказать, войти с чёрного хода. Целью их являлось взятие Сухуми — города на поросшем пальмами субтропическом берегу и столицы Абхазской Автономной Советской Социалистической Республики. Отсюда до турецкой границы в районе Батуми оставалось около 150 километров.

Позади передовых моторизованных боевых групп мотопехотной дивизии СС «Викинг» и словацкой моторизованной дивизии горные стрелки генерала Конрада 13 августа развернули атаку из степи на высокогорные перевалы Кавказа — 4-я горнострелковая дивизия справа, с целью овладеть перевалами в истоках реки Лаба, а 1-я горнострелковая дивизия слева, чтобы наступать через перевалы вдоль ледников Эльбруса, от которых берёт своё начало река Кубань. Самой важной переправой служил Клухорский перевал, расположенный на высоте 2800 метров, из которого начиналась старая Сухумская военная дорога.

На участке 1-й горнострелковой дивизии майор фон Гиршфельд с 2-м батальоном 98-го горнострелкового полка осуществил смелый бросок к самому входу на перевал, который блокировали крупные силы русских. Взять рубеж с фронтальной атаки было невозможно. Но фон Гиршфельд показал русским, как умеют воевать в горах немцы. Он связал противника боем по фронту и обошёл его по отвесным горным склонам, после чего ударил в тыл. Самая высокая точка Сухумской военной дороги находилась в руках немцев к вечеру 17 августа.

Стремительный как молния майор фон Гиршфельд, продолжая быстрое продвижение в Клычскую долину, овладел селением Клыч у подножья гор и оказался посредине роскошных лесов на Черноморском побережье. Ещё один последний прыжок — и немцы овладеют прибрежной равниной.

Но неожиданное продвижение на равнину не осуществить ослабленными войсками. Русские с яростным упорством защищали выходы с гор. Один из главных объектов, Сухуми, находился всего в 40 километрах. Но положение майора фон Гиршфельда, далеко оторвавшегося от своих, имевшего в своём распоряжении только горстку людей, вынужденного полагаться только на самого себя, становилось очень опасным. На левом фланге образовалась огромная пустота — танковая армия Клейста всё ещё оставалась в степи к северу от Эльбруса.

Оказавшись перед лицом подобной ситуации, генерал Конрад решился на смелую операцию с целью прикрыть левый фланг корпуса. Капитан Грот с ротой высокогорных альпинистов, состоявшей из проводников и скалолазов, получил задание пройти на перевалы Эльбруса, расположенные на высоте около 4000 метров, и отрезать долину Баксана, откуда противник угрожал немецкому флангу.

Такого поля битвы война ещё не знала. Изрезанные глубокими расщелинами горы с отвесными ржаво-красными порфировыми склонами поднимались на тысячи метров. Далёкие льды ледника Асау блистали на солнце.

Ожесточённые бои бушевали за бывшую царскую охотничью резиденцию Кругозор, расположенную на высоте более 3000 метров над широкой расщелиной Баксанской долины. Рядом возвышалась одна из красивейших в мире гор — гора Ушба высотой 4700 метров. Только Казбек, расположенный далее на восток по Военной грузинской дороге, да два пика Эльбруса превосходили её высотой. Вполне естественно, солдаты 1-й горнострелковой дивизии, на пути наступления которых стояла гора Эльбрус, хотели покорить гигантскую вершину. Подобная операция не имела, конечно, никакой военной ценности, но что будет с миром, если там узнают о том, что на самой высокой горе Кавказа развевается знамя со свастикой.

Поэтому генерал Конрад разрешил совершить восхождение, на условиях, что оно будет осуществляться совместно солдатами 1 и 4-й дивизий. Мудрое решение, поскольку оно не задевало альпинистской гордости 4-й дивизии.

Экспедицию возглавлял капитан Грот. Участники её от 4-й горнострелковой дивизии находились под командованием капитана Гэммерлера. Уже очень скоро скалолазов ждал любопытный сюрприз. Обер-лейтенант Шнайдер с командой связистов выступил из лагеря раньше основной группы, поскольку позднее тяжёлое радиооборудование стало бы задерживать их в пути. Далеко впереди, на дальнем конце огромного ледника солдаты увидели фантастический Дом интуриста, который Советы возвели на высоте 4000 метров, — массивное овальное сооружение без каких-либо выступов, полностью покрытое алюминием. Оно походило на гондолу гигантского воздушного судна. В этом поразительном ледниковом отеле имелось сорок номеров, способных принять сто человек. Над ним находилась метеостанция, а под главным строением располагалась кухня.

Шнайдер со своей командой быстро продвигался по снегу ледника, который ещё не умягчился под лучами дневного солнца. Внезапно в бинокль обер-лейтенант увидел перед зданием советского солдата.

— Осторожно, — предупредил Шнайдер своих людей. По его приказу они свернули с прямого пути, обошли отель и заняли боевые позиции среди скал.

Затем появился капитан Грот. Один. Немцы не могли предупредить его, и русские захватили капитана. Советский гарнизон состоял из трёх офицеров и восьми солдат. Они разместились там только утром.

Грот тут же разобрался в ситуации и стал действовать. Один из русских офицеров говорил по-немецки, и Грот объяснил ему, сколь безнадёжна их ситуация. Он указал на приближавшиеся группы альпинистов и на взвод связи, который занял позиции в скалах. Так ему удалось уговорить русских уйти добровольно. Однако четверо красноармейцев пожелали остаться с Гротом и подождать подхода главных сил экспедиции, чтобы предложить им себя в качестве носильщиков.

Следующий день, 18 августа, объявили днём отдыха. Горным стрелкам надо было привыкнуть к высоте. 19 августа предстояло начать штурм горной вершины. Но внезапная вьюга расстроила планы. 20 августа сильные грозы с градом вынудили альпинистов ждать в здании на горе Эльбрус.

21 августа ясное утро обещало хороший день. Они выступили в 03.00 капитан Грот с шестнадцатью людьми и капитан Гэммерлер с пятью.

В 06.00 радужным надеждам пришёл конец. Ветер с черноморского побережья принёс непогоду. Туман, а потом и снег встали на защиту пика гигантской горы. Найдя маленькое убежище, Грот и Гэммерлер со своими людьми остановились для передышки. Вернуться и попытаться позднее? Нет — горные стрелки не желали отступать.

Они пошли. Подъём в разреженном воздухе, в обжигающем холоде стал зловещей гонкой. Снег залеплял людям глаза. Метель завывала на ледяном склоне хребта. Видимость не превышала 10 метров.

К 11.00 они покорили ледяной склон. Капитан Гэммерлер стоял на самой высокой точке хребта. Впереди вновь начинался склон. Совершенно ясно, что офицер находился на вершине.

Унтер-офицер Куммерле из 1-й горнострелковой дивизии утрамбовывал снег вокруг древка боевого знамени рейха. Затем солдаты воткнули в землю штандарты 1 и 4-й горнострелковых дивизий с эдельвейсом и горечавкой. Короткое рукопожатие — и экспедиция начала спуск. Теперь весь мир узнает, что знамя со свастикой развивается на высочайшем из хребтов Кавказа.

Завоевание Эльбруса немецкими горными стрелками, успешный подъём на совершенно незнакомую им гору, да ещё в такую ужасную погоду, стал грандиозным достижением в деле покорения вершин. Его не умаляет даже тот факт, что через несколько дней, когда установилась хорошая погода, доктор Рюммлер, специальный корреспондент при корпусе, обнаружил, что флаги установлены не в тригонометрической точке самого высокого пика, а примерно в 40 метрах ниже. В тумане и ледяной вьюге 21 августа горные стрелки принял эту точку за настоящую вершину.

Но вернёмся к боям на горных перевалах. В то время как батальоны 1-й горнострелковой дивизии прокладывали себе путь через Клухорский перевал и по старой обветшавшей Сухумской военной дороге, в виду 5600-метрового Эльбруса, генерал-майор Эглзеер вёл солдат своей 4-й горнострелковой дивизии из Австрии и Баварии через высокогорные перевалы главного хребта. Полковник фон Штеттнер с 1 и 3-м батальонами 91-го горнострелкового полка овладели перевалами Санчаро и Алустраху, расположенными на высоте 2500 и 3000 метров. Таким образом был преодолён главный горный хребет, и теперь дорога лежала вниз к перевалам у подножья и в субтропические леса района Сухуми.

Майор Шульце с 3-м батальоном 91-го горнострелкового полка штурмом взял Бгаларский перевал и оказался непосредственно над лесистыми склонами, резко обрывавшимися к прибрежной равнине. Берег — главная цель — находился всего в 20 километрах.

Стрелки прошли более 200 километров по горам и ледникам. Небольшие по численности подразделения вели бои на высоте 3000 метров, громили превосходящие силы противника, взбираясь на головокружительные высоты, проходя под пронизывающим до костей ветром по отполированным ледяным склонам, выбивая врага с позиций, считавшихся неприступными. Теперь эти люди в буквальном смысле видели перед собой цель похода, но не могли достигнуть её.

Для решающего броска на побережье боевая группа Штеттнера располагала всего двумя орудиями с боезапасом по двадцать пять выстрелов на каждое.

— Пришлите боеприпасы, — радировал командир. — Где же наши самолёты? Где альпийские стрелки со своими мулами?

Нет — самолётов не было. Что до Альпийского корпуса, то он маршировал к Дону в направлении Сталинграда.

Полковник фон Штеттнер, командир храброго 91-го горнострелкового полка, находился в долине Бзыби в 30 километрах от Сухуми.

Майор фон Гиршфельд со своими солдатами стоял в долине Клыча, в 40 километрах от берега.

97-я стрелковая дивизия генерал-майора Руоффа с боями пробилась в точку на расстоянии 50 километров от Туапсе. В составе этой дивизии сражались валлонские добровольцы из бригады «Валлони» подполковника Люсьена Липпйра.

Но ни в одном из этих мест не было достаточно крупных для последнего рывка сил. Советские войска оказывали упорное сопротивление. Штурмовые формирования группы армий «A» были измотаны неделями тяжёлых боёв, а пути снабжения — растянуты свыше всех мыслимых пределов. Люфтваффе приходилось делить силы между Доном и Кавказом. Вдруг получилось так, что в воздухе стали господствовать советские ВВС. Советская артиллерия также имела численное превосходство. Немецким войскам не хватало всего нескольких десятков истребителей, полдюжины батальонов и несколько сотен мулов. Теперь, когда до цели оставались считанные километры, всё это отсутствовало.

Та же картина наблюдалась и на всех других фронтах — повсюду. Везде, где операции достигали кульминации и где важнейшие задачи находились на грани решения, немецкие армии фатальным образом страдали от нехватки войск, снабжения и техники. Под Эль-Аламейном, всего в 100 километрах от Нила, Роммель умолял прислать ему несколько десятков самолётов, чтобы противодействовать воздушным армадам британцев, и несколько сотен танков с несколькими тысячами тонн горючего. В сёлах к западу от Сталинграда штурмовые роты 6-й армии просили о нескольких штурмовых орудиях, о двух или трёх свежих полках, располагавших противотанковыми орудиями, штурмовыми сапёрными частями и танками. В пригородах Ленинграда и на подступах к Мурманску — везде командиры сетовали на нехватку того самого знаменитого последнего батальона, который всегда решает исход битвы.

Но Гитлер не мог послать этого последнего батальона ни на один из своих фронтов. Война сделалась слишком большой для Вермахта. Всюду от солдат требовалось сражаться на пределах сил и возможностей, и всюду фронты были опасно растянутыми.

Над полями боёв всюду от Атлантики до Волги и Кавказа кружились призраки катастрофы. Где прогремит первый гром?

В районе боевых действий 1-й танковой армии, которая образовывала восточное крыло группы армий «A», 16-я моторизованная пехотная дивизия прикрывала открытый левый фланг посредством цепи опорных пунктов. Было 13 сентября 1942 г. в Калмыцкой степи восточнее Элисты.

— Поспешите, Георгий, надо приготовиться — через час выступаем.

— Слушаюсь, господин обер-лейтенант, так точно, — прокричал казак Георгий и поспешно удалился. Обер-лейтенанту Готтлибу импонировало его рвение.

Георгий был уроженцем Краснодара. Немецкий он выучил в педучилище. Прошлой осенью, будучи посыльным, он угодил прямо в руки мотоциклистов 16-й моторизованной дивизии. С тех пор он оказывал разные услуги 2-й роте сначала как помощник повара, а позднее как переводчик. У Георгия, которому в роте все доверяли, так что в критических ситуациях он даже стрелял из пулемёта, имелся ряд причин ненавидеть Сталина и большевизм.

Лейтенант Готтлиб только что вернулся с совещания с командиром 165-го мотоциклетного батальона — части, которая позднее стала 116-м танковым разведывательным батальоном. На совещании обговаривались последние детали разведывательного рейда через Калмыцкую степь к берегам Каспия. Генерал-лейтенант Хайнрици, командир 16-й моторизованной дивизии, которая недавно сменила 52-й корпус в районе Элисты, хотел знать, что происходит в огромной пустыне, протянувшейся вдоль фланга Кавказского фронта. Между районом к югу от Сталинграда и рекой Терек, на которую 30 августа около Моздока вышел 394-й мотопехотный полк майора Папе 3-й танковой дивизии, образовалась брешь шириной 300 километров. Огромным туннелем тянулась эта неизведанная территория между Волгой и Тереком; основанием треугольника служил берег Каспийского моря. Оттуда можно было ожидать любых сюрпризов. Поэтому следовало проверить, что там происходит.

Задача патрулирования громадного куска ничейной земли в конце августа была поставлена, по сути дела, одной немецкой дивизии — 16-й моторизованной. Базировалась она в районе Элисты в Калмыцкой степи. Поначалу дозоры и разведка к берегам Каспия и устью Волги осуществлялись силами подразделений дальней разведки. Усиления ждать не приходилось до конца сентября, когда должны были подтянуться части специального командования «F» генерала авиации Фельми.

Именно тогда 16-я моторизованная дивизия и заработала своё прозвище «Борзая дивизия» — название, которое впоследствии уже 16-я мотопехотная дивизия, а затем и 116-я танковая дивизия носили с гордостью.

Не считая некоторых незаменимых специалистов, в операции принимали участие только добровольцы. Первая крупная экспедиция отправилась в путь по обеим сторонам дороги Элиста-Астрахань в середине сентября. Участвовали четыре разведывательных команды. Им ставили следующие задачи: (1) Установить факт присутствия войск противника в окне между Тереком и Волгой, и если они есть, то где именно; пытается ли противник переправлять свои войска по Волге; где располагаются его части, и отмечается ли какое-либо движение войск по дороге вдоль реки между Сталинградом и Астраханью.

(2) Предоставить подробные сведения о состоянии дороги, характере берега Каспийского моря и западного берега Волги, а также новой и пока неизвестной железнодорожной линии между Кизляром и Астраханью.

Команды отправились на задание в воскресенье, 13 сентября, в 04.30. Пронизывающий ветер дул из степи, с момента захода солнца становилось всё холоднее и холоднее.

Разведывательные команды, отправлявшиеся в свой авантюрный 150-километровый рейд по неизведанной, негостеприимной вражеской территории, располагали соответствующим снаряжением. В каждую команду входило две четырёхосных разведывательных бронированных машины с 20-мм зенитными орудиями, мотоциклетный взвод (двадцать четыре человека), две или три 50-мм противотанковых пушки — самоходные или же установленные на пехотных бронетранспортёрах — и одно инженерно-сапёрное отделение с соответствующим снаряжением. В колонну входило пять грузовиков — на двух везли горючее, ещё на двух воду, а на пятом запас продовольствия — и команды ремонтников и техников-эксплуатационников на вездеходах. И наконец, врач, связисты, вестовые и переводчики — тоже на колёсах.

Разведывательной команде лейтенанта Шредера не повезло с самого начала. Вскоре после начала экспедиции, уже за Уттой, команда наткнулась на вражеский дозор. Лейтенант Шредер погиб, переводчик Мареш и унтер-офицер Вайсмейер получили ранения. Команда вернулась обратно и вновь тронулась в путь на следующий день под началом лейтенанта Ойлера.

Лейтенант Готтлиб, лейтенант Шлип, лейтенант Гильгер тем временем продвигались со своими командами дальней разведки на север, на юг и непосредственно вдоль большой дороги, связывающей Элисту и Астрахань. Лейтенант Готтлиб первым проехал по дороге и, свернув на северо-восток, в степь в направлении Садовской, 14 сентября достиг точки в 40 километрах от Астрахани. 15 сентября его от берега Волги отделяло всего 25 километров. С высоких песчаных дюн открывался вид на реку. Песок и соляные болота делали местность почти непроходимой, но танковые разведывательные команды неизменно находили пути.

Карты, которые имел при себе Готтлиб, оставляли желать лучшего. Поэтому у каждого колодца казаку Георгию приходилось вести долгие беседы с кочевниками калмыками, выясняя, где находятся дороги и тропы. Калмыки относились к немцам дружелюбно.

— Большая железная дорога? Да, между Кизляром и Астраханью каждый день проходит по нескольку поездов.

— А русские?

— Да, их тут много проезжает. Только вчера много их ночевало у соседнего колодца, отсюда до него около часа пути на восток. Они приехали из Садовской. Там их должно быть много.

— Серьёзно? — Георгий понимающе кивнул и протянул словоохотливым кочевникам несколько сигарет.

Они засмеялись, но смех их вдруг оборвался. Один что-то крикнул и показал на север. Оттуда на галопе приближалось двое советских всадников.

Калмыки словно растворились. Две немецкие бронемашины разведки стояли за дюнами и не были видны русским. Лейтенант Готтлиб крикнул Георгию:

— Назад! — Но казак не ответил. Он спрятал пилотку под широкий плащ, сел на край колодца и закурил.

Двое русских — офицер и его ординарец — приближались осторожно. Георгий что-то крикнул им. Офицер спешился и подошёл к нему.

Лейтенант Готтлиб и его люди видели, как они беседуют, смеются, стоя рядом друг с другом.

— Мерзкая собака, — проговорил радист. Но в тот же момент Георгий быстро выхватил свой пистолет со словами «Руки вверх!». Подобный поворот событий так удивил советского офицера, что тот покорно поднял руки и приказал сделать то же самое и ординарцу.

Разведывательная команда Готтлиба вернулась в Хальхуту с двумя ценными языками.

Особое задание лейтенанта Ойлера состояло в том, чтобы выяснить точно, что представляет собой оборона Садовской и перевозит ли противник войска через Волгу в районе севернее Астрахани.

Расстояние от Утты до Садовской по прямой составляло 240 километров. Ойлер почти сразу же свернул с большой дороги на север. Проехав десять километров, Ойлер внезапно почувствовал, как у него перехватывает дыхание: огромное облако пыли двигалось прямо на команду на значительной скорости.

— Рассредоточить технику! — приказал лейтенант и поднёс к глазам бинокль. Облако быстро приближалось. Внезапно Ойлер засмеялся. Силы, которые атаковали их, оказались вовсе не советской бронетехникой, а громадным стадом антилоп — сайгаков, обитающих в степях Южной России. В какой-то момент, почуяв запах человека, они резко повернули и на галопе помчались в восточном направлении. Копыта их топтали сожжённую траву степи, поднимая такие клубы пыли, точно по бескрайней равнине на полном газу шёл в атаку танковый полк.

Ойлер провёл разведку на северо-восток и выяснил, что в селениях Юста и Хазык расположены крупные силы противника. Он обошёл их и повернул к Садовской — своей главной цели.

16 сентября Ойлер с двумя бронемашинами разведки находился в 5 километрах от Садовской и, следовательно, всего в 7 километрах от берега Нижней Волги. До Астрахани пришлось бы пройти ещё 30 километров. По всей видимости, разведывательной команде Ойлера удалось продвинуться на восток дальше, чем какому-то другому немецкому подразделению в ходе операции «Барбаросса», и, следовательно, подойти ближе всех к Астрахани — точке на линии, на которой по плану должно было закончиться продвижение немецких частей на Востоке. Разведывательная команда выяснила крайне важные вещи: русские вырыли противотанковый ров вокруг Садовской и оборудовали глубокоэшелонированные позиции дотов.

Таким образом противник создал хорошо подготовленный плацдарм, по всей видимости, с целью прикрытия запланированной переправы советских войск через Нижнюю Волгу.

Когда русские часовые опознали немецкие машины разведки, на позициях вспыхнула самая настоящая паника. Пребывавшие ещё секунду назад в полнейшем благодушии солдаты бросились к своим дотам и дзотам и открыли мощный заградительный огонь из противотанковых ружей и пулемётов. Ойлер со своей машиной разведки преградил путь двум русским, бежавшим поблизости в полном замешательстве.

— Руки вверх!

С перепугу оба красноармейца — штабной офицер 36-го пулемётного батальона и его связной — сдались. Немцам повезло.

Лейтенант Юрген Шлип, командир танковой роты разведки из состава 16-й моторизованной дивизии, тоже отправился в путь со своей командой 13 сентября. Его маршрут пролегал к югу от главной дороги. Задача состояла в том, чтобы выяснить, верны ли показания военнопленных относительно наличия пригодной для использования железнодорожной линии из Кизляра в Астрахань, поскольку данные о такой ветке на карте отсутствовали. Сведения о железной дороге нефтеснабжения имели большую важность, поскольку ветку также можно было использовать для переброски воинских частей.

Шлип обнаружил железную дорогу. Он вспоминает: «Ранним утром второго дня нашего задания мы увидели вдалеке блестевшие на солнце соляные большие озёра. Мотоциклистам нелегко давался путь по глубокому песку, и нашим двум техникам-механикам всё время приходилось что-нибудь чинить».

Когда Шлип в конце концов разглядел в свой бинокль железнодорожное полотно, то, оставив позади основную часть своей маленькой разведгруппы, с двумя машинами разведки и инженерно-сапёрной командой поехал к будке путевого обходчика. В действительности это оказалась станция Зензели.

Дальше Шлип рассказывает следующее: «Издалека мы увидели пятьдесят или шестьдесят гражданских, работавших на верхних строениях пути. Это была одноколейка, прикрытая с обеих сторон песчаными валами. Начальники, едва завидев нас, дали дёру, но оставшиеся рабочие нас радостно приветствовали. Они оказались украинцами, которых целыми семьями, всех — стариков, женщин и детей, насильственным образом вывезли из их домов и в последние несколько месяцев использовали здесь для работы. Многие украинцы говорили по-немецки и приветствовали нас как своих освободителей».

Пока солдаты разговаривали с рабочими, на юге показался дымок.

— Поезд, — закричали украинцы.

Шлип расположил свои машины разведки за песчаными дюнами. Натужно пыхтя и пуская пар, по дороге медленно катились два паровоза с товарным составом из цистерн с нефтью и бензином. Шесть выстрелов из 20-мм пушек, и из котлов локомотивов повалил пар, а из топок полетел раскалённый докрасна уголь. Поезд встал. Теперь одну за другой немцы поджигали цистерны.

— Что за чёрт! Столько топлива! — ворчали стрелки. Но украинцы хлопали в ладоши всякий раз, когда взрывалась очередная цистерна. В конце концов немецкие сапёры взорвали рельсы и верхнее строение пути.

В то время когда они подготавливали к взрыву здание станции, зазвонил телефон. Сапёры подскочили от неожиданности.

— Фу-ты! У меня всё так и ёкнуло! — проговорил ремонтник унтер-офицер Энг, однако быстро взял себя в руки и позвал Шлипа: — Господин лейтенант, телефон!

Шлип, тут же уяснив себе ситуацию, захватил переводчика и с ним побежал в здание.

— Станция Зензели, говорит начальник станции, — сказал переводчик по-русски и широко улыбнулся. — Да-да, товарищ… — продолжал он разговор.

На другом конце провода находилась товарная станция Астрахань. Астрахань — южный «терминал» линии «A-A» — Астрахань-Архангельск. Командир передовой немецкой части разговаривал с Астраханью по телефону.

Диспетчер в Астрахани хотел знать, прошёл ли поезд с нефтью из Баку. На запасном пути в Басах ждал состав, идущий в противоположном направлении.

Поезд в противоположном направлении! Переводчик попытался убедить товарища в Астрахани отправить состав немедленно. Но это вызвало подозрения у товарища из Астрахани. Он задал собеседнику несколько каверзных вопросов, ответы на которые выдали в нём неспециалиста.

Диспетчер начал кричать и грязно ругаться. Переводчик же, перестав играть роль, сказал:

— Подожди, приятель, скоро мы встретимся в Астрахани.

Выругавшись, товарищ в Астрахани бросил трубку. Таким образом он никак не мог слышать раздавшегося две минуты спустя взрыва, который поднял на воздух жалкую лачугу, носившую название здания станции Зензели.

Лейтенант Шлип, потерявший радиоконтакт с дивизией ещё в первый день, попытался продолжить разведку в сторону Басов. Но, по всей видимости, начальник станции в Астрахани поднял тревогу. За селением заняли позиции советские артиллеристы и расчёты станковых пулемётов.

Дальняя разведывательная команда Шлипа повернула обратно и 17 сентября благополучно вернулась в Утту. В тот же день Шлипа вызвали в дивизию, где он рапортовал лично генерал-полковнику фон Вейхсу, командующему группой армий «B», оказавшемуся в штабе генерал-лейтенанта Хайнрици. 16-я моторизованная дивизия входила теперь в состав группы армий «B».

Все смогли вздохнуть спокойно. Пока опасности со стороны степи и низовий Волги — т.е. с фланга Кавказского фронта — не существовало. Это была главная информация, которую доставили разведывательные команды. Важность её заключалась прежде всего в том, что с конца августа группа армий «A» пыталась вновь развернуть наступление на левом фланге. Танковой армии Клейста предстояло приложить все усилия, сделать всё возможное и невозможное, чтобы открыть ворота в Баку, с тем чтобы овладеть советскими нефтяными месторождениями и тем самым достигнуть одной из главных целей летнего наступления.

Последним препятствием на их пути являлась река Терек, перед которой остановилось танковое острие наступления армии Клейста. Клейст вновь пытал удачу, и, похоже, на сей раз военное счастье не собиралось покидать германский Вермахт, суля ему новую победу.

Посоветовавшись с командиром 40-го танкового корпуса, генерал-полковник фон Клейст отвёл 3-ю танковую дивизию из Баксанской долины, где противник оказывал очень упорное противодействие, и искусным боковым манёвром двинул её позади позиций 23-й танковой дивизии на восток вдоль Терека. После ожесточённых уличных боёв 25 августа дивизия овладела Моздоком. Затем вторая боевая группа неожиданно для неприятеля развернулась для осуществления переправы в районе Ищерской. Жизненно важный прыжок через Терек выполнил 394-й мотопехотный полк из Гамбурга, сформированный в 1940–1941 гг. из харбургского 69-го моторизованного пехотного полка.

Было 30 августа 1942 г., время — около 03.00. Штурмовые лодки, сапёры и панцергренадеры находились в полной боевой готовности. Они ждали только, когда артиллеристы обеспечат огневое прикрытие их операции по форсированию водной преграды.

В назначенное время заговорили пушки: в тылу раздался грохот, над головами — свист, а на вражеском берегу начали рваться снаряды. Полных десять минут огненный дождь из восьмидесяти восьми стволов лился на русские позиции. Этого времени вполне хватало сапёрам и гренадерам. Они выскочили из своих укрытий и принялись сталкивать в воду десантные лодки.

Первые группы 1-го батальона пошли на другую сторону. Но русские очнулись. Их превосходные полевые орудия вновь и вновь осыпали снарядами место немецкой переправы. Эти полевые пушки по праву считались одним из самых эффективных и самых опасный советских средств вооружения.

Терек, ширина которого на участке переправы достигала 275 метров, представлял собой предательскую горную реку с мощным течением и опасными водоворотами. Белые фонтаны вздымались тут и там около лодок — это, пока промахиваясь, били вражеские миномёты.

Судёнышки безжалостно бросало в бурлящих водах. На корме, низко пригибаясь, сидели гренадеры. Как-то им удалось пройти через ад.

В самом начале атаки, всё ещё находясь на немецком берегу, погибли командир 1-го батальона, капитан фрайгерр фон дер Гейден-Ринш, и его адъютант, лейтенант Циглер. Лейтенант Вурм тоже рухнул на землю смертельно раненный. Обер-лейтенант Дюрргольц, командир 2-й роты, получил ранение в ходе переправы и вывалился за борт. Он считался пропавшим без вести, но все знали, что он погиб.

Штурмовая лодка вырулила из-за поворота.

— Быстро, быстро!

— Три, четыре, пять… ещё один, — считал пехотинцев сапёр у руля. Мотор завёлся с полуоборота. Они отчалили.

Снаряды рвались справа и слева. Взлетали вверх фонтаны и фонтанчики там, где падали в воду снаряды и их осколки. Сапёр у руля стоял прямо, не пригибаясь, невозмутимо он вёл лодку через реку. А вот и берег. Небольшой поворот — и солдаты спрыгивают на сушу.

Под прикрытием огня своей артиллерии стрелки метр за метром прокладывали себе путь вперёд. Начало создания плацдарма было положено, то пока лишь начало и не более того. Очень скоро выяснилось, что враг оказался сильнее, чем предполагалось. Советские солдаты успели прочно закрепиться на позициях вдоль берега на окраине села Мундар-Юрт и оказывали упорное противодействие. Со своих заранее подготовленных рубежей они имели возможность постоянно держать под огнём находившихся на открытом месте немецких гренадеров.

Во второй половине дня майор Гюнтер Папе, молодой командир полка, переправился через Терек с передовым командным пунктом 394-го мотопехотного полка, чтобы лично оценить ситуацию на месте. Главная линия боя и войска на плацдарме были организованы так, что, несмотря на свою малочисленность, могли оборонять его. Целых пять дней солдаты 394-го панцергренадерского полка держали оборону на дальнем берегу Терека. Они сражались южнее 44-й параллели. Единственными немецкими частями, действовавшими южнее их, были части 1-й горнострелковой дивизии в Клычской долине, которые находились неподалёку от 43-й параллели, если говорить точно, на широте 43 градуса 20 минут — самой южной точке, которой смогли достигнуть немецкие войска на советской территории в ходе операции «Барбаросса».

На неблагоприятной местности, без тяжёлого вооружения солдаты Папе противостояли численно превосходящему и яростно сражавшемуся противнику. Полк связывал боем три советских дивизии. Это заставляло советское командование снимать войска отовсюду. Плацдарм, захваченный и удерживаемый 3-й танковой дивизией ценой больших потерь, создал условия для атаки вновь сформированного 52-го армейского корпуса. В результате 111 и 370-я пехотные дивизии успешно переправились через Терек в районе Моздока и создали ещё один плацдарм. 394-й полк получил возможность оставить свои невыгодные позиции.

Но в Моздоке, как и везде, войскам не хватало сил для продолжения наступления. Русские просто оказались слишком сильны, а немецкие войска слишком малочисленны и вымотаны боями. Последний шанс завладеть нефтяными месторождениями Баку так и остался нереализованным.

Так же как и в западных предгорьях Кавказа, около Черноморского побережья, операция застопорилась и на Тереке. Фронт замёрз. Вблизи от главных целей кампании наступательный порыв принимавших участие в операции «Барбаросса» войск иссяк. Терек стал границей немецкого завоевания.

На оборонительных позициях вдоль Терека, среди немецких батальонов 3-й танковой дивизии в районе Ищерской, плечо к плечо с гренадерами сражалось необычное подразделение — казачья часть. В том, что казачий эскадрон капитана Загородного воевал на стороне немцев, не было, по меркам войны на Востоке, ничего необычного.

Когда летом в районе Миллерова 40-й танковый корпус генерала фрайгерра фон Гейра взял 18.000 военнопленных, возникла большая проблема: кто поведёт советских солдат в тыл? Поредевшие немецкие дивизии не располагали людьми для подобной работы. Тут-то у капитана Кандуча, офицера корпусной разведки, и возникла идея отделить явно прогермански настроенных кубанских и донских казаков от остальных пленных, посадить их на во множестве обретавшихся вокруг потерявших всадников коней и использовать в качестве конвоя красноармейцев.

Казаки, никогда не питавшие симпатий к большевизму, обрадовались. Капитан Загородный тут же собрал эскадрон и отправился выполнять задание конвоировать 18.000 советских военнопленных. Никто в штабе корпуса и не думал ещё встретиться с Загородным и его казаками.

Но в один из дней первой недели сентября в дверь офицера разведки в штабе 40-го танкового корпуса в Руссом на Тереке постучали. На пороге стоял одетый в живописную форму казачий офицер, который на ломаном немецком доложил:

— Капитан Загородный со своим эскадроном прибыл в ваше распоряжение.

Кандуч лишился дара речи. «Его казак» вернулся.

Но что было делать с казаками? Кандуч позвонил начальнику штаба, подполковнику Карлу Вагенеру. Пришлось поспорить и поломать голову. В конце концов решили, что Загородный со своими людьми будут переформированы в казачий эскадрон 1/82, пройдут четырёхнедельную боевую подготовку и отправятся на фронт.

Затея сработала. На передовых позициях под Ищерской часть капитана Загородного являла собой пример дисциплины и порядка. Только однажды в первую ночь командир обнаружил двух часовых, заснувших в окопе. Пистолет Загородного гавкнул дважды. Никогда больше ни один казак не заснул на посту, и ни один не дезертировал.

Самым надёжным помощником капитана стал командир 1-й сотни лейтенант Кобан, широкоплечий казак, остававшийся верным эскадрону — как и сам Загородный — до самого конца. Если Кобан хворал, сотней командовала его жена. Привлекательная, смелая казачка воевала в сотне мужа с самого начала. Как и мужчины, она отправлялась в дозор. В итоге она погибла вместе с эскадроном.

Гибель эскадрона произошла при мрачных и трагичных обстоятельствах в тысячах километрах от родины, за освобождение которой они пошли воевать в 1942 г.; случилось это после многих боёв на Восточном фронте, где часть храбро сражалась.

Капитан Кандуч говорит: «В конце мая 1944 г., когда 40-й танковый корпус переходил румынскую границу в западном направлении, пришёл приказ о переброске казачьего эскадрона во Францию. Действуя от имени командира корпуса генерала фон Кнобельсдорффа, майор Патов, адъютант корпуса, попрощался с казаками. Капитан Загородный наконец получил столь долгожданный Железный крест 1-го класса. Он заслужил его по всем статьям. После этого казаки — наверное, в последний раз — построились в колонну и прошли на рыси торжественным маршем. Это было незабываемо».

Шесть недель спустя, во время вторжения союзников во Францию эскадрон угодил под налёт тяжёлых истребителей-бомбардировщиков около Сен-Ло и был полностью уничтожен.

Только нескольким посчастливилось уцелеть. Они принесли новости о судьбе казаков в Германию. Среди погибших оказались все офицеры, включая и жену лейтенанта Кобана. Но и по сей день солдаты 40-го танкового корпуса не забыли своих товарищей по оружию, с которыми побывали во многих жестоких боях.

7 сентября 1942 г. в украинских лесах стояла жара позднего лета. В лишённых дуновения ветерка бункерах ставки фюрера, называемой «Вервольф», столбик термометра стоял на 30-градусной отметке. Гитлер страдал от жары больше обычного, оттого и больше обычного раздражался по поводу ситуации между Кубанью и Тереком. Донесения с «нефтяного фронта» говорили о том, что войска там исчерпали свои силы.

Группа армий «A» завязла на Кавказе и на Тереке. Долины, ведущие вниз на Черноморское побережье, а в особенности к Туапсе, прочно закрыли советские части, и Терек тоже оказался сильно укреплённым препятствием последним препятствием перед старыми военными дорогами, которые вели к Тифлису, Кутаиси и Баку.

Мы не можем пробиться, доносили командиры дивизий.

— Мы не можем, мы не можем — как же мне надоело слышать эти слова! Гитлер кипел от ярости. Он отказывался верить в то, что дальнейшее продвижение на Терек или на горном фронте невозможно просто из-за недостаточной численности войск. Он во всём винил боевых командиров и то, что он называл ошибками при проведении операций.

По этой причине Гитлер утром 7 сентября отправил начальника штаба оперативного руководства Вермахтом генерала артиллерии Йодля в Сталинo, чтобы тот встретился с генерал-фельдмаршалом Листом и лично выяснил, почему нет никакого продвижения по дороге на Туапсе. Своим появлением там Йодлю предстояло подчеркнуть важность приказов Гитлера.

Йодль вернулся поздно вечером. Его доклад вызвал самый крупный кризис в германском Верховном командовании с начала войны. Йодль встал на защиту генерал-фельдмаршала Листа и поддержал его точку зрения относительно того, что для выполнения поставленных задач войскам не хватает численности и снаряжения. Как и Лист, начальник оперативного штаба настаивал на перегруппировке всего фронта.

Гитлер не соглашался. Он вбил себе в голову, что Лист ввёл Йодля в заблуждение. Генерал, уставший от жары и утомившийся за день, взорвался. В ярости он перешёл на крик и процитировал Гитлеру его же собственные приказы и указания последних нескольких недель, которым Лист следовал с мелочной дотошностью и которые привели к тому, что группа армий «A» оказалась теперь в затруднительном положении.

Гитлер опешил от обвинений Йодля. Генерал, которому он более других доверял, не просто поднял бунт против своего патрона, но и откровенно ставил под сомнение его талант стратега, обвиняя в кризисе на Кавказе и в маячащем на горизонте поражении немцев на Южном фронте.

— Вы лжёте! — взвился Гитлер. — Я никогда не отдавал подобных приказов! Никогда!

Затем он покинул Йодля и умчался из бункера в темноту украинского леса. Прошли часы, прежде чем он вернулся, бледный, осунувшийся, с воспалёнными глазами.

Степень того, какое впечатление произвела на Гитлера эта встреча, показывает тот факт, что, начиная с того момента, он никогда больше не обедал со своими генералами. С тех пор он всегда ел в своей по-спартански обставленной штаб-квартире в обществе одной лишь восточноевропейской овчарки Блонди.

Но это были не единственные последствия брошенных Йодлем обвинений. Дело пошло куда дальше. Генерал-полковник Гальдер, начальник Генерального штаба сухопутных войск, и генерал-фельдмаршал Лист лишились своих должностей. Гитлер даже решил сместить с постов генералов Кейтеля и Йодля и предполагал заменить их генерал-фельдмаршалом Кессельрингом и генералом Паулюсом — замысел, который, к сожалению, остался нереализованным, поскольку боевой опыт этих военачальников мог, по крайней мере, помочь предотвратить сталинградскую катастрофу.

В конце концов, однако, Гитлер не решился расстаться со своими приближёнными генералами Кейтелем и Йодлем, служившими ему так давно. Он только приказал, чтобы в дальнейшем во время совещаний стенографировались все его слова, равно как и замечания генералов. Вместе с тем он упорно настаивал на продолжении наступления на Кавказском фронте. Он ни за что не желал отказаться от главных целей летнего наступления. Нефть Кавказа, Грозного, Тифлиса и Баку, равно как и перевалочные порты Черноморского побережья предстояло захватить любой ценой. Летом 1942 г. немецкие войска должны были наконец решить задачи русской кампании, по меньшей мере, на юге. Отношение Гитлера к данному вопросу стало ещё одним — одним из многих — показателей роста его упрямства также и в военных вопросах. Эта черта его характера начала становиться роковой для фронта. Пристрастия Гитлера и раньше казались очевидными.

Что касается экономической сферы, то тут он был буквально помешан на нефти. Нефть для него служила составляющей прогресса, необходимым условием движения в войне моторов. Он прочитал всё, что кто-нибудь когда-нибудь писал о нефти. Он изучил историю арабских и американских нефтяных месторождений, знал о том, как нефть добывается и как перерабатывается. Любой, кто в разговоре касался темы нефти, мог не сомневаться в том, что привлечёт внимание Гитлера. Геринг отвечал за реализацию четырёхлетнего экономического плана потому, что разыгрывал любимую карту Гитлера — нефть.

Хорошо демонстрируют отношение Гитлера его слова, сказанные о весьма деловитом гражданском служащем в управлении торговой политики немецкого Министерство иностранных дел: «Я не выношу этого человека, но он понимает, что такое нефть». Балканская политика Гитлера целиком базировалась на нефти Румынии. В план «Барбаросса» он включил отдельную кампанию по завоеванию Крыма просто потому, что беспокоился о румынских нефтяных месторождениях, которым, как он считал, могли угрожать расположенные на аэродромах в Крыму советские ВВС.

Более того, одержимость нефтью привела к нежеланию Гитлера обратить внимание на такое революционное направление науки XX века, как атомная физика. Его разум не смог постичь громадного военного потенциала, который таила в себе ядерная реакция, хотя именно учёные Германии первыми открыли и начали использовать процессы ядерного деления. Вновь становилось совершенно очевидным, что Гитлер был человеком девятнадцатого, а не двадцатого столетия.

Все idйes fixes Гитлера играли фатальную роль в ходе войны с Россией, но наиболее пагубной из них являлась, конечно, его одержимость нефтью. С самого начала нефтяная идея довлела над планами кампании на Востоке, а летом 1942 г. одержимость Гитлера заставила его принимать такие решения и ставить такие задачи войскам на Южном фронте, которые в итоге предопределили исход кампании 1942 г., а следовательно, и всей войны. Последний взгляд на события на «нефтяном фронте» в 1942 г. подтверждает это.

Группа армий «A» застряла на северном и западном краях Кавказа. Но Гитлер не хотел принимать очевидного — того, что у немцев недостаточно сил для дальнейшего продвижения. Он желал выйти к Тифлису и Баку по старым кавказским военным дорогам и поэтому приказал продолжить наступление через Терек.

Приказ есть приказ. На протяжении недель тяжёлых боёв 1-я танковая армия пыталась расширить плацдарм на Тереке в южном направлении буквально по шагу в день. Были сосредоточены все войска: 52-й армейский корпус усилили частями 40-го танкового корпуса, а также 13-й танковой дивизией 3-го танкового корпуса, именно той, которая 20 сентября сумела осуществить переправу через Терек к юго-западу от Моздока. 25 сентября генерал фон Макензен всеми силами 3-го танкового корпуса развернул атаку на г. Орджоникидзе, расположенный на дороге в Тифлис. Пока 23-я танковая дивизия медленно продвигалась вперёд вместе с частями 111-й пехотной дивизии, мотопехотная дивизия СС «Викинг», переброшенная с Западного Кавказа, наступала южнее на Грузинскую военную дорогу. Немецкие войска вышли к старинной дороге на Тифлис.

По прибытии к местам ведения боевых действий из лесистой части Кавказа боевой группы мотопехотного полка СС «Нордланд» дивизия «Викинг» смогла проложить себе путь в северные районы нефтяных месторождений Грозного и в двух местах блокировать Грузинскую военную дорогу. Батальон финских добровольцев, сражавшихся в составе дивизии «Викинг», после кровопролитного штурма овладел ключевой точкой, называвшейся высотой 711, и смог отбить все контратаки противника. Но с какими силами преодолевать последние 100 километров?

Прошло четыре недели, прежде чем 3-й танковый корпус получил необходимые пополнения в живой силе, технике и горючем, чтобы развернуть новую — и, как они надеялись, последнюю — атаку.

25 и 26 октября корпус начал продвижение с плацдарма на западном берегу Терека с целью пробиться на юго-восток. Батальоны упорно сражались. Они разгромили группу из четырёх дивизий противника, взяв в плен 7000 военнослужащих. Румынские горные части блокировали долину, ведущую на юг. 13 и 23-я танковые дивизии наступали на юго-восток. В результате решительного штурма 1 ноября они овладели Алагиром и перерезали Осетинскую военную дорогу с обеих сторон от города. 13-я танковая дивизия генерал-майора Герра на волне этого смелого танкового броска 5 ноября вышла в точку в пяти километрах западнее Орджоникидзе.

К тому моменту были истрачены последние силы. Контратаками с севера советские войска отрезали немецкие дивизии от тыловых баз снабжения. Сначала командование 1-й танковой армии не могло оказать помощь и, невзирая на противодействие ставки фюрера, приказало отрезанным группам пробиваться обратно самостоятельно. Позднее, в самый ответственный момент подтянулась передовая боевая группа из мотопехотной дивизии СС «Викинг», которая на полпути встретила своих старых боевых товарищей из 13-й танковой дивизии, чтобы вывести их из вражеской ловушки.

В ночь с 11 на 12 ноября 13-я танковая дивизия вновь соединилась с корпусом. В кровопролитных боях 13-я и «Викинг» отразили ожесточённый натиск преследовавших их войск неприятеля.

Примерно в середине ноября резкое изменение погоды положило конец всем попыткам продолжения операции.

На правом фланге, на участке 17-й армии, горнострелковые войска уже оставили занесённые снегом высокогорные перевалы Кавказа потому, что туда перестало поступать снабжение. Пехотные и стрелковые полки окопались. Наступление на черноморские порты, на нефтяные месторождения и на Баку, Тифлис и Батуми потерпело крушение в нескольких десятках километров от цели. Продвижение на всём фронте остановилось.

Почему?

Потому что новая советская тактика гибкого отхода сорвала замыслы операций на окружение вражеских войск в районе между Доном и Донцом. Потому что советский главнокомандующий сумел в последний момент восстановить контроль над частями и соединениями, отступавшими с Дона на Кавказ. И наконец, потому, что американская помощь продолжала поступать к потрёпанным советским армиям из Ирана через Каспий. Измотанные боями немецкие войска были слишком слабы, чтобы сломить последнее сопротивление противника. Здесь, как и везде, немцам не хватило одного последнего батальона.