Город может спать спокойно

В районном отделении милиции

Парню на вид пятнадцать-шестнадцать, не более. Он белобрысый, загорелый, с облупившимся от солнца носом. Говорит быстро, взволнованно. Дежурный райотдела милиции лейтенант Дюжев с трудом улавливает смысл его слов.

— У тебя что, прозвище это или фамилия — Говорков? — спрашивает он парня. — Фамилия? Будем считать, что с этим теперь ясно. А вот говоришь о чем, не пойму пока. Давай по пунктам и не так быстро. Если сможешь, конечно…

— Отчего же не смогу? — удивляется парень. — Я ведь почему так быстро? Не хотел много времени у вас отнимать. Но если вы не торопитесь…

— Что значит — не тороплюсь? — останавливает его лейтенант. — Я дежурный районного отделения милиции, и времени у меня в обрез. Но ты все-таки не тараторь, как пулемет.

Парень вздыхает и пытается говорить спокойнее, но при повторном рассказе его сообщение и самому ему не кажется уже таким значительным. А лейтенант, внимательно выслушав парня и поняв наконец причину его волнения, спрашивает:

— А зовут-то тебя как, Говорков?

— Лешей… Алексеем.

— Ну и как, по-твоему, Леша-Алексей, кто же это мог быть?

— Явно подозрительная личность, товарищ лейтенант…

— Может быть, и подозрительная, не буду с тобой спорить, но не явно, — уточняет Дюжев. — Для явной подозрительности пока мало оснований.

— Ну как же, товарищ лейтенант? А почему он при моем появлении…

— Застеснялся?

— Ага. Как же так — взрослый человек и застеснялся?

— Именно потому, что взрослый. Это для тебя и твоих сверстников игра в войну — дело серьезное…

— Почему же игра?.. Для нас это военная подготовка, учеба…

— Правильно, Говорков, учеба, но все-таки в форме военно-спортивной игры. Так ведь вы комсомольцы, и для вас это естественно. А ему сколько?

— На вид, пожалуй, сорок или даже пятьдесят…

— Великоват разрыв, — усмехнулся Дюжев. — На целое десятилетие. Хватит ему и сорока пяти, все равно возраст почтенный для подобных игр. Вот он и застеснялся, тебя увидев.

— Тогда ушел бы в другое место, а он снова вернулся, как только я замаскировался за кустами.

— А в том, что у него был компас, нет, значит, никаких сомнений?

— Уж это точно!

— Полагаешь, значит, что шел он куда-то по азимуту?

— Именно!

— От какой же точки?

— От старого дуба на Козьем пустыре. А пройдя шагов двадцать пять, снова вытащил что-то из кармана. Приборчик какой-то… В общем, очень подозрительно себя вел.

— Почему же — очень?

— Дай вид у этого типа…

— Не наш?

— Именно!

— А ты что в кино в последний раз видел?

— Вы, значит, в шутку все это?..

— Зачем же в шутку, я всерьез тебя спрашиваю, что в кино видел в последний раз?

— «Просчет тайного агента».

— Ну, все тогда!

— Это вы зря, товарищ лейтенант… Я не маленький…

— А ты не обижайся, раз не маленький. Скажи лучше свой адрес. Я к тебе завтра загляну, и ты мне то место покажешь. А сам никакого частного сыска больше не веди. Понял меня, Леша-Алексей?

— Понял.

— И никому об этом ни слова.

— Считаете, значит, что может быть…

— Нет, не считаю, что может быть что-нибудь серьезное. Скорее всего, полнейшей ерундой окажется. Но, как говорится, чем черт не шутит…

Лейтенант милиции Дюжев не без труда нашел квартиру Говоркова в старом доме на окраине Ясеня. Дверь ему открыл сам Алексей.

— Здравия желаю, товарищ лейтенант! — радостно приветствовал он Дюжева. — Поверили, значит?..

— Чему?

— Что я вам правду рассказал.

— А как же ты мог неправду рассказывать? Не знаешь разве, что за неправду бывает? Проводи-ка ты меня лучше на то место.

Не набросив ничего на плечи, в одной майке, Алексей вышел из дому и повел лейтенанта мимо забора из штакетника, ограждающего чей-то садик.

Солнце склонилось уже к закату. Длинные тени Дюжева и Говоркова, опережая их, причудливо изгибались на пустыре за последним домом окраины Ясеня.

— Вот тут я его и увидел в первый раз, — говорит Алексей, указывая на одинокое дуплистое дерево.

— А когда же во второй? — настораживается лейтенант.

— Сегодня ночью…

— Так… Нарушил мой приказ? Ну докладывай!

— А чего докладывать-то? Думал ведь, что вы мне не поверили, и решил добыть доказательства… Вот и засел с вечера в засаду. А когда решил уже, что не придет он больше, смотрю — тень чья-то под тем вон дубом. Пригляделся — он! И опять в руках у него что-то вроде компаса со светящимся лимбом. Выходит, что этот дуб в самом деле был ему ориентиром. Снова стал он шаги от него отсчитывать в сторону леса. Потом достал из кармана еще какой-то прибор. Думаю, что миноискатель…

— Карманный? — усмехается Дюжев. — Да ты видел ли настоящий-то?

— Не только видел, но и в руках держал на военных занятиях. А потому считаю, что у него был миноискатель… вернее, прибор какой-то вроде миноискателя, и на уши он себе что-то надевал. Не наушники ли, как в миноискателе?

— А поисковая рамка и штанга не нужны разве?

— Не обязательно ведь чтобы у него был такой же, какой у нас на вооружении? Может быть, особой шпионской конструкции, без штанги…

— Допустим, что ты прав. А что же он потом?

— Штырек какой-то в землю воткнул. А я захотел поближе подобраться, да на сухой сучок наступил…

— А его, конечно, и след простыл? — с досадой перебивает Говоркова Дюжев. — Видишь, чего стоит твоя самодеятельность? И твое счастье, что это был, видимо, не шпион, а то бы он тебя… Ну и сколько же шагов от этого дуба он отсчитал?

— Примерно двадцать пять, как и в тот раз. В направлении на северо-восток.

— Попробуем и мы проделать это, — произносит Дюжев, направляясь к старому дубу.

Отсчитав двадцать пять шагов на северо-восток, лейтенант внимательно глядит себе под ноги, но ничего подозрительного не замечает. Не привлекают его внимание и соседние участки пустыря.

— А что, по-твоему, мог он тут искать? — спрашивает он Алексея. — Может быть, клад?..

— Едва ли, — качает белобрысой головой Алексей.

— Но что же тогда?

— Так ведь мало ли что…

— А все-таки? Ты поконкретнее. Если есть какие-нибудь соображения, выкладывай, чего мнешься?

Алексей смущенно улыбается, не решаясь почему-то высказать свое предположение.

— Удивляешь ты меня, Говорков, — хмурится Дюжев. — Примчался в милицию, заморочил мне голову своими подозрениями, а теперь…

— Только вы меня не ругайте, товарищ лейтенант.

— Я же сам тебя прошу, за что же ругать?

— Не сдержал я слова… Рассказал обо всем отцу. Но ведь он знаете какой человек?..

— Не знаю, — сердито перебивает его Дюжев. — Не знаю я, что он за человек, чтобы ему можно было…

— Ему можно, товарищ лейтенант! Он герой Отечественной войны…

— Со звездой?

— Без звезды, но настоящий герой! Сапером был…

— Ну, если сапером, тогда может быть… Саперов я уважаю. Они и сейчас геройские дела творят. Ну и что же он сказал по поводу твоего рассказа?

— Я ему тоже сначала насчет клада, а он рассмеялся только. «Какой тут, говорит, может быть клад на Козьем пустыре? Тоже мне «Остров сокровищ»! А вот тайный склад немецких боеприпасов — это пожалуй».

— И развил эту мысль?

— Развил. Он ведь в боях за Ясеневку в сорок четвертом участвовал. «У них, говорит, у немцев то есть, много боеприпасов тут было. Вывезти они их не могли, а когда мы Ясеневку взяли, обнаружили всего лишь несколько ящиков со снарядами. А по допросам пленных и другим данным — целый склад должен быть».

— Взорвали, наверное…

— Оно так бы бабахнуло, не услышали бы разве наши саперы?

— Тогда вывезли, значит.

— А как же было вывезти под бомбежкой и ураганным огнем нашей артиллерии? Десятки автомашин для этого понадобились бы. Отец считает, что немцы, скорее всего, зарыли где-то тут все свои боеприпасы.

— А что ты думаешь, такое вполне возможно. Сможешь ты меня с отцом твоим познакомить?

— Отчего же не смогу, он у меня простой человек, гвардии капитан, бывший командир роты штурмового саперного батальона. Сейчас, правда, на пенсии по инвалидности.

Может быть, опасения Говоркова и не напрасны!

Начальник ясеньского районного отделения милиции капитан Зыков слушает лейтенанта Дюжева с большим вниманием. О том, что принято называть «эхом войны», о неразорвавшихся минах и снарядах, оставшихся с той поры на нашей земле и даже о целых складах взрывчатки, грозившей катастрофой некоторым городам и промышленным районам, он и читал и слышал множество рассказов. Обнаруживали ведь их и под Ленинградом, и в Калининграде, и в Ростове-на-Дону. Нет, значит, ничего удивительного, что и под Ясенем может оказаться склад немецких боеприпасов или взрывчатки. Но почему кто-то столь таинственным образом проявляет к этому интерес? Есть тут, пожалуй, что-то от дешевого детектива, и это настраивает Зыкова скептически.

— Если там действительно склад немецких боеприпасов, то надобно поскорее в военкомат об этом сообщить. Как бы не опростоволоситься. Очень все это…

— Почему же очень, товарищ капитан? Отец Говоркова — старый заслуженный сапер, точно знает, что был тут у немцев большой артиллерийский склад, а вывезти его они не имели возможности.

— Могли ведь и взорвать.

— А они не взорвали, а зарыли и оставили нам в виде сюрприза. Делали же они такое и раньше, рассчитывая нарушить нашу мирную жизнь после войны?..

— Давайте вот что тогда сделаем, — прерывает Дюжева капитан Зыков. — Побеседуем с жителями Ясеневки, которые тут при немцах были. Не может быть, чтобы они чего-нибудь не вспомнили. Мне известно, что во время оккупации Ростова немцы заставляли его жителей собирать неразорвавшиеся снаряды, складывать их в траншеи и закапывать. А потом, почти двадцать лет спустя, снаряды эти обнаружили газопроводчики…

— Вот видите!..

— Ничего пока не вижу. И не собираюсь поднимать панику по заявлению мальчишки, начитавшегося детективных романов. Сегодня же займитесь розыском местных жителей, находившихся здесь при немцах. А за Козьим пустырем пусть установят на всякий случай наблюдение. И чтобы этот ваш Говорков не совал туда своего носа.

На этот раз Дюжев вызывает Говоркова к себе.

— Вот что, Говорков, — строгим тоном начинает Дюжев, — раз уж ты изъявил желание помогать милиции, то, сам понимаешь…

— Конечно, понимаю, товарищ лейтенант!

— Значит, договорились. А теперь уточним твой образовательный ценз, так сказать. Ты в каком классе?

— В девятый перешел. Да плюс самообразование по военно-инженерным вопросам.

— Увлечение военно-инженерным делом — это у тебя вроде наследственности, стало быть, по отцовской линии. А в комсомоле давно ли?

— Третий год.

— Ну, считай, что во внештатные мои помощники прошел по всем статьям, — говорит Дюжев. — Твои познания по военно-инженерной части могут нам теперь понадобиться. Помнишь, твой отец рассказывал, что у немцев в Ясеневке были большие склады артиллерийских снарядов и инженерных мин? И что вывезти их они не смогли, а, видимо, засыпали в каких-нибудь подземных казематах? Всю эту работу по засыпке производили, наверное, местные жители…

— Не наверное, а точно!

— Почему так уверен?

— Наша комсомольская организация давно уже ведет военно-патриотическую работу. Все ясеневские ветераны Великой Отечественной у нас на учете.

— Что значит — на учете?

— Ведем с ними переписку, знаем биографии…

— Тоже мне военно-патриотическая работа бюрократическими методами! — фыркает Дюжев. — Небось специальное досье на каждого завели?

— Досье только в полицейских участках и в шпионских организациях заводятся…

— Не обязательно только там.

— Все равно нам это ни к чему. А методы наши вовсе не бюрократические. Переписываемся мы только с теми, которые теперь в других городах, а у всех ясеневских дома побывали. И потом, не только ведь расспрашиваем их, но и помогаем. Кому чем…

— Ну ладно, за обвинение в бюрократизме извини, и давай ближе к делу.

— Из бесед с этими ветеранами и местными жителями, которые находились тут при немцах, нам известно, что в сорок четвертом, когда наши прорвали оборону и немцы стали драпать, эсэсовцы согнали почти всех ясеневских мужчин на земляные работы. Однако что они закапывали, точно никто не знает, потому что всех их потом расстреляли.

— Значит, предположение твоего отца, что они закапывали склады с боеприпасами, ничем пока не подтверждается?

— Почему же не подтверждается? Выжил ведь все-таки один из тех, которых расстреляли. Он тяжело ранен был, и они его за мертвого сочли. С тех пор, правда, он не совсем в себе… Да и лет ему за семьдесят. Но уверяет, будто засыпали они тогда какой-то погреб со снарядами.

— Помнит он, где именно?

— Спрашивали мы его об этом, а он говорит: «Что снаряды зарывали, точно помню, а вот где — запамятовал…»

— А почему запомнил, что снаряды?

— «Тяжеленные, говорит, были…» И потому еще, наверно, что в первую мировую в артиллерии служил.

— Рассказывал он об этом еще кому-нибудь?

— Говорит, рассказывал, но ему не верили, считали свихнувшимся после расстрела. Да и кто поверит, раз он места того не помнит?

— А ты веришь?

— Так ведь я потому, что и отец считает, что не могли немцы вывезти все свои боеприпасы. Он, когда с фронта вернулся, заявил даже об этом горвоенкомату, и тот вызывал саперов, но они ничего подозрительного не обнаружили. Должно быть, не очень опытными были. А может, склады те так глубоко, что миноискатели их не учуяли.

— А как же тогда твоя «подозрительная личность» могла их учуять?

— Ну, во-первых, у него, наверно, миноискатель особой конструкции. А во-вторых, может быть, он ничего пока не учуял. Вот и надо нам его опередить…

— Опередить? — задумчиво переспрашивает Дюжев. — Кто знает, может быть, ты и прав… Может, и в самом деле нужно его опередить. Дай-ка мне адрес того человека, который выжил после расстрела. Попробую сам с ним побеседовать.

«Если тут где-то действительно тайный склад боеприпасов, — возвращаясь домой, размышляет Говорков, — наши саперы непременно его обнаружат. Ведь все они такие толковые ребята…»

И он вспоминает старшего сержанта Шота Вачнадзе, с которым познакомился в клубе городского комитета комсомола. Вачнадзе тогда выиграл у него три шахматные партии подряд, хотя Говорков считается лучшим шахматистом своей школы. Но он не очень огорчился, скорее удивился молниеносному разгрому своих позиций. И наверное, был у него при этом такой ошеломленный вид, что кто-то из приятелей Вачнадзе сочувственно заметил:

— А ты, парень, не переживай. У него ведь не голова, а кибернетическое устройство. Он…

— Что — он? — вскинул на него черные глаза Вачнадзе. — Перебрал в голове все варианты, да? А знаешь, сколько их может быть на шестидесяти четырех клетках шахматной доски? Десять в сто двадцатой степени! Или…

— Единица со ста двадцатью нулями, — опередил его Говорков.

— Ты смотри какой грамотный! — засмеялся Вачнадзе. — Ну, а как при таком количестве возможных ситуаций выиграть партию методом «перебора вариантов»?

— Не все, конечно, а десятка два нужно, наверно, перебрать… — не очень уверенно заметил Говорков.

— Один известный шахматист сказал по этому поводу: «Профаны думают, что превосходство шахматных маэстро заключается в их способности рассчитать не только на три-четыре хода, но даже на десять и двадцать ходов вперед». А когда его самого спросили, на сколько же ходов вперед рассчитывает свою игру, он ответил: «Ни на один».

— Но как же так?..

— Ну, это он, наверно, слегка пошутил. А вот знаменитый кибернетик Шеннон сказал уже совершенно серьезно, что хороший шахматист рассчитывает вперед только несколько вариантов и на разумную глубину.

— А как понимать эту «разумную глубину»?

— Этого, дорогой, никто еще не знает. А единственной существующей кибернетической системой, успешно решающей такие задачи, является пока только человек. Вот его и изучают кибернетики и психологи, чтобы потом обучить этому машину. Так что гордись, Говорков, что ты человек!

Потом они разговорились о планах Вачнадзе после окончания военной службы, и старший сержант сообщил ему, что готовится к вступительным экзаменам на математический факультет МГУ.

«Но ведь демобилизуется он только осенью, а сейчас еще в строю, — размышляет Говорков, подходя к своему дому. — А на таких толковых ребят, как он, вполне можно положиться…»

Саперы начинают поиски

После вторичного доклада лейтенанта Дюжева начальник районного отдела милиции решился встретиться с комиссаром горвоенкомата.

— То, что вы сообщили мне, товарищ Зыков, чрезвычайно важно, — выслушав капитана милиции, озабоченно сказал горвоенком. — Я здесь недавно и впервые обо всем этом слышу. Мой предшественник ничего не сообщил мне не только о безрезультатных поисках склада немецких боеприпасов, но и возможности его существования в окрестностях Ясеня.

— Мы в этом тоже не совсем уверены, товарищ подполковник, но в данном случае…

— Вполне разделяю вашу точку зрения! — нетерпеливо перебил его горвоенком. — Сегодня же поставлю в известность об этом полковника Азарова. Его полк один из лучших в нашем военном округе.

— Да и сам он, кажется…

— Да, он знаменитый минер, герой Великой Отечественной. А что это за человек, о котором сообщил вам комсомолец Говорков?

— Весьма возможно, что он принял за шпиона какого-нибудь искателя кладов или вообще человека с причудами. Но и в этом случае…

— А почему, собственно, не поинтересоваться кое-кому там, за рубежом, судьбой специально оставленных на нашей земле смертоносных сюрпризов? Я бы на вашем месте поставил об этом в известность представителя Комитета госбезопасности.

— Это уже сделано, товарищ подполковник.

Подразделениям полковника Азарова приходилось уже разминировать и поля и леса. Он сам вскоре после войны обезвредил несколько мин замедленного действия, механизм которых лишь по случайности не сработал в свое время и потому был особенно опасен. Но кого же послать теперь в разведку?

Полковник задумчиво почесывает коротко подстриженную, изрядно поседевшую голову, перебирая в памяти всех своих офицеров, специалистов по взрывной технике. Из фронтовиков у него теперь лишь два майора и один инженер-капитан, но они уже немолоды и давно не практиковались в разминировании. Инженер-капитан, правда, преподает подрывное дело в полковой школе, но у него нет опыта обезвреживания артиллерийских снарядов, пролежавших в земле более четверти века. А из молодежи принимали участие в разминировании немецких боеприпасов и инженерных мин только капитан Левин, знакомый с пиротехникой, и старший лейтенант Казарян.

«Придется, наверно, послать их… А может быть, самому, как десять лет назад под Ленинградом или пять лет назад под Городком? Да и в прошлом году пришлось… А тут, кажется, особый случай. Наверное, это «склад-фугас», о котором, видимо, не забыли те, кто его оставил. Весьма возможно, что прибыл кто-то посмотреть, в каком он состоянии, уточнить его координаты. Они ведь все еще мечтают о реванше. В подразделениях их бундесвера давно уже ведется подготовка диверсантов. Этого они и не скрывают даже. Да, надо произвести разведку самому — ситуация серьезней, пожалуй, чем прежде. Завтра с утра выеду туда вместе с Левиным и Казаряном…»

Всякий раз, когда полковник Азаров выходит в поле на учебные занятия или даже просто так, на прогулку, с особой силой вспоминаются ему дни его молодости. Боевые дела в партизанском отряде, полные ежедневного риска дни в тылу врага, а потом в инженерной разведке армии генерала Светлякова. Сколько времени с тех пор прошло, сколько воды утекло… Утешает Азарова лишь то, что он все еще в строю да и не на последнем счету.

Сегодня во время бритья полковник особенно придирчиво рассматривает себя в зеркало. Только лишь во время этой утренней процедуры и есть возможность посмотреть на свою физиономию, да и то не всегда — электробритва позволяет бриться и не глядя в зеркало. Он бы и не смотрелся в него вовсе, если бы не усы. А усы появились, как только зачислили его в гвардейскую армию Светлякова.

Сегодня, однако, он вглядывается в зеркало не только из-за усов. Сегодня он присматривается к своему лицу еще и по той причине, что со дня на день ждет приезда своей дочери Ольги, молодого инженера-физика.

Ох и не нравится полковнику Азарову его физиономия! Нет, она не расплылась к пятидесяти годам, как у некоторых его сослуживцев. Он не позволил этого ни лицу своему, ни телу, зажав их в тиски строжайшего режима. И все-таки за последние три года он заметно сдал. С тех пор как умерла жена…

Никогда не думал, что так много седины в висках. А морщинки в уголках глаз?.. Те, что на лбу, давно уже знакомы, а этих вот как-то не замечал. Да и под глазами что-то вроде мешочков… Нет, уж лучше не всматриваться! Все равно ведь от Оли ничего не скроешь.

Надо подумать о том, чтобы ей было не скучно проводить свой отпуск у отца. Первых два дня уйдут, конечно, на взаимные расспросы — в письмах разве обо всем расскажешь?

Оля о своей новой работе пишет мало, но не потому, наверное, что не довольна или равнодушна к ней. Напротив, судя по всему, счастлива, что попала в такой коллектив, к таким ученым. В ее институте ведутся исследования таинственного мира элементарных частиц с помощью мощных ускорителей.

«Если бы не моя любовь на всю жизнь к военно-инженерной технике, — сказал как-то Азаров дочери, — да не годы, пошел бы и я в физики-экспериментаторы».

И это не было пустой фразой, он действительно восхищался атомной физикой и из специальной литературы, кроме военно-инженерной, читал главным образом книги, посвященные вопросам ядерной физики. Теории и открытия таких ученых, как Эйнштейн, Планк, де Бройль, Дирак, будоражили его воображение, вселяли еще большую веру в могущество человеческого разума.

Он думает об Ольге и ее работе не только все сегодняшнее утро, но и потом, когда едет на своей служебной машине через весь город к его западной окраине, за которой находится Козий пустырь. Он сидит рядом с шофером, сзади него капитан Левин и старший лейтенант Казарян. Стараясь не мешать размышлениям своего командира, они не разговаривают.

С тех пор как полк Азарова передислоцировался в летние лагеря, Азаров редко бывал в центре города. Да и прежде не имел возможности спокойно походить по его улицам. На Гагаринской, например, по которой мчит сейчас его машина, он вообще, кажется, не бывал ни разу. А ведь какая красивая, вполне современная улица! И когда это успели соорудить тут такой кинотеатр?

— По моей улице едем, товарищ полковник, — негромко замечает капитан Левин. — Навестили бы как-нибудь, на новоселье так ведь и не приехали…

— Непременно навещу, — обещает полковник. — А тогда был занят, так что извините… Растет город прямо-таки не по дням, а по часам. Сколько же в нем теперь жителей?

— Да уж более пятидесяти тысяч.

— А во время войны был всего лишь поселок Ясеневка с населением в несколько сот человек…

Но вот и Козий пустырь. Как только шофер остановил машину, Левин и Казарян распахнули задние дверцы и вынесли миноискатель. Не ожидая указаний полковника, они укрепили на конце его штанги поисковую рамку. Потом Левин помог Казаряну надеть заплечный чехол с упакованными в нем батареями.

Приладив головные телефоны к ушам, Казарян медленно вращает ручку настройки, устанавливая в телефонах ровный низкий тон. А когда Левин подложил под поисковую рамку кусок железа, в наушниках сразу же изменился звуковой фон. Значит, миноискатель в полном порядке.

— Начнем, пожалуй, — нараспев произносит старший лейтенант, оптимизму которого так завидует всегда капитан Левин.

Сам он строг и сосредоточен — дело ведь не шуточное, нужно обнаружить склад-сюрприз, который потом придется разминировать, рискуя жизнью…

— Погоди, — останавливает Казаряна Левин, поглядывая в сторону машины, возле которой Азаров отдает какие-то приказания шоферу.

— Можете начинать, — машет им рукой полковник, заметив, что у них все уже готово.

Казарян и Левин идут теперь по пустырю рядом. Старший лейтенант, держа поисковую рамку сантиметрах в семи от земли, плавно перемещает ее в горизонтальной плоскости, шаг за шагом продвигаясь вперед. В руках капитана Левина саперный щуп, похожий на укороченное спортивное копье. Как только миноискатель Казаряна обнаружит снаряд, мину или просто кусок металла, в его наушниках сразу же изменится тон. Тогда Левин проткнет землю стальным наконечником своего щупа под углом в тридцать или сорок пять градусов и начнет осторожно разгребать грунт руками.

Столько раз Азаров делал это сам или видел, как делали это его подчиненные, но сегодня он почти не надеется на успех. Склад, видимо, на большой глубине, в подземном каземате или блиндаже, засыпанном толстым слоем земли. А миноискателем можно обнаружить металлические предметы лишь на глубине тридцать пять, в лучшем случае — пятьдесят сантиметров. Потребуется, пожалуй, закладывать шурфы и доводить их до перекрытия склада.

Надо было бы взять с собой отделение саперов с лопатами, но ничего теперь не поделаешь, придется заняться этим самим.

Полковник Азаров наблюдает за работой своих офицеров, прислонясь к стволу старого дуба. Они прошли уже весь пустырь по диагонали, но ничего пока не обнаружили.

— Пусть Казарян продолжает обследовать пустырь один, а нам с вами придется рыть шурф, — сказал Азаров капитану Левину. — Вы захватили саперные лопаты?

— Так точно, товарищ полковник.

— Принесите их. Начнем копать в центре пустыря.

Когда Азаров выезжал из части, небо было пасмурным, но ветер постепенно разогнал тучи, и солнце теперь все ощутимее припекает спины офицеров. Полковник снимает гимнастерку и, оставшись в одной майке, берет в руки принесенную Левиным лопату.

— Может быть, доверите это мне, товарищ полковник? — улыбаясь, спрашивает Левин.

— Нет, не доверю, — серьезно отвечает Азаров. — Ибо этак и вовсе можно разучиться пользоваться таким надежным инструментом, как саперная лопата.

Он ловко надрезает квадрат дерна, осторожно подсовывает под него лопату и откладывает в сторону. За первым пластом следует второй, пока не оголяется квадратный метр песчаного грунта. Но и его полковник извлекает с большой осторожностью, прислушиваясь к звучанию металлической части лопаты, задевающей за мелкие камешки и корни растений. А когда шурф углубляется на полметра, полковник делает знак Казаряну, подзывая его к себе.

— Ну что, по-прежнему безрезультатно? Поводите-ка тогда вашим миноискателем в моем шурфе. Никакого эффекта? Тон прежний? Значит, нужно копать глубже. Займитесь этим теперь вы, товарищ Левин, — протягивает Азаров лопату капитану.

— А мне как быть? — спрашивает Казарян. — Похоже, что впустую все это?

— Дело слишком серьезное, товарищ старший лейтенант, чтобы полагаться только на догадки, — строго замечает полковник. — Мы можем лишь порадоваться, если действительно все окажется «впустую», понимая под этим отсутствие тут или в ином месте немецких боеприпасов.

Присмотревшись к тому, как осторожно углубляет шурф Левин, полковник надевает гимнастерку и укрывается в тени старого дуба. Спустя несколько минут он снова подходит к капитану:

— Метр будет?

— Углубился пока на три четверти лопаты, товарищ полковник. Значит, только на девяносто сантиметров.

— Зовите Казаряна, пусть послушает.

Но миноискатель снова не обнаруживает никаких металлических предметов. Минут через десять полковник приказывает Левину и Казаряну поменяться местами. Капитан теперь ходит с миноискателем, а старший лейтенант залезает в шурф.

Копать землю длинной саперной лопатой становится все неудобнее, и Азаров распорядился заменить ее малой пехотной. Работа идет теперь медленней. Еще два раза Левин с Казаряном меняются местами, прежде чем лопата капитана упирается в кирпичную кладку. Присев на корточки, Левин тщательно изучает дно шурфа, подрывает даже со всех сторон его основание, но всюду нащупывает лишь кирпич да цементные швы между рядами его кладки.

— Это либо выступ стены, либо перекрытие какого-то погреба, товарищ полковник, — докладывает капитан. — Нужно, видимо, расширять шурф…

— Это мало что даст, — возражает полковник. — Нужно заложить еще несколько шурфов в разных местах пустыря, тогда можно будет установить границы подземного сооружения. Возможно, что тут действительно склад боеприпасов. Я сейчас вызову вашу роту. А как только она прибудет, мы оцепим весь этот район.

— Вы полагаете, значит?..

— Ничего я пока не полагаю, считаю, однако, подобную предосторожность не лишней.

Саперы полковника Азарова трудились весь день до позднего вечера. На рассвете снова возобновили работу.

А в полдень Азаров докладывал секретарю горкома партии и председателю горисполкома, что на Козьем пустыре обнаружен не просто склад боеприпасов, пролежавших в земле более четверти века, а, скорее всего, склад-сюрприз огромной разрушительной силы.

— Как же это понимать, товарищ полковник? — озабоченно спросил Азарова секретарь городского комитета партии. — Боеприпасы, значит, не брошены тут второпях, а специально оставлены?

— Думаю, что так, — подтвердил Азаров. — Обстановка в то время была для немцев сложной. Вывезти оставшиеся у них снаряды они не имели возможности. В таких случаях боеприпасы обычно взрывают, а они их закопали и очень тщательно замаскировали.

— А не могли немцы оставить тут еще и мину замедленного действия?

— На такой срок? — удивился Азаров. — Мин со столь длительным сроком замедления тогда не существовало. У немцев был хорошо известный нам часовой взрыватель замедленного действия, рассчитанный на двадцать одни сутки. Химические их взрыватели имели несколько больший срок замедления, но не на годы же. А ведь с тех пор прошло более двадцати пяти лет. Не исключено, правда, что заминирован вход в подземный склад боеприпасов. Но не миной замедленного действия, а с помощью какого-нибудь механического взрывателя или замыкателя.

— А вам известно, что на Козьем пустыре милиция заметила какого-то подозрительного типа? — спросил председатель горисполкома.

— Ну, во-первых, не милиция, а местный комсомолец, сообщивший об этом в милицию, — уточнил секретарь горкома. — А во-вторых, все это не очень достоверно…

— Однако это вполне вероятно, — заметил Азаров. — Не исключено, что кто-то из тех, кто оставил тут этот склад-сюрприз, решил теперь поинтересоваться его судьбой. А скорее всего, послан сюда западногерманской разведкой. Поставлен ли в известность об этом представитель госбезопасности?

— Да, он в курсе дела.

— Даже если опасения наши преувеличены, — продолжал развивать свою мысль полковник Азаров, — обстановка все равно чрезвычайная. Боеприпасы пролежали в земле так долго, что многие из них подверглись, конечно, разрушению и теперь очень чувствительны к легчайшему удару. Вне всяких сомнений, на поверхности их выступили пикраты — соли пикриновой кислоты, или, попросту, мелинита, а это чертовски опасно.

— В том, что обстановка чрезвычайная, не может быть никаких сомнений, — согласился с Азаровым секретарь горкома. — Вы человек военный и многоопытный, подскажите, что нужно делать.

— Срочно создать комиссию из военных специалистов, представителей городского комитета партии и горисполкома. Я сегодня же поставлю в известность об этом командование военного округа.

— А до этого?.. — встревоженно спросил председатель горисполкома.

— До этого, кроме оцепления Козьего пустыря, я не имею права ничего предпринимать. Пусть примет меры по охране этой территории и милиция. Не лишним было бы также переселить в другой район жителей ближайшего к Козьему пустырю квартала.

— А что еще у нас там поблизости? — обратился к председателю горисполкома секретарь городского комитета партии.

— Фабрика имени Пятидесятилетия Октября и лаборатория химзавода. А чуть подальше химзавод. Я уже не говорю об учреждениях…

— Особенно опасна близость склада боеприпасов для химзавода, — заметил Азаров. — Надо бы предупредить их об этом на всякий случай.

— Неподалеку от Козьего пустыря проходит ведь еще и центральная магистраль газопровода, — вспомнил председатель горисполкома, вытирая платком вспотевший лоб. — Ну и ситуация!..

Говорков фотографирует «таинственную личность»

— Ох, Говорков!.. — укоризненно покачивает головой лейтенант Дюжев. — Говорил же я тебе, не смей сам. Вот и упустил…

— А что же мне было делать, товарищ Лейтенант? Не мог же я его задержать…

— Этого только не хватало!

— Зато успел сфотографировать…

— Ну, знаешь ли!.. Забежал вперед и щелкнул?

— Да что я, не видел, что ли, как это делается?

— Где видел? В кино?

— А что, в кино все липа, значит, да?

— Ну зачем же липа. Бывают и толковые фильмы.

— Так вот я как раз…

— По опыту лучших кинообразцов? — усмехается Дюжев. — Давай показывай, что у тебя получилось.

Говорков достал из кармана две фотографии.

— Да-а, — иронически произносит Дюжев, взглянув на фотографии. — Не мастак ты и по фоточасти. Ничего ведь тут не разберешь.

— А это потому, что не забегал вперед, — обижается Говорков. — И не просил его позировать…

— Ладно, не остри!

— К тому же снимать пришлось с большого расстояния, чтобы не насторожить. Лицо, конечно, не очень разборчиво, но фигура и костюм…

— Да таких фигур, а особенно костюмов знаешь сколько в нашем городе? Он же не горбатый и не хромой. Судя по всему, самый обыкновенный. Даже не толстый и не тощий. Стандартный. Ну, а в костюме что характерного? Что на нем — брюки-гольф или какие-нибудь стиляжьи доспехи?

— Он же не кретин. Кретинов не берут в шпионы. А настоящий тайный агент понимает, наверно, как надо одеваться, чтобы не привлекать внимания.

— А вот этого мы с тобой, Говорков, пока еще не знаем — настоящий он или не настоящий.

— А я уверен…

— Одной твоей уверенности маловато. А куда он шел, удалось тебе выяснить?

— Не удалось… Шел он по улице Гагарина, потом вскочил в автобус номер тринадцать, когда тот уже трогался. А я не успел…

— Может, он в автобус вскочил после того, как ты его сфотографировал?

— Я же говорю, незаметно я это сделал.

Некоторое время они молчат. Потом Дюжев подводит итог своим размышлениям:

— Скорее всего, ты все-гаки чем-то его насторожил.

— Уверяю вас, товарищ лейтенант!..

— И вообще давай кончать с этой самодеятельностью!

— С какой самодеятельностью? Вы что, думаете, я его выслеживал? Просто шел по Гагаринской и вдруг вижу: выходит этот тип из ресторана «Ясень»…

— А вот это уже более существенно! — оживляется Дюжев. — И было это вчера?

— Да, часов в семь вечера.

— А почему ты мне сразу же об этом не доложил?

— Хотел с фотографиями прийти, чтобы словам моим больше веры было. И потом, думал, что уже не застану вас тут в семь часов.

— Доложил бы дежурному, а теперь, спустя столько времени…

— А может быть, он снова придет в этот ресторан? Хороший ведь ресторан. Говорят, лучший в городе.

— Этого, брат, я не знаю, ибо питаюсь главным образом в нашей столовой. И потом, вообще не очень понятно, как это твой «шпион» решился туда заглянуть…

— Может, для встречи с сообщником?

— Ну, это-то менее всего вероятно. А что, если?.. Ты посиди тут минутку, Говорков, я сейчас…

Он ушел куда-то и возвратился довольно скоро.

— Начальство не возражает — пошли! Да, еще минутку — нужно переодеться. Не стоит привлекать внимание милицейской формой.

Дюжев вышел в соседнюю комнату и через несколько минут появился в скромном сером костюме.

— Ну, вперед! Будешь у меня за доктора Уотсона, только не задавай столько глупых вопросов, как он.

Выйдя из отделения милиции, они сели в автобус и через три остановки сошли возле ресторана «Ясень».

У дверей их по-военному поприветствовал рослый седобородый швейцар с двумя колодками орденских планок, среди которых преобладают медали за взятие городов. А над колодками — Георгиевский крест.

Узнав у официанта, где найти директора, Дюжев направился в служебное отделение ресторана.

— Чем могу служить? — не без удивления спрашивает лейтенанта милиции директор, возвращая его удостоверение.

Дюжев протягивает ему фотографии, сделанные Говорковым.

— Вот взгляните, пожалуйста, на эти снимки. У вас вчера часов около семи был этот человек. Не обратили ли вы на него внимания?

Директор некоторое время внимательно всматривается в фотографии.

— Нет, не обратил. К тому же на этих снимках…

— Да, снимки не очень удачны, но лишь в смысле лица, так сказать. А поза… Видите, какая самоуверенная поза? Как он держит голову, выпячивает грудь! Такой должен и говорить властно, требовательно. То ему не так, другое не по нему… Не жаловался ли кто-нибудь из ваших официантов на капризного клиента?

— Жаловались на одного, но того я знаю. Это наш завсегдатай, большой любитель выпить. Вы подождите, однако, я покажу ваши снимки тем, кто вчера дежурил, если, конечно…

— Да, пожалуйста, только предупредите их…

— Это само собой, товарищ лейтенант. Об этом можете не беспокоиться. У нас ресторан молодежный, все официанты комсомольцы.

Он возвращается спустя несколько минут с таким видом, что Дюжеву и без слов все ясно.

— К сожалению… — вздыхает он, выразительно разводя руками. — Но есть человек, который, пожалуй, может вам кое-что рассказать. Наш швейцар Егор Петрович. Кавалер Георгия и двух орденов Славы.

— А сколько же ему, если он и в первой мировой участвовал? — удивляется Дюжев.

— Семьдесят пятый.

— И все еще работает?

— Да он здоровее любого сорокалетнего. Настоящий русский солдат! Его не только уважают, но и побаиваются все наши пьяницы. Ни разу еще милицию не приходилось вызывать. Егор Петрович сам с ними справляется. Я его сейчас позову.

Спустя несколько минут в дверях директорской комнаты появляется мощная фигура Егора Петровича.

— Явился по вашему приказанию, товарищ директор, — басит он, молодцевато прикладывая руку к козырьку фуражки.

— Вот познакомьтесь с товарищем лейтенантом милиции, Егор Петрович. У него есть к вам вопрос.

Егор Петрович щелкает каблуками и снова прикладывает руку к козырьку.

— Бывший гвардии старший сержант Егор Петрович Денисов. Чем могу служить?

Дюжев крепко пожал ему руку и кратко ввел в курс дела. Присмотревшись к фотографиям, Егор Петрович заявил:

— Ну как же, помню я этого барина! Уходя, сунул мне в руку двугривенный и очень еще удивлялся, что я его не взял. А я вообще не из-за чаевых здесь, а из-за внучки своей… Она тут в официантках. Да и работа моя с военной схожа — будто снова на боевом посту…

— И часто этот человек посещает ваш ресторан?

— Вчера в первый раз зашел. Важный такой. И видать, из военных. У царских офицеров такая выправка была… Он и двугривенный мне сунул точь-в-точь как штабс-капитан, у которого я в первую мировую денщиком служил. Так ведь тот дворянином был, а уж кто этот, не понимаю. Но что бывший военный — это точно!

— А как, по-вашему, русский он или иностранец?

— Русский, — убежденно заявляет Денисов. — Это уж тоже точно. Я русского человека завсегда отличу от любого иностранца. Тут ведь у нас и иностранцы бывают. Да я и на фронте имел дело не только с немцами, но и с поляками и чехами. А когда под Сталинградом воевал, так еще и пленных итальянцев приходилось конвоировать.

Поблагодарив Денисова и попросив немедленно позвонить ему, если этот посетитель снова придет в ресторан, Дюжев попрощался и ушел. На улице его встретил сгорающий от нетерпения Говорков.

— Ну как, товарищ лейтенант?

— А ты, пожалуй, прав, Говорков, — задумчиво произносит Дюжев.

— В чем прав, товарищ лейтенант?

— В том, что почуял врага. Только я думал, что он немцем должен быть. Кем-нибудь из тех, которые тут, под Ясеневкой, в сорок четвертом готовили нам «сюрприз».

— А это не обязательно, чтобы именно немец. Папа говорит, что Ясеневку обороняли вместе с немцами и власовцы. Какой-нибудь из этих предателей не мог разве по заданию своих немецких хозяев приехать теперь к нам?

— И опять ты, пожалуй, прав, Говорков. Непедагогично, конечно, хвалить начинающего детектива, но…

— А я и не собираюсь в детективы…

— А куда же?

— В саперы. Я говорил уже вам…

— Правильно, говорил. А жаль, что не в детективы, есть у тебя к этому способности.

— Саперы тоже, если разобраться, детективы. Они ведь не только минируют. А при разминировании им приходится каждую мину, особенно замедленного действия, знаете как разыскивать?..

— Толковый ты мужик, Говорков, глубокомысленный, — не то в шутку, не то всерьез говорит Дюжев. — Поиски хорошо запрятанной мины и в самом деде вполне схожи с розыском преступного лица. Не буду» больше тебя совращать. Иди по стопам своего отца-сапера, там тоже нужны хорошие следопыты.

— А в дружинники я бы все-таки пошел…

— Ладно, похлопочу за тебя перед начальством.

Разногласия в комиссии

В Ясене создали комиссию из военных специалистов округа под председательством полковника Азарова. В нее вошли представители Ясеньского городского комитета партии и горисполкома. Саперы Азарова к этому времени заложили тринадцать шурфов. Часть из них оказалась по соседству со стенами подвального помещения. Часть уперлась в его перекрытие. Действуя армейскими ножами, саперы разобрали кирпичную кладку в менее прочных местах свода подземелья.

Работа оказалась не только нелегкой, но и очень опасной: свод внутри был покрыт известью, которая в любую секунду могла обрушиться на боеприпасы. Приходилось сначала проделывать небольшие отверстия, в которые можно было бы просунуть руку, чтобы осторожно отдирать штукатурку изнутри.

И все-таки несколько кусков ее упало. Старший лейтенант Казарян, разбиравший свод подземелья, с замирающим сердцем прислушивался к глухому звуку их падения. Внизу могли оказаться детонаторы, начиненные взрывчатыми веществами, чувствительными даже к самому легкому удару. Но все обошлось благополучно.

Когда отверстие в своде расширилось настолько, что в него можно было просунуть руку с электрическим фонарем, Казарян зажег свет и заглянул внутрь. Луч фонаря уперся в крышку ящика со снарядами. Видимо, ящики были сложены друг на друга до самого потолка. Что находилось сбоку этого штабеля, рассмотреть не удалось — слишком мало было отверстие в своде.

В другом шурфе, тоже упершемся в свод подземелья, перекрытие разбирал Левин. И тут луч его фонаря нащупал дно подземного склада.

Осмотрев шурф Левина, полковник Азаров распорядился расширить отверстие до таких размеров, чтобы сквозь него мог пролезть кто-нибудь из саперов. Капитан решил сделать это сам.

Осторожно вынув из перекрытия еще несколько кирпичей, он спустился в подземелье по веревочной лестнице, внимательно читая маркировку на боковых стенках ящиков с боеприпасами.

В одном штабеле находились артиллерийские мины, в соседнем — фаустпатроны, а с противоположной стороны — стопятимиллиметровые снаряды.

Капитан Левин обратил внимание и на то, что ящики в штабелях были сырыми. Стенка одного из них настолько прогнила, что сквозь нее был виден стальной корпус осколочно-фугасного снаряда, изъеденного ржавчиной. На поверхности соседнего выступили пикраты, повышающие возможность самопроизвольного взрыва.

Так как несколько шурфов прошли вдоль четырех наружных стен подземелья, Азаров имел теперь возможность сообщить комиссии приблизительное количество находящихся на складе боеприпасов.

— Пока мы обнаружили там стопятимиллиметровые снаряды, стодевятнадцатимиллиметровые артиллерийские мины и ящики с фаустпатронами и гранатами, — докладывает полковник. — Видимо, есть в подземелье и инженерные мины, а может быть, и взрывчатые вещества. Судя по тому, как плотно заполнена штабелями с боеприпасами та часть склада, в которую мы проникли, всего там не менее десяти тысяч одних только снарядов. И наверно, разных калибров. Очевидно, столько же и артиллерийских мин. Фаустпатронов и гранат, пожалуй, меньше. Да плюс еще инженерные мины. При такой «разношерстности» боеприпасов работа будет нелегкой…

— Вы полагаете, что штабеля стоят там вплотную? — интересуется подполковник инженерных войск из штаба округа. — Могли разве педантичные немцы пренебречь правилами безопасного расстояния между штабелями с боеприпасами?

— Они не пренебрегли бы этим, если бы обнаруженное нами подземелье было обычным складом, а не складом-сюрпризом, — отвечает полковник Азаров.

— Да и не до правил им было в те дни, — поддержал его артиллерийский полковник. — Штабеля там, конечно, впритык друг к другу. Во всяком случае, нужно исходить из худшего, что все подземелье беспорядочно забито снарядами и взрывчаткой. А теперь давайте решать — можно ли пойти на риск уничтожения такого количества боеприпасов на месте или необходимо вывезти их за город и уничтожить там. Что тоже очень рискованно.

— Как вы относитесь к первому варианту, товарищ полковник? — спрашивает Азарова секретарь городского комитета партии. — Я имею в виду уничтожение боеприпасов на месте.

— У нас есть формула определения безопасного расстояния для сооружений по сейсмическому воздействию на них взрыва, — расстилая на столе план города, медленно произносит Азаров. — Я произвел по ней пока лишь самый приблизительный расчет.

— И что же получается?

— Получается, что в сферу воздействия взрывной волны попадают: фабрика имени Пятидесятилетия Октября, химзавод и его лаборатория. Но главным образом — кварталы жилых домов, прилегающие к Козьему пустырю.

— А подземные сооружения? — спрашивает председатель городского исполнительного комитета. — Я имею в виду кабель телефонной связи и магистральную линию водопровода.

— И газопровода тоже, — добавляет Азаров. — Но это еще не все. Пострадает, видимо, и железная дорога. К счастью, вокзал и станционное хозяйство находятся на другом конце города, но главная магистраль железнодорожного пути может быть повреждена. Нарушится, следовательно, все движение на этом очень важном участке дороги, связывающей нас со столицей. Вот, товарищи члены комиссии, каковы размеры возможной катастрофы.

Некоторое время все молчат. У всех свежа в памяти минувшая война, и потому не требуется большой фантазии, чтобы представить себе, во что могут превратиться просторные светлые улицы этого молодого промышленного города, если произойдет взрыв подземного склада боеприпасов.

— В правильности расчетов полковника Азарова у меня нет сомнений, — первым нарушает молчание подполковник инженерных войск из штаба округа. — Не сомневаюсь я и в том, что он за вывоз снарядов за пределы города.

— А вы? — настораживается Азаров.

— А я предложил бы иной план. Работа по выносу и перевозке боеприпасов, находящихся в аварийном состоянии, займет ведь много времени. Во всяком случае, не менее двух, а может быть, и трех недель. И все эти дни город и железная дорога будут…

— Ну, это само собой, — нетерпеливо перебивает его артиллерийский полковник. — Но вы-то что же предлагаете?

— Я бы предложил взрывать боеприпасы на месте. Но не сразу, а по частям, разделив их на три или даже четыре комплекта.

— Но для этого все равно ведь нужно будет выносить их из склада, — замечает Азаров.

— Тут уж ничего не поделаешь, — вздыхает подполковник. — Зато на это потребуется значительно меньше времени. А место взрыва каждого комплекта нужно будет обнести со всех сторон высоким земляным валом, чтобы направить взрывную волну вверх.

— Может быть, и в самом деле?.. — с надеждой смотрит на Азарова председатель городского исполнительного комитета.

— Нет, Петр Петрович, — решительно произносит Азаров. — Я категорически против этого! При таком способе подрывания боеприпасов неизбежен их разброс, а ведь они в аварийном состоянии. Ударившись о землю или о стены зданий, снаряды и мины будут взрываться уже за пределами земляного вала, на улицах или во дворах жилых домов. И еще хуже, если упадут не взорвавшись и останутся незамеченными. А такое не исключено. Представляете, чем это грозит жителям города?

Но подполковник не хочет сдаваться, выдвигая все новые аргументы в пользу своего плана. Артиллерийский полковник, хотя и не разделяет полностью его точку зрения, но и с Азаровым не соглашается.

— У вас есть разве гарантия, товарищ Азаров, что при извлечении и транспортировке нескольких десятков тысяч снарядов и мин не произойдет несчастного случая? — спрашивает он. — А такой случай может произойти не только в пути, но и на складе.

— У нас есть опыт подобного разминирования, — спокойно отвечает Азаров. — К тому же таким способом разминировались артиллерийские склады в Курске, в развалинах Знаменского дворца под Ленинградом, в Калининграде, Ростове-на-Дону и в других районах нашей страны.

— Но время?.. Сколько же времени продлится такое разминирование? — беспокоится председатель горисполкома. — Не менее двух недель, конечно. Нормальная жизнь города будет, значит, все эти дни нарушена. Фабрика и химзавод не выполнят своих планов. А в каком состоянии окажется население? Пока вы будете тут работать, придется ведь выселить всех жителей из ближайших к Козьему пустырю кварталов…

Видя, что вопрос этот самим им окончательно не решить, секретарь городского комитета партии предлагает:

— Честно признаться, я тоже не знаю, на что решиться… Потому вношу предложение: пригласить экспертов из Москвы.

— Не возражаю, — сразу же соглашается с ним полковник Азаров. — И даже могу назвать конкретные фамилии.

— Кого же? — интересуется подполковник инженерных войск из штаба округа.

— Генерал-майора Бурсова, начальника кафедры военно-инженерной академии, и доктора технических наук Огинского.

— И вы думаете, что они приедут? — сомневается подполковник.

— Уверен, что приедут, — убежденно заявляет Азаров.

— Я тоже думаю, что доктору Огинскому, крупнейшему специалисту по взрывчатым веществам, нелегко, наверное, будет выбраться из своего института, — заметил артиллерийский полковник.

— Дело, видите ли, в том, — объясняет Азаров, — что они мои фронтовые друзья. Кроме официального запроса в их учреждения через штаб военного округа, я попрошу их еще и от себя лично.

— Совет таких специалистов сыграл бы, конечно, решающую роль, — с надеждой произносит председатель горисполкома. — А угроза нашему городу настолько реальна и серьезна, что едва ли они…

— Можете не сомневаться, — прерывает его Азаров. — Они приедут!

Доверят это только добровольцам

С тех пор как дочь Азарова Ольга получила диплом инженера и стала работать в институте ядерной физики, он встречался с нею лишь в дни ее отпусков. И за время разлуки не только тосковал по ней, но и, удивительное дело, стал испытывать какое-то нелепое чувство робости при встрече. Казалось почему-то, что дочь не так уж охотно едет к нему, что ей скучно с ним, старым солдатом. Он злился на себя за такие мысли, спрашивал: «Откуда это у меня? Был повод разве?..»

Азаров следил теперь за всеми новинками ускорительной техники, чтобы в разговоре с Ольгой не ударить в грязь лицом. И чем больше он вчитывался в смелые идеи атомной физики, требующие для понимания их гибкого ума, тем острее чувствовал время.

А дочери можно было лишь позавидовать, что живет она в мире той науки, которая больше, пожалуй, чем любая иная, определит будущее человечества.

Он и сам с удовольствием служил бы такой науке. Ему ведь по душе «безумные» идеи физиков. Но он и своей профессией доволен. Тут тоже нужно мыслить не консервативно, а иногда и «безумно», в том смысле, конечно, в каком употребляют это слово физики.

К тому же его профессия все еще необходима для спокойного развития той, которой посвятила себя его дочь.

Сегодня все утро мысли Азарова только об Ольге, хотя забот у него теперь больше, чем когда-либо. Еще не принято окончательное решение о ликвидации склада боеприпасов, но у него нет сомнений, что снаряды нужно будет вывозить и взрывать на большом расстоянии от города. А для этого необходимо уже сейчас создать не менее трех групп саперов-добровольцев. Одна из них будет извлекать боеприпасы из подземелья, вторая перевозить на бронетранспортерах до подрывного поля (это поле тоже нужно заблаговременно наметить), а третья будет уничтожать их.

Полковник Азаров хорошо знает своих саперов, и ему не трудно представить себе, кого в какую группу определить. Хорошо бы, в первую сержантов Иванова, Гурова, Каширина, ну и, конечно, старшего сержанта Вачнадзе. Но у них считанные дни до демобилизации. Ребята храбрые, что и говорить, но ведь и риск немалый. Их и искушать, пожалуй, не стоит…

А из офицеров нужно назначить в первую группу капитана Левина, во вторую — старшего техника-лейтенанта Буренкова, в третью — старшего лейтенанта Казаряна. На них вполне можно положиться. Труднее всех придется, конечно, Левину, но с ним рядом будет сам Азаров.

И снова мысли об Ольге. Теперь уже в связи с предстоящей работой по разминированию склада-сюрприза. Как же он раньше об этом не подумал! Разве можно приглашать ее к себе в такое время?.. Он, положим, и не приглашал, она сама написала, что обязательно приедет. Может быть, послать ей телеграмму, чтобы не приезжала? Но в телеграмме всего не объяснишь. А в письме? Что он напишет ей в письме? Что занят выполнением опасного задания? Что над городом, в котором он служит, нависла угроза?..

Нет, это не годится. У нее не менее серьезное дело, она устала за год работы, и ей необходимо спокойно отдохнуть. Не понимает он разве, что из-за него она и так проводит свой отпуск в городе, вместо того чтобы поехать куда-нибудь на юг, к морю… Ей нужно послать телеграмму, что он уезжает в срочную командировку. И надолго. Пусть проведет отпуск в каком-нибудь доме отдыха.

Твердо приняв такое решение, Азаров успокоился и вызвал служебную машину. По дороге в полк он заехал на почту и послал Ольге телеграмму.

В штабе полка подполковник Володин докладывает ему, чем заняты подразделения.

— Когда кончаются занятия? — выслушав доклад, спрашивает Азаров.

— Через две-три минуты.

— Саперы уже знают, какая им предстоит работа?

— Да, знают.

— Тогда дайте команду выстроить первый батальон на передней линейке.

Спустя несколько минут майор Ладов доложил Азарову, что первый батальон построен.

— Вольно! — командует Азаров.

Саперы догадываются, о чем будет вести речь командир их полка, и с трудом сдерживают волнение.

— Вы уже знаете, товарищи саперы, какой фашистский сюрприз обнаружился на западной окраине Ясеня, — спокойно начинает Азаров. — А у нас, саперов, такая уж доля — разгадать и обезвредить любую каверзу врага, чтобы, как поется в песне, «любимый город мог спать спокойно». Разве вы не полюбили этот юный город Ясень за время вашей службы? Он ведь строился почти на ваших глазах. В сооружении некоторых его зданий и прокладке дорог принимал участие и наш полк. Да и вообще не наш разве долг, чтобы любой советский город спал спокойно? А городу Ясеню не придется, видимо, какое-то время спать спокойно, как только станет известно его жителям о фашистском сюрпризе. Взрыв оставленного ими склада боеприпасов может уничтожить и серьезно повредить значительную часть города.

Нужно, значит, сделать все возможное, чтобы такого взрыва не произошло. Работа в связи с этим предстоит нелегкая и небезопасная… Я знаю, что приказ командования будет всеми вами выполнен самоотверженно и беспрекословно. Но у саперов при выполнении таких заданий сложилась хорошая традиция добровольности. Желающие принять участие в спасении города пусть подадут рапорта командиру своего батальона.

Не успел майор Ладов подать команду «разойдись!», как старший сержант Вачнадзе сделал шаг вперед:

— Разрешите, товарищ полковник?

— Говорите, товарищ Вачнадзе.

— Я, конечно, напишу рапорт, раз так полагается. Не понимаю только, почему считается, что время для нас, саперов, сейчас не военное. Для государства — да. Для всей нашей армии — тоже, но не для саперов. Очень хорошая песня «Если завтра война», только для нас она уже сегодня…

Командир батальона торопливо переглядывается со своим заместителем по политической части — не митинг ведь это и даже не политзанятия… Но Азаров делает ему знак не мешать Вачнадзе. Обстановка и в самом деле, как перед боем, а старший сержант не только лучший сапер полка, но и настоящий комсомолец.

— «Любимый город» тоже хорошая песня, — продолжает Вачнадзе, — только почему в ней поется, что он может спать спокойно? Он должен спать и будет спать спокойно! Мы постараемся, чтобы он спал спокойно. Правильно я говорю, саперы?

Вместо ответа вся первая шеренга батальона делает шаг вперед и оказывается в одном строю со старшим сержантом Вачнадзе.

«Спасибо, братцы!» — хочет по-суворовски крикнуть растроганный Азаров, но он произносит сдержанно:

— Ни в ком из вас я и не сомневался. Однако повторяю, официально добровольцем будет считаться лишь тот, кто подаст рапорт. И не торопитесь, подумайте хорошенько, прежде чем его писать, особенно те, кому скоро демобилизоваться. Сами знаете, что такое боеприпасы, пролежавшие четверть века под землей.

— А вы сами как же, товарищ полковник? — спрашивает Вачнадзе.

— Что — как же?

— Когда на фронте подвиги совершали, имели разве время на раздумья? Прикидывали, опасно или не опасно?

— Какие подвиги? — удивляется Азаров.

— В «Комсомольской правде» о вас сегодня…

— Не знаю, не читал… — смутился Азаров, а чтобы скрыть смущение, нахмурился. — Приступайте к очередным занятиям, товарищ майор. А вы, товарищ Воронов, мне нужны, — обратился он к заместителю командира батальона по политической части.

Азаров не спеша идет в сторону штабного помещения, майор Воронов молча следует за ним.

— Что это за статья в «Комсомольской правде»? — спрашивает наконец полковник.

— О вас статья, товарищ командир полка, и притом отличная. А написал ее ваш фронтовой друг Нефедов.

— И вы ее уже «проработали» с саперами?..

— К сожалению, не успел этого сделать. Они прочли ее сами, без моей рекомендации.

— Вот так создаются сначала маленькие культики, — полушутя-полусерьезно говорит Азаров, — а потом…

— Но как же тогда воспитывать солдат на примерах героев Отечественной войны, товарищ полковник? — удивляется Воронов. — Это ведь не моя личная инициатива. Это предписано…

— И правильно предписано, но не на примере своего командира, который к тому же и не такой уж герой.

— То, что я прочел о вас…

— Нефедов мог и присочинить.

— Не похоже, ибо написал он это не специально, а рассказал о вас в беседе с комсомольцами. Они уж потом сами опубликовали эту беседу в «Комсомольской правде». Вы признаете силу героического примера?

— Признаю. Для меня самого всегда будет таким примером подвиг генерала Карбышева. Хватит, однако, об этом. Скажите-ка лучше, как вы относитесь к тому, что весь ваш батальон объявил себя добровольцами? Такие уж все герои?

— Не все, конечно, но по примеру Вачнадзе все, наверное, подадут рапорта.

— Да ведь это же порыв, а не героизм! Он хорош в бою, в атаке, а нам необходимо сейчас то мужество, которого хватило бы на две или даже три недели единоборства со смертью, говоря романтическим языком. И потому прошу вас отобрать для выполнения задания лишь тех, у кого достаточен именно такой запас мужества да плюс к тому интуиция прирожденного сапера. Завтра утром я жду от вас список таких людей.

«Может быть, полковник и не очень доволен статьей о нем в «Комсомольской правде», — думает майор Воронов, возвращаясь в свой батальон, — но то, что такая статья появилась именно сейчас, очень хорошо. Даже узнав, какая угроза нависла над ними, ясеневцы будут спать спокойнее после такой статьи. Им ведь не безразлично, кто будет руководить работами по обезвреживанию фашистского сюрприза под стенами их города…»

«Дай руку, товарищ!..»

Группа саперов, руководимая капитаном Левиным и старшим лейтенантом Казаряном, продолжавшая разведку подземелья, начиненного боеприпасами, устанавливает окончательные его границы. Выясняется также, что перекрытие подземного склада во многих местах повреждено. Вне всяких сомнений, внутрь его проникали не только паводковые, но и дождевые воды, увлекая за собой песок и растворенную глину, составляющую значительную часть местного грунта. Все это очень беспокоит полковника Азарова, а подполковнику из военного округа дает лишний повод для отстаивания своего предложения — взрывать боеприпасы на месте по частям.

— Представляете, в каком состоянии там снаряды! — воскликнул он, ища поддержки у артиллерийского полковника. — Вне всяких сомнений, большая их часть подверглась коррозии. А это значит, что на поверхности многих из них образовались пикраты.

«Подполковник, конечно, прав, — устало думает Азаров, возвращаясь домой. — Боеприпасы бесспорно в аварийном состоянии, но ведь нам не впервые придется иметь дело с такими. Подождем, однако, Огинского с Бурсовым. Последнее слово за ними».

Подъехав к дому, он с удивлением видит свет в окнах своей квартиры.

«Быть не может, чтобы я забыл выключить электричество, когда уходил… А может быть, соседка не успела сделать днем уборку? Да, скорее всего…»

Он торопливо поднимается на второй этаж, распахивает дверь и замирает на месте от неожиданности — к нему навстречу спешит его дочь Ольга.

— Не ждал? — радостно кричит она, бросаясь к нему в объятия. — Или удивляешься, как в квартиру попала? Я же знаю, что один из твоих ключей всегда у Валентины Михайловны.

— Так ты, значит, не получила?..

— Получила, получила, потому примчалась. Я ведь теперь недалеко от тебя — в Заозерном, всего в ста километрах от Ясеня. Мы там новую лабораторию сооружаем. Телеграмму твою мне туда переслали. Вот я и поспешила в Ясень. Очень хотела застать тебя до отъезда в командировку. А Валентина Михайловна говорит, что впервые слышит о том, что ты куда-то собираешься. Что же это получается, родитель? Хитришь ты что-то…

— Ну что ты, Оля!

— А ты не перебивай, выслушай прежде до конца. Я ведь не случайно сказала, что ты хитришь.

Она уже не улыбается, говорит серьезно, тем же самым голосом, каким обычно говорила ее мать в подобных случаях. И сама она очень похожа сейчас на мать.

— А хитришь ты потому, что хочешь, чтобы я провела свой отпуск не со стариком отцом, а в компании молодых людей где-нибудь на юге. Я ведь тебя насквозь вижу. Но, во-первых, ты еще не старик, раз не справил пока ни одного своего юбилея. Во-вторых, для меня ты никогда не будешь стариком, и в-третьих, такие герои, как ты, никогда не старятся.

— Какие герои? Ты тоже прочла уже обо мне в «Комсомольской правде»?

— Прочла. И попробуй только сказать, что это неправда! Спасибо Нефедову, а то так бы никогда и не узнала, что ты на фронте делал. Мама, конечно, тоже ничего не знала. Ну почему ты никогда этого нам не рассказывал? Скромность, как говорится, украшает человека, особенно военного. Но ведь смотря как о себе говорить. Можно так: «А вот я…» или «Если бы не я…» Но можно же и по-другому…

— Ну ладно, ладно! — смеется счастливый Азаров. — Тебе бы актрисой быть, а не инженером.

— Вот уж не мечтала никогда об артистической карьере. Я вполне довольна своей инженерной специальностью. Только ты, пожалуйста, не задавай мне больше вопросов о конструкциях ускорителей. Я не сомневаюсь, конечно, что это тебя интересует, но не настолько же, чтобы весь мой отпуск только об этом и говорить. Боишься, может быть, что мне скучно с тобой будет? Что я сочту тебя не на уровне века, так сказать, раз ты атомной физикой не интересуешься?

— А я и в самом деле ею интересуюсь…

— Это похвально, но об этом в другой раз. Расскажи-ка лучше, как это Нефедов, будучи в то время майором, считал себя твоим учеником, хотя ты был тогда всего лишь лейтенантом?

— Об этом тоже лучше в другой раз, а сейчас давай лучше поужинаем. И поскольку ты приехала неожиданно, придется готовить этот ужин сообща.

А во время ужина он снова заводит разговор об ускорителе, засыпая Ольгу вопросами.

— Не понимаю я все-таки, зачем вы мечтаете об ускорителе на тысячи миллиардов электрон-вольт, когда в системах со встречными пучками заряженных частиц такая же энергия достигается при двадцати пяти гэвах? Видишь, я уже и терминологию вашу усвоил. Знаю, что гэв, или гигаэлектрон-вольт, равен миллиарду электрон-вольт.

— Ты вообще у меня молодец! С тобой можно обо всем. А ведь не все такие. Многие, к сожалению, считают атомную физику заумной, непостижимой и потому не достойной внимания. И это подчас не какие-нибудь обыватели, а мнящие себя интеллигентами. Но как же такой физикой не интересоваться, если от ее успехов зависит будущее нашей планеты?

— Те, кто этим не интересуется, — убежденно замечает Азаров, — и есть самые настоящие обыватели. Даже высшее образование, к сожалению, от этого не застраховывает. Но ты не ответила на мой вопрос.

— Насчет энергии встречных пучков ты прав. Но на таких ускорителях могут быть осуществлены не все виды экспериментов. Интенсивные пучки вторичных короткоживущих частиц — антипротонов, мезонов и гиперонов, а также нейтральных частиц с высокими энергиями, могут быть получены только на неподвижных мишенях. То есть на таком ускорителе, о котором мы давно мечтаем…

И тут мысли Азарова об экспериментах физиков связываются с предстоящим разминированием склада немецких боеприпасов, и он заметно меняется в лице…

— Что с тобой, папа?

— Ты вот что скажи: почему вашу новую лабораторию решили строить в ста километрах от Ясеня? Ваш институт находится ведь примерно за триста километров отсюда?

— А по той простой причине, что для ее фундамента необходимо очень надежное скальное основание, которое геологи и отыскали для нас в районе поселка Заозерного. Но в чем же дело, папа? Почему у тебя такой взволнованный вид? Что встревожило тебя?

— Не хотел я этого говорить, — тяжело вздыхает Азаров, — да, видно, придется…

И он рассказывает Ольге об угрозе, нависшей над городом, о работе, которую предстоит проделать его саперам.

— И тебе тоже, — перебивает его Ольга. — Я имею в виду не только руководство. Ты ведь не удержишься, если…

— Ну, «если», тогда уж ничего не поделаешь, — пытается шутить Азаров.

— А это «если», как я понимаю, неизбежно, конечно, — тревожно заключает Ольга. — И в том, что это будет твоим долгом, у меня тоже нет сомнений. Помни только, что тебе уже не двадцать пять, как в те годы.

Чувство долга теперь, может быть, еще и выше, но ведь руки уже не те…

— И в кого ты такая рассудительная? — снова шутит Азаров.

— В тебя, — серьезно отвечает Ольга. — Да, в тебя, несмотря на кажущееся безумие твоих подвигов на фронте… Может быть, объяснить, почему «кажущееся безумие»? Ах, не надо? В таком случае я за тебя спокойна — ты понимаешь, значит, что благоразумие и смелость совместимы.

— Только, если благоразумие не слишком уж преобладает над смелостью…

— Ну, это само собой! Излишнее благоразумие совместимо лишь с невмешательством, а это уже где-то на грани трусости!

— Дай руку, товарищ! — весело восклицает Азаров. — Тебя неплохо воспитал институт и комсомол.

— Им не трудно было это сделать, ибо основы моего воспитания были заложены тобой, — улыбается Ольга. — Но давай теперь о деле. Ты опасаешься, значит, что если…

— Мы сделаем все, чтобы этого не произошло, но надо иметь в виду и такую возможность. Может это сказаться на сооружении вашей лаборатории?

— А взрыв будет очень сильным?

— Почти как маленькое землетрясение.

— Тогда вне всяких сомнений. А когда вы думаете начать разминирование?

— Как только мой план будет утвержден военным округом и обкомом партии.

— А ты не считаешь нужным посоветоваться со своими друзьями Огинским и Бурсовым?

— Они уже приглашены сюда в качестве экспертов, и за ними последнее слово. Нужно, видимо, поставить в известность и твое начальство о предстоящем разминировании подземного склада боеприпасов.

— Да, это необходимо. Придется, наверное, временно приостановить все наши работы.

— И ты должна сообщить им об этом сама?

— А кто же еще? Но не думай, что я уеду туда надолго. Я вернусь, как только выясню, нужно ли мне вернуться из отпуска в связи с такой обстановкой.

— Отложи лучше отпуск на другое время. Меня в эти дни ты все равно не будешь видеть, а в район разминирования тебя никто не пустит.

— Ну, это мы еще посмотрим!

Говорков высказывает новое предположение

Неугомонный Говорков явился к лейтенанту Дюжеву на следующий же день после посещения ими ресторана «Ясень».

— Что-нибудь новенькое? — протягивая ему руку, спрашивает Дюжев. Он относится теперь к Алексею с гораздо большей серьезностью, хотя разговаривает с ним по-прежнему в полуироническом тоне. — Опять встретил того типа и снова упустил?

— Нет, больше не встречал.

— Ну и слава богу, а то мне опять был бы нагоняй от начальства. А что ты мне сегодня расскажешь?

— Интересную книжку я вчера прочел. «Фронт тайной войны» называется.

— Ну и что?

— В ней описывается, как антисоветская радиостанция «Байкал» использовала сообщение «Комсомольской правды» о разминировании нашими саперами склада немецких боеприпасов в городе Курске.

— Об этом разминировании я, помнится, что-то читал… «Эхом войны» называлась заметка?

— Точно!

— В ней сообщалось, что в Курске, как и у нас, немцы специально оставили свои боеприпасы и замаскировали…

— Но не это главное. Главное, как они это преподнесли…

— Кто — они?

— Радиостанция «Байкал». Она сообщила, что это не фашистский сюрприз вовсе, а тайник подпольной антисоветской организации, действующей в районе Курска.

— На простаков, значит, рассчитывали, которые всякой брехне верят.

— А чтобы не только простаки им поверили, сообщили, будто «Байкал» ведет передачу с нашей территории. На самом же деле та радиостанция была установлена американской разведкой на Японских островах.

— Вот ведь как изощряются, мерзавцы!

— А не могут они и на этот раз передать по своему радио, будто бы…

— Ну, на этот-то раз могут придумать что-нибудь и пооригинальнее.

— А что же?

— Сфотографировать, например, как наши саперы снаряды извлекают. Ты ведь говорил, что тот тип с фотоаппаратом был.

— Висело у него что-то через плечо и, судя по всему, с телеобъективом.

— Ну тогда он обязательно постарается все это снять.

— А откуда? Туда ведь никого не подпускают. Все оцеплено. А если он с крыши какой-нибудь, так его…

— Зачем же с крыши — можно и из окна. И знаешь, из какого? Из окна гостиницы «Добро пожаловать». Это самое высокое здание у нас в городе. С его верхнего этажа все видно.

— И Козий пустырь?

— Думаю, что и его можно увидеть. Специально поднимусь сегодня и проверю.

— А может быть, он надеется и взрыв сфотографировать?

— Какой взрыв? Ты что?..

— Может же он надеяться на это? Я знаю, наши саперы и не такие еще склады обезвреживали. Но ведь он… И потом, ему может быть известно, что там какая-нибудь мина замедленного действия, которая обязательно…

— Ты брось каркать, Говорков! Это, знаешь ли, паникерством попахивает.

— И никакое это не паникерство, — обиделся Говорков. — Это вы зря, товарищ лейтенант… Просто ко всему нужно быть готовыми. Мало ли что… А для него такой снимочек, как взрыв города…

— Что ты болтаешь, Говорков! Какого города? Да если даже и в самом деле, так разве весь город?

— Не весь, конечно, но они потом в своих газетах…

— А надо, чтобы вообще никаких снимков этот тип не мог сделать. Вот в чем наша с тобой задача, Говорков.

— Понимаю, товарищ лейтенант. И я готов…

— Мало быть готовым, нужно знать, что делать.

— А вы подскажите.

— А я и подскажу. Придется тебе, Говорков, возле гостиницы «Добро пожаловать» подежурить. И не час какой-нибудь, а, может быть, целые сутки.

— Я готов, товарищ лейтенант, хоть несколько суток. Возьму с собой бутерброды и буду…

— Насчет этого не беспокойся, — смеется Дюжев. — С голоду тебе умереть не дадим. Я все время неподалеку от тебя буду. А ты смотри в оба. Ты ведь единственный, кто видел того типа, и должен его опознать. А по снимочкам твоим…

— Да раз вы мне это дело доверяете, снимочки тут уже ни к чему… Когда мне на пост?

— Ишь какой шустрый! — снова смеется Дюжев. — Это еще с начальством нужно согласовать. Может быть, оно… Но я постараюсь убедить кого следует.

«Час от часу не легче!..»

Бурсов и Огинский приехали рано утром. Азаров не виделся с ними лишь три года, но почему-то очень волновался, стоя на перроне в ожидании поезда. Казалось бы, идет время, и многое стирается в памяти, а ему по-прежнему все памятно, будто не четверть века прошло с тех пор, а всего те три года, что он не встречался со своими друзьями.

Может быть, это потому, что в годы совместной службы не было у них спокойных дней. В лагере военнопленных все время на грани жизни и смерти. Потом побег, где тоже всё на одних нервах. А в партизанском отряде разве было спокойнее? Старосту Овражкова когда брали, все буквально висело на волоске… В немецкой школе диверсантов он, правда, был один, но задание майора Вейцзеккера лишь с их помощью удалось выполнить. Кажется даже, что и «неприступный» мост взрывал он с ними вместе… Ну, а потом до самого конца войны в одной армии, почти плечом к плечу…

И вот стоят, обнявшись, на перроне три фронтовика: генерал, полковник и доктор технических наук, забыв, что вокруг посторонние люди. И за какое-то мгновение пронеслось снова в памяти их все то, что только что перечувствовал в ожидании своих друзей Азаров.

Поработало и над ними время — посеребрило виски, набросало штришки морщин под глазами и в уголках рта. Огинский заметно полысел. От этого лоб его стал казаться еще больше. А у Бурсова все такая же густая шевелюра, но теперь уже с проседью. Да и пополнели оба порядком. Не толстяки, конечно, но нет уже той строевой выправки, как прежде.

— И что это мы встречаемся всякий раз лишь в критические моменты, так сказать? — шутит Бурсов, положив руку на плечо Азарова. — Нет чтобы на свадьбах, на присвоениях очередных званий или юбилеях. А все больше в обстановке, напоминающей фронтовую.

— Да, в самом деле! — поддерживает его Огинский. — Опять как на переднем крае перед началом наступления, когда нужно сделать проходы и в наших, и во вражеских минных полях.

— И ни в коем случае не подорваться, — добавляет Бурсов, — чтобы не дать повод врагу к догадке о готовящемся наступлении.

— Это же обычное наше саперское дело, — посмеивается Азаров.

— И опять ты ближе нас к «переднему краю».

— Ближе всех будут к нему мои саперы. Но хватит об этом, пошли к машине.

За завтраком они снова вспоминают былое, перемежая воспоминания краткими сообщениями о том, как живут, чем заняты теперь. Но это лишь в первые несколько минут, и сразу же переходят к главному, к тому, зачем приехали. Азаров коротко сообщает им суть дела и причину разногласия в комиссии.

— Зная тебя и твой опыт, — выслушав Азарова, замечает Бурсов, — я бы…

— А я их вполне понимаю! — перебивает его Азаров. — Дело ведь не шуточное, и без вашего совета во всех случаях не обойтись.

— Затем мы и прибыли. Но, повторяю, если бы тебя в военном округе знали так же, как мы с Евгением, то вполне могли бы положиться на одно только твое мнение. А раз уж нас пригласили, то я, прежде всего, от души рад встрече с тобой. Ну, а из того, что ты нам сообщил, вывод один — боеприпасы нужно уничтожать вне склада. А как это лучше, а главное, безопаснее сделать, посмотрим на месте и что-нибудь подскажем. Вы уже обнажили перекрытие подземелья?

— Пока сквозь него прошли лишь два шурфа. Думаю, что этого достаточно. Стены тоже откопаем не полностью. Это на тот случай, если взрыв все-таки произойдет. Тогда эти стены и перекрытие подземелья примут на себя часть взрывной волны. Кроме того, мы готовимся воздвигнуть со стороны города по внешнему контуру склада земляной вал высотою в одиннадцать метров. И дополнительное перекрытие из бревен и рельсов, на которые уложим до двух тысяч мешков с землей.

— У тебя все разумно решено, и ничего лучшего мы, наверное, не подскажем, — удовлетворенно замечает Бурсов. — Наша задача сведется, скорее всего, лишь к поддержке твоего плана.

— Не будем торопиться с выводами, Иван Васильевич, — спокойно замечает Огинский. — Посмотрим все на месте и тогда решим. Все может оказаться куда серьезнее, чем мы думаем.

— Вот именно! — соглашается Азаров. — Я ведь не все еще вам сообщил. Неподалеку от Ясеня началось, оказывается, строительство лаборатории одного научно-исследовательского института…

— Да какое это имеет отношение к решению твоей задачи? — удивляется Бурсов.

— К сожалению, прямое. Эта лаборатория сооружается всего в ста километрах от Ясеня. И если нам не удастся предотвратить взрыв, то фундамент этой лаборатории придет в негодность…

— А откуда тебе известно об этой лаборатории?

— Моя дочь Ольга работает инженером-физиком на строительстве этой лаборатории.

— Лаборатория, значит, физическая, с очень точной и, несомненно, дорогой аппаратурой, — с невольным вздохом замечает Огинский.

— Представляете теперь, какова обстановка? — спрашивает Азаров. — Если склад с боеприпасами взорвется, это не может не сказаться на Заозерном, в котором строится лаборатория. Под ним такое же гранитное основание, как под нашим Ясенем. Сейсмические волны по этому массиву хоть и в ослабленном виде, но достигнут, конечно, Заозерного. И тогда фундамент физической лаборатории может деформироваться… Пусть даже незначительно, всего на несколько миллиметров, но при астрономической точности их приборов…

— Нужно, значит, сделать все, Василий Петрович, чтобы взрыв был исключен! — прерывает Азарова Бурсов.

— Я сделаю все, что только будет в моих силах. Но вот что еще нужно иметь в виду — не исключена тут и диверсия…

— Час от часу не легче! — воскликнул Бурсов, стукнув кулаком по столу.

Выход из безвыходного положения

Вот уже второй час Бурсов с Огинским в сопровождении Азарова изучают состояние склада боеприпасов на Козьем пустыре. Они перепачкались грязью и глиной, но не обращают на это никакого внимания. Тщательно осматривают они и бреши, проделанные в стенах подземелья, так как вход в него Азаров решил пока не откапывать, опасаясь, что он заминирован. Бурсов и Огинский одобряют эту предосторожность.

— Значительную часть боеприпасов, — высказывает свое мнение Бурсов, — видимо, можно будет без особого риска вывезти со склада, при соблюдении предельной осторожности, конечно. Снаряды, мины и фаустпатроны уложены тут с чисто немецкой аккуратностью. Упаковка их в сносном состоянии.

— Нужно, однако, иметь в виду, — замечает Огинский, — что наибольшую опасность будут представлять те боеприпасы, которые находятся на дне подземелья. Почти все они занесены песком и глиной. Очищать их от этих наносов придется лишь руками и с очень большой осторожностью. Надо полагать также, что корпусы снарядов, находящиеся во влажной глине, подверглись коррозии сильнее, чем у тех, которые мы осмотрели…

— Что ты говоришь ему о таких вещах, — перебивает Огинского Бурсов. — Это он и сам не хуже нас знает. Пусть расскажет лучше, как готовит саперов к извлечению боеприпасов?

— Хотя я не знаю пока, какое решение примет комиссия, но уже провожу подготовку к разминированию. Группа, которая будет выносить снаряды из подземного склада, изучает сейчас конструкцию немецких боеприпасов, взрывателей, замыкателей и капсюлей. Отрабатывает приемы извлечения из грунта снарядов и мин. А те саперы, которые повезут потом боеприпасы на бронетранспортерах, изучают путь следования до подрывного поля. Шоферы учатся плавно трогать машины с места и ездить на малых скоростях. Группа старшего лейтенанта Казаряна тоже готовится к уничтожению боеприпасов на подрывном поле.

— Ну что тут можно по этому поводу сказать? — говорит Бурсов, одобрительно похлопывая Азарова по плечу. — Все предусмотрел. Молодец!

— Это ты не мне, а комиссии скажи, — улыбается Азаров. — Ей предстоит сегодня принять окончательное решение.

Заключение московских экспертов сообщает комиссии генерал Бурсов. Это окончательно решает вопрос о способе разминирования склада. Предложение полковника Азарова принимается теперь единогласно. Тяжело вздыхает лишь председатель городского исполнительного комитета:

— Работы тут не на день и не на два, конечно… А как будет жить все это время город? Для разминирования пригодно, наверно, лишь дневное время?

— Мы могли бы и ночью…

— На это можно было бы пойти лишь в том случае, если бы вы действительно управились в два-три дня, — замечает секретарь горкома партии. — Но ведь это нереально.

— Нам не известен еще окончательный объем работ, — отвечает ему Азаров.

И количество сюрпризов, — добавляет подполковник инженерных войск из штаба округа. — А они, конечно, усложнят разминирование.

— Да, и это тоже нужно иметь в виду, — соглашается с ним Азаров. — Но во всех случаях — не менее двух недель. Да и то при условии, что население тех кварталов, которые мы укажем, будет покидать свои дома с восьми до восемнадцати.

— Да, проблема!.. — снова вздыхает председатель горисполкома.

— Ну, с этим-то мы как-нибудь справимся, — успокаивает его секретарь горкома. — До начала школьных занятий у нас еще около трех недель. На это время всех детей из опасных районов отправим в пионерские лагеря. А вот как быть с железной дорогой? Она ведь проходит всего в полутора километрах от Козьего пустыря…

— Моим саперам придется из-за этого работать лишь в часы «окон». То есть в то время, когда на участке Ясень — Пахомово не будет поездов.

— А это не удлинит срок разминирования?

— Двух недель при таких условиях работы, конечно, не хватит.

— Какой же выход? Безвыходное ведь положение…

— А выход между тем есть, — спокойно заявляет Азаров.

— Он все тот же! — шепчет на ухо Огинскому генерал Бурсов. — Всегда найдет выход из безвыходного положения.

— Заключается он в том, — продолжает Азаров, — чтобы в дневное время направлять поезда в обход. С восьми до шести проходят тут главным образом пассажирские. А товарные, в основном, ночью и утром. Из пассажирских тоже всего четыре поезда. А международный экспресс и три скорых как раз в то время, когда мы будем кончать работу. Я проконсультировался по этому вопросу с начальником станции и диспетчером нашего участка дороги.

— Вот вам и выход из положения, — удовлетворенно замечает генерал Бурсов.

После согласования некоторых второстепенных деталей план полковника Азарова окончательно утверждается, Руководство всеми работами по ликвидации склада боеприпасов поручается ему же. Эксперты могли бы теперь вернуться в столицу, но они решают побыть в Ясене еще несколько дней — мало ли что может обнаружиться при разминировании?

— Только вы не торчите у меня на КП, — полушутя-полусерьезно говорит им Азаров. — Когда понадобится ваш совет, я сам вас приглашу…

— Ладно, не будем тебе мешать, — смеется Бурсов.

Наконец-то!..

На первое свое дежурство возле гостиницы «Добро пожаловать» Алексей Говорков едет вместе с лейтенантом Дюжевым.

— Тебе все ясно, Алексей? — почему-то хмуро спрашивает его Дюжев.

— Да что же тут неясного-то?

— Достаточно ли трезво смотришь на свою задачу?

— Да уж куда трезвее — я ведь не пьющий…

— А вот шуточки эти уже ни к чему! — сердито обрывает его Дюжев.

— Я ведь вот о чем с тобой, Говорков, — продолжает он после небольшой паузы. — Как тебе представляется твой долг? Не с точки зрения патриотизма, это-то ясно, а с трезвой точки зрения, так сказать… Опять не понимаешь? Был, видишь ли, у меня разговор сегодня с одним нашим деятелем. Он мне говорит: «Не очень трезво вы, Дюжев, на все это смотрите. Не реалистично. Что-то тут у вас от детективных книжек». — «Шпиономания?»— спрашиваю. «Нет, говорит, этого я бы не сказал. Но, видно, очень уж хочется быть таким героем, как в каком-нибудь приключенческом романе или фильме». — «А разве это нехорошо?» — спрашиваю. «Нет, отвечает, почему же? Только ведь так в жизни не бывает». Ну, а ты как на это смотришь?

— Я думаю, — сердито отвечает Говорков, — что этот ваш «деятель» не верит и в то, наверное, что Павка Корчагин не только наших солдат в атаку поднимал, но и бойцов Вьетнама вдохновляет. Он и Чапаева, может быть, считает выдумкой…

— Ну ладно, Говорков, — останавливает его Дюжев. — Тот «деятель», о котором я тебе рассказал, вовсе не против героев. Он только против потери, как он выразился, «чувства реальности». Чтобы не очень увлекаться и не подозревать каждого…

— Почему же каждого? Ведь тот тип, которого я заподозрил…

— Все, Говорков! Будем считать, что ты мыслишь вполне трезво. Я тоже думаю, что книги о бдительности пишут не для одних только развлечений. А что касается такой, как «Фронт тайной войны» (я прочел ее вчера), так это же сплошные факты. Да еще какие! И кончим на этом дискуссию. Будем выполнять наш не только служебный, но и комсомольский долг.

Некоторое время они идут молча. Говорков очень доволен, что откровенно высказал свою точку зрения. А Дюжев немного досадует на себя, что завел этот разговор, не имея возможности сказать Говоркову всего, и потому «деятель» в рассказе его выглядел слишком уж неприглядно. Хорошо еще, что Говорков не догадался, кого он имел в виду под этим «деятелем». А был это его начальник, который действительно предостерегал его от увлечений и особенно опасался за Говоркова, полагая, что тот находится под слишком большим влиянием приключенческих книг. К тому же он дал понять, что поиском подозрительного типа, замеченного Говорковым на Козьем пустыре, занимаются теперь товарищи из госбезопасности. Дюжев только не очень понял, есть ли у них достаточные причины для этого, или они заинтересовались им лишь на основании того, что он, Дюжев, доложил своему начальству?

Раздумье Дюжева прерывает звук сирены, оповестивший население западной части Ясеня о начале работ по разминированию подземного склада боеприпасов. Лейтенант смотрит на часы — на них ровно восемь. Жители трех параллельных Козьему пустырю улиц уже покинули, значит, свои дома. А саперы, наверное, выносят уже из подземелья первые снаряды и бережно укладывают их на площадку, засыпанную толстым слоем песка.

Дюжев с Говорковым тоже подошли к своему посту. С этой минуты они начнут дежурство. Говорков зайдет в газетный киоск в вестибюле гостиницы и будет помогать своему «дяде» продавать газеты и журналы. Дядя этот, правда, не его, а Дюжева. Родной брат его матери. Лейтенант еще вчера договорился с ним, что Говорков на какое-то время станет его внештатным помощником. А сам лейтенант будет где-нибудь неподалеку, и Говорков в любой момент сможет подать ему сигнал, как только появится в том необходимость.

А на Козьем пустыре в это время старший сержант Вачнадзе кладет на песчаную подстилку первый стодвадцатидвухмиллиметровый осколочно-фугасный снаряд, переданный ему капитаном Левиным. Вместе с полковником Азаровым они отбирают пока наиболее сохранившиеся боеприпасы, не занесенные песком и глиной.

Лишь спустя полчаса, когда нагрузили ими первый бронетранспортер, Азаров ушел на свой командный пункт, где установлены две радиостанции и подведены «телефонные провода, связывающие его со всеми участками подземного склада, на которых начато разминирование. Тут же разместился и медицинский пункт.

Спустя полтора часа все четыре бронетранспортера, нагруженные снарядами, медленно тронулись в путь к подрывному полю. Впереди них — автомобиль ОРУДа с громкоговорителем. Движение по шоссе остановлено.

Замыкает колонну бронетранспортеров штабная машина с радиостанцией, поддерживающей непрерывную связь с командным пунктом полковника Азарова.

День на исходе, а Говорков все еще не может сообщить лейтенанту Дюжеву ничего определенного. Раза два ему казалось, что он заметил того человека среди постояльцев гостиницы, проходящих через вестибюль, но полной уверенности в этом не было. Один из заподозренных показался ему несколько ниже ростом, а другой полнее и шире в плечах. Доложить о них Дюжеву Алексей так и не решился.

В шесть часов вечера протяжный звук сирены оповестил жителей Ясеня о прекращении работ по разминированию. Они могут теперь вернуться в свои квартиры. Многие из них, наверное, проведут ночь спокойно: они не знают ведь, что в городе притаился диверсант.

А у Говоркова нет больше никаких сомнений, что этот диверсант лишь ждет удобного момента. Алексей сам еще не представляет, что он сможет предпринять, чтобы помешать его замыслам, но считает себя лично ответственным за безопасность родного города.

Надо бы, пожалуй, зайти за инвалидом отцом к тетке и отвести его домой, но это может сделать и старший брат или мать, возвращаясь с работы, а он не покинет своего поста, хотя бы ему пришлось продежурить тут еще и ночь.

В семь часов дядя Дюжева, Никита Андреевич, собирается закрывать свой киоск.

— Мне давно уже пора, — говорит он Алексею. — И так сегодня дольше, чем положено. Так что уж ты…

Но в это время к киоску под видом покупателя газеты подходит Дюжев.

— Кончай дежурство, Алексей, — шепчет он Говоркову, расплачиваясь за газету. — Выходи из гостиницы и жди меня у автобусной остановки.

И он ушел, а Говорков, попрощавшись с Никитой Андреевичем и условившись, что завтра придет к нему снова, не спеша направился к выходу.

И тут вдруг в толпе людей, вошедших в вестибюль из ресторанного буфета, он видит высокого сухопарого человека, в котором тотчас же узнает того, кого выслеживал весь день.

Что делать? Как сообщить об этом Дюжеву? Он ведь уже на улице в условленном месте, и если пойти туда, упустишь этого типа. А он торопливо идет клифту, не подходя к дежурному администратору. Значит, не сдавал ключа и не выходил из гостиницы, а спускался только в буфет.

Говорков расталкивает стоящих впереди него людей, но поздно — дверца лифта захлопывается перед самым его носом: в нем уже полный комплект.

Узнать бы хоть, на какой этаж он поднимается? Это можно было бы установить по вспыхивающим на панели цифрам, отмечающим перемещение лифта, но он ведь не один там, в нем еще три человека.

Вот лифт минует третий… четвертый этаж и останавливается. Значит, кто-то уже поднялся до своего этажа… Идет дальше. Снова остановка. Седьмой этаж. Неужели дальше не пойдет?.. Диверсант, по расчетам Дюжева, должен ведь подняться на десятый. Но вот на панели гаснет цифра семь и загорается восемь, за нею девять. И всё!

Говорков не успевает сообразить, что же ему теперь делать, как рядом с ним оказывается Дюжев. Он нажимает кнопку вызова и, ни слова не говоря, ждет лифта, спуск которого отмечают вспыхивающие в обратном порядке цифры на панели. Едва кабина достигает первого этажа, Дюжев тотчас же распахивает ее дверцу..

— Ну? — коротко спрашивает он Алексея, как только лифт начинает подниматься.

— Тут он… — задыхаясь от волнения, шепчет Говорков. — Только что поднялся. А на какой этаж, не знаю. Он был не один. И лифт почему-то дошел только до девятого…

— Не почему-то, а потому, что до десятого он вообще не ходит, — уверенным тоном заявляет Дюжев.

Они поднимаются до девятого этажа и торопливо выходят в коридор. В нем никого нет. Говорков бросается к лестнице, шагая сразу через две ступеньки…

— Ты что? — хватает его за локоть Дюжев. — Никак, брать его решил? А ну-ка убавь прыть! Нам с тобой не дано на этот счет никаких полномочий.

— Но нужно же посмотреть, в каком он номере…

— А он, конечно, стоит там возле дверей и ждет нас.

— Можно ведь и постучаться в две-три двери наугад, спросить какого-нибудь Петрова или Сидорова?..

— Чтобы насторожить? И потом, знаем мы разве, как его фамилия? Может быть, он как раз и окажется Сидоровым. Нет уж, посматривай лучше по сторонам, да так, чтобы незаметно было, что высматриваем кого-то.

Они идут теперь по пустому длинному коридору, прислушиваясь, не скрипнет ли какая-нибудь дверь, и разговаривая вполголоса о предстоящем матче местной футбольной команды со сборной области. Пока доходят до конца левого крыла коридора, из одного номера выходит женщина. На обратном пути встречается бородатый мужчина, возвращающийся из туалета.

— Ну, всё! — решает Дюжев. — Пошли вниз, пока не спугнули его своим пинкертонством. Ты отправляйся домой, а я доложу о твоем наблюдении кому следует.

Полковник Азаров позже обыкновенного засиделся сегодня в своем штабе, подводя итоги проделанной работы, подписывая донесения в штаб округа и намечая план действий на завтра.

— Если так пойдет и дальше, — удовлетворенно говорит он своему заместителю по технической части, — управимся недели через полторы.

— Но дальше будет все труднее, — замечает инженер-полковник. — Пока мы извлекаем наиболее сохранившиеся снаряды и мины. А те, что в глине и песке…

— Я имею в виду и это. К тому времени саперы приобретут опыт, привыкнут к обстановке, будут работать спокойнее. Если только, конечно…

В это время в штаб зашел работник местного отделения госбезопасности. Поздоровавшись с Азаровым и расспросив его, как прошел день, он сообщает:

— Помните прошлый наш разговор, товарищ полковник? Похоже, что тревога наша не была напрасной.

— Есть какие-нибудь убедительные факты?

— Пока все еще одни догадки и подозрения, но на сей раз более основательные. Разрешите закурить?

— Пожалуйста, товарищ Лагутин.

Капитан Лагутин не торопясь закуривает. Внешне он совершенно спокоен. Сделав несколько затяжек, продолжает:

— Комсомолец, сообщивший нам о подозрительном человеке, снова увидел его сегодня в гостинице «Добро пожаловать». Мы тоже подозреваем одного человека, остановившегося в этой гостинице, так что, может быть…

— Одно и то же лицо?

— Да, возможно. Завтра мы покажем его Говоркову. И если он окажется тем самым, то он тут явно неспроста.

Некоторое время они молчат, погруженные в раздумье.

— По документам он числится инженером одного из куйбышевских заводов, — нарушает молчание капитан Лагутин. — Чтобы удостовериться в этом, мы послали туда запрос.

— А когда должен прийти ответ?

— Завтра-послезавтра, не позже. Может быть, после этого все тревоги наши окажутся напрасными, но вы все-таки…

— Мы хорошо понимаем, товарищ Лагутин, как все это серьезно. В такой ситуации никакая предосторожность не лишняя. А как, по-вашему, чего от него можно ждать?

— Если он действительно диверсант или разведчик, то прибыл сюда, видимо, для выяснения, существует ли оставленный немцами склад боеприпасов. Скорее всего, он должен уточнить его местонахождение. С тех пор многое ведь изменилось и прежние ориентиры, конечно, устарели или даже вообще исчезли.

— Из прежних ориентиров там, судя по всему, остался лишь старый дуб, — замечает Азаров.

— Теперь это уже не имеет никакого значения, раз склад нами обнаружен. В этом у него не должно оставаться никаких сомнений, поскольку Козий пустырь и прилегающие к нему улицы оцеплены вашими солдатами и милицией. Казалось бы, что при такой ситуации диверсанту или разведчику остается только уехать поскорее. К месту разминирования ему ведь…

— Да, это исключено.

— А он все-таки не уезжает, значит, на что-то надеется. И мы полагаем, что надеется на взрыв… Знает, должно быть, о системе минирования склада, об установке в нем мин-сюрпризов или еще чего-нибудь хитроумного, от чего взрыв неизбежен. Вот он и рассчитывает, должно быть, заснять все это с десятого этажа гостиницы «Добро пожаловать». Оттуда ведь хорошо просматривается значительная часть Козьего пустыря.

— А он обосновался на десятом?

— Тот, которым интересуемся мы, на десятом. А заподозренный Говорковым, неизвестно пока где. В общем, такая вот обстановка, товарищ полковник.

Утром следующего дня капитан Лагутин получил наконец сообщение из Куйбышева. Торопливо вскрыв конверт, он прочел:

«Волков Григорий Сергеевич, 1918 года рождения, уроженец города Астрахани, не только на улице Разина, но и вообще в городе Куйбышеве не проживает… Ни на механическом заводе, ни на других предприятиях города он тоже не числится…»

Капитан Лагутин даже привстал невольно. Опасения, значит, были не напрасны!

А подозревать Волкова стали после того, как сержант железнодорожной милиции явился к Лагутину и доложил о странном его поведении.

— Сначала я заметил, как он снимал что-то на станции. Нельзя сказать, чтобы тайком, но явно стараясь не очень привлекать внимание. Именно это и показалось мне подозрительным, и я незаметно подошел к нему. «Вы что тут снимаете, гражданин?» — спрашиваю строго. Он слегка вздрогнул от неожиданности и говорит: «А что, не разрешается разве»? — «Не рекомендуется, — отвечаю. — Да и что, собственно, за объекты тут для съемки. Ни людей, ни животных, ни даже пейзажа какого-нибудь, одни рельсы». — «А это, говорит, тоже пейзаж, только индустриальный. Видите, как солнце на рельсах играет и как сверкающие линии сходятся вдали?»

Сержант, однако, ничего особо примечательного в пейзаже этом не увидел и недоуменно пожал плечами. А Волков решил, наверное, что милиционер его в чем-то заподозрил, и торопливо полез в карман.

«Если вы меня за шпиона какого-нибудь принимаете, то вот вам мои документы…»

И протянул сержанту паспорт. Но тот не взял его, опытным глазом успел, однако, прочесть фамилию.

«Ни за какого шпиона я вас не принимаю, только снимать индустриальные пейзажи на станции не рекомендую. Я тоже увлекаюсь фотографией и потому знаю, какие отличные снимки можно сделать в нашем городском парке и вообще на любой улице Ясеня. Зачем же тратить пленку на железнодорожные рельсы?»

«Спасибо вам за совет, — поблагодарил странный фотограф. — Я ведь не здешний. Приехал в гости к знакомым, да неудачно. Они тоже, оказывается, куда-то уехали. Пришлось остановиться в гостинице. Город я еще не успел осмотреть, а на станцию пришел за багажом, который оставил в камере хранения».

Попрощался он с сержантом и ушел. А сержант долго еще не мог успокоиться. Стал на то место, с которого Волков снимал железнодорожные пути, и заметил, что в поле зрения его объектива были не только рельсы, сходящиеся вдали, но и железнодорожный мост. А так как аппарат у него был типа «Зенит-6» с переменным фокусным расстоянием, то он мог снять этот мост даже с такого расстояния со всеми подробностями.

Это еще более насторожило сержанта, и он, вернувшись с дежурства, позвонил своему родственнику, работающему администратором в гостинице «Добро пожаловать».

«Слушай, Миша, ты не запомнил, случайно, не останавливался ли у вас вчера или сегодня некий Волков?»

«Волков, Волков… — задумчиво повторил администратор. — Знакомая фамилия. Был вроде такой вчера вечером. А какой он из себя? Высокий, сухопарый, лет пятидесяти с небольшим?.. Ну так это определенно он! С явными причудами человек. Мест у нас в гостинице сейчас много, и я предложил ему хороший номер на пятом этаже. А он, узнав, что есть свободные на десятом, попросился туда».

«Небось с видом на центр города?» — поинтересовался сержант.

«В том-то и дело, что взял он тысячу первый, с видом на западную окраину. А там, сам знаешь, какие виды. Да еще химзавод коптит небо…»

«Наверно, там не было больше свободных номеров?»

«В том-то и дело, что были. Явно со странностями постоялец…»

— Может, я и зря к вам со своими подозрениями, товарищ капитан, — закончил свой рассказ сержант железнодорожной милиции, — но только чем-то этот фотолюбитель меня насторожил.

Поблагодарив сержанта, Лагутин послал в гостиницу своего помощника, и тот проверил паспорт Волкова, все еще находившийся у администратора. Паспорт был в полном порядке, но капитан решил все же сделать запрос в Куйбышев по месту прописки Волкова.

И вот ответ на этот запрос пришел. Теперь нужно действовать более решительно. Но как? Для ареста нет ведь пока достаточных оснований…

Размышления капитана прервал стук в дверь его кабинета.

— Войдите!

Повернувшись к двери, капитан увидел лейтенанта Дюжева.

— Здравия желаю, товарищ капитан, — поздоровался Дюжев. — Разрешите доложить новые сведения о диверсанте?

— А в том, что он диверсант, у вас, значит, никаких нет сомнений?

— Теперь никаких, товарищ капитан!

— Докладывайте тогда.

— Помните того комсомольца, который первым?..

— Да, помню, товарищ Дюжев. Говорков, кажется?

— Так точно, Говорков Алексей. Ну, так он очень дотошным парнем оказался. Несмотря на то что весь день дежурил возле гостиницы, как я уже вам докладывал, не успокоился и ночью…

— В каком смысле?

— А в том, что снова повел наблюдение. На этот раз, правда, из окна квартиры своего приятеля, который живет недалеко от гостиницы.

— Каким же образом?

— А с помощью бинокля, товарищ капитан. Наблюдая за девятым и десятым этажами, он заметил, что на десятом кто-то долго смотрел в окно в раздвижную зрительную трубу. А утром, став на подоконник, фотографировал с помощью телеобъектива…

— А какое окно десятого этажа привлекло его внимание?

— Угловое. Я уже выяснил, в какой оно комнате, — в тысяча первой!

— Спасибо вам за эти сведения, товарищ Дюжев. Постояльцем тысяча первого номера буду теперь заниматься лично я и мои помощники. Предупредите Говоркова, чтобы больше не было никакой самодеятельности с его стороны.

— Слушаюсь, товарищ капитан! Но, может быть, Говорков сможет все-таки вам пригодиться?

— Да, он нам понадобится. Мы покажем ему жильца тысяча первого номера, чтобы не осталось никаких сомнений, что он и человек, которого Говорков видел на Козьем пустыре, одно и то же лицо.

— У меня и без того нет ни малейших сомнений…

— Сомнений не будет только после того, товарищ лейтенант, как Говорков его опознает.

Полковника Азарова Лагутин не застал на его командном пункте, а дежурный не разрешил ему спуститься в подземелье.

— Там не безопасно, товарищ капитан, и я не имею права пропустить вас туда. Особенно сейчас…

— Почему — особенно? — настораживается Лагутин.

— Там найдена мина-сюрприз… Саперы добрались до входа в склад изнутри и обнаружили, что двери его заминированы. И если бы мы проникли в подземелье не через его перекрытие и стены, а попытались бы откопать вход, то…

— Я понимаю, товарищ майор, — соглашается Лагутин, все еще надеясь уговорить дежурного. — В связи с этим мне особенно важно поскорее увидеть полковника…

— Нет, вы, видно, не все понимаете, капитан, — начинает терять терпение дежурный. — Полковник сейчас руководит разминированием, и ничто не исключено…

— Но ведь в этом случае и мы с вами взлетим на воздух! Так какая же разница?..

— А такая, капитан, что вы можете отвлечь внимание полковника и тогда действительно…

— А он разве сам?..

— В том-то и дело! Он всегда все самое трудное делает сам, — с нескрываемой гордостью за своего командира произносит майор. — И хотя он творил в свое время чудеса на фронте и сейчас еще… Ну, в общем, мало ли что может произойти? И лучше было бы, если бы вы вообще…

— Нет, товарищ майор, — решительно прерывает его Лагутин, — уж отсюда-то я никуда не уйду!

Полковник Азаров снова спускается в подземелье

…Полковник Азаров в одной майке, перепачканной грязью, устало смахивает с лица крупные капли пота. Поединок с миной длился недолго, всего пять минут, но опустошил его так, будто он целый день проработал на минном поле. Мина была не очень сложной, и потому, наверно, казалось все время, что тут притаилось что-то еще. Не может быть, чтобы так было все просто. Где-то приготовлена ловушка…

«Не торопись, — внушал он себе, — не считай, что разгадал устройство сюрприза, присмотрись получше, проверь все еще раз…»

Но вот все, кажется, позади. Капитан Левин передает мину старшему сержанту Вачнадзе, и он несет ее к выходу.

— Товарищ Левин, позвоните на КП, — приказывает Азаров капитану, — сообщите дежурному, что у нас все в порядке.

Он все еще не может вздохнуть полной грудью, продолжая находиться в состоянии затаенного дыхания. И мышцы никак не расслабит. Сказываются годы, наверно… А может быть, и опасность никогда еще не была так велика? До сих пор приходилось ведь рисковать, в основном, собственной жизнью, а тут судьба чуть ли не целого города…

— У майора Никитина тоже все в порядке, — позвонив дежурному, докладывает Левин. — Если не считать того, что вас ждет капитан Лагутин.

«Наверное, у него что-то новое», — встревоженно думает Азаров, медленно выбираясь из подземелья и все еще ощущая во всем теле непривычную тяжесть. Добравшись до поверхности земли, полковник снимает мокрую от пота майку и подставляет пригоршни рук под струю холодной воды, льющейся из-под водопроводного крана.

Офицеры и сержанты Азарова работают теперь во влажной глине, извлекая из нее не только ящики, но и отдельные боеприпасы. Очищать их от грязи приходится голыми руками, ибо нет у саперов более чувствительных инструментов, чем руки. Вслепую касаясь поверхности снарядов, артиллерийских и инженерных мин, их пальцы с безукоризненной точностью осязают все элементы любой конструкции.

У восточной стены подземелья деревянные ящики упаковки боеприпасов давно уже сгнили, и снаряды лежат там в вязкой глине в беспорядке — фугасные вперемешку с бронебойными и осколочно-фугасными. Но натренированные пальцы саперов по тупым или острым головкам снарядов, по ведущим пояскам, по ширине центрующих утолщений, по форме их запоясковой части безошибочно определяют, что находится у них в руках. А от этого зависит, как извлекать снаряды из глины — головной частью или тыльной, чтобы не задеть чем-нибудь взрывателей. Но для того чтобы руки саперов не утратили чувствительность, их нужно почаще мыть.

Вот и приказал полковник Азаров подвести резиновые шланги от водопровода поближе к подземному складу боеприпасов. Он по личному опыту знает, что холодная вода не только смывает грязь, она и успокаивает…

Тщательно вымыв руки, лицо и грудь, Азаров надевает гимнастерку и идет на свой командный пункт.

— Все обошлось благополучно, товарищ полковник? — поднимается навстречу Азарову капитан Лагутин.

— Да, обошлось. А у вас снова какие-нибудь тревожные вести?

— Все то же, товарищ полковник. Теперь, однако, подозрения наши можно считать подтвердившимися.

— Значит, возможность диверсии…

— Нет, это едва ли. Но он явно надеется на катастрофу.

— То есть на неизбежность взрыва?

— Вот именно. И рассчитывает, видимо, все это сфотографировать. Нам достоверно известно, что у него есть фотоаппарат с телеобъективом. Живет он в гостинице «Добро пожаловать» на десятом этаже, с которого хорошо виден Козий пустырь.

— Но ведь над Козьим пустырем, а точнее, над местом работ по разминированию подземного склада мы соорудили перекрытие, так что едва ли он…

— А вот это-то и убеждает нас в том, что он надеется на неизбежность взрыва и, видимо боясь упустить этот момент, с восьми утра до шести вечера не покидает гостиницы. Его уже видели в окне комнаты со зрительной трубой и фотоаппаратом.

— Но, может быть, он фотографирует еще что-то?

— Вы же сами знаете, что, кроме химзавода, который он давно уже мог сфотографировать, там ничего больше нет. Из того окна ничто не может привлечь внимание и любителя природы или архитектуры. Такие виды открываются главным образом с восточной стороны гостиницы. К тому же мина, которую вы только что обезвредили, разве не подтверждает его расчетов? И хорошо, если только одна эта мина…

Дальнейший их разговор прерывает телефонный звонок. Полковник Азаров снимает трубку!

— Я слушаю вас, товарищ Левин.

— Небольшое ЧП, товарищ полковник… Старшего сержанта Вачнадзе и сержанта Каширина завалило…

— Как — завалило? Чем?..

— Обрушились штабеля со снарядами и преградили им выход из левого бокового отсека подземелья.

— А сами они не пострадали?

— Вачнадзе говорит, что слегка придавило ногу Каширину. И потом, он обнаружил… вернее, нащупал в вязкой глине какой-то пластмассовый цилиндрик с контактными зажимами, — докладывает капитан.

— А проводники?

— Видимо, перержавели…

— Пусть не трогает там больше ничего! Я сейчас спущусь к вам… — Повернувшись к капитану Лагутину, Азаров бросает: — Мне снова нужно туда!.. Извините. А предостережение ваше будем иметь в виду.

Старший сержант Вачнадзе по складу характера был горячим человеком. «Кавказский темперамент» — говорили о нем его друзья. Он и теперь во время опора взрывается, как гремучая ртуть. Вспыхивает даже на комсомольских собраниях. Но во время работы с взрывчаткой нет более хладнокровного человека. И это не от природы. Этому пришлось учиться, воспитываться, а вернее, перевоспитываться.

— Знаешь, Коля, у кого я выдержке учусь? — сказал он недавно своему другу, сержанту Каширину. — У командира нашего, у полковника Азарова.

— Мы все у него учимся, — поправил его Каширин. — И не потому, что положено учиться у старших…

— А тебе-то чего выдержке учиться? — удивленно перебил его Вачнадзе. — Это мне все время приходится себя сдерживать, а ты и так спокойный.

— Спокойствие и выдержка это, милый мой, не одно и то же. Равнодушные люди самые, наверно, спокойные, а ведь я…

— Ну, извини, дорогой, не хотел тебя обидеть. Ты не спокойный, ты выдержанный. Я хорошо помню, как ты дал недавно по морде одному мерзавцу…

— Ничего себе выдержка! — засмеялся кто-то из их друзей.

— Именно выдержка! — резко обернулся в его сторону Вачнадзе. — Его убить нужно было, а он ему лишь по морде дал. Значит, нашел в себе силы сдержаться…

Вспоминая теперь этот разговор, Вачнадзе невольно улыбается, и ему приятно, что тут, рядом с ним, его верный друг. Он не повысит голос, если надо расправиться с каким-нибудь наглым молодчиком, вступиться за кого-нибудь. Он сделает это молча, без лишнего шума и показухи, как некоторые другие. С таким можно в любую разведку, в любую атаку или через любое минное поле… Очень ведь важно, кто с тобой рядом.

Вон как ловко извлекает снаряды из вязкой глины Коля Каширин! Бронебойные головкой вверх, осколочно-фугасные головкой вниз. А у Шота Вачнадзе идут пока лишь артиллерийские мины. Но что такое? Почему пальцы не нащупывают рубчиков центрирующего утолщения на корпусе очередной мины? Да и диаметр не тот… И не металл это вовсе, а пластмасса! Значит, не мина, но что же тогда?..

Нащупанный старшим сержантом предмет не лежит к тому же, а стоит вертикально. Случайно это или… Нет, не случайно, наверно, и его лучше не шевелить и не наклонять. Хорошо еще, что глина тут не такая вязкая, позволяющая перемещать руку по корпусу цилиндра.

Придерживая его левой рукой, Вачнадзе добирается правой до верхней части неизвестного устройства. Оно завершается крышкой и металлическим контактным зажимом, из-под которого торчит короткий усик проволочки.

«Проводник, наверно, — решает Вачнадзе. — И явно перержавевший. Это хорошо. Можно, значит, не опасаться замыкания электрической цепи. Нужно поскорее доложить об этой находке капитану…»

Но едва он собрался позвать капитана Левина, как с грохотом обрушился вдруг штабель с артиллерийскими снарядами, стоявший возле прохода в боковой отсек подземелья. Видно, нижние ящики его сместились в жидкой глине и нарушили равновесие штабеля. Он завалил теперь выход из отсека и оборвал провод электрического освещения.

— Ты цел, Коля? — кричит Вачнадзе Каширину.

— Почти, — отвечает из темноты сержант. — Ногу только слегка придавило.

— Подожди немного, я сейчас…

Он на ощупь добирается до Каширина и помогает ему вытащить ногу из-под ящиков. А им уже кричит с той стороны завала капитан Левин:

— Что там у вас, Вачнадзе? Никто не пострадал?

— Все целы, товарищ капитан, — отвечает старший сержант. — Вот только ногу Каширину придавило.

— Можно ее освободить, чтобы не рухнули на вас остальные ящики?

— Пробуем…

— Поосторожнее только. Я сейчас полковнику доложу.

— Доложите тогда еще, что я какой-то неизвестный мне замыкатель обнаружил.

Расспросив старшего сержанта, что собою представляет этот замыкатель, капитан Левин спешит к полковнику Азарову.

Спустившись в подземелье, полковник внимательно осматривает завал. Капитан Левин уже осветил его двумя лампочками с рефлекторами, и в их свете без труда можно рассмотреть каждую дощечку на ящиках. Все они в хорошем состоянии, и их можно, видимо, без особого риска разобрать. Но Азарова больше всего беспокоит теперь придавленная нога Каширина и замыкатель, обнаруженный старшим сержантом.

— Как там с ногой Каширина, Вачнадзе? — повышая голос, спрашивает он старшего сержанта.

— Все в порядке, товарищ полковник, — отзывается Вачнадзе. — Удалось освободить его ногу. Он говорит, что ему почти не больно, а я думаю, что она серьезно повреждена…

— Пусть еще немного потерпит. Мы сейчас начнем разбирать завал. А теперь расскажите поподробнее о замыкателе, который нашли. Он что, небольшой?

— Миллиметров тридцать в диаметре. Вверху, над крышкой, у него контактный зажим.

— А внизу?

— Штырь, тоже похожий на контактный зажим.

— Ну так это шариковый замыкатель! — уверенно заключает полковник Азаров. — Чертовски коварная штука! Вся надежда теперь только на то, что его батарейка уже разрядилась. В наставлении она называлась сухим элементом, напряжением в полтора вольта. Но все равно нужно быть с этим замыкателем очень осторожным — чем, как говорится, черт не шутит! Вы не трогайте там больше ничего, мы уже начали разбирать завал.

Пока саперы растаскивают ящики завалившегося штабеля, полковник Азаров продолжает рассуждать о найденном Вачнадзе замыкателе:

«Случайно ли он там оказался?.. Его ведь устанавливали иногда вместе с минами в качестве элемента неизвлекаемости. Весьма возможно, что в том отсеке, в котором обнаружил его Вачнадзе, есть запасной вход в подземелье и немцы тоже его заминировали, опасаясь, что он будет откопан раньше, чем главный… Тогда шариковые замыкатели, наверное, продублированы там еще и взрывателями натяжного и нажимного действий. Нужно иметь это в виду и поговорить с Огинским и Бурсовым».

Они все еще не уехали, хотя Азаров не нуждается больше в их помощи. Он и сам знает теперь, что нужно делать. Даже когда обезвреживал мину-сюрприз у главного входа в подземелье, сообщил им об этом только за ужином. Бурсов даже разозлился на него за это:

— Ну знаешь ли! А если бы что-нибудь серьезное?..

— Если б серьезное, тогда бы я непременно к вам за советом, — усмехнулся в ответ Азаров.

Заслуженная награда

Бурсову и Огинскому очень не хочется уезжать, оставить тут Азарова наедине с заминированным подземельем. Но ведь у них дела в Москве. Да и Азаров хоть и в шутку, но жалуется:

— Не доверяете, значит? Не надеетесь, что я и без вас…

— Но мало ли что…

— А что же теперь-то? Мины у главного и запасного входов обезврежены…

— А какой-нибудь еще сюрприз?

— Самое опасное все-таки позади, — с деланной беспечностью улыбается Азаров. — Заболоченный угол подземелья, таивший в себе главную опасность, очищен наконец. Остальные боеприпасы в сухом месте и почти все в упаковке.

— А таинственный незнакомец?

— Он теперь тоже не страшен. Его ведь обнаружили и в любую минуту могут задержать. Капитан Лагутин лишь ждет на сей счет указаний своего начальства.

— В том, что он уже ничего, пожалуй, не сможет сделать, у нас тоже нет сомнений, — соглашается с ним Огинский. — Но раз он все еще торчит здесь, то надеется, значит, на что-то…

— А это потому, что ему неведомо, в каком положении разминирование. Не знает, что мы обнаружили наконец все их сюрпризы…

— Скажи лучше, что мы тебе надоели, — обиженно говорит Бурсов, но, увидев выражение лица Азарова, тотчас же восклицает: — Прости, пожалуйста! Пошутил, и притом глупо. Ничего, видно, не поделаешь с этим упрямцем, Евгений, — поворачивается он к Огинскому. — Привык он один на один… Я хоть и генерал, но не твой непосредственный начальник, Василий Петрович, а то запретил бы тебе это единоборство.

— Шутишь ты или серьезно? — спрашивает Азаров.

— Такими вещами не шутят. И будь бы на твоем месте кто-нибудь другой, даже помоложе тебя, я бы непременно настоял на запрещении. А с тобой сложнее… И не потому, что ты мой старый фронтовой друг…

— Для него ведь, как я понимаю, — это всё! — горячо произносит Огинский. — Все, чем он жил все годы войны, чем живет сейчас. Тут и чувство долга, и лозунг его — быть всегда впереди, и вера в себя, и, самое главное, пожалуй, быть примером для других, для своих солдат. Не забывай, что он командир полка…

— И все-таки этого было бы недостаточно, если бы…

— Если бы у нас с тобой не было уверенности, что он сделает это лучше, чем кто-либо иной, — заключает за Бурсова Огинский.

— Да я просто не знаю, кто бы из известных мне инженерных офицеров сделал бы это лучше, чем он! — снова восклицает Бурсов.

— Ну знаете ли!.. — только и может вымолвить растроганный Азаров.

Задержать Волкова решено утром, в восемь часов, когда саперы полковника Азарова начнут работу по разминированию склада боеприпасов. Капитан Лагутин предварительно договорился с Азаровым о способе привлечь внимание Волкова. Полковник посоветовался об этом со своим пиротехником, и тот предложил зажечь над перекрытием склада имитационный состав дыма.

В пять минут девятого, когда перекрытие над складом окутывается сплошной пеленой цветного дыма, хорошо видного даже сквозь завесу дождя, начавшегося еще на рассвете, капитан Лагутин со своим помощником и администратором гостиницы энергично стучит в дверь тысяча первого номера гостиницы «Добро пожаловать». Ему известно, что Волков уже позавтракал в буфете и минут пятнадцать назад вернулся к себе.

На стук никто не отвечает. Он стучит сильнее, но с тем же успехом.

— У вас есть запасной ключ? — обращается он к администратору.

— Есть, товарищ капитан.

— Открывайте тогда!

Администратор заглядывает в замочную скважину и, не обнаружив в ней ключа, вставляет свой. Повернув его дважды, он распахивает дверь.

Лагутин с пистолетом в руках первым входит в комнату, но в ней никого нет. Помощники капитана заглядывают в шкаф и под кровать. Там тоже пусто. Тогда взоры всех обращаются к открытому окну. На его подоконнике лужа дождевой воды и грязные пятна от подошв ботинок.

Офицеры госбезопасности тревожно переглядываются. Капитан поспешно шагнул к окну и, перегнувшись через подоконник, посмотрел вниз, на бетонированный двор гостиницы. Там уже собралось несколько человек у распростертого тела.

— Неужели выпрыгнул?.. — чуть слышно сказал Лагутин.

— Скорее всего, поскользнулся, — предположил один из офицеров, проведя ладонью по скользкому от дождя подоконнику. — Выбирал, наверно, для фотосъемки место поудобней и сорвался…

Приказав одному из лейтенантов тщательно обыскать комнату, капитан со вторым помощником поспешил вниз.

Над телом Волкова уже склонился врач, вызванный из гостиницы.

— Он мертв…

Вечером капитан Лагутин снова заехал к полковнику Азарову и сообщил ему, что при проявлении пленки, вынутой из фотоаппарата Волкова, обнаружены три снимка западной окраины Ясеня с очертаниями имитационных дымов над Козьим пустырем.

— А других снимков разве не было? — спрашивает Азаров. — Снимал же он Козий пустырь и прежде.

— Других обнаружить пока не удалось. В аппарате была новая кассета, и эти три кадра на ней первые. Но сейчас уже не имеет особого значения, что он снимал прежде. Важно, что он оказался именно тем, за кого мы его принимали. Ну, а у вас как дела?

— И у нас обстановка становится спокойнее. Работы примерно на неделю, но, кажется, уже без особых сюрпризов.

В тот же день Лагутин вызвал к себе лейтенанта милиции Дюжева:

— Как поживает комсомолец Говорков? Товарищ Дюжев, надо бы как-то наградить его за бдительность.

— Только не награждать, товарищ капитан, если мы не хотим обидеть парня.

— Обидеть?

— Да, именно обидеть. Он ведь комсомолец и настоящий патриот. Для него это было его долгом, а мы…

— А ведь и в самом деле награда за исполнение патриотического долга может показаться такому парню обидной, — соглашается с Дюжевым Лагутин. — Но смотря какая награда, однако. Не денежная же премия. Ну, а скажем, скромные наручные часы с соответствующей надписью? У парня, наверное, вообще еще нет никаких?

— Думаю, что нет… А может быть, лучше фотоаппарат с именной пластиночкой? Он увлекается фотографией, а своего аппарата не имеет, пользуется школьным.

— Согласен с вами. Пожалуй, действительно лучше фотоаппарат. Тем более, что он пытался сфотографировать Волкова, а вернее, того, кто выдавал себя за Волкова.

— Не только пытался, но и сфотографировал, — уточняет Дюжев. — Правда, разглядеть Волкова на его снимках было нелегко, но в том вина не Говоркова, а примитивного аппарата, которым он пользовался.

— Ну, значит, это решено!

Город может спать спокойно

Полковник Азаров проснулся сегодня очень рано. Он всегда просыпается рано — в шесть утра — и сразу же встает. Но сегодня он открыл глаза в половине шестого и позволил себе полежать немного в постели и подумать. Вчера он сказал капитану Лагутину, что все самое трудное уже позади. Так ли это? Он, правда, добавил при этом вводное словечко «кажется», но лишь на всякий случай, для перестраховки. В общем-то, это и не его только точка зрения. Так думают все его офицеры, и это теперь тревожит его. Нет ведь ничего пагубнее самоуспокоенности…

А может быть, сам он внушил им такие мысли? Или и того хуже — они говорят это, дабы ему угодить. Ну, это уж совсем худо!..

И тут он вспомнил случайно услышанный разговор его сержантов. Они сидели под окнами комнаты, в которой он тогда находился, не зная, что полковник слышит их, и потому говорили, вернее, спорили со всей откровенностью. Азаров не обратил внимания на начало их разговора, но, прислушавшись, догадался, что кто-то, видимо, высказал мнение, будто его, полковника Азарова, трудно понять, так как он не очень разговорчив. И что вообще не так уж часто они его видят, чтобы с достаточной уверенностью судить о его достоинствах и недостатках.

И тут вступил в спор сержант Вачнадзе:

— Что значит — не разговорчив, дорогой? А может быть, просто не болтлив? Это тоже черта характера, хорошая к тому же. Ну, а потом — что значит «редко видим»? Ты же на юридический собираешься — суди тогда по косвенным (чуть не сказал «уликам») приметам. Норберт Винер в какой-то из своих статей сказал, что скрытые склонности (а я бы добавил: и недостатки) руководителей можно выявить по облику подчиненных, которых он себе подбирает. А мы ведь видим командира нашего батальона майора Ладова каждый день. А его замполита майора Воронова еще чаще. Я не говорю уже о командире роты капитане Левине. Они какие, по-твоему?

В последовавшем за этим шуме одобрительных голосов Азаров расслышал только громкое восклицание Вачнадзе:

— Вот видишь, дорогой!

Солдат своих Азаров не только любит, но и высоко ценит, всякий раз открывая в них все новые черты. Он всегда был неравнодушен к саперной воинской специальности. Считал, что воспитывает она у солдат и офицеров наряду с прочими положительными чертами характера еще и мудрость, философское отношение к жизни. В русской армии это было всегда, а теперь, когда в инженерные войска приходят парни со средним образованием, стало особенно заметным.

А офицеры? Капитан Левин, например? Он прямо-таки влюблен в математику и заразил этой любовью своих солдат. Азаров поинтересовался как-то, что они читают. Оказалось, что в большом количестве математиков или о математиках. Винера, Соболева, Колмогорова. Узнал он от Вачнадзе о существовании такой интересной книги, как «Игра с бесконечностью» профессора Будапештского университета Розы Петер и с большим удовлетворением прочел ее. Увлекаются его сержанты и кибернетикой.

А вчера под руководством капитана Левина и лейтенанта Маркова стали решать проблему «вероятностного количества» различных снарядов и мин, оставшихся в подземелье, методом Монте-Карло. Азаров хоть и не очень верит, что их вычисления увенчаются успехом, но ему приятно, что его офицеры и сержанты предпринимают такую попытку.

Нужно вставать, однако!

Азаров проворно вскакивает с постели и делает зарядку. Едва успевает позавтракать, как за ним приходит машина.

В штабе полка Азарова уже ждет подполковник инженерных войск из военного округа.

«Наверное, с какой-нибудь новой идеей?.. — с тревогой думает Азаров. — Так просто он не приехал бы в столь ранний час…»

— А я к вам с рацпредложением, — улыбаясь, говорит подполковник, пожимая руку Азарову.

— Я так и думал, — усмехается и полковник. — Поддались, наверное, настояниям председателя горисполкома?

— В какой-то мере… Он побаивается, что вы не успеете до первого сентября.

— Его опасения мне понятны, но ведь вы-то…

— Да, я не сомневаюсь, что вы успеете, но почему бы все-таки не кончить с этим единым махом, так сказать?

— Взорвать оставшееся на месте?

— Ну да! Я подсчитал — это безопасно. И риска меньше. Некоторые из оставшихся боеприпасов находятся ведь в песке и глине. Откровенно говоря, мне даже не совсем понятно, почему вы противитесь…

— Помнится, я сообщал вам о строительстве физической лаборатории научно-исследовательского института в ста километрах от Ясеня?

— Да, был такой разговор. Но ведь у них всё в порядке пока…

— Вот именно — пока. Пока мы уничтожаем лишь небольшие группы боеприпасов на подрывном поле.

— А нельзя связаться с ними по телефону и посоветоваться?

— Я заказал на сегодня разговор с моей дочерью, которая работает на строительстве этой лаборатории. Товарищ Силин, — обращается Азаров к помощнику начальника штаба, — вы связались уже с Заозерным?

— Так точно, товарищ полковник. С минуты на минуту жду ответа.

— Давайте тогда подождем немножко, — продолжает Азаров, повернувшись к подполковнику, — и тогда уже решим.

— Но в принципе вы не против?

Азаров подтверждает, что он не против, и они принимаются обсуждать детали подрывания оставшихся боеприпасов. А минут через пятнадцать раздается звонок из Заозерного.

— Это ты, папа? — слышит в трубке голос Ольги Азаров. — Очень хорошо, что ты меня вызвал. Я и сама собиралась тебе позвонить. Хотела попросить тебя купить мне…

— Об этом после, — прерывает ее Азаров. — Скажи лучше, как там ваш фундамент? Сейсмографы ваши фиксируют наши взрывы? Ну, а если мы взорвем примерно в пять раз большее количество боеприпасов? Что, даже трехкратное может оказаться опасным? Я сейчас передам трубку моему коллеге из штаба военного округа, и ты расскажи ему об этом поподробнее. Неплохо было бы, пожалуй, если бы ваше руководство прислало нам по этому поводу официальное… Ах, уже послали! Ну ладно, мы потом договорим, а сейчас я передаю трубку.

— Да уж теперь и нет нужды в таком разговоре, — разочарованно произносит подполковник, но трубку берет и задает Ольге несколько вопросов…

— Ничего, видно, не поделаешь, — говорит он Азарову, попрощавшись с Ольгой. — Придется продолжать разминирование прежним способом.

А когда Азаров кончает разговор с дочерью, он сообщает подполковнику, что намерен полностью откопать все четыре стены подземелья и разобрать их кирпичную кладку, чтобы ускорить вынос боеприпасов. Для этого он подготовил уже еще три группы саперов.

Попрощавшись с подполковником, которому нужно получить у начальника штаба полка сведения о боевой подготовке саперов, Азаров уезжает на свой командный пункт на Козьем пустыре.

В подземелье группа капитана Левина продолжает разминирование, а взвод лейтенанта Маркова приступил уже к окончательной откопке стен. Все идет в строгом соответствии с планом, разработанным полковником Азаровым.

В полдень из горсовета Азарову позвонил заведующий городским отделом народного образования и спросил, можно ли надеяться?

— Можно, — обещает полковник, а сам с тревогой думает: «А вдруг?»

Но все идет хорошо, без происшествий. Погода солнечная, на небе ни облачка, а жара такая, какой и в разгар лета не было. Медленно, будто во время траурной процессии, отходят от Козьего пустыря бронетранспортеры, нагруженные снарядами и минами.

На исходе дня взвод Маркова начинает откопку последней стены подземелья. А в тех стенах, которые уже отрыли, разбирают кирпичи.

Если и дальше так пойдет…

И тут к Азарову вбегает встревоженный капитан Левин. Он еще ничего не произнес, но полковнику уже ясно — случилось что-то необычное.

— Бомба!.. — выпаливает Левин. — Обнаружена авиационная бомба! Не взорвавшаяся… У самой стены подземелья.

— Немедленно прекратить все работы! — порывисто вскакивает со своего места Азаров.

— Я уже распорядился…

— Вывести всех из подземелья! — приказывает полковник дежурному. — Пошли! Может быть, ничего страшного…

— Боюсь, что это не так. Бомба застряла в земле на глубине полутора метров. Когда стали откапывать последнюю стенку, обнажилась ее головная часть…

Они разговаривают на ходу, торопясь в котлован, образовавшийся при окончательной раскопке подземелья.

— А какой вес бомбы?

— Полагаю, что четверть тонны.

Теперь они спустились на самое дно котлована. Отсюда хорошо видна торчащая из земли под углом в сорок пять градусов коническая часть бомбы с головным взрывателем.

— Похоже, что фугасная, — замечает капитан.

— Да, фугасная, — подтверждает полковник. — Значит, у нее взрыватель замедленного действия и что-то в нем не сработало. Вывинчивать опасно, может включиться часовой механизм.

— Что будем делать?

— Прежде всего ее нужно подпереть.

— Лейтенант Марков уже занялся этим. Его саперы готовят подпорки. Сейчас половина шестого — успеем обезвредить ее до отбоя?

— Не успеем. Но обезвредить нужно сегодня же…

— А жители?

— Сейчас позвоню в горком партии и горисполком. Пусть размещают людей у знакомых, в гостиницах, клубах и даже в театрах. Отбоя сегодня не будет. А вы свяжитесь с нашим полковым штабом, пусть пришлют машину с паровой установкой, добавят прожекторов и еще одну электростанцию. Будем работать всю ночь.

…Отделение старшего сержанта Вачнадзе, отдыхавшее с шести вечера до одиннадцати ночи, теперь снова возле котлована. Спуститься в подземелье им пока не разрешают, и они издали наблюдают за полковником Азаровым и капитаном Левиным. Офицеры стоят на деревянном помосте у восточной стены подземелья, залитые светом трех прожекторов.

— Как в операционной… — замечает кто-то из сержантов.

Бомба, поддерживаемая теперь подпорками, не видна саперам, но они знают, что полковник с капитаном собираются выплавлять из нее тротил.

— А краном ее нельзя разве? — шепотом спрашивает у Вачнадзе сержант Каширин.

— Взрыватель, наверно, в таком положении, что нельзя. Вот и решили выплавлять. Температура плавления тротила около восьмидесяти одного градуса, так что можно…

— А его много в бомбе?

— В фугасной до семидесяти процентов общего веса. Значит, около ста семидесяти пяти килограммов.

— Работы, значит, надолго… Дождь вот только как бы не помешал. Слышишь, как небесная артиллерия громыхает?

— Похоже, будет ливень…

— Ну, чего раскаркались? — злится Вачнадзе. — Только ливня нам сейчас и не хватает.

Раскаты грома звучат теперь почти без перерыва. А еще через несколько минут падают первые крупные капли дождя. И почти тотчас же из недр черного, распоротого молниями неба обрушивается такой поток, что сержанты мгновенно промокают до нитки, но не уходят под навес.

Азаров и Левин осторожно вывинчивают донную крышку бомбы, чтобы через образовавшееся отверстие раскаленным паром выплавить из бомбы взрывчатку. Им помогает теперь лейтенант Марков.

«Успеют ли?.. — проносятся тревожные мысли в голове Вачнадзе. — Еще четверть часа такого ливня, и в котлован хлынет поток… Местность пологая, и все туда… Вон уж какие ручьи!..»

— Может быть, помочь им, товарищ майор? — спрашивает Вачнадзе у дежурного офицера.

— Нужно будет, полковник даст знать. А вам нечего тут мокнуть, идите под навес.

Но в это время, видимо прорвав какую-то преграду, по крутому откосу шумно устремляется поток мутной, бурлящей воды. Смывая грунт, он заполняет нижнюю часть котлована и размывает рыхлую землю под опорами, подпирающими бомбу. Начинает крениться набок и помост, на котором находятся полковник с капитаном. Еще мгновение, и все рухнет…

— Товарищ майор?.. — встревоженно восклицает Вачнадзе.

— Вперед! — командует наконец дежурный.

Сержанты, обгоняя друг друга и с трудом держась на ногах, скользящих по мокрому грунту, бегут как на штурм к медленно клонящейся набок подпорке с черной тушей бомбы.

— Спокойно, ребята! — кричит им полковник. — Осторожно берите ее снизу — и к запасному котловану!

Голос полковника громкий (нужно ведь перекричать шум дождя и грохот грома), но спокойный, не командный даже, а такой, будто это на работе, требующей лишь слаженности действий. И это снимает напряжение, успокаивает. Тяжелая ноша, готовая ежесекундно взорваться, не кажется уже такой страшной.

На самом же деле никогда еще не сталкивались они с такой опасностью.

В одном из взрывателей бомбы заработал вдруг часовой механизм. Взрыв неизбежен… Если он произойдет здесь, возле склада, взорвутся и те боеприпасы, которые не успели вывезти. Нужно во что бы то ни стало успеть отнести бомбу в запасной котлован, приспособленный для подрывания боеприпасов, не пригодных для транспортировки.

Поддерживая бомбу, полковник идет впереди, увлекая за собой сержантов. А Левину приказывает сбегать к электрикам и помочь им переместить лучи прожекторов на запасной котлован. Но Левин знает ведь, что начал работать часовой механизм головного взрывателя, и понимает, что полковник отсылает его к электрикам, чтобы спасти. И он медлит…

— Сколько раз отдавать вам приказания, капитан? — повышает голос Азаров. — А ну — бегом!

Но капитан не бежит, он уходит с тяжелым сердцем…

В шуме дождя и грохоте раскатов грома не слышна работа часового механизма взрывателя бомбы. Об этом знает пока лишь полковник Азаров, торопливо прикидывающий в уме, на сколько рассчитано его замедление… когда часовой механизм приведет в действие ударник взрывателя?..

— Скорее, ребята, скорее! — торопит сержантов Азаров, помогая им приподнять бомбу над бруствером котлована. — Теперь наклоняйте ее носовой частью вниз. Нет, в котлован никому не надо лезть! Назад, Вачнадзе! Пусть сползет туда сама! Вот и все. А теперь за мной!..

Он бежит со всех ног к глубокому рву. За ним следуют сержанты. И почти тотчас же землю сотрясает взрыв!

«Хорошо, что мы не успели начать выпаривание тротила, — устало думает Азаров, — а то бы не дотащить нам раскаленный корпус бомбы до котлована… Но теперь уже все!..»

Да, теперь он может так думать. Он осмотрел сегодня все, что осталось на складе. Днем Левин со своей командой извлек из влажной глины почти все снаряды. Теперь остались в основном фаустпатроны и инженерные противотанковые мины без взрывателей. Еще три дня… Нет, одни только сутки работы, и склад будет полностью очищен от боеприпасов. А работать теперь нужно в три смены. Пусть горожане потерпят еще немного, разместились же они где-то на эту ночь. А уже потом…

Потом уж город может спать спокойно! Будут другие поводы для бессонницы — тревога за успех свершения замыслов, первая любовь, рождение ребенка… Наверное, и еще что-то, но только не смертельная угроза, как вчера, как все эти две недели.