Горничная. Плата за ошибку

Глава 5

Кома в горле больше не было. Была только густая, солоноватая влажность во рту и немое, животное понимание приказа. Слова «на колени» прозвучали как удар хлыста, заставивший тело сработать на рефлексах. Колени сами подогнулись, предательски мягко уступив тяжести, и я опустилась на роскошный, но теперь казавшийся ледяным ковер. Точки опоры — мои ладони, впившиеся в ворс, и они, возвышающиеся надо мной, заслоняющие свет от ламп.

Мой взгляд был на уровне их поясов. На уровне тех самых выпуклостей, которые не оставляли сомнений в их намерениях. Артур Вольф был ближе. Его пальцы, все еще пахнущие моей кожей, расстегнули ширинку. Звук молнии разрезал тишину. Он освободил свое желание — большое, внушительное, уже полностью готовое. Он не стал ждать. Его рука вцепилась в мои волосы, собранные в небрежный пучок, и резким, но точным движением притянула мое лицо к себе.

— Открой рот, — прозвучало сверху, и это не было просьбой.

Я повиновалась. И в следующее мгновение он заполнил его собой. Глубоко, без предварительных ласк, сразу заставляя почувствовать всю его длину и ширину. Я задохнулась, слезы снова выступили на глазах от неподготовленности, от грубого вторжения. Солоноватый, мускусный вкус, абсолютно чужой, заполнил все. Он не двигался сначала, давая мне осознать всю глубину унижения, всю полноту подчинения. Его пальцы в волосах держали жестко, не позволяя отстраниться ни на миллиметр.

— Работай, — послышался голос Крюгера справа. Он стоял, расстегнув брюки, одной рукой лаская себя, наблюдая за процессом с видом знатока. — Языком. И не забывай про руки. Думай о маме и брате. Это должно придавать усердия.

Мысль о них, обычно горькая и тяжелая, в этом извращенном контексте сработала как удар адреналина. Я заставила себя расслабить горло, начала двигать головой, управляемая его рукой в моих волосах. Другой рукой, дрожащей, я обхватила основание, почувствовав под пальцами пульсирующую горячую кожу. Вторую руку, по немой команде его взгляда, я протянула к Крюгеру. Мои пальцы обхватили и его, и он издал низкий, одобрительный стон.

— Да… вот так, — прошипел Вольф, и его бедра начали задавать ритм, не быстрый, но глубокий и неумолимый. Его стонущее дыхание смешивалось со звуком моего прерывистого, давящегося дыхания. Слюна стекала по моему подбородку. — Глотай. Глубже.

Я потеряла счет времени. Существовало только это: ритмичное движение, хватка в волосах, контроль их тел надо мной, два члена в моих руках и во рту, вкус и запах мужской похоти, заполнившие все сознание. Они обменивались краткими, хриплыми фразами, подбадривая друг друга, хваля или поправляя мои действия. Я была для них в этот момент не человеком, а инструментом, живым, теплым, послушным устройством для получения наслаждения.

Внезапно Вольф выскользнул из моего рта. Его дыхание было прерывистым.

— Дэмиен, — просто сказал он.

Как по команде, их позиции сменились. Теперь передо мной был Крюгер. Его член, чуть тоньше, но не менее требовательный, коснулся моих губ. Он не был так жесток. Он был… изобретателен. Он направлял себя сам, водя головкой по моим губам, заставляя облизывать, сосредотачиваться на определенных точках. Его стоны были тише, но более насыщенными, животными. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его золотых глазах было дикое, не скрываемое удовольствие.

— Какая ж ты сладкая в своем унижении, — прошептал он, проникая глубже. — Такая старательная. Чувствуется, что мотивация сильная.

Я уже почти не думала. Тело работало на автомате, отключив стыд и страх где-то на задворках разума. Оставались только физические ощущения: усталость челюстей, онемение в коленях, и странное, пульсирующее возбуждение между собственных ног, которое, казалось, только усиливалось от этой унизительной процедуры.

И когда Крюгер, с низким рычанием, отстранился, я уже была полностью опустошена, физически и морально. Я сидела на коленях, тяжело дыша, не в силах поднять взгляд.

Но игра, как оказалось, и правда была закончена. Теперь начиналось главное.

Сильные руки внезапно обхватили меня под грудью и под коленями. Вольф без единого усилия поднял меня с пола, как тряпичную куклу. Я слабо вскрикнула от неожиданности, мои руки инстинктивно обвили его шею. Он отнес меня к массивному дубовому столу, на котором еще стояли бокалы и бутылка. Одним движением он смахнул все на пол. Хрусталь звякнул, разбиваясь о паркет. Меня положили на край стола, и холодная полированная поверхность обожгла горячую кожу ягодиц и спины.

Вольф встал между моих разведенных ног, его руки прижали мои бедра к столу, не оставляя шанса сомкнуть их. Его взгляд был темным, абсолютно серьезным.

— Достаточно прелюдий, — заявил он, и его голос вибрировал от сдерживаемого напряжения. — Теперь ты получишь то, зачем сюда пришла. Полную оплату твоего долга.

Крюгер подошел с другой стороны стола, его пальцы впились в мои плечи, пригвоздив к поверхности. Он наклонился, и его губы снова захватили мой сосок, кусая и посасывая уже с новой, еще более жадной силой.

Вольф наклонился ко мне. Я почувствовала давление его тела, а затем — медленное, неумолимое, огненное вторжение. Он вошел в меня одним долгим, властным толчком, заполнив до предела. Воздух вырвался из моих легких тихим, сдавленным стоном. Боль, смешанная с непристойным, почти болезненным удовольствием, пронзила меня. Он не дал опомниться. Его руки под моими ягодицами приподняли меня выше, изменив угол, и он начал двигаться. Глубоко, мощно, с первобытной, хищной ритмичностью, которая не оставляла места ни мыслям, ни сопротивлению.

Крюгер, не отпуская мою грудь, поднял голову. Его глаза встретились с моими, полными слез и потерянности.

— Смотри на меня, — приказал он хрипло. — Смотри, как тебя трахают. Запоминай. Это цена твоего места здесь.

И я смотрела. Смотрела, как его лицо искажается от наслаждения при виде моего позора, чувствовала, как Вольф внутри меня задает все более жесткий, безжалостный темп. Стол скрипел и постукивал в такт его толчкам. Их стоны, их хриплые возгласы, запах их кожи и пота — все слилось в один оглушительный, всепоглощающий вихрь. Мое собственное тело предательски откликалось, сжимаясь вокруг него с каждым движением, волны вынужденного, стыдного удовольствия накатывали снова и снова, пока я не потеряла всякое ощущение времени и себя, растворяясь в этом акте абсолютного, купленного за гроши обладания.