ГОСПОДНЯ ИСТИНА СВЯТЫХ АПОСТОЛОВ , или КРОВЬ ЦВЕТА КРАСНОГО

В Иерусалим следовал караван, купцы радовались своим покупкам, смеялись и шутили. Среди них было много женщин и детей, и все они не скрывали своей радости. “Смотрите, смотрите! — кто-то закричал не своим голосом, — на Лобном месте горят женщина и мужчина”. Погонщики верблюдов припали к земле, как и все остальные. “Боги, помилуйте тех людей, ведь они сгорят в огне адском”. — “Мама, Ты видишь и слышишь все?” — “Да, Иисус”. — “Эти люди считают, что мы горим в огне адском. Как они ошибаются”. Один из погонщиков встал. “Люди, встаньте, не бойтесь, это же Иисус с Матерью Марией”. Все встали. “Господи, что мы натворили, нам был дан Бог, а мы Его… Да не будет нам за это никакого прощения. Действительно наша земля

— земля обетованная и нужно гордиться тем, что Боги избрали для этого наши места”, — кто-то произнес из толпы смотрящих на это Божье чудо. Женщины собра­ли всех детей в одно место.

— “Дети, смотрите и запомните на всю жизнь и передайте всем другим, что Бог жил на нашей Зем­ле”. Дети были в недоумении: “А что такое Бог?” — “Это такая Сила, которая подарила вам жизнь”. — “А почему они светятся?” — “Потому, что они свя­тые”. — “Нам страшно”. — “Нет, не бойтесь, этого не нужно бояться, этому нужно радоваться и радовать­ся не одним днем, а всей своей жизнью”. Кто-то из детей заплакал и закричал: “Спасите же их, они сей­час сгорят!” — “Нет, нет, они не сгорят, быстрее мы сгорим за то, что натворили. Но как бы ни было, уви­денное оставьте в своих детских душах на всю жизнь”.

Один мальчик обратился к своей маме: “Мама, можно мне подойти к ним и потрогать руками, ибо я стал чувствовать в себе что-то необъяснимое”. — “Сы­нок, не боишься ли ты?” — “Нет, мама, меня к ним тянет какая-то сила”. — “Да-да, Иисус, Я вижу”. — “Вас можно потр…” — “Конечно, подойди сюда”. — “А я не сгорю?” Иисус улыбнулся и сказал: “Тот, кто соприкасается с Богом, никогда не сгорит, ответь Мне, что привело тебя к нам?” — “Я не знаю, но сила какая-то, которая находится не во мне, а рядом со мною”. Иисус обнял мальчика. “Господи, я соприкоснулся с бессмертием” — подумал мальчик. “Мама, чувствуешь, о чем он подумал?” — “Да, Иисус”. — “Дитя ты Мое, как имя твое?” — “Сивхай”. — “Что ж, Сивхай, ты принял Божье крещение, и жизнь твоя будет плодо­творной. Всегда радуйся своей жизни. То, что ты ви­дишь сейчас, не кажется ли тебе сном?” — “Нет, Бог мой. Но даже если это и сон, то он очень приятен и необъясним”. — “Да, Сивхай, ты смышлен, а сейчас ступай к своей маме, но учти, что Я тебя не забуду и сделаю так, что ты станешь человеком необыкновен­ным, хотя кое-что ты уже получил”. — “Но можно ли мне остаться с вами?” — “Увы, пока нет. Но ты всегда будешь слышать Меня и общаться со Мной. Дай Я тебя поцелую”. — “Спасибо Тебе, Господи, за все”.

— “Я не буду говорить “пожалуйста”, ибо о бессмер­тии так говорить нельзя. Мама Мария, а сейчас зак­рой глаза и мы сей момент окажемся дома”. — “Но Иисус…” — “Мама, Я же рядом с Тобой”. Свечение медленно стало угасать. “Смотрите, они уже испари­лись. Как же все происходит?” Караван еще долгое время находился на том месте, люди между собой о чем-то спорили и громко говорили.

“Павел, Варнава, вот мы и дома”. — “Мама Ма­рия, а где же Иисус?” — “Сейчас, сейчас Он будет здесь”. Варнава присел, он был вне себя, Павел улыб­нулся: “Привыкай, дорогой, нет, дорогое мое дитя”. — “Павел, что с Варнавой?” — “Иисус, как Тебе сказать, у него…” — “Не нужно, Павел, я все понял. Варнава, встань, подойди ко мне и закрой глаза”. — “Сейчас я подойду”. — “Вот и молодец, с этой минуты ты бу­дешь воспринимать все как должное в жизни”. — “Хорошо, Иисус, о Тебе мне все понятно, но вот о Маме Марии?” — “Но ведь ты же знаешь, кто Она”.

— “Извини меня, Иисус”.

“Мама”. — Да, Иисус”. — “Нас очень долго не было, накорми братьев Моих”. — “Нет-нет, Иисус, мы уже потерпим, лучше расскажи нам что-нибудь”.

— “Что именно вы хотите услышать?” — “А все

интересное, исходящее из Твоих уст”. — “Павел, ты же читал Книгу Небесную”. — “Да, я читал, но у меня все больше и больше возникает интерес не к жизни, а к Богу”. — “Павел, но ведь все едино. Бог — жизнь”.

— “Иисус”. — “Да, Мама”. — “Расскажи им ка­кую-либо притчу пред сном”. Иисус улыбнулся: “Они же сами уже о многом могут говорить, даже о том, что мне порой недоступно. К тому же они еще и молоды”.

Иерусалим, Иерихон, Ефремь, Назарет — люди по- разному относились к Божьему воскрешению и тол­ковали о всех событиях по-своему. Собирались толпы народа, которые по-всякому относились ко всему свер­шенному. Иоанн за всем наблюдал и делал свои вы­воды по отношению ко всем людям. Понять — труд­ное дело. Но что-то почерпнуть из сказанного ими — ему было под силу. Он часто вспоминал своего первого Учителя — Иоанна Крестителя, мысленно говорил с ним и все время слышал: иди за Иисусом, Господом нашим. Иоанна тянуло к Нему с каждым днем все больше и больше, и в данный момент он спешил, ибо точно знал дату вознесения Господа. К Иоанну обра­щались многие: “Скажи нам, Иоанн, ты человек умный и грамотный, веришь ли ты сполна Иисусу Христу?”

— “Человеки, — отвечал он, — я не только верю ему, но вижу Его и говорю с Ним. И одними словами о Боге нельзя ничего сказать, нужно видеть Его и тогда будет понятно”. — “Некоторые из нас не видели Иису­са, но мы многое слышали о Нем и после услышанного у нас внутри что-то изменилось”. — “Что ж, мне больше добавить нечего, ибо вы почувствовали все сами на себе, даже не видя Иисуса Христа. Но были и другие, которые всяческими путями старались осквернить имя Господне, но на них никто не обращал внимания, ибо еще Иоанн Креститель говорил: “Всяк непочитающий имя Христа от рода дьявольского и его заслуга — гореть в огне”. И для таких преисподняя тоже всегда открыта. По тем временам было очевидно заметно, что время как будто бы свелось в одно целое и в этом времени все кипело, шумело и вновь формировалось, избирая доброе и уничтожая неприемлемое к душе и разуму человеческому. Да и весь облик людской ме­нялся пред лицом Божьим, ибо Ему так хотелось и Ему все было подвластно. Отбор происходил, писания про­роков набирали свою силу и неумолимо неслись между массами грешных во славу Божью, во имя Иисуса Хри­ста. Человечество развивалось в своей духовной плоти, ибо мир Божий присутствовал везде, и это радовало не только Помазанников, но и Самого Всевышнего, ибо в каждом обновлении Он видел смысл и чувствовал Свою силу, силу праведного очищения.

Каждый человек по-своему относился к происходя­щим событиям. Это право любого человека. Самое глав­ное, что события имели место в истории земли обето­ванной, и всяк понимающий слово Божье сохранит себя и свое семейство во славу Христа Спасителя”.

(ОТ СВЯТЫХ АПОСТОЛОВ, ЖИВУЩИХ И ДОСЕЛЕ)

Иоанн вернулся из Ефрема и сразу же встретился с Иисусом. “Иисус, извини меня, я немного задержался, но самое главное, что я поспел вовремя”. — “Иоанн, Я все знаю, ибо с верующим народом трудно рас­статься. На неверующих обидно смотреть, видя их по­грязшими в грешном потоке своего неверия”. — Да, Иисус, Ты прав. Но ведь Ты же говорил, что каждый выбирает путь сам себе: или прийти в Царствие Бо­жье, или посетить пропасть. Конечно, последнее неже­лательно, но у каждого человека есть своя голова на плечах”. — “Иоанн, свершенному следует свершиться, но всякому обходящему следует призадуматься”. — “Иисус, мое мнение таково, что человек всегда будет являться загадкой для себя самого же”. — “Иоанн, Я перебью тебя и добавлю: всяк неверующий человек”. Они посмотрели друг другу в глаза и невольно улыбнулись. “Иоанн, ответь Мне от души, ты чувствуешь трудности от нашего труда?” — “Иисус, не знаю, как Тебе ответить. Если, допустим, я вижу, что после моих проповедей люди меня поняли, то мне легко на душе и — наоборот”. — “Ну, а если охарактеризовать в пол­ном объеме?” — “Да, Иисус, очень трудно”. — “Спа­сибо тебе, Иоанн, за чистосердечное признание”.

“Иоанн, ты прибыл уже?” — “Мать Мария, здрав­ствуй!” — “Здравствуй, Иоанн. Иисус, неудобно”. — “Да, Мама, приготовь”. — “Нет-нет, не беспокойтесь, я не голоден”. — “Нет, Иоанн, иди в дом”. — “Иисус, наша Мать Мария почти не изменилась за все то время, что я Ее знаю. Только вот замечаю, глаза у Нее очень грустные”. — “Иоанн, лучше молчи и не говори Мне об этом. Ведь Я тоже все вижу, но не показываю вида”. — “Извини меня, Иисус, я сказал, не подумав”.

— “Что ж, тому быть, идем в дом”.

“О, Павел, и ты здесь. Но, Учитель, как у тебя дела с Учеником твоим?” — “Спасибо, Иоанн, мне кажется, что лучше всех”. — “Что ж, ты делаешь успехи. Иисус, я прав?” — “Безусловно”.

“Так, хватит, вы снова о своем, лучше присаживай­тесь, все уже готово”. — “Мать Мария, мы слушаемся и повинуемся, как любящие дети Твои”. — “Спасибо тебе, Иоанн. Павел, а вы куда?” — “Вы отдыхайте, а мы с Варнавой выйдем, дабы не мешать, вам”.

“Варнава, идем на Иордан и отдохнем”. — “Па­вел, я не против, но можно…” — “Варнава, если я от тебя услышу хотя бы один вопрос, то мы никуда не пойдем, ибо то уже будет не отдых”. — “Павел, ты видел, какие серьезные лица у Иисуса и Иоанна?” — “Да, я заметил, поэтому и вышел из дома, дабы не раз­рыдаться. А вообще нам следует больше времени про­водить на свежем воздухе. Это, Варнава, для твоей головы будет все во благо”. — “Павел, а для твоей?”

Они громко рассмеялись и побежали.

“Варнава, бе-е-жи-им!” Их переполняла радость жизни, а бессмертие вселяло в них надежды, молодость брала свое, и они не чувствовали никакого предела. Для них все выглядело бесконечным, добрым, и им казалось, что солнце светит как-то по особенному и именно для них, людей принявших, познавших и обща­ющихся с Господом Богом, Иисусом Христом.

Раннее утро. Сразу после пробуждения у Корнилия стало скверно на душе. “Отчего? — подумал он, — Вроде бы и день сегодня добрый, а настроение, как у Даврия перед дождем. Что же предпринять? Идти к Даврию, но я изрядно ему уже надоел. Отправлюсь я, наверное, на Иордан, отдохну в уединении, отдохну от всего, ибо я тоже устал”. Он вышел из дома, посмотрел на солнце и улыбнулся, подумав при том: “Милое ты созда­ние, конечно, тебя сотворил не синедрион и не Тиверий Кесарь. Ты воистину творение Господне”. Он направил­ся к своей лошади и вдруг резко остановился.

“Корнилий, спеши на Иордан”. — “Кто это? Иисус, ты?” Вокруг никого не было. “Да что со мной, неужели лошадь моя говорит со иной? Если же так, то не к добру, да и зачем мне спешить, ведь я же хочу отдох­нуть. Но кто же со мной говорил? Эти мысли не покидали его всю дорогу, и вот он у берегов Иордана.

“Варнава, смотри: Корнилий”. — “Да, Павел, не­ужели что-то случилось?” — “Я так не думаю. Если бы что-то случилось, то он так бы медленно не скакал на лошади. Да и никто не знает, где находимся мы”.

“Павел, Варнава, а как вы здесь оказались?” — “Кор­нилий, мы решили не мешать Иисусу беседовать с Иоан­ном и пришли сюда, чтобы отдохнуть”. — “А разве Иоанн уже в Иерусалиме?” — “Да, он прибыл вчера”.

— “Что ж, ребята, отдыхать — так отдыхать. Я с собой взял небольшую сеть, давайте сейчас наловим рыбы”. — “Корнилий, мы не против”. — “Что ж, юнцы, вперед”. Улов получился удачный, они шутили и смеялись.

“Вот если бы так каждый день, да не только для меня, но и для всех людей”, — подумал Корнилий. Вокруг них резвились малые дети. “Подойдите сюда, детвора, идите сюда, я вас угощу рыбой, — Корнилий взял к себе на руки двух мальчиков, — Вы откуда?”

— “Из Вифании”. — “А что вы здесь делаете?” — “Пока родители отдыхают, мы играем, а вообще мы ищем Бога”. Корнилий улыбнулся. “Вы что, ищете Его в реке?” — “Да нет, мы идем в Иерусалим, у нас папа болен, и он сказал нам, что поможет ему только Иисус из Назарета”. — “Так вот в чем дело. Тогда идемте к вашим родителям, где они?” — “А вон там сидят”. — “Здравствуйте, какие прекрасные у вас дети”. Женщина встала и подошла к Корнилию. “А вы кто?” — “Да я и не знаю, как вам сказать, человек я, и все. Познакомился с вашей детворой, вот и подо­шел к вам. Извините, может я неправильно поступил?”

— “Нет-нет. Скажите как вас зовут?” — “Меня — Корнилий”. — “А вы откуда?” — “О, Боже, я изда­лека, но сейчас временно живу в Иерусалиме”. — “В Иерусалиме? А не знаешь ли ты, Корнилий, Иисуса, воскресшего из мертвых?” — “Да как вам сказать, вче­ра я Его видел и говорил с Ним”. - “О, добрый чело­век, помоги нам”. — “Чем?” — “У моего мужа отня­лись обе руки. И он ничего не слышит”. — “Да, но я не Иисус”. — “Ну подскажи нам, где в Иерусалиме Его можно найти?” — “Что ж, это не составит труда. Я отведу вас к Нему, но только чуть погодя. Сегодня я решил сделать отдых для себя”. — “Спасибо. Сразу видно, что ты добрый человек”. — “Берите своего мужа и идемте к нашему костру, у нас уже готова рыба”.

— “Да нет, мне стыдно”. — “Идемте, идемте. Павел, Варнава, угостите этих людей, ибо они голодны”. — “Хорошо, Корнилий”. — “И еще немного отдохнем и отведем этих людей к Иисусу”. — “Конечно, Корни­лий, отведем. Корнилий, смотри, судя по всему, сюда скачут четыре всадника. Это легионеры”. Корнилий посмотрел и невольно подумал: “Неужели что-то должно случиться? Значит, не зря я слышал голос”. На­ездники спешились и присели в стороне. Не успели они это сделать, как сразу начали из мелеха пить вино.

“Павел”. — “Да, Корнилий”. — “Чувствую я, что нам следует покинуть это место”. — “А что случилось?”

— “Вот именно, пока ничего не случилось”. — “Корни­лий, я не понимаю тебя”. — “Да нет, Павел, уже по­здно”. К ним подошли легионеры. “Кто вы?” Один из них заорал: “Смотрите, это же прихвостни того дьявольс­кого сына, которого мы недавно распяли”. — “Не ме­шайте нам отдыхать”, — вмешался Корнилий. “Что-о, да что ты нам говоришь? Ты что, нам приказываешь? Да как ты смеешь, тварь преисподняя”. — “Я не тварь, я сотник и прошу вас, уйдите отсюда”. Легионер попытал­ся ударить Корнилия, но Корнилий увернулся и резко ударил легионера в грудь. Тот упал, ударившись головой о камень. Увидев все это, остальные легионеры наброси­лись на Корнилия. “Варнава, что же мы стоим, давай поможем Корнилию”. — “Конечно”.

На это было страшно смотреть. Творилось что-то невообразимое. И все-таки силы были не равны. Пер­вого сбили с ног Павла, вслед за ним — Варнаву. Корнилия покидали силы, но он держался. Женщина, забрав своих детей, отбежала в сторону, муж ее пытал­ся помочь Корнилию, но только ногами. Его ударил один из легионеров мечом по голове. Удар был не силь­ным, но кровь все же появилась. Женщина в испуге закричала, но послышался и еще крик. Первый удар мечом Корнилию нанесли по спине, второй в грудь, Корнилий в беспамятстве упал, его начали бить ногами, весь окровавленный, он ничего не чувствовал. Ему только слышались протяжные голоса и ржание лошади. Пос­ле появился яркий свет, который начал увлекать его за собой. “Что это?” — “Это твоя душа, Корнилий, но тебе рано сюда, тебе сейчас помогут вернуться”. — “Да что со мной?” — “Не бойся, сейчас ты вернешься, но боль пронзит тебя”, — “А легионер почему здесь?”

— “Он сильно ударился головой о камень, и мы заби­раем его сюда к себе. Пусть здесь он все поймет, раз не хотел понять жизнь на Земле”. — “Может, я все-таки останусь здесь?” — “Нет, говорят же тебе, что рано”. — “Но мне здесь легко”. — “Все понимаем, но ты нужен еще на Земле, твое будущее впереди”.

Легионеры посмотрели на Корнилия, тот лежал без движения. “Уходим отсюда, он готов”. Они подошли к лежащему легионеру. “Смотри, разлегся, да еще и ка­мень под голову подложил, вставай, быстро вставай, нам нужно уматываться отсюда”. — “Да он же уже хо­лодный. Ладно, бросаем их всех здесь и скачем от этого проклятого места”. — “Варнава, очнись, да оч­нись же ты”. — “Павел, что случилось?” — “Ты что, разве не помнишь?” — “Нет, у меня болит голова”. — “А у меня, думаешь, не болит, вставай быстрее, Корни­лий лежит весь окровавленный. Ему нужна помощь”.

— “У-у-у, сейчас”. Они подошли к Корнилию. “Кор­нилий, Корнилий”. — “Павел, он не дышит”. — “Не может такого быть. Он должен, должен дышать,” — Павел упал на колени и заплакал. “Безумцы, за что, за что вы его убили?! Ведь он же был самый лучший из всех людей, которых я знал. Господи, Иисус, накажи ты их Своей силой праведной…”

“Иисус!” — “Иоанн, погоди, погоди, погоди. Мама, а где Павел и Варнава?” — “Да они ушли, не сказав ничего. Иисус, что-то случилось?” — “Чувствую, что да, и Мне нужно поспеть. Иоанн, прости Меня”. — “Но скажи хотя бы что-нибудь?” — “Я слышал голос Павла и видел лежащего Корнилия в луже крови”.

— “Да не может этого быть”. — “Иоанн, Я никогда не ошибаюсь”. — “Что ж, Иисус, тогда спеши”. — “Павел, успокойся, Я здесь”. — “Иисус, брат мой, они, они…” — “Успокойся, берите с Варнавой Корнилия и несите к реке, опустите его в воду с головой”. — “Иисус, но он же…” — “Опустите, говорю”. Они опустили Корнилия в прохладные воды Иордана и стояли, смот­рели. Тело было без движений, лишь разводы красного цвета уходили от тела Корнилия. “Иисус, Иисус…” — “Потерпите еще несколько мгновений”. — “Павел, смотри, что это за свечение?” — “Варнава, где, я не вижу”. — “Да вот, над водой парит”. — “Да-да, я вижу. Смотри, оно приближается к Корнилию. Кор­нилий, вставай!” — Он резко встрепенулся, выскочил из воды. “Павел, Варнава, вы что ошалели? Я же вам не малое дитя, чтобы со мной так играть”. — “Корни­лий, это чудо, ты живой?” — “Да разве я умирал? О Боже, стойте, стойте. Да, я видел яркий свет, все, я все вспомнил. Иисус! — Корнилий встал на колени, — спасибо Тебе”. — “Встань, Корнилий”. — “Иисус, с кем я там говорил?” — “Корнилий, пока не вспоминай, придет время, и ты все поймешь”. — “Иисус, но мне кажется…” — “Да не кажется тебе ничего, было то, чему вас учил”. —”Иисус, лежит воин, которого я уда­рил, ему нужно срочно помочь”. — “Корнилий, стой, ему уже ничем не поможешь, он уже во власти Небес, ты же сам видел его там”. — “Да-да, я видел его там”. — “За него не беспокойся, о нем уже беспоко­ятся другие”.

“Иисус, извини меня, вот эти люди искали Тебя, пожалуйста, помоги им”. — “Хорошо, Корнилий, пусть они подойдут ко Мне. Вы Меня искали?” — “Да, если Ты Иисус, помоги моему мужу”. — “Вы верите Мне?”

— “Мы верим Тебе”. — “Как звать мужа твоего?”

— “Михай”. — Да, редкое имя, пусть следует за Мной”. Вместе с Иисусом Михай вошел в реку. “Опу­стись ровно семь раз головой в воды Иордана”.

Павел, считай. — Три, четыре, ну-ну, шесть, семь . Михай поднял руки. “О, Господи, я здоров, я слышу, руки — я их чувствую”. Он выбежал из воды, обнял детей и жену. Все стояли и плакали. После Михай подошел к Иисусу, снял с пальца украшение. “Возьми подарок моей матери, больше мне нечего дать Тебе”.

— “Михай, что принадлежит роду твоему — это не Мое. Для Меня подарок — твое выздоровление и твое откровение чистое предо Мной в Вере Моей. Для Меня это самое главное, а сейчас — ступайте с добром к себе домой и живите долгие лета”. Иисус взял их детей на руки. “Дети, скажите Мне, вы любите своих отца и мать?” — “Да”. — “Так любите их так всю жизнь, и вас же так будут любить ваши дети, и все время помните, кто вас держал на руках, и Я всегда вам буду помогать”. — “Спасибо Тебе, Иисус”. — “Нет, дети Мои, спасибо вам, ибо верою в Меня вы возрадовали Мое сердце, другой благодарности Мне не нужно. Счастья вам и добра и пусть ваш путь домой будет радостным и мягким, как сам Господь Бог”.

“Корнилий!” — “Иисус, я слушаю”. — “Пожа­луйста, предайте тело воина земле, нельзя оставлять его на съедение зверям. Я от вас удаляюсь, вы же займитесь тем, о чем Я вас просил”.

“Корнилий!” — “Что, Павел?” — “Расскажи, как там?” — “Где?” — “Ну там, где ты был недавно”. — “Я же ведь там недолго был и не успел ничего увидеть”.

— “И все-таки?” — “Знаешь, Павел, мне пока и здесь неплохо. Лучше не спрашивай. Для всех нас придет время, и все узрят невидимое. Лучше берите того вояку, нам нужно успеть его предать земле, пока дождь не пошел”. — “Корнилий, а с чего ты взял, что пойдет дождь?” — “А разве вы не слышите, что гром гремит”.

— “А я думал, что это твое сердце стучит”. Корнилий посмотрел на Павла. “Знаешь, неудобно смеяться пред усопшим, но я все же улыбнусь от твоей шутки”.

“Интересно, душа того воина, куда она попадет?””— “Варнава, там разберутся, куда ей путь держать”. — “И все-таки, Павел, мне интересно. Ведь воин еще молод”.

— “Я же тебе говорю, что на Небесах разберутся”.

“Корнилий, все готово”. — “Садитесь на лошадь”.

— “Выдержит ли она нас троих?” — “Она все вы­держит, давайте быстрей, а то все намокнем”. — “Кор­нилий, а тебе больно было?” — “Да, очень больно, но только лишь в тот момент, когда я вернулся в свое тело. О, Господи, что я говорю, как душа моя вернулась в мое тело”. — “А мы с Варнавой видели твою душу, она у тебя очень яркая. А если яркая, то значит, она у тебя добрая”. — “Знаешь, Павел, я сначала подумал, что вы меня спихнули в реку”. — “Да, такого спих­нешь. И все-таки, Корнилий, там интересно?” — “Да, очень интересно, и это я говорю вам от всей души своей”. Лошадь встрепенулась и помчала их в сторону Иерусалима.

Даврий бодрствовал. “Что-то долго я не видел “Соломона”. Эх, Корнилий, Корнилий, забываешь ты меня. А почему долго? Я же его видел только вчера, да и день сегодня прекрасный. Артема, может, посетим сегодня этого воина?” — “Даврий, мне все равно, а вообще я уже хочу в Рим”. — “Я тоже хочу, но что поделаешь, все равно скоро будем в Риме. Уже оста­лось ждать немного. Стой, стой, Артема, у меня сердце сильно забилось. Судя по всему, что-то случилось, да, я чувствую. Да, уже точно знаю, что-то произошло с Кор­нилием, скорее к нему”.

Они двигались по прямой улице. “Черт!” — “Что случилось?” — “Смотри, Артема, снова дождь надви­гается. Он меня что, специально преследует, давай бы­стрее”. — “Да вот же уже дом его, зачем спешить”.

— “Лошадь его дома, значит, с ним ничего не случи­лось. Ну и слава Богу”.

“Сотник, ты дома?” — “Да, Даврий, входите”. — “О, да ты не один. Варнава, Павел, здравствуйте. Вы что, решили навестить вояку?” — “Даврий, не приста­вай к ним, я вместе с ними отдыхал на Иордане”. — “Ну и как, удался отдых?” — “Безусловно, удался. За время отдыха успел побывать я везде”. — “Корнилий, на тебя это похоже”. — “Знаете что, вы, наверное, ступайте, мне нужно отдохнуть”. — “Ты что, гонишь нас?” — “Да нет, я устал”. — “Смотри какой, устал от отдыха”. — “Даврий, я не шучу, но я точно устал”. — “Артема, идем отсюда”. — “Даврий, не обижайся на меня”. — “Да нет, что ты, Артема, идем”.

“Даврий, не спеши, я не угонюсь за тобой”. По­слышались окрики: “Даврий, стой!” Он оглянулся. “Па­вел, что случилось?” — “Понимаешь, Даврий, ты не обижайся на Корнилия, он сегодня перенес то же са­мое, что и ты недавно”. — “Я не понял, о чем ты говоришь?” — “На нас сегодня напали и избили, а Корнилия убили, но Иисус явился вовремя и спас его”.

— “Что же вы раньше молчали?” — “Да неудобно как-то было говорить”. — “Тогда Артема, давай вер­немся”. — “Нет, Даврий, не стоит его беспокоить. Пой­ми, ему сейчас не до этого, пусть отдыхает, а завтра мы с ним встретимся”. — “Что ж, пусть будет по-твоему, идем домой”. — “Павел, вы с нами?” — “Нет, нам нужно домой, Мама Мария, наверное, уже волнуется”.

— “Что ж это за день сегодня такой, и все-таки мое сердце не подвело меня. Мне кажется, что к нему нужно чаще прислушиваться. Я прав, Артема?” — “О чем ты?” — “А ну тебя”.

“Павел, Варнава, где вы были?” — “А разве Иисус не сказал?” — “Да Его нет”. — “А где же Он может быть?” — “Ради Бога, скажите Мне, что случилось?”

— “Мама, не волнуйся, все в порядке”. — “О, Иисус, и все же, что случилось?” — “Понимаешь, Мама, не перевелись еще злые люди, и от них пострадал Корни­лий”. — “О Боже, где он сейчас?” — “Мама, он дома отдыхает. Для него сегодняшний день был очень труд­ным”. — “Иисус, Сынок, скажи Мне все-таки”. — “Мама, в общем что у Даврия, что у Корнилия одна судьба. Но Я Тебе откровенно говорю, что все поза­ди”. — “Да что же творится, Павел, Варнава, а у вас что за ссадины?” — “Мама, это мы, мы…” — “Ну что вы?” — “Упали с лошади”. — “Все понятно” — “Мама, успокойся, нам не больно”. Шел сильный дождь, шу­мел ветер, все сидели молча. Иисус стоял у входной двери и смотрел на темное небо, мысленно Он уже был там. Это было заметно. Ненастье разыгрывалось все больше и больше, ветер усиливался, раздался силь­ный раскат грома. “Павел, Варнава, идите отдыхать”.

— “Хорошо, Мама”. — “Иисус”. — “Да, Мама?” — “О чем Ты сейчас думаешь?” — “Знаешь, обо всем. Такая погода Мне очень нравится, ибо она рождает новые, добрые мысли. Ветер напоминает Мне бурную жизнь на Земле, а гром и молнии укрощают ветер”. — “Да, Иисус, Ты прав, в этом что-то есть. А где сегодня Ты был?” — “На Иордане, где и спас Корнилия. После Я уединился на Елионской горе. Мне нужно было побыть одному. Был у могилы Иоанна, в общем, во всех тех местах, к каким Меня больше всего тянет”.

— “Ответь Мне, Иисус, что же все-таки ждет Землю, да и всех людей?” Иисус посмотрел на Мать Марию. “Мамочка, откровенно говоря, и радость, и печаль, горе и слезы, радость и любовь, рождение и смерть, земле­трясения и наводнения”. — “И почему это так?” — “Люди будут гневить Отца нашего своими необдуман­ными поступками. Но они все переживут, и голод, и войны и все произойдет только из-за одного — их богохульства”. — “Иисус, мне страшно”. — “Нет, Мама, не нужно этого бояться, ведь Я был послан Отцом Своим и не для злых дел, а видишь, что со Мной сотворили. Но гнев Божий, Мама, то не наказание, а учение, предупреждение”. — “О чем Ты?” — “О том, чтобы почитали того, кто подарил всем людям вот все это. Снова раздался сильный раскат грома, сверкнула молния, казалось, что сейчас Земля разделится на две части. Невдалеке загорелось дерево.

“Смотри, Иисус!” — “Вижу, это Отец наш дал нам знать о Себе”. — “Мне дерево жалко”. Иисус улыбнулся. “Ничего с ним не станется”. Дерево горе­ло, со стороны казалось, что из языков пламени выри­совывалась фигура человека, размахивающего руками и зовущего к себе.

“Иисус, Мне кажется, или Я вижу на самом деле?”

— “Мама, то что видишь, — происходит на самом деле”. — “Но Я такого никогда в своей жизни не видела”. — “Успокойся, дорогая, сейчас все станет на свои места”. И действительно, через несколько мгнове­ний пламя угасло, ветер стал успокаиваться, сквозь тучи стал пробиваться свет от Луны.

“Варнава, ты видел, как горело дерево?” — “Что, прямо у нас в доме?” — “Да нет, на улице”. — “Павел, не мешай, я спать хочу”. — “Да пойми, такое зрелище, в общем, ты такого больше никогда не увидишь”. — “Не мешай мне, прошу тебя”.

“Мама, иди успокой их и ложись Сама отдыхать, ведь уже скоро рассвет, а Я немного погуляю еще”, — “Хорошо, Иисус, только не уходи надолго”. — “Нет-нет, Мама”.

“Павел, почему ты не спишь?” — “Понимаешь, Мама, я видел, как горело дерево”. — “Отдыхай, тебе при­снилось”. — “Не может быть, я все видел своими глазами”. — “Сейчас спи, а по восходу солнца все нам и расскажешь”. — “Ну почему вы мне не верите, ведь я же видел”. — “Верим, Павел, верим”.

Настал новый день, по небу еще ползли темные тучи. “Павел, Варнава, вставайте”. — “Сейчас, Мама”.

— “Варнава, вставай, идем посмотрим на дерево”. Они подошли к дереву, Павел потрогал руками каждый ли­сточек. “Неужели и правда мне приснилось”. — “Па­вел, идем, разве ты не понимаешь, что то был сон…”

“Мама Мария, но я же видел, это на самом деле было, но почему дерево не сгорело?” — “Ну, у Иисуса спроси, Я тебе ответить не могу”. — “А где Иисус?” — “Да разве ты Его не заметил? Он же стоит у самого дерева”. — “Не может быть”. — “Посмотри сам”. — “И правда стоит, как же я Его не заметил. Иисус, ответь мне, пожалуйста”. — “Я знаю, о чем ты хочешь Меня спросить, Павел. Сила Господа Всевышнего осенила де­рево, поэтому оно и осталось целым”. — “Да-да. Иисус, мне все понятно, хотя…” — “Павел, не сомневайся ни в чем, ибо все, увиденное твоим оком, есть Сила Божья”. — “Да я и не сомневаюсь. Просто мне, как человеку, инте­ресно знать”. — “Но ведь ты знаешь очень многое”. — “Иисус, но познать еще больше — мой удел”. — “По­знаешь ты за свою жизнь то, даже о чем и не думал никогда”. — “Иисус, но когда это будет?” Иисус по­смотрел на Варнаву. “А вот тогда, когда Варнава на голову выше будет от тебя”.

Даврий не находил себе места, мысль о Корнилии не покидала его: “Ну почему, ну почему, ну почему? Почему он мне ничего не сказал? А вообще-то, он же ведь воин, поэтому и промолчал. Но я не могу больше терпеть это безобразие, нужно что-то предпринимать, ибо все может закончиться чем-то нехорошим по отношению ко всем,

кого я знаю. А они прекрасны, с ними так легко об­щаться, приятно находиться рядом с ними. На мой взгляд, они действительно не земные, небесные люди — это точно”, — думал Даврий. “Артема, одевайся, идем к тому воину, я больше не в силах терпеть разлуки”. — “Нет, Даврий, я останусь здесь, а ты иди, я не хочу вам мешать. Побудьте наедине”. — “Что ж, быть по-твоему, но я иду”. — “Корнилий, брат ты мой”. — “Даврий, извини меня за вчерашнее”. — “Нет, нет, ради Бога, Корнилий, я все знаю, но почему ты скрыл все от меня?” — “Даврий, разве этим можно гордиться?” — “Корнилий, я тебя по­нимаю”. — “Даврий, если ты мне веришь, то я действи­тельно видел то, о чем говорил нам Иисус. Я был там, и меня почему-то тянет туда”. — “Корнилий, об этом пока не думай, судя по всему, рано нам еще туда, да и сам Господь Бог нас туда не пускает. И я и ты, мне кажется, полностью убеждены”. — “Даврий, а как у тебя дела с твоей любимой?” — “Слушай, ты снова начинаешь?” — “Да нет, я там был, хотя и недолго, но ее не видел”. — “Значит, не поспел еще и вовремя ушел из Царствия бытия потустороннего”. — “Вина хочешь?” — “Да нет, Корнилий, спасибо, не время пить вино”. — “Ты меня извини, я немного выпью”. — “Конечно, конечно, тебе сейчас самый раз. Корнилий, я… ладно, я промолчу”. — “Да нет уж, говори”. — “Нет-нет”. — “Ты что, специ­ально?” — “Нет, Корнилий, просто хочу повторить”. — “Что именно?” — “То, что ты мой брат на всю жизнь”. Корнилий подошел, обнял Даврия и заплакал: “Даврий, извини меня, тяжело мне на душе. Сейчас я сам не знаю, чего хочу”. — “Я понимаю тебя, Корнилий. Ведь не каждому дано пережить то, что мы пережили с тобой”.

— “Успокойся, уже все позади осталось, там, где-то в темноте, которую мы уже преодолели”.

“Мир вам”. — “Мир, мир”. — “О, Господи, Иисус, извини нас”. — “Нет, извините уж вы Меня. Я все слышал и попрошу вас успокоиться, ибо вы сами из­рекли из уст своих именно то, что все осталось позади. А сегодня есть новый день, а с ним к вам пришла и новая жизнь”. — “Иисус, присаживайся”. — “Спаси­бо, Корнилий”. — “Скажи мне, если бы я захотел остаться в Царствии Твоем, что бы было?” — “Кор­нилий, как тебе сказать, было б все так: светило бы солнце или шел дождь. Люди в своей суете не заме­чали бы всего. Ты бы все видел, но иначе, чем сейчас”.

— “Иисус, я тебя попрошу: сними с меня, конечно, если сможешь, потустороннее притяжение, ибо мне плохо”.

— “Хорошо, закрой глаза и сядь поудобнее. Что ты видишь сейчас?” — “Большой город”. — “И что в том городе творится?” — “Я не знаю, как сказать, но суета из сует”. — “Посмотри в сторону”. — “Иисус, да это же я, но что за колесницы скачут по улицам?” — “Корнилий, молчи, но смотри”. — “А это кто идет? Я вижу Даврия и рядом с ним — женщина и две ма­ленькие девочки. Судя по всему — его дети”. — “Взгляни на небеса, что там ты видишь?” — “Огром­ную, воздушную… колесницу. Она светится и перели­вается всеми цветами”. — “Хорошо, Корнилий, идем дальше улицами того города”. — “Иисус, мне прият­но. Я вижу Мать Марию, Павла и Варнаву, но они не смотрят на меня. И что у них за одежды такие? Иисус, остановись, стой, прошу Тебя. У лавки винной Иуду вижу и не одного, Сафаит рядом с ним”. — “Нет-нет, Корнилий, идем дальше”. — “О, Боже, это же Варав­ва, но он тоже не смотрит на меня”. — “Тебе интерес­но быть там?” — “Иисус, у меня нет слов”. — “Корни­лий, прошу тебя, подойди к тому мужчине и спроси его”.

— “О чем?” — “Какая река течет рядом с городом”.

— “Сейчас, Иисус. Мужчина!” — “Да, я вас слушаю”.

— “Как имя этой реки?” — “А вы что, впервые у нас?” — “Да, впервые”. — “Евфрат. Вы меня изви­ните, а почему на вас такая одежда? Это что, новая мода?” — “А что такое мода?” — “А, с вами все понятно. Извините, я спешу”. “Корнилий, возвращайся, потихоньку открой глаза”. — “Иисус, спасибо”. — “Корнилий, ты был там, где живут те, кто даже еще не родился” — “Как мне все понять?” — “Как хочешь, так и понимай. Хотя, Корнилий, это трудно понять, ибо весь жизненный цикл — взаимосвязанная закономер­ность”. — “Иисус, Ты говоришь так, как будто бы Ты пришел оттуда, где только что находился я”. — “Кор­нилий, пойми, вся сложность заключается не в теле, а в энергетической гармонии”. — “Иисус, мне всего не понять”. — “Да-да, Корнилий, всему свое время. Пре­одолевая жизненный путь, всегда нужно готовить себя к тому, что неведомо многим. Но жизнь, в каком бы она измерении ни находилась, останется жизнью”. — “Да, Тебе легко говорить, мне же…” — “Корнилий, успокойся, ибо ты видишь все”. Даврий смотрел со стороны и ничего не понимал, но думал: “Господи, смотрю на Тебя и не нарадуюсь, Ты — все, по крайней мере для нас, для тех, кто Тебя видит и чувствует Тебя, как что-то необыкновенное. Кто я, кто Корнилий, да про­сто мелочь, которая заселяет то, что создал Твой Отец. Ты же Господь. Господь Бог. Боже мой, я рад, что живу рядом с Тобой. Пройдут многие года, века, знаю точно, что не будет ни меня, ни Корнилия, но Ты оста­нешься на века. Я не мудрый, но то проявляется у меня и, наверное, с Твоей помощью, и те проявления я чув­ствую с каждым днем все больше и больше. Да все и так понятно: Ты есть истинный Учитель, Наставник и Бог среди нас”. — “Даврий, добавь еще: “среди всех вас”. — “Иисус, извини меня. Но мне кажется, я ни­чего…” — “Да, Даврий, твои мысли хорошие. Если можно, то Я вас обниму с Корнилием, ибо вы есть суть Моя”. — “Иисус, пройдет много времени, и люди мо­гут не понять”. — “Корнилий, что ты имеешь в виду?”

— “Да вот то, что мы, простые люди, стоим, обнявшись с Богом”. — “Корнилий, Бог Богом, но Я же еще и человек. Конечно, Я все понимаю и надеюсь на то, что люди поверят, ибо ты видишь слезы на Моих глазах”.

— “Иисус, прости меня. Мы мужчины, но мы плачем, и я думаю, что плачем не из-за горя и прихоти своей, а из-за понимания того, что мы обняли свое будущее и вечное”. Так они стояли долго и смотрели друг другу в глаза.

“Понтий!” — “Я слушаю тебя, Клавдия”. — “Чем ты намерен заняться сегодня?” — “Понимаешь, Клав­дия, что-то тревожно у меня на душе, пожалуйста, по­шли слуг, пусть пригласят ко мне Корнилия, мне нужно с ним побеседовать”. — “С какой стати?” — “Я и сам не знаю, наверное, из-за того, что все надоело и предостаточно надоело”. — “Так может, не нужно слуг посылать, отправься сам к нему”. — “Клавдия, если ты не против, то я так и сделаю. Тогда пусть слуги приготовят мне колесницу”. — “Понтий, хотя бы один раз в жизни пройдись ты по улицам Иерусалима и посмотри на людей”. — “Знаешь, Клавдия, а это хо­рошая мысль, я так и сделаю. Охрану ко мне”. — “Нет-нет, Понтий, без охраны”. — “Да меня же мо­гут…” — “Я думаю, что ничего не случится”. — “Клав­дия, ты уверена в этом?” — “Конечно, мое женское сердце никогда меня еще не подводило”. — “Хм, как же так, я, прокуратор, буду идти улицами Иерусалима и без охраны?” — “Очень просто, как и многие ходят”.

— “Но ведь они не лю.., извини меня, Клавдия”. — “Вот-вот, дошло наконец-то до твоего разума, что именно мы все люди и ходим под единым Богом, а Он не смотрит, где прокуратор, а где пастух”. — “Дай мне мои одеяния”. — “Понтий, надень эти вещи”. — “Ты что, с ума сошла? Я же буду выглядеть в них нищим”.

— “Ничего, зато почувствуешь себя человеком”. — “Нет-нет, я не могу пойти на это”. — “Понтий, ну ради меня сделай хотя бы один раз что-то радостное для моей души”. — “Ну если ты в том видишь радость, давай мне одеяния”. Пилат переоделся. “Клавдия, смот­ри, смотри, на кого я похож”. — “Я вижу. Вот так и пойдешь”. — “Но мне стыдно”. — “Ничего, множе­ство людей не стыдятся, а ты среди них будешь ка­заться просто мелкой незаметной частицей”. — “Что ж, тогда я иду”.

Пилат вышел из своего дворца. Слуги и охрана, увидев его в таком виде, подумали: все, он окончательно сошел с ума. Понтий покраснел, ибо почувствовал взгля­ды, да и мысли своих подчиненных. Он шел по улицам Иерусалима и удивлялся: Боже, почему город мне ка­жется другим, каким-то незнакомым? Да и люди ка­кие-то особенные.

“Смотрите, смотрите, Понтий Пилат”. — “Да нет, не может быть, этот человек просто похож на него”. — “Да нет, он”, — кричали люди. Пройдя базарную пло­щадь, он вышел на Прямую улицу. За ним двигалась огромная толпа. “Господи, неужели они меня будут пре­следовать до дома Корнилия?” Понтий ускорил шаг. “Нет, больше в таком виде я никогда не выйду на улицы Иерусалима. Ну, Клавдия, ну, Клавдия, отомстила мне сполна. Но почему люди так удивляются, ведь я же такой как и они, хотя, хотя нет, не такой, как они. Слава Богу, вот уже и дом Корнилия, нужно побыстрее войти в него”.

“Корнилий, Мне пора”. — “Иисус, спасибо Тебе”. — “Нет, Корнилий, спасибо вам, ибо вы истинные люди. Мы снова скоро увидимся, но уже там, на Елеонской горе. До встречи”. — “Что ж, Иисус… Даврий, смотри Его уже нет”. — “Корнилий, ты лучше вот сюда посмотри, что за толпа людей движется к моему дому?” — “Да… Что бы это значило?” — “Корнилий, к тебе можно?” — “Конечно, можно”. Из-за дверной ширмы появилась голова Пилата.

“Даврий, смотри, его что, уже разжаловали?” — “Я ничего не могу понять. Понтий, что у тебя за вид?” — “Извините меня, это Клавдия меня так нарядила”. — “Ха-ха-ха, ну, женщина, ну, молодец. Значит, она у тебя не только женщина, ибо у нее есть что-то и от нашей плоти. Так вот, теперь все понятно, толпа двигалась за тобой. Вот действительно смелость, и эту смелость срав­нить ни с чем нельзя”. — “Корнилий, прости меня. Не нужно больше ничего говорить, ибо у меня и без того скверно на душе”. Даврий подошел к Понтию. “Скажи мне, Понтий, у тебя скверно на душе из-за того, что ты в этих одеяниях прошелся по улицам Иерусалима, или тебя тревожит что-то другое?” — “Даврий, как тебе сказать, не в одеяниях моих дело, а внутри меня что-то беспокоит, сильно беспокоит”. — “Да, я услышал ис­тинное признание от человека, который занимает такой пост, и дай Бог, чтобы это действительно было от души”.

— “Даврий, поверь мне, я ничего не скрываю”. — “Что ж, хорошо, Понтий, тогда выйди из дома к людям и при­кажи им, чтобы они разошлись”. — “Даврий, но…” — “Нет, Понтий, я не приказываю, ты сам чисто челове­чески выйди и скажи им — пусть они разойдутся”. Понтий покраснел: “Что ж, быть по-вашему”. Опустив голову он вышел. Толпа замолчала.

“Люди, да, это я, прокуратор. Вы удивлены, я вижу, моим поведением. Но не обессудьте меня и, пожалуй­ста, разойдитесь”. — “То его нечистая водит”. — “А может, его Господь Бог наказал?” — слышалось из толпы. “Как бы ни было, прошу вас, разойдитесь”.

“Даврий, я исполнил вашу просьбу”. — “Понтий, мы видели. Да, у тебя еще что-то осталось человечес­кое, гордись”. — “Гордиться мне нечем, ибо на мне тяжелый груз висит, если это можно назвать грузом. На мой взгляд, намного тяжелее, потому что все давит на мозги и совесть мою. А сегодня я воочию увидел свое настоящее лицо, и, наверное, я понял, что такое жизнь, ибо увидел то, чего раньше не мог видеть”. — “Корнилий, дай ему вина, а то он разрыдается сейчас”. Понтий снова покраснел, а сам подумал: я прокуратор, до чего я докатился, да я уже никто, просто Понтий Пилат с утерянным своим достоинством. Он молча выпил вино, присел, взявшись руками за голову. “Кор­нилий, что будем делать дальше?” — “Даврий, я не знаю”. — “Можно мне сказать?” — “Понтий, мы слушаем тебя”. — “Давайте навестим врага моего”.

— “Что ж, неплохая мысль”. — “Корнилий, но я же хотел их…” — “Ничего, ничего, Даврий, давай навестим царя нашего”. — “Да, но мне как-то…” — “Даврий, поверь мне, что ты получишь облегчение после визи­та”. — “Что ж, тогда я согласен, идемте. Мне даже трудно представить, как мы будем идти по улицам Иерусалима в этом обществе”. — “Даврий, самое глав­ное, нам нужно пройти базарную площадь”. — “Кор­нилий, преодолеем”. — “Понтий, идем”. — “О Госпо­ди, зачем мне такие муки?” — “О нет, дорогой, не муки, а наслаждение видеть тех людей, которыми ты распо­ряжаешься как навозом из-под ишака. Посмотри еще раз им в глаза и почувствуй то, что чувствуют они, когда их унижают”. — “Идемте, хватит глаголить о бесполезном”. — “Корнилий, что с тобой?” — “Да нет, ничего, рана на спине меня потревожила”. Они шли молча. Понтий опустил голову и думал о своем.

“Корнилий, смотри, можно сказать, что его нет ря­дом с нами”. — “Даврий, знаешь, что у осла самое главное?” — “Да, догадываюсь”. — “Нет, не то, о чем ты подумал”. — “А что же тогда?” — “Ум его. Если он упрется, то никакая сила его не сдвинет с места”. Даврий громко рассмеялся. “А я-то думал, что Пон­тий похож на него. Вот о чем я подумал”. Они все засмеялись. Люди обращали на них внимание. Не так на Корнилия и Даврия, как на Понтия.

“О Боже, Корнилий, идем скорее, а то люди снова толпой пойдут за прокуратором”.

“Если бы вы раньше, еще до Иисуса попались мне, то я бы вас…” — подумал Понтий. “Корнилий, стой, этот царь, а вообще-то нет, это мне послышалось”. “Вот черти, действительно — черти”, — думал Понтий. “Даврий, вот и дворец Ирода. Стража, пропустите нас”. — “Вас про­пустим, а того нищего нет”. — “Ха-ха-ха, он же не нищий, он же Пилат”. — “Идиоты, вы что, меня не узнаете?” — “Смотри, правда, Пилат. Проходите”.

Ирод, когда увидел гостей, пришедших к нему, долго не мог прийти в себя: “Понтий, ты что, уже не проку­ратор?” — “Да нет, Антипа, я еще прокуратор”. — “А что на тебе?” — “Ничего, готовлюсь к балу, а Клавдия одеяния мне подарила, дабы я в них танцевал”. — “Нет, сейчас я полностью сойду с ума. О, и следова­тель здесь, значит, пришел и мой черед”. — “Да не бойся ты, глупец. Мы решили тебя навестить, а ты устраиваешь истерику, лучше пригласи нас к столу и угости”. — “Сейчас, слуги, подойдите сюда, подайте все необходимое, у меня гости”. Даврий не выдержал: “Я что, сюда гулять пришел?” — “Молчи, молчи, — успокоил его Корнилий, — просто давай понаблюдаем, я даже не знаю как и назвать их… в общем, царями”.

— “Да, были они царями, да все иссякли не только как цари, но и как люди, — подумал Даврий, — а сейчас мне очень жалко смотреть на них, какие они…”

— “Даврий, бери вино”. — “Извините меня, я заду­мался. За что будем пить?” — “За что угодно”. — “Что ж, тогда за справедливость в нашей жизни, дабы мы никогда не ошибались сами в себе и тем более в своих чувствах ко всем людям”. Даврий выпил к по­смотрел на сидящих, потом сказал: “Я пью с добром и злом, ибо вижу пред собой и то и другое. Лично я не хочу, чтобы все объединилось. Хочу лишь одного, чтобы во все века преобладало лишь только добро. Вы, да, именно вы, Понтий и Антипа, могли бы все переина­чить, вот смотрю на вас, вы же слабые в душе своей, но смогли убить Бога, я повторяю, Бога. Зачем вам нужно было? Ведь никакой корысти не имели для себя. И я, как человек, познавший бессмертие, с уверенностью могу сказать, что вы сотворили глупое, вы убили то, что было рождено не вами, и вы понесете наказание, и я убежден, что оно коснется каждого из вас. Я вот думаю, пусть пройдет полторы тысячи лет или больше, но ваши имена народ будет помнить. Мое-то, может, и не узна­ют, но ваши будут царить на Земле”. — “Даврий, из­вини меня, а как же я?” — “О, Корнилий, о себе по­молчи. Ты не царь, ты воин, очень добрый воин, одним словом говоря — “Соломон”.

“Даврий, но как нам искупить свою вину пред Бо­гом?” — “Учтите, я не Бог, Ему решать. Да, вы вместе со мной отправитесь в Рим, и там цари земные решат, что с вами делать. Но лишь земные цари решать бу­дут, а за небесными — все впереди. Ко мне недавно приходила женщина, насколько я помню, Мария Маг­далина, она при мне раздавила куриное яйцо, и из него появилась кровь. Она мне сказала: это то, что сделали с Иисусом. И она просила через меня: у нее есть при­хоть увидеться с Тиверием Кесарем и показать ему тоже самое. Я смотрел на ту женщину и думал: с чего мы появляемся? Да с того, что она мне показала. Не знаю, как отнесется Кесарь, но я лично верю в то, что что-то есть, но не наше, я имею в виду не нами сотво­ренное”. — “Даврий, нам не понять, ибо мы можем только считать”. — “Вот где ваша вина, считать, а чтить, что, об этом забыли. Ведь Моисей родился на вашей Земле и Иисус тоже. Я же следователь, но все-таки я человек, который хочет познать все не толь­ко об Иисусе, но и обо всех нас. Ведь живем-то на Земле. А откуда мы и зачем? Почему все это творим?”

— “Даврий, разве мы не понимаем?” — “Да, сейчас вы понимаете, но почему сорок дней назад все выглядело иначе? Убить человека, на мой взгляд, это что-то…” Ирод с Понтием покраснели. “Тем более убить то, что… в общем, Корнилий, идем отсюда”. — “Нет, Дав­рий, останься здесь”. — “Поймите вы меня, я человек, я всегда чувствовал, а в данный момент, я имею в виду с того дня, когда я узнал Иисуса, я стал… Мне трудно говорить, но скажу, я стал Богочеловеком. Понтий, от­веть мне, кто в зале твоей разодрал ткань надвое? Ты сам?” — “Нет, Даврий, сила какая-то”. — “Антипа, ты видел в тот день затмение солнца?” — “Да, но то было не затмение”. — “А что то было?” — “Я не знаю, что сказать. Одним словом, все померкло”. — “Вам было страшно?” т— “Не то слово”. — “Все это сделал синедрион?” — “Да нет, там одни нахалы”. — “Кто же все мог сделать?” — “Даврий, наверное, Все­вышний”. — Ну, хоть в этом мы стоим на одной ступени. Вы точно утверждаете, что все так и было?”

— “Да, Даврий, утверждаем, ибо своими глазами виде­ли”. — “Вот сейчас вы верите Иисусу?” — “Конечно, верим”. — “А раньше, почему?” — “Лучше нас не спрашивай”. — “Но ведь вы же люди”. — Да, мы люди, но народ требовал своего . — “Что именно?” — “Чуда”. — “Да что, вы все с ума посходили на чуде? Чудо был человек, но чудесами из чудес оказались вы. Посмотрите, сколько знахарей живет, но вы тронули единого. Почему не взяли любого из знахарей и не… хотя мне трудно говорить… Вот именно, попали на Иисуса”. — “Даврий, но ведь Сафаит…” — “Где он, тот Сафаит? Ах да, я все помню. Но вы — цари, а не тот духовный одуванчик были в то время”. — “Что народ потребовал, то и произошло, насколько мне изве­стно”. — “Варавва хотел познать участь Иисуса”. — “Неужели?” — “Нет, Даврий, сам народ потребовал”.

— “Скажите, вам не скверно сейчас на душе?” — “Да хуже уж не может быть”. — “Вы все ведали и знали. Почему скрыли от римских властей? Пока в этом ваша вина. Но если бы было все иначе, вы бы сейчас в таком положении не находились. Лично я, как человек, не могу относиться ко всему этому равнодушно. Конеч­но, я понимаю, я следователь, вижу, какое отношение создалось у людей ко мне, но я лишь только следова­тель, а Он был, да и остался, Богом. И сейчас мне все понятно. Вот если бы я сейчас заявил пред вами, что я Бог, то вы бы меня съели живьем”. — “Даврий, успо­койся”. — “Корнилий, ты видел то, что творил Иисус?”

— “Да”. — “Неужели наша всего того не стоит?” — “Я не понял тебя”. — “Извини, я имел в виду, наша жизнь стоит всего того, что есть там. Так, давай лучше уйдем”. — “Быть по-твоему. Понтий, Антипа, изви­ните, мы уходим”. — “Но все-таки я не прощаюсь с вами, ибо я убедился, какие вы люди”. Даврий шел впереди. “Не спеши”. — “Корнилий, прости меня. Если в меня вселился бес, хотя нет, это Бог во мне говорит”. — “Даврий, успокойся, прошу тебя. То со­весть твоя говорила”. — “Да, моя-то говорила, а их совесть — молчала”. — Еще раз прошу тебя, успо­койся. Смотри, вот идут женщины”. — “Ну и что ты хочешь сказать этим?” — “Ничего, ты же мужчина. Давай что-то предпримем”. — “Хорошо. Мир вам. Красивые такие, куда вы следуете?” Они посмотрели на Даврия: “Туда, где нас ждут”. “Корнилий, мне стыдно, а вообще-то постой. Ну, Осия молодец, ведь они к нему спешат, точно”. — “Даврий, а почему их две?” Даврий подумал и посмотрел на Корнилия: “А почему должна быть одна? Ведь Осия долго никому не был нужен, вот поэтому их две”. Корнилий засмеялся: “Ну, дай Бог ему здоровья. Даврий, идем, идем”. — “Корнилий, по­слушай, их две — он один”. — “Слушай, осел, идем”.

— “Наверное, не я осел, а Осия”. Они рассмеялись: “А может, они пошли не к Осии? Как бы ни было, идем ко мне, ибо ты мой самый дорогой человек”.

“Понтий, что то было? Проверка на наше созна­ние или что-то другое?” — “Антипа, наверное, что-то другое”. — “Но раз что-то другое, давай выпьем вина”.

— “Да я-то не против, только как Клавдия к этому отнесется?” — “Да точно так, как и раньше”. — “Да нет, Антипа, она изменилась за последнее время, кста­ти, я тоже. Вот только у тебя вид очень неважный”. — “Ничего, Понтий, все образуется, но мне очень трудно, очень, очень. А как ты домой пойдешь в таком виде?”

— “Я не знаю, но пойду, ибо Клавдия меня другим не примет”. — “Понтий, ступай и от моего имени поце­луй Клавдию. Скажи ей, что мы еще держимся, хотя на одной нити самотканой”.

“Мама Мария, ну что, осталось немного времени, и Я…” — “Иисус, молчи. Я знаю, что будет после второго восхода солнца, а это значит, что послезавтра”. — “Да, Мама”. — “Как Мне нужно вести Себя в те дни?” — “Очень просто, главное, не волноваться”. — “Как же не волноваться, посмотри на Александра, он не в себе”. —“Мама, Я все вижу. Мне больно, ибо во Мне Твоя кровь течет и она красного цвета, цвета Божьего и истинного. Болью Своей Ты не сможешь смягчить Мой уход, Мое вознесение в Царствие Небесное. Мама, ведь всем пред­стоит вознестись туда”. — “Иисус, Я все понимаю, для каждого это тяжело, Я имею в виду тяжесть утраты”. — “Мама, теряем мы тело, но находим душу”. — “Иисус, да не в том дело. Дело в Тебе, Моем Сыне”. — “О, Отец наш Всевышний, успокой наш род, ибо со слезами Я уйду к Тебе”. — “Иисус, не говори об этом, тем более при Мне. Я Твоя Мать, и у Меня есть чувство женщины, которая родила Тебя и любит Тебя больше, чем кто другой”. — “Мама, извини Меня и еще раз извини. Я… Но Я тоже нервничаю”. — “Молчи, Иисус, смотри, Петр и все Ученики идут сюда. Но почему они все с цветами? Да и где сейчас они смогли достать их?” — “Мать Ма­рия, поздравляем Тебя…” — “С чем?” — “Ну разве Ты забыла, ведь сегодня же Твой день рождения”. — “Вар­нава, не стесняйся, входи, смотри, цветы, ведь они от нас двоих”. — “Мама Мария, я Тебя поздравляю, хотя не так, как в тот первый раз, но все-таки мы с Варнавой Тебе дарим цветы. И вот мы с ним из дерева вырезали Твой… Твое, извини нас. Мама, может не похожа, но это Ты”. Мария заплакала. “Да-да, это Я, Павел, Варнава, дети все Мои, спасибо вам, за все спасибо вам. Главное, что вы уделили Мне внимание”.

“Мамочка, но у Меня для Тебя особенный сюрп­риз. Он впереди”. — “Спасибо, Иисус, но как же Я могла забыть об этом”. — “Мама, да не в том дело, главное, что мы не забыли. Но Мой подарок будет превыше всего”. — “Иисус, прошу Тебя, не думай об этом”. — “Нет, то, что Мне под силу ради Тебя Я все сделаю”. Ей в тот момент захотелось чего-то необык­новенного, она притронулась рукой к перстню. “Сей­час сама попрошу того, чего желаю”. Но после переду­мала: нет, не стоит, ибо все будет так, как сказал Иисус.

“Мать Мария, у Тебя все готово?” — “Да нет, но сейчас. Мария, Симона, Магдалина! У Меня же сегод­ня…” — “Мария, да мы знали обо всем и приготовили Тебе вот это”. — “О, Всевышний, что за чудо?” — “Это хлеб, но он с рыбой”. — “Все равно чудо”. — “Женщи­нам — женское, мужчинам — все достойное”. — “Мать Мария, но разве мы…” — “Хорошо, хорошо. Павел, при­неси мелех с вином”. — “Тот, что подарил нам Иосиф?” — “Да-да. Магдалина, а почему Симона стоит в сторо­не?” — “Мария, знаешь, у меня брат болен и очень силь­но”. Иисус подошел к Симоне: “Что случилось?” — “У него кровь идет изо рта и сильный кашель”. — “Не беда”. — “Иисус, прошу Тебя, помоги ему”. — “Что ж, приведи его ко Мне, но чтобы никто не видел”. — “Хорошо, Иисус, он уже здесь”.

— “Назарий, сколько ты пьешь вина?” — “Учи­тель, очень много”. — “Прекрати, ибо ты можешь уме­реть”. — “Но как?” — “Очень просто, лишь стоит тебе взглянуть на мелех с вином, тебе сразу станет плохо”. — “Иисус, не поможет”. — “Будь уверен во Мне, ибо Я понапрасну ничего не говорю”. — “Но раз так, пусть будет по-Божьему”. — “Да нет, в Божьих руках душа, а вообще ты прав. Назарий, ты Мне ве­ришь?” — “Да, Иисус”. — “Считай, с этого момента твоя болезнь покинула тебя”.

— “Мама, смотрю Я на людей, какие бы они ни были, но с ними приятно находиться”. — “Иисус, а со Мной?” — “Мамочка, но ты же для Меня… Вспомни, когда Я был еще ребенком и мы следовали с Тобой по улицам Иерусалима, нас тогда считали…” — “Иисус, не нужно об этом”. — “Но Я же помню… Да, Мама, было очень трудно, жизнь все-таки прошла, но не стороной. Жизнью Я был рожден и уйду в эту жизнь навсегда, а вы вместе со Мной”. — “Иисус, Сынок, давай лучше будем веселиться, ведь сегодня же Мой праздник, а вместе с ним и Твой же”. — “Мама, Я понял все. Петр, Иаков, Матфей, давайте оставим все обыденное и уделим свое внимание женщине, которая является для нас Мате­рью”. — “Иисус, мы все поняли”.

РИМ. Нерон волновался. Неведомая сила вела его в какую-то бездну, сам дьявол посетил его. “Как же быть, как поступить?” — думал он. Тиверий же представлял все по-своему. Среди членов собрания велись шумные разговоры. Получилось так, что все члены сената обвиняли Нерона в содеянном. Но боя­лись высказать ему в лицо.

Рим — шумный город, полнился всяческими слухами, и слухи искажались, принимали свой вид. Народ еще полностью ничего не понимал, но представление о Боге земном уже имел. Имя Иисус звучало везде, но оно пока произносилось тихо. Священники избирали всякие пути, дабы осквернить имя Христово, у них пре­достаточно было силы и средств. — “Клавдия, что ты сделала со мной, в какое положение поставила ты меня?”

— “А что случилось?” — “Знаешь, на меня люди смотрели как на последнего безумца”. — “Но ты хотя бы прочувствовал, что ты тоже человек?” — “Да, я прочувствовал, но только униженным”. — “А они, по-твоему, кто они? Ты все время считал себя властели­ном, таким легко быть, а вот наоборот трудно. И лично мое мнение: нужно на себе испытать, дабы понять все”.

— “Дай мне переодеться. И вообще, почему ты все время меня стараешься чему-то учить?” — “Да я не стараюсь тебя учить, я хочу, чтобы ты понял весь смысл жизни нашей”. — “Клавдия, мне кажется, что уже поздно, именно для меня. Ибо, чтобы все понять, нужно свою жизнь прожить заново, с самого начала ее”. — “Ну вот, а ты говоришь, что ничего не понял. Все ты понимаешь прекрасно, только гордость губит тебя сво­им тщеславием”. — “Клавдия, я прошу тебя, ибо с меня хватит уже”.

— “Мама, вот и прошло веселье в честь Твою”.

— “Было все прекрасно, спасибо Тебе, Иисус. Я даже не ожидала, что все так произойдет”. — Ну, чему следует быть, то и случится”. — “Павел и Варнава — молодцы”. — Да, Мама, они молодцы. А самое глав­ное, что они у нас очень умные и доброжелательные, как и все Ученики Мои. А сейчас, Мама, Я попрошу Тебя: выйди из дома к тому дереву, над которым буй­ствовал огонь”. — “Иисус, а зачем?”” — “Но Я же обещал Тебе, что Мой подарок за Мной”. — “Сынок, Мне почему-то страшновато”. — “Мама, но Я же…”

— “Да-да, Иисус”.

Мария волновалась, ибо не знала, что произойдет с ней сию минуту. Она подошла к дереву. “Мария, здравствуй”. — “Боже, Иосиф, ты?” — “Да, Мария, мне позволено побыть с Тобой немного”. — “Иосиф, Я даже не знаю, что и сказать. Можно ли Мне при­тронуться к тебе?” — “Да, Мария, только Ты не про­чувствуешь меня. Тело-то мое Ты знаешь где. Я лишь являюсь Духом Святым пред Тобой”. — “Иосиф, как тебе там?” — “Да как Тебе сказать, порой грустно бывает, а в основном все хорошо. Конечно, сравнить с земным невозможно. И объяснить трудно. Но нас здесь много, и я часто встречаюсь с нашими родителями. Много беседуем по поводу вашей жизни, ибо видим, как вы живете”. — “Иосиф, а не страшно ли тебе?”

— “Нет, Мария, страха нет, больше преобладает удо­вольствие, ибо мы здесь не чувствуем тяжести тела своего”. — “Иосиф, как быть с Иисусом?” — “Мария, о Нем не беспокойся, мы ждем Его здесь. Конечно, я Тебя понимаю, но Ты, Мария, ничего не переиначишь, ибо все находится во власти Всевышнего. Мы с То­бой воспитали Иисуса, Он же сделал то, что было предначертано судьбой Его и волей Всевышнего. Так что, Мария, возьми себя в руки и не переживай, а мы все вместе будем ждать Твоего возвращения “домой”, в благоприятную обитель”. — “Иосиф, скажи Мне, а видел ли ты там Варавву, Иуду и Сафаита?” — “Мария, они пока находятся в чистилище, но Варавву я видел один раз. В тот момент он был вне себя, ибо сказал мне: я жду Иуду и Сафаита”. — “Да, Иосиф, Я представляю, он им и там не даст покоя”.

— “Мама, Мама!” — “Да, Иисус, подойди к нам”.

— “Здравствуй, отец”. — “Мир Тебе, Сынок”. — “Вы Меня извините, но время, предоставленное вам, можно сказать, исчерпано, но вы еще встретитесь и очень ско­ро”. — “Иосиф… Иисус, смотри, его уже нет”. — “Мама, Я Тебе обещал подарок, вот Ты и видела его и скоро снова увидишь отца Иосифа”. — “Иисус, как все сложно устроено”, — “Мама, все так и должно быть”. — “А Иосиф не изменился, остался таким же застенчивым и скромным”. — “Мама, обитель небесная ничего не ме­няет в своем созданном, она его оставляет таким, каким его сотворила, и Ты в этом убедилась”. Мать Мария обняла Иисуса и заплакала. “Извини Меня, Иисус, Я от радости”. — “Я Тебя понимаю. Мамочка, дорогая Ты Моя, как Я все понимаю, но утешить пока ничем не смогу, ибо на то есть причины. Но Я их отношу к чисто Божьему, и это превыше всего, ибо ничто рожденное не стоит на месте”.

— “Корнилий, ты обратил внимание на поведение этих царей?” — “Да, Даврий, я думаю, что они до такой степени напуганы, что даже боятся самих себя”. — “Артема, вставай, хватит бодрствовать”. — “А, это вы, умалишенные, явились”. Корнилий подошел к Арте­ме. “Артема, извини нас за наше поведение, мы нор­мальные люди, а вот что касается характера, он у нас с Даврием действительно ненормальный”. — “Да, я давно уже заметил. Даврий, нам пора отправляться в Рим”.

— “Артема, я же просил тебя — потерпи. Уже не­много осталось ждать”. — Да, ты мне говорил с пер­вого дня, а длится уже сколько”. — “Артема, тому суждено быть. Или ты не хочешь увидеть Луну, опус­тившуюся на землю?” — “Даврий, ради Бога, не сме­ши меня”. — “Хорошо, но когда мы пойдем смотреть на то зрелище, то возьми с собой новые одежды”. — “На что ты намекаешь?” — “А вот там поймешь”. Корнилий рассмеялся: “Даврий, Даврий, а я, а я пред­ставил тебя вместо Артемы”. — “Корнилий, я тоже, если нужно, возьму с собой сменную одежду”. — “Бери, дорогой, и побольше”. Здесь уже не выдержал Артема и начал смеяться. Даврий посмотрел на него: “Вот, вот, Корнилий, видишь, еще один умалишенный родился у нас на глазах”. Корнилий не мог остановиться от сме­ха: “Ну-ну, если он родился, значит, мы его родители, только нужно уточнить, кто же из нас мама, а кто папа”. В доме стоял громкий смех.

“Даврий, я не пойму тебя, — обратился Артема, — ты занят таким серьезным делом, а ведешь при этом себя, как малое дитя”. — “Артема, но я же живой человек, и почему мне нельзя порезвиться? А дело мое вот здесь сидит, — Даврий указал на голову, — и не только здесь”. Корнилий снова рассмеялся: “Артема, ты понял, где еще?” — “Конечно, понял”. — “Все, Корнилий уходи, уходи, я не хочу больше тебя видеть”. — “Что ж, я уйду, но больше ты меня не увидишь, прокуратор ты вновь явленный”. — “Иди, иди, Соло­мон”. Корнилий молча встал, подошел к двери, обер­нулся и посмотрел на Даврия. “Даврий, что с тобой?” Корнилий подбежал к нему. “Понимаешь, что-то с сердцем, — и он потерял сознание.

— “Мир тебе, Даврий”. — “Зарра, ты?” — “Да, я. Что, неужели я изменилась?” — “Да нет. Но погоди, где я?” — “Даврий, здесь, где совсем недавно ты был”. — “Я что, уже умер?” — “Нет, не бойся. Я хотела тебя увидеть, нравишься ты мне”. — “А разве можно так, ведь я могу умереть”. — “Нет, я охраняю тебя”.

— “Даврий, Даврий, очнись. Артема, быстрее воды холодной”. Даврий вздрогнул. “Эй, что вы делаете со мной? Корнилий, ты что. уже полностью с ума сошел?”

— “Ну слава Богу, живой. Артема, все-таки он живуч, но как напугал меня”. — “Корнилий, ты всегда мне мешал и будешь мешать. И, главное, в такой момент. Я же видел ее, точно так, как вижу тебя сейчас”. Артема посмотрел на них. “Нет, дорогие мои, лучше выйду я на свежий воздух и подальше от вас и ваших любовниц. Лично мне кажется, что здесь уже не до смеха”.

— “Даврий, давай прогуляемся с тобой тоже”. — “Ты что, хочешь меня вести до навозных врат?” — “Да нет, давай просто пройдемся, как люди”. — “А до сих пор за кого ты себя считал?” — “За воина, за воина, Даврий”. — “Ну, вот и гуляй со своими воинами, а меня оставь в покое”. — “Слушай, побереги нервы, они тебе еще пригодятся”. — “Знать бы мне, для чего”.

Они вышли из дома. “Артема, идем с нами”. — “Да нет уж, извольте, гуляйте сами по себе, с меня предостаточно”. — “Корнилий, я согласен, идем куда-нибудь”. — “Даврий, я в этом не сомневался”. Они шли по улицам Иерусалима. “Вот смотри, Корнилий, на всех людей, извини меня, я имею в виду на женщин, но такую ты не увидишь”. — “Даврий, я все понимаю, но пойми и ты меня, пойми Иисуса и Мать Его. Все мы люди, а вообще к чему мы ведем разговор? Бес­смыслица и все!” — “Корнилий, давай подойдем вот к тем людям, они о чем-то спорят и, видно, очень сильно”.

— “Ну раз ты так желаешь, давай подойдем”.

“Бог, Бог, а больше вы ничего не придумали, какой Он Бог. Он такой же, как и мы, ведь Он же не сошел с креста, а мы хотели увидеть то чудо”. — “Но ведь Он же явился, и сейчас Он в Иерусалиме”. — “Глу­пость все, явился, да не тот”. — “Да как же не тот, это Он, мы видели Его”. — “Нет-нет, это дьявол”. — “Как вы смеете говорить такие слова, Он Бог, Он и никто другой поднял одного мужа из мертвых, и тот сейчас живет в Вифании”. — “Безумцы, кому вы ве­рите? У меня недавно издох осел, и он больше ко мне не вернулся”. — “Что ты равняешь своего осла с Учителем”. — “Да какой Он Учитель, и пусть только появится здесь, мы Его забросаем камнями”.

“Вот, Даврий, слышишь, о чем говорит народ?” — “Да, Корнилий, но то всего лишь начало, они еще ниче­го не понимают. Хотя здесь идет противоборство. Во­обще-то всем угодить невозможно. Но кто Ему пове­рил, тот далеко от Него не уйдет, как и мы с тобой”.

— “Корнилий, действительно, на самом деле все так и есть, мы от Него далеко не уйдем, ибо Он наш. И не только Спаситель, но и духовный покровитель. Пой­дем отсюда, я больше не могу слушать бред людской. Говорят о человеке, точнее о Боге, не ведая о Нем ничего. Идем на Базарную площадь”. — “Ты что, торговать там будешь?” — “Нет, торговать я там не буду, что-то у меня аппетит появился”. — “Что ж, тогда идем”. — “А вино пить будем?” — “Там посмот­рим”. Они вышли на Базарную площадь вокруг все шумело, говор слышался со всех сторон, предлагали все.

“Корнилий, я хочу баранины жареной”. — “Так в чем же дело, идем вот туда. Зохевь, мир тебе”. — “О, Корнилий, мир дому твоему. Кто с тобой?” — “Да так, просто человек из Рима. И он очень сильно хочет бара­нины жареной”. — “Пожалуйста, угощайтесь. А он что, по прибытии из Рима до сих пор ничего не ел?” Даврий посмотрел на Корнилия. “Нет, нет, он ел, но не помнит, когда”. Зохевь задумался: странные римляне. “Корни­лий, вот вам и вино, угощай голодного”. — “Корнилий, ты меня унизил до такой степени, что мясо у меня ста­нет…” — “Даврий, ты лучше ешь, а все, что ты хотел мне сказать, скажи завтра”.

“Мама”. — “Да, Иисус, Я слушаю Тебя”. — “Зав­тра Ты знаешь какой день”. — “Иисус, Я все по­мню”. — “Готовьтесь. Я завтра уйду в долгий путь”. Мария заплакала. “Мамочка, не нужно”. — “Иисус, но ведь Я же Мать Твоя”. — “Успокойся, смотри, Петр с Учениками идет. Мир вам”. — “Петр, прохо­дите”. — “Мать Мария, а почему Ты в слезах?”

“Петр”. — “Да, Наставник”. — “Всех, кто знал Меня, соберите завтра у Елионской горы в послеобе­денное время”. — “Наставник, но ведь Тебя знают многие люди и всех я сразу не смогу оповестить”. — “Петр, ты Меня не понял, собери тех, кто был прибли­женным ко Мне”. — “Иисус, я все понял”. — “И скажи, чтобы они всего того, что увидят, не боялись, ибо зрелище будет чисто Божьим”. — “Да-да, Иисус, я постараюсь подготовить их”. — “Возьмешь ли Ты с собой что-либо?” Иисус улыбнулся. “Петр, Я же не в Капернаум уезжаю. Мне все ни к чему, ибо Меня ждет Иерусалим Небесный, там земное неуместно”.

— “Извини меня, Наставник, но я хотел…” — “Петр, Я тебя и всех вас понимаю, как людей, но поймите и вы Меня, как Бога, да и бывшего человека”. — “На­ставник”, — Петр задумался. “Петр, ну что ты мол­чишь?” — “Иисус, может, и нас с собой заберешь?” — “Петр, Петр, а кто же останется здесь? Я же вам уже говорил, что придет время и Вы будете у Меня, и Я вас встречу, как самых дорогих Мне людей. Конечно, бу­дет происходить иначе, не так, как на тайной вечере”.

— “Что ж, мы с нетерпением будем ждать того мо­мента”. — “Вам не нужно ждать, он к вам придет незаметно и по-своему для каждого из вас, но все равно мы соберемся воедино. Ну, что вы головы опустили! Меня не нужно жалеть, ибо Я ухожу не в небытие, а в Бессмертие — такова воля Всевышнего, его воле по­винуются все люди, кто родился на Земле, и будут повиноваться все, кто еще родится на ней. И так не­скончаемо из века в век. Думаю, что вы согласитесь”.

— “Конечно, Наставник”. — “Тогда возрадуйтесь, и пусть горесть ваша растворится в душах ваших во сла­ву всего величественного”. — “Учитель, так и будет. А пока мы, как люди, будем тосковать по Тебе из чисто человеческих побуждений”.

“Ну, Даврий, как тебе жареная баранина?” — “Кор­нилий, ведь ты же тоже ел, почему же ты спрашиваешь меня?” — “Да нет, просто подумал, может, тебе не по­нравилась? Зохевь, спасибо тебе”. — “Корнилий, спасибо и вам”. — Да, а нам за что же?” — “За то, что вы не обошли меня стороной”. — “Так, нам пора, Дав­рий, идем”. — “А куда?” — “Пойдем к Матери Ма­рии, ведь завтрашний день для всех нас будет нелег­ким, и Ее нужно поддержать в такое трудное время для Нее”. — “Да, Корнилий, я Ее понимаю. Нам тяжело расставаться с Ним, а Матери во сто крат труднее”. — “Идем, я с тобой согласен”.

“Господь с вами”. — “Да, Даврий, Я с ними”. — “Иисус, вы извините нас, не помешаем ли мы вам?” — “Даврий, если в гости приходит даже враг, то открой пред ним врата свои и не прогоняй его”. — “Иисус, но мы же не враги?” — “Нет-нет, Я вас не имел в виду, лишь хотел облагоразумить тем, что каждому стучащему в дверь твою отворяй ее. Пожалуйста, присаживай­тесь”. — “Иисус, а где Мать Мария?” — “Она сей­час, да вот Она”. — “Мир вам, дети Мои”. — “Гос­подь с Тобой, Мать Мария”. — “Вы не голодны?” — “Нет, мы только что с Даврием целого барана съели”. Даврий покраснел. “Мать Мария, Корнилий шутит”.

АРИМОФЕЯ. Иосиф возвращался домой с по­купками. Он был весел и доволен приобретенным то­варом. “Смотрите, вот он идет. Идемте вслед за ним”. Иосиф зашел в дом: “Да, товар я приобрел отличный”, — подумал он… Его ударили по голове, и он упал. Сколько времени он находился в таком состоянии, не помнил, но когда очнулся, то услышал первые слова, которые глаголили: “Где та ткань, где плащаница этого сумасбродного?” — “Я не знаю и не ведаю, о чем вы говорите”. — “Нет, ведаешь и скажешь нам, где она находится”. — “Да что же происходит, второй раз вы меня избиваете и ни за что. Нет ее у меня!” Последо­вал удар ногой в живот, сильная боль пронзила тело Иосифа, еще удар. “Где, где плащаница?” — “У меня ее нет”. Кровь хлынула ртом. “О Боже, услышь меня…”

“Иисус, что с Тобой, почему изменился Твой цвет лица?” — “Братья Мои, Мне немедля следует быть в Аримофее, Я слышу глас Иосифа, и он просит Меня о помощи”. — “Наставник, может, нам с Тобой?” — “Нет, вы сейчас так не сможете”. — “Что именно”. Но Иисуса уже не было.

“Смотри, если завтра ты не отдашь нам плащани­цу, то мы тебя убьем. Идемте отсюда, а он пусть поду­мает как ему быть”.

“Иисус, Ты?” — “Да, Иосиф, дай Я тебе помогу”.

— “Нет-нет, мне уже легче”. — “Иосиф, встань и подойди ко Мне”. Иисус обнял Иосифа. “А сейчас присядь”. — “Иисус, да, мне действительно легко”.

— “Сейчас и Я не сомневаюсь. В общем, Иосиф, Я попрошу тебя, поменяй место жительства”. — “Куда же мне, я ведь привык к Аримофее”. — “Нет, тебе следует перебраться в Ефремь. И вот еще что, Я со­всем недавно просил тебя прибыть в Иерусалим”. — “Иисус, но я же был там, а после почему-то меня потя­нуло домой”. — “Ну, хотя бы сейчас ты понял, поче­му?” — “Да, сейчас понял”. — “Мне нужно вернуться к Моим Ученикам, ты же собирайся, и Я буду ждать тебя в Иерусалиме”. — “Хорошо, Иисус, прости меня за непослушание. Я очень скоро буду у Тебя”. — “Иосиф, в пути будь осторожен, а случайных прохожих обходи стороной, ибо синедрион уже начал свое недостойное дело”. — “Иисус, я Тебя не подведу”. — “В общем, Иосиф, Я жду тебя”.

“Да, Он прав, соберу-ка я все вещи и сразу после Иерусалима отправлюсь в Ефремь, ибо не хочется так рано умирать”, — подумал Иосиф.

“Учитель, Ты так быстро вернулся”. — “Братья Мои, все в порядке”. — “К вам можно войти?” — “Да-да, пожалуйста, войдите”. — “Мир вам и Господь с вами”. — “Эммануил, ты?” — Да, Мария, я, как видишь. Я не забываю о вас нигде и никогда”. — “Спасибо тебе, Эммануил”.

“Иисус, я хочу видеть то, что произойдет завтра”.

— “Эммануил, конечно же, Я не против. Но скажи Мне, как ты…” — “Не стоит Богу спрашивать меня. Я же мудрец, я же за каждым Твоим шагом следил на протяжении всей Твоей жизни и сейчас хочу быть сви­детелем самого прекрасного видения — Вознесения Господня. Мария, прими от меня подарки”. — “Эмма­нуил, ты совсем не изменился, к чему Мне подарки?”

— “Нет, Мария, я от всей души, что могу, то и дарю”.

— “Хорошо, Я принимаю с чистой душой”.

“Иисус, я попрошу Тебя”. — “О чем?” — “Завтра Ты будешь “дома” и от моего имени сделай низкий поклон Игнату, Аврааму и Моисею”. — “Эммануил, Я обещаю, что все так и будет”.

ЧИСТИЛИЩЕ. Нескончаемый поток “вновь прибывших”. Варавва не находил себе места. Он ме­тался из стороны в сторону в поисках Иуды и Сафаи­та. “Неужели я опоздал сюда, хотя бы скорее Иисус вернулся и помог мне. Не дам я богоубийцам и здесь покоя, везде буду преследовать их. И никто меня не остановит”, — думал Варавва. Но поток оставался нескончаем. Возносились дети и женщины, старики. На глазах Вараввы происходило что-то необыкновен­ное, ибо он видел, что из дряхлого старика душа строи­ла нечто новое и молодое. Из малого дитя совершен­ствовалась зрелая особь, которая смотрела в зеркало и видела своих родителей. Варавва призадумался: “Ну почему же здесь никто не плачет, неужели…” — “Да-да, Варавва, ты правильно подумал”. — “Кто со мной говорит?” — “Я, твой Ангел, и с этого момента ты будешь слушаться только меня”. — “Имя как твое?”

— “Зачем ты спрашиваешь, ведь я Варавва”. — “Гос­поди, да что же здесь происходит?” — “Я знаю, кого ты ищешь и я покажу тебе, где они находятся. Только смотри не ошибись, ибо, знаешь, куда можно угодить”.

— “Нет-нет, в то угодие я не собираюсь, там огонь. К вам меня не пустят, ибо грешный я, и здесь мне не хочется находиться долгое время. Хорошо, я смирюсь, только укажи мне, где те мерзкие твари?” — “Варав­ва, поднимись на одну ступень выше и ты увидишь их там”. — “Господи, значит, не зря я сомневался, они хотят протиснуться туда, где им вообще не позволено быть. Но как бы мне туда переместиться?” — “Очень просто”. — “Для тебя, может, и просто, но как мне?”

— “Варавва, ты только подумай и ты будешь там и увидишь всех”. — “Да всех мне не нужно, ибо я-я… Ну что ж, чему быть, того не миновать — то Иисус говорил, но не я. Сейчас я все так и сделаю. Но объяс­ни мне, как все это понимать?” — “Что ты имеешь в виду?” — “Я знаю, что я уже не на земле, а здесь, как мне вести себя дальше?” — “Так, как дух тебя ведет”.

— “Но ведь ты же — это я, я сошел с ума. Ну, раз ты душа… Но мне почему-то трудно без тела”. — “Варав­ва, все временно. Твой характер сильный, и ты преодо­леешь все”. — “А Господа, Иисуса Христа я увижу?”

— “Конечно. Это произойдет очень скоро”. — “Что ж, я поднимусь на ступень выше”. — “Удачи тебе, говорит тебе твое “я”. — “Спасибо”. Варавва мысленно поду­мал: “Господи, где я, что за город? Да и люди не такие, как я. Смотри, я иду через них, они меня не видят. Как интересно”. Вновь послышался голос: “Варавва, не ув­лекайся увиденным, ибо времени у тебя мало”. Варавва посмотрел вокруг, он не знал, как обратиться, но все же произнес: “Мое “я”, извини меня, но мне здесь очень приятно находиться”. — “Нет, у тебя ограниченное вре­мя”. — “Я не могу, не могу в этом месте пойти на преступление. Здесь так прекрасно!” — “Ты чувству­ешь, что ты меняешься в самом себе?” — “Да, я чув­ствую”. — “Тогда — действуй”.

Варавва шел по улицам незнакомого города. “Да где же я? Какие красивые улицы! Люди все светятся! Но почему у них нет тела? А ведь, кстати, у меня его тоже нет. Вот-вот вижу, здесь продают вино, как мне сейчас хочется испробовать его”. — “Твое желание исполнимо, подойди и выпей, но немного”. — “Снова ты?” — “Да, снова я и ты”. — “Ну что ж, раз быть, то быть до конца сумасшедшим”. — “А сейчас, Варавва, ты найдешь то, что искал”.

Иуда и Сафаит даже не подозревали, что их ищет Варавва. “Иуда, смотри, как мы здесь неплохо устрои­лись”. — “Сафаит, может быть, тебе и нравится, но я хотел бы быть там, на земле. Все из-за тебя сложи­лось. Мне не по нраву это. Ты видел, что творится там?” — Да, Иуда, я видел и хочу избежать всего того”. — “А я чувствую другое: не избежим мы того огня”. — “Иуда, не сомневайся, раз мы преодолели тяготы земные, то преодолеем и остальное”. — “Ко­нечно, мы сможем преодолеть, но до тех пор, пока не явится сюда Иисус”. — “Зачем вам снова нужен Иисус?” — “Вместо Него явился я к вам”. “О Боже, Сафаит, это же Варавва”. — “Да, хотели вы от меня.., но не получилось у вас. Вставайте и следуйте за мной”.

— “Что тебе нужно от нас?” — “А то, что не место вам здесь. Я хочу, чтобы вы находились на несколько ступеней ниже”. “Боже, почему я так начинаю мыс­лить? Неужели я меняюсь? Наверное, к добру”. Не успел подумать Варавва, как услышал снова голос: “Ва­равва, ты с себя снимаешь грехи свои за свою про­шлую жизнь”. — “Ого, снова ты?” — “Да, я и ты снова”. — “О, как мне привыкнуть к этому”. — “При­выкнешь, у тебя времени предостаточно”. — “Но от­веть мне, что мне делать с богоубийцами?” — “Пере­несись с ними на пять ступеней ниже, но учти, чтобы ты сам не угодил в то, что увидишь там. Смотри всегда только вперед себя, но не по сторонам”. — “А если я не удержусь?” — “Я и ты уверены в том, что ты удер­жишься”. — “А христопродавцы? О Всевышний, не будет ли им там легко?” — “Нет, это Я обещаю тебе, но учти, я снова повторяю: не смотри по сторонам”. — “Но как же мне не смотреть, ведь я же не из тех людей”. — “Я понимаю твой характер”. — “Я дол­жен увидеть, где эти твари будут нежиться”. — “А если ты сам туда угодишь?” — “Я не боюсь и точно знаю, что Иисус меня заберет оттуда”. — “Будем на­деяться. Варавва, бери эти грешные души, мы вместе с ними переместимся в Царствие огня”. — “Что ж, я не боюсь преисподней и соглашаюсь с тобой. Так, дьяво­лы, идемте со мной, ибо здесь не ваше место. Смотри, какой уют нашли для себя!” — “Варавва, опомнись, ибо грех снова берешь на себя”. — “Да нет, простите, я снимаю его с себя. За мной!” — “Куда-куда?” — “За мной!” — “Варавва, держи их, здесь крепко держи. Спрашиваю тебя еще, не страшно ли тебе?” — “Нет, я не боюсь, перемещай, я готов. Но посмотри, как кор­чатся эти гады”. Иуда и Сафаит почернели, страх одо­левал их: Иисус, спаси нас — закричал Иуда. Варра­ва не выдержал: “Ты, скотина дьявольская, просишь Бога о помощи, ты же Его предал и ты должен полу­чить свое наказание и этот духовный одуванчик тоже. В общем, за мной!”

“Закрой глаза, ибо можешь ослепнуть”. — “Сколь­ко времени уйдет?” — “Варрава, учти, времени нет, ибо есть пространство. Но когда ты услышишь мой глас, то откроешь глаза”. — “Хорошо, я согласен”. “А что, если я при перемещении открою глаза, что тогда будет со мной?” — подумал Варавва. Но увы, его поглотила темнота. Они неслись с неимоверной скоростью. Сей­час, сейчас я открою глаза, и он открыл. “Боже, что это?” — “Тебя же просили не открывать глаза”. — “Но мне же интересно”. — “Закрой, я прошу тебя”.

— “Не могу, я вижу то, что никогда не видел”. — “Но твое впереди ждет тебя”. — “Только меня?” — “Нет, Варавва, всех”. — “И что, они тоже узрят все?” — “Конечно, и все-таки закрой глаза”. — “Хорошо, хо­рошо. Так, гады, скоро мы будем на месте”. — “Ва­равва, отпусти нас”. — “Что? Отпустить? Да вы зна­ете то, что сколько будет существовать Земля, люди будут проклинать мое имя, но не ваше. Вы хотите ос­таться в стороне? Никогда этого не будет! Да и сам Господь не позволит”. — “Варавва, открой глаза”. — “Да я их и не закрывал при перемещении. Нет, сейчас открою, ну и что я увижу. О, на Земле такого нет. И все же, что это?” — “Да, это то”. — “Но мне же нельзя смотреть по сторонам”. — “Сейчас можно, по­смотри”. - “Нет, извини меня…”

ИЕРУСАЛИМ. ДЕНЬ ВОЗНЕСЕНИЯ ГОСПОДНЯ.

“Дорогая Мама, вот и настал этот день. Сегодня Мне придется отправиться в Царствие Небесное”.

— “Иисус, давай пока не будем об этом говорить. Лучше идемте сейчас к Елеонской горе и проведем там целый день все вместе”. — “Мамочка, Я согласен с Тобой. Уже время, и сейчас здесь все соберутся. Но, чтобы было не так наглядно, мы будем идти неболь­шими группами. Павел!” — “Да, Иисус”. — “Ты мо­жешь прямо сейчас отправиться с Варнавой туда, а вслед за вами и Петр с Учениками придет”. — “Мир Вам!” — “Иосиф, ты прибыл уже?” — “Да, Иисус, я прибыл, как и обещал”. — “Что ж, следуй за Павлом, Я же буду идти с Мамой”. — “Хорошо, Иисус. Па­вел, идемте”. Они вышли и направились в сторону Гефсимансийского сада.

“Павел, а почему у тебя слезы на глазах?” — “Иосиф, как ты думаешь? Ведь сегодня мой Брат

вознесется в Царствие Небесное, и мне жаль Его. Я к Нему так привык”.

“Наставник, мир Тебе”. — “Господь с вами, Петр”.

— “Дай я Тебя обниму”. — “Нет, Петр, не время. Разделитесь на две группы и ступайте на то место. А почему Я не вижу среди вас Александра?” — “Настав­ник, он сейчас будет. Александр вещи свои собирает”. Иисус засмеялся. “Интересно, зачем они ему там нуж­ны, ведь у него и так все будет в достатке?” — “Не знаю, Наставник, что у него будет там, но свое…” — “Да-да, Петр, Я все понял”. — “Ну, Наставник, мы идем”. — “Петр, смотри, чтобы в обеденное время вы там были все. И Александр тоже”. — “Да, так и будет”.

“Мамочка, что Ты делаешь?” — “Иисус, Я Тебе вот несколько лепешек, рыбы и немного мяса хочу в дорогу собрать”. — “Мама, спасибо Тебе, но Мне это ни к чему”. — “Но Я же Мать”. — “Прости Меня, дорогая, но нам уже пора. Давай пройдемся по улицам Иерусалима, Я еще раз хочу посмотреть на город”. — “Ты хочешь проститься с ним?” — “Нет, Мама, просто хочу посмотреть. Пойми Меня еще раз: Я вас не поки­даю, Я навсегда остаюсь с вами”. Они шли по улицам Иерусалима. “Мама, помнишь, вот здесь когда-то в нас с Тобой бросали камни и смеялись над нами, как над умалишенными”. — “Да, Я все помню. А в том Храме Я провела свои юные годы, откуда и забрал Меня Иосиф”. Они шли обнявшись. У Марии по щекам тек­ли слезы. Иисус все видел, но молчал.

“Учитель, Учитель!” — “Да-да, Я слушаю. Корнилий, это ты? А Даврий где?” — “Он тоже скоро будет”. — “Корнилий, скачи туда, нам надобно с Мамой побыть наедине. — Так может, вас… — Нет-нет, мы дой­дем”. Они вышли из городских врат. “Иисус, давай обой­дем то место”. — “Нет, Мама, Я хочу снова взглянуть на то лобное место”. — “Хорошо, только без Меня”.

Иисус подошел к возвышенности, закрыл глаза и в один момент увидел все, что происходило с Ним за всю Его жизнь на Земле. Стало не по себе, в душе Он заплакал. “Иисус!” — “Да, Отец”. — “Время торопит, не следует задерживаться”. — “Отец, Я слы­шу Тебя”. — “Подойди лучше к Матери, Ее нужно сейчас поддержать, ибо Ей очень трудно”.

“Мама, Я слышал только что глас Отца нашего. Нам нужно спешить”. — “Тогда идем. Иисус, давай помолчим”. И так они удалялись от Иерусалима. Све­тило солнце, согревая их, и им казалось, что оно ласкает их, видя Матерь Божью и Сына Всевышнего.

“Артема, вставай”. — “Даврий, я еще немного”.

— “Нет, вставай, сегодняшний день…” — “Да, я вспом­нил, нам нужно вовремя там быть. Даврий, ты наде­ешься там что-то увидеть?” — “Я-то не сомневаюсь, а ты вот, как я и говорил тебе, возьми себе сменное белье”. — “Слава Богу, скоро я увижу Рим, больше меня ничего не интересует”. — “Вот как своими гла­зами все увидишь, то тебя заинтересует все без исклю­чения. И я тебе обещаю, что с того момента жизнь твоя в твоих глазах изменится полностью. Дай Бог, чтобы сегодня только не пошел дождь, а вообще-то, если он и пойдет, он будет, наверное, только в радость. Едем, Артема”. — “Что ж, едем, я уже готов”. — “Смотри, Соломон какой противный, не соизволил зае­хать за мной”. Они вышли из дома. “Странно, вроде бы и день сегодня прекрасный, но я не вижу в нем радости”. — “Даврий, что-то я тебя не пойму. То тебе это не нравится, то другое”. — “Артема, тебе не по­нять никогда. Давай лучше поскачем вперед навстречу той истине, в которой мы должны убедиться полнос­тью”. Лошади рванули вперёд.

“Даврий, смотри на людей, идущих впереди”. — “Да это же Мать Мария с Иисусом?” — “Мир вам, Учи­тель”. — “Спасибо, Даврий, вам”. — “Да нет. Учитель, спасибо Тебе за все то, что Ты сделал для людей и для всех нас”. — “Даврий, обо всем поговорим на месте”. — “Учитель, все понятно. Артема, вперед”.

“Мама, все-таки какие прекрасные люди окружа­ли нас. Будь вся Земля населена такими, то Меня бы Отец не направил сюда”. — “Сынок, Ты прав, но чему быть, тому суждено случиться”.

Вслед за ними неслась колесница. “Неужели я опоздаю, я должна успеть, — подумала Клавдия, — да вот же они. Мария, Иисус, как же так?” — “Клавдия, что случилось?” — “А разве вам невдомек? Иисус для меня так много сделал”. — “Спасибо тебе, Клав­дия, за твое внимание к нам и понимание твое. Ты оказалась очень хорошей женщиной”. — “Иисус, можно мне…” — “Безусловно, Клавдия, ты должна тоже при­сутствовать”. — “Тогда я помчалась, мне люди доло­жили, где это должно произойти”. — “Мама, какая она прекрасная женщина”.

“Иисус, Мне кажется сейчас, что Я второй раз от­даю Тебя в руки…” — “Мамочка, учти, в руки бес­смертия, но не смерти”. — “Иисус, но все же Я Тебя воспитала, не другая женщина”. — “Мама, Я сейчас буду плакать. Не нужно на Меня так давить своей душой. Мне тоже больно, но Я терплю. Я просил Тебя, давай будем идти молча”. Весь оставшийся путь они шли молча.

“Мама, вот мы и подходим”. — “Да, Я вижу и сама. Иисус, посмотри сколько здесь людей”. — “Ра­дуйся этому, дорогая”.

“Смотрите, смотрите, Иисус с Матерью Марией идут, они приближаются к нам. Иоанн, Матфей, Иуда, Александр, да и все остальные братья наши”. — “Братья, пропустите Учителя нашего”. К Иисусу и Матери Марии подносили малых детей: “Иисус, исцели!” Дети плакали. “Хорошо, Я все сделаю для вас и ваших детей”.

“Иисус, прости нас всех глупых и недостойных име­ни Твоего”. — “Я вас всех прощаю. Подносите своих детей ближе ко Мне и попрошу успокоиться. Всевыш­ний, посмотри на эти чада и помоги им во всем, ибо плод чрева Твоего в них, в них Твоя сила и дух Твой. Отец Мой, благослови их на долгую жизнь, сними грехи со всех, кто здесь присутствует”. — “Иисус, Я с Тобой согласен, и Я все сделаю”. — “Вы слышали, что сказал Мой Отец? Вы на сей день исцелены им. Берите на руки своих детей и ждите того, что будет. И увиденное будет явлением не только Божьим, но и всемогущим. Когда вы увидите Мое вознесение, поднесите своих чад к огню, возносящемуся к Небесам, и в них…”

“Иисус, Иисус, но мое дитя вообще не может дви­гаться и говорить”. — “Вознеси свое дитя пред Огнем Небесным, и оно опомнится”. — “Спасибо Тебе, Иисус”. — “Не нужно Меня благодарить, ибо Я де­лаю то, что возможно Богу”.

“Как же нам быть, остальным?” — “Не бойтесь ничего и в своих душах всегда несите Мое имя, ибо Я, Иисус Христос, буду всегда с вами”.

“Иисус, Мне страшно”. — “Мама, почему?” — “Смотри, сколько людей собралось, как бы ничего не произошло”. — “Мамочка, ничего не произойдет, ибо все позади осталось”.

“Иисус, Мария!” — “Клавдия, ты уже здесь?” — “Да, уже много времени я дожидаюсь вас здесь, ибо тогда забыла вам сказать…” — “Что именно, Клавдия, ты забыла нам сказать?” — “Прости меня, Мария, я хочу вас предупредить, что синедрион решил направить сюда легионеров”. — “Не волнуйтесь, они будут спать, видя происходящее”. — “Иисус, будь осторожен”. — “Клавдия, но Мне уже нечего бояться по сравнению с тем, что Я перенес”. — “Но, Иисус, здесь же останут­ся остальные люди”. — “Я об этом уже подумал и все сделаю для того, чтобы никто не пострадал. А вообще уже никто и ничего не изменит, ни синедрион, ни Пи­лат, ни Антипа Ирод. Решено Мне уйти не Мной”.

— “И все же, Иисус, посмотри, сколько народа здесь”.

— “Да, Я плачу пред истиной своей и пред всеми людьми, кто пришел Меня не проводить, а возвысить в Мое Царствие и ваше тоже”.

— “О, Боже, да куда же я снова несусь, ты меня слышишь?”

— Да, я слышу.

— Останови меня здесь, я войду в эту дыру.

— Это не дыра, это тоннель.

— Для меня все равно, — Варрава сделал не­сколько шагов.

— Господи, почему из женщины эти жабы сосут кровь, из груди ее, да и изо всего тела?

— Ты, божий угодник, о том, что видишь здесь, лучше молчи.

— А кто это со мной так говорит?

— Я с тобою говорю.

— Так появись ты предо мной, идол ты дьявольский.

— Что ж, если не страшно, то посмотри на меня.

— О, Господи, что за чудовище? Но я все равно тебя не боюсь. И прошу тебя, сними с женщины жаб мерзких.

— Сам подойди и сними.

Варрава подумал: будь что будет, не пропаду. Жен­щина прекрасная, а жабы такие мерзкие. Он подошел, прикоснулся к одной жабе рукой: “Смотри, какая она холодная”. Обеими руками он еле оторвал ее от тела. Женщина заорала не своим голосом: “Что ты делаешь, безумец, мне же было приятно”. — “О, прости меня, я и не знал, что в этом есть удовольствие”. Она посмот­рела на Варраву: “Подойди ко мне поближе, я тебя поцелую”. — “Хорошо, но только пусть жабы покинут твое тело”. — “Ради дьявола, я на все согласна”. Жабы медленно стали отпускать тело женщины. Видя это, Варавва отбежал. “Вот это да, страшновато все-таки”.

— “Не бойся, подойди и поцелуй меня. Я же пре­красна сейчас”. — “Как же мне быть, — думал Ва­равва, — она действительно прекрасна. Решено, по­дойду и поцелую. Ведь когда прощался с Осией, цело­вал его, а он намного неприятней этой красавицы”. И он сделал два шага вперед. Одна из жаб вцепилась ему в ногу. “Господи, она же сосет из меня не кровь, а силу какую-то. А ну, тварь, отцепись”. Одной рукой он не смог оторвать ее, уцепился двумя. “Э, тварь, вот ты какая”. Жаба заговорила: “А ты съешь меня и будешь доволен”. — “Да нет, лучше пусть жрут тебя такие, как и ты!” — “Хорошо, но ты еще пожалеешь”. Ва­равва выбросил ее из рук и направился к женщине. — “Ты меня хотела поце… Черт, черт истинный предо мной”. — “А что ты хотел увидеть здесь?” — “Но только не это”.

Варавва услышал свой голос: “Идем отсюда”. — “Нет, я хочу все познать”. — “Но ведь ты можешь здесь погибнуть, дьявольское же гнездо”. — “Нет, я не из таких, я выдержу и зд а здесь?” — “Да кто же это снова? Да, Его имени не боюсь даже в вашем мерзком месте”. — “Нет, больше этого имени не про­износи здесь, ибо место подвластно другому имени”.

— “И какое же это имя, ответьте, не молчите”.

“Это Сафрим”. — “Сафрим, Сафрим? Я знал та­кого”. — “Идиот, наш бог”. — “Нет, я такого знал на Земле”. — “Ты что, вообще?” — “Нет, еще не совсем”. — “Тогда ступай отсюда, тебе не место здесь”.

— “Ну, я и сам знаю, а вообще, как с вами здесь трудно общаться. Непонятно, кто с кем говорит. Не царствие, а навозная яма. Так что наслаждайтесь в ней сами”, — и Варавва резко начал перемещаться по тоннелю, видя впереди себя белый свет. “Ну как, тебе понравилось то место, где ты был?” — “Да кто же это снова со мной говорит?” — “Это я, Варрава”. — “Пора бы мне ко всему этому привыкнуть”.

ЕЛЕОНСКАЯ ГОРА.

“Братья Мои, вот и настал этот день. Все вы ста­нете свидетелями Моего вознесения в чистую плоть Бессмертия. И Я попрошу вас: жалеть Меня не нужно, ибо в жалости вашей Я буду видеть слезы. Нужно ра­доваться тому, что рядом с вами жил Господь Бог. И радость еще больше будет утверждать и доказывать Мое пребывание на Земле. Вы можете грустить обо Мне, как о человеке, но радоваться тому, что в человеке вы увидели истинного Бога. Я понимаю и о многом сожа­лею, но это все поправимое, ибо Ученики Мои продол­жат начатое Мной. Прожил Я свою жизнь на Земле очень хорошую, ибо Я оставил на ней свой духовный плод, который с веками размножится и осядет в душах, и каждый вновь рожденный почувствует все это. И Я, Иисус Христос, находясь в Царствии Небесном, буду радоваться всему этому и за всех вас. Ежели кто в Меня не верит — придет время, и он все равно поверит, но, главное, не опоздать в своем выборе.

ОТ МАТФЕЯ. “Я непосредственно находился рядом с Иисусом, слушал Его внимательно. При этом думал: Боже, Боже Ты мой, спасибо Тебе за все. Ты - жизнь, а в жизни все мы находимся рядом с Тобой. Какие трудности мы перенесли, и никто нас не мог сломить, ибо зерна наши пустили крепкие корни, кото­рые сблизили нас в Царствием Отца Твоего. Я видел слезы на глазах у Петра и Андрея, Иоанна и Иуды, Иакова, да и всех тех, кто окружал нашего Господа Бога. Смотреть было трудно. Что-то изнутри тела моего давило. Я хотел зарыдать и стать на колени пред Богом, но Он понял: “Матфей, успокойся и побереги себя для потомков, донеси до них истину обо Мне”. Я не удивился, ибо знал все о Нем. Но грусть набира­ла свою силу и давила меня все сильнее и сильней. По глазам Матери Марии можно было видеть, что Она молит Всевышнего и просит Его: оставь Мне единого Сына, прошу Тебя. И Она все это подтвердила мне, но уже после вознесения Иисуса. Павел и Варнава ото­шли в сторону и рыдали, как малые дети. Я видел лица Корнилия и Даврия. Мне казалось, что они по­старели на многие лета. Одна из женщин поднесла ребенка и положила у ног Иисуса: Господь Ты наш, благослови мое чадо, ибо оно у меня единственное, и я хочу, чтобы сам Господь Бог пожелал ему всего, что Он может пожелать “детям своим”. Иисус посмотрел и сказал: “Подними дитя с земли, ибо рано ему еще со­прикасаться с ней”. Он взял у женщины дитя, поднял его. “Отец, прошу Тебя, исполни волю женщины. Пусть дитя ее пройдет свой предназначенный путь без всяких трудностей”. После Он поцеловал его и отдал мате­ри. “Женщина, с этого момента твое дитя будет жить во славу Божью все лета на Земле и вечно в Цар­ствии Небесном”.

Клавдия — жена Понтия Пилата — не выдер­жала и заплакала, припав к ногам Иисуса: “Господи, прости нас, прости за все, ибо мы оказались глупыми слепцами, которые сотворили непоправимое”. — “Встань, и не нужно за Меня переживать и каяться в содеянном, ибо видишь, что Я жив. И ты, Клавдия, ни в чем невинна. Главное, что веришь Мне”. — “Господи, если бы не верила, то меня здесь не было бы, ибо многих, знавших Тебя, я не вижу здесь. Иисус улыб­нулся. “Это их совесть не пускает, она мстит им”.

Все мы ждали появления огненной колесницы, кото­рая должна была унести нашего единого Бога, а сердца наши творили свое. Этого не нужно никому объяснять.

МАТФЕИ. ПАЛЕСТИНА. 48 год от Р.Х.

ИЕРУСАЛИМ. Синедрион был собран к полу­дню. “Уважаемые члены собрания, — обратился веду­щий, — как вы уже знаете, что сегодня “дьявольский сын” хочет вознестись у многих на глазах в свое Царствие Небесное и, ежели это произойдет, значит, народ полнос­тью поверит в Него, и тем самым проявит свое недоверие к нам. И вы все прекрасно понимаете, что после будет с нами. Давайте прямо сейчас вместе с легионерами от­правимся к горе и убедимся в том, о чем говорят. И если ничего там не произойдет, то безумца нужно посадить на цепь в самом холодном подвале, и пусть Он так и сидит там, сколько хочет. Ведь Он же утверждал, что Он бес­смертен”. Все засмеялись. Послышались окрики: “Идем­те сейчас же, дабы не опоздать”. Все встали и направи­лись к Елеонской горе. Они двигались шумно, люди об­ращали на них внимание. Лишь они никакого внимания не обращали на людей, ибо у них были совсем другие мысли. Но их мысли были прочитаны задолго до того, как они подумали.

“Даврий, что случилось?” — “Знаешь, Корнилий, что-то тревожит мою душу”. — “Да успокойся ты”.

— “Нет-нет, Корнилий, я боюсь, чтобы здесь ничего не случилось, ибо внутри меня что-то говорит, да и давит меня. Что будем делать?” — “Даврий, я не знаю”.

— “Но ведь ты же воин, сотник? Обдумай все хорошо, и нам нужно что-то предпринять”. — “Даврий, рядом с нами находится Бог, и мне в данный момент не страш­но. Он сам знает, что делать. Тем более, за всем этим наблюдает Всевышний. И мне кажется, Он в силах остановить безобразие, если здесь что-то произойдет”.

— “Корнилий, но все равно, нужно быть в данный момент бдительными, ибо я хочу увидеть своими глаза­ми прекрасное зрелище”. — “Не беспокойся, уви­дишь, и ничто не сможет этому помешать”. — “Что ж, дай Бог, и пусть будет по-твоему”. — “Даврий, а где Артема, что-то я его не вижу”. — “Не знаю, может сменные одежды перебирает”. Корнилий улыбнулся. “А ты не брал с собой?” Даврий чуть не заорал, но его перебил Павел: “Даврий, смотрите, сюда скачут воины”. Он посмотрел на Корнилия. “Эх, Соломон, Соломон, я же тебе только что говорил, что будем делать?” — “Пус­кай они приблизятся сюда и тогда сама обстановка подскажет нам, как вести себя”. Воины приближались все ближе и ближе. У Даврия сжималось сердце, Кор­нилий же был в молчании.

РИМ. Тиверий потерял все надежды, но Нерон еще больше злорадствовал. Он верил, что будет так, как он хочет. Много времени он находился среди лю­дей и прислушивался ко всем разговорам. Он делал свои выводы из услышанного. Желание увидеть проро­ка доводило его до истерик, которых он даже не заме­чал. С ним творилось что-то непонятное, и он готов был на все. Потом наступали минуты отчаяния, и он каялся, не осознавая, в чем. Глупость вела его здравый смысл к уничтожению. По его приказам были на дан­ный момент уничтожены больше трех тысяч семьсот двадцати человек, в том числе и детей. Тиверий об этом знал, но боялся, ибо видел, что участь какая-то необыкновенная ждет и его. Все было бы хорошо, но настал день Вознесения. В Риме об этом знали не­многие, но Тиверий видел, что на Небесах происходят чудеса. “Что бы это значило?” — думал он, — откуда исходит радужный свет, да и зачем? Неужели на са­мом деле есть что-то в том просторе, что я вижу? “Не­рон тоже все видел. “Что ж, свет светом, но я сильней от исходящего. Как же то будет звучать. А-а-а, Шимеата — Бог Сияния. Но ты находишься там, а я здесь, и никто меня ни в чем не переубедит”.

“Тиверий!” — “Что, Шимеата?” — “Почему у тебя такой вид?” — “А сама посмотри на небо, а после на себя”. — “Но что это?” — “Не знаю, ибо никто не сможет ответить”. — “Тиверий, мне очень страшно”.

— “Шимеата, мне тоже, ибо чувствую, что надо мной витает смерч смерти”. — “С чего ты взял?” — “Я чувствую”. — “Что, Боги на нас рассердились?” — “Да нет, кое-кто другой, но Боги видят все”. — “Смотри, смотри, свечение движется, Боги, спасите нас. Тиверий, давай не будем смотреть, лучше уйдем”. — “Нет, луч­ше останемся до конца явления”. — “Значит, очень скоро прибудет Даврий, — подумал Тиверий, — и следует его ожидать через четыре дня и через четыре ночи, если только он жив”.

Нерон внезапно упал, он был один и никто этого не видел. Но он видел другое. Страшная картина пред­стала пред ним. Он увидел многочисленные трупы лю­дей. Окровавленные дети тянулись к нему своими рука-

ми. Обезглавленные женщины просили его о помило­вании. Над ним проносилось что-то темное, которое ста­ралось взять его с собой. Он недоумевал: что же проис­ходит? И в тот момент он услышал голос: “Ты видишь свои деяния земные, а все черное — твоя дальнейшая жизнь”. Он закричал: “Нет, все так и будет, как я хочу”.

— “Да, все так и будет, как ты хочешь, но после черное и неприятное поглотит тебя, как и всех остальных бе­зумцев”. — “Я не боюсь тебя”. — “А зачем Меня бояться, бойся себя и своих поступков”. — “Убирайся вон”. — “Я-то уйду, но ты после ко Мне придешь и станешь предо Мной”. — “Я тебя сейчас…”, — и Не­рон очнулся. “Боги, что же со мной было?” В этот мо­мент к нему вошел слуга. “Ты, что, Бог?” — “Да нет, я слуга”. — “Что Ты со мной сделал?” — “Ничего, вы кричали, и я подумал, что вам плохо”. — “Кто-либо в палате был, когда ты вошел сюда?” — “Нет”. — “Тог­да вон отсюда, и чтобы я тебя больше не видел здесь”. “Интересно, что же было со мной, неужели?..” Нерон поднялся, взял кувшин с вином. “Да нет, я же не пил, тогда что же это было?..”

“Тиверий, давай все-таки спрячемся”. — “Шиме­ата, от кого?” — “От всего того, что происходит на Небесах”. — “Нет, мне терять нечего”. — “Ну как хочешь, а я все-таки уйду. Нет желания у меня смот­реть на небесные чудеса”. — “Воля твоя, и тебе ре­шать, как поступать”. Тиверия осенила одна мысль, но резко почему-то покинула его. В той мысли услышал голос. “О, Боже, что же это такое, кого же я слышал?” И он задумался. А яркое свечение набирало свою силу. Сполохи пламени при свете Луны озаряли небо все сильней и сильней.

ЕЛЕОНСКАЯ ГОРА.

Всадники приближались все ближе и ближе. “Корнилий”. — “Даврий, будь спокоен, лично я думаю, что мы отстоим нашего Бога и самих себя. Собери, пожалуйста, всех мужчин в одну группу”.

“Корнилий, что случилось?” — “Иисус, посмотри вон туда, легионеры скачут в нашу сторону”. — “Кор­нилий, не бойтесь, это друзья наши. Они не зло несут, с добром приближаются к нам”. Даврий засомневался: “Как это может, чтобы воины пришли с добром?” — “Даврий, очень просто, ибо среди них тоже есть люди, которые знают и помнят обо Мне”. Всадники спеши­лись. “Шемо!” — “Да, Учитель, это я. Мир вам всем”.

— “Мир и вам, Шемо, что-то случилось?” — “Да, Учитель, случилось, ведь Ты сегодня…” — “Хорошо, молчи. Корнилий!” — Да, Иисус?” — “Обними это дитя, ибо он пришел к нам с добром и не бойся, Дав­рий, ничего, ибо ты сам сказал, что Всевышний видит все. Вот все так и получилось”.

От Рима до Иерусалима медленно двигалось ра­дужное облако. Многие люди не понимали, что проис­ходит… Одни смеялись, другие плакали, некоторые впа­дали в панику. Но свечение оставалось единым. Со стороны казалось, что Простор Небесный горит огнем. Никто не понимал, что оно значило. Иисус стоял уве­ренно на Елеонской горе. Он уже знал, что приближа­ется Его час, час утешения небесного и души Его.

“Александр, что ты поник головой?” — “Учитель, я не знаю, что Тебе ответить”. — “Не волнуйся, ты все будешь видеть и знать о своих знакомых. Поверь, нуж­но так. Но ежели ты… ” — “Нет-нет, Учитель, я со­гласен”. — “Варнава, ступайте ко Мне. Я знаю все о вас. Вы же пока не ведаете ничего о своей судьбе”. — “Учитель, мы все стерпим ради Тебя и Твоего Учения”. — “Да, вы настоящие Мои братья. Павел, а как хитон, плащаница Моя?” — “Учитель, не беспо­койся за меня”. — “Спасибо тебе, Павел, прошу тебя, береги их и, ежели будет трудно, то передай в надеж­ные руки”. — “Иисус, брат мой, я все понял”.

Шемо подошел к Корнилию: “Корнилий, смотри, что за толпа приближается к нам?” — “Шемо, если ты здесь со своими воинами, значит Всевышний видит нас”. — “Я не пойму, о чем ты говоришь?” — “Шемо, скоро и сам все узнаешь, только воинов своих расставь умно, дабы толпа ничего не смогла здесь…” — “Корнилий, я тебя понял. Люди для меня — это главное, а Бог — превыше всего. Жизнь свою отдам, но второй раз не позволю, чтобы оск­вернили имя Господа нашего”. “Корнилий!” — “Да, Иисус?” — “Я вижу и чувствую, как вы переживаете из-за Меня, не нужно. Сейчас все будет по-Моему. Те идолы, приблизившись к нам, примут беспамятство свое и примут они его во сне”.

К Иисусу подошел Даврий. “Учитель, извини меня, но не делай пока этого. Я хочу воочию увидеть всех тех, кто ненавидит и не верит в Тебя”. — “Даврий, ты настойчив”. — “Иисус, пойми меня правильно”. — “Да, ты следователь, и пусть будет по-твоему”. Толпа убийц Богочеловека приближалась к месту, которое вознесло нашего Господа, Хранителя и Спасителя.

ОТ ЛУКИ. Кому, как не мне, было дано знать, тем более видеть жизнь нашего Господа Бога. Я видел все, даже то, о чем в данный момент и не мог подумать. Я видел слезы Господа нашего и чувствовал, что Ему жалко с нами расставаться. Чувствовал я и другое, ибо слышал Его мысли, они в особенности были направлены на пер­восвященников, которые применили к Нему свою дьяволь­скую силу. Да, может быть, внутри Он чего-то и боялся, как человек, но как Бог Он был предан своей миссии на Земле. В Нем не было злости и ненависти. От Него исходили лучи тепла и добра. Ум Его, а точнее, наш ум пред Его, можно сказать, ничего не значит, ибо Он был Бог и никто другой. Как человек Он мне нравился своей истинной добротой. Такой доброты и любви вы нигде не встретите, но она была в Нем, и клянусь именем Его. А Мать Мария — это же был изумруд духовного знамения. В Ней было все: начиная от Альфы до Омеги. Да, я признаюсь, что поначалу были трудности, но они были чис­то человеческими, но не духовными. Суеверие брало свое, или хотело что-то взять, но получалось иначе. Если кто из вас чувствовал по-настоящему дыхание ветра, а точнее, ду­новения, так чувствовали мы нашего Иисуса Христа в наши времена.

Было много людей, которые хотели избавиться от Него, и Он чувствовал это и всегда говорил: “Я уйду, род людской погубит много таких, как Я; и этот род будет губить, не задумываясь, что творит. Но в убиен­ном вы всегда улицезрите имя и лицо Мое. И оно будет преследовать вас каждый день. Лицемеры, успо­койтесь, ибо вы не знаете, зачем и откуда вы, но когда узнаете, то уже будет поздно, ибо обитель Моя находится в терпении своем и ожидании”. На меня эти слова очень сильно действовали. Я над ними задумы­вался и проводил бессонные ночи, хотя образ Его не покидал меня даже в минуты моего духовного разоча­рования. Да, были такие моменты, это было в Ефреме. Нас избивали за наши добрые дела, и я невольно по­думал: “Иисус, Ты Господь, останови побоище”. Я ви­дел Его окровавленное лицо, но Он молчал и при том шептал: “Всевышний, Отче Ты Мой родной, здесь лю­дей не вижу Я, дьявола вижу в их лице, прошу Тебя, не наказывай Ты их, пусть нас бьют. Пожалеют они или нет, но придут в Обитель нашу, и мы их вразумим, но не накажем”. После Он мне сказал: “Лука, не нужно было думать так”. Я покраснел: “Прости меня, Иисус, но ведь боль — это унижение”. — “Нет, Лука, это истина, а ее никто не терпит, ибо грешники бьют за то, что мы первые говорим им об этом”. — “Так может, промолчать и в сторону уйти?” — “Нет, Лука, невеже­ство человеческое стороной не обойдешь, здесь нужно идти тропой единой и прокладывать свой путь верой в то, что приемлемо разуму оного лица”. В душе мы все понимали, но наяву было все иначе. Духовенство нико­го не хотело признавать, и на их устах было единое — месть. Ибо они считали себя оскорбленными.

Часто беседуя с Иисусом, Я слышал от него: “Лука, не искореню Я его один”. — “Иисус, что Ты имеешь в виду?” — “Неверие среди духовенства. Пройдет много лет, они будет Меня воспевать, но не таким, каким Я был. Все повернуты ко Мне спиной, но Я везде и буду смотреть им в глаза”. — “Иисус, но ведь есть силы и выше?” — “Да, Лука, есть. Вот посмотри на людей, как восприняли рождение свое в лице Моем, они отвергли Меня, но Я повторяю: Я един, другого не будет”. — Иисус, ведь мы с Тобой”. — Да, вы продолжатели рода, созданного не вами”. — “Иисус, я все понял, но как же быть нам, ведь Ты уйдешь, и, знаю точно, что будет трудно нам”. — “Как быть, Лука, спроси у души своей, и пусть каждый из людей спросит себя точно так, как и ты спросил ее”. — “Ведь не каждый ее поймет и услышит”. — “Вот поэтому и свидетельствую Я: “Имеющий уши — да услышит”. — “Иисус, ответь мне, люди, те, кто уверовал в Тебя и преданы всей своей душой Тебе, могут ли они от имени Твоего помо­гать людям?” — “Вот, Лука, где весь смысл кроется. Да, можно, но не все правильно поймут. Я же буду видеть все”. — “Но среди них могут…” — “Знаю, Лука, даже сейчас вижу их лица”. — “Иисус, как же быть в этом случае?” — “Лука, Иоанн все это опи­шет”. — “Интересно, будут ли чтить пророчество?” — “У кого душа чиста, тот будет чтить, но кто же…” — “Я понял Тебя, Иисус, тот будет поглощен в бездну тьмы”. — “Вот-вот, Лука, а она ждет с нетерпением всех отчуждающихся и отрекающихся от Меня и поглощает их”. — “Иисус, а верность свою в людей?” — “Я знаю, Я ее сохраню. Не беспокойся, ибо Я Бог. Но после каждого и спрошу, ибо Я сохранил, любил и терпел. Если говорить чисто человеческим языком, то со всем смирюсь и всем прощу, только ж не с невери­ем в Меня и в силу Духа Святого”. — “Знаешь, Иисус, интересно было бы взглянуть туда вперед”. — “Так в чем же дело, посмотри”. — “Но ведь я не могу”. — “Закрой глаза и ты все увидишь, даже сон может преподнести тебе ясность”. — “Но во сне я мертв”. — “А кто это тебе сказал?” — “Я сам так подумал”. — “Лука, вот Ты увидишь Меня в день Моего Воскресе­ния. Встретившись со Мной, поверишь ли ты, что это именно Я?” — “Иисус, не знаю, что и ответить Тебе. Судя по всему, сначала я испугаюсь, ибо такое не каж­дый день приходится видеть. Я помню Лазаря, вос­кресшего из мертвых, мне было страшно, признаюсь. К Тебе я до сих пор не могу привыкнуть, ибо между Лазарем и Тобой, Иисус, есть большая разница”. — “Лука, и все же?” — “Иисус, пойми меня правильно, ежели я узрю в Тебе того, кого знал раньше, то, безус­ловно, я поверю, и страх мой наполнится только радос­тью души моей”. — “Спасибо тебе, Лука, и прошу тебя: донеси разговор наш до людей, ибо не хочу выг­лядеть Я пред ними идолом. Мне будет неприятно смотреть на это. Лично Я знаю, что не вся правда обо Мне дойдет к тем, кто будет жить после нас. Меня и Мои деяния лжепродавцы будут запечатывать, дабы прославить свое сатанинское. И Я снова буду оплеван, но не надолго, и Рим когда-то то покается и снимет печать недостойную, которая будет давить на Меня, да и на всех вас”. — “А можешь ли Ты что-то переина­чить?” — “Лука, к чему и зачем? Ведь люди будут жить, и им решать о здравии своем”. — “Учитель, как все трудно”. — “Нет, Лука, не трудно, но и не легко, но постижимое и со своим лицом. И если у постижи­мого очень добрые глаза, то значит, и добрая душа. Это Я сравниваю со всем живым, видимым и невидимым на этом белом свете”. — “Иисус, но ведь Ты превыше всего?” — “Да, но за Мной посмотри что стоит”. — “Да, я получил ответ полностью от Тебя, даже в цвете я вижу Твою доброту и запах нектара, исходящего от нее”.

Личность Иисуса невозможно охарактеризовать. Для этого нужно было только с ним встретиться и убедиться воочию, что Он действительно был Божьим Естеством. Если вникнуть в саму жизнь и разобраться, что же есть или кто есть человек — это очень трудно. Тем более узнать все о Боге — это вообще что-то несоизмеримое и необъяснимое, но очень привлекатель­ное. Я — Лука, утверждаю своей душой, ибо я жил со всем этим возвышенным и посланным нам, дабы мы стали умные и чистокровные.

ОТ ЛУКИ 47 г. от Р.Х.

Иисус подошел к Александру: “Еще раз спраши­ваю тебя, не страшно ли тебе?” — “Учитель, как Тебе ответить? Да”. — “Что ж, Александр, все пройдет, ты даже не заметишь этого. Хотя новое будет тебя все больше и больше интересовать и привлекать”.

— “Наставник!” — “Петр, Я знаю, о чем ты поду­мал. Ни о чем не беспокойтесь”. — “Но, Мать Ма­рия…” — “Я же сказал, все будет хорошо”. — “На­ставник, может, Тебе следует скрыться в толпе?” — “Петр, Я больше повторять ничего не буду, ибо все будет по-Моему”.

— “Александр, у тебя осталось мало времени, ты окончательно решил все для себя?” — “Иисус, я ре­шил, и все будет по-твоему”. — “Тогда посмотри вок­руг себя и что видишь — запомни на долгие лета, хотя в Царствии Небесном ты увидишь красоты намного лучше”. — “Спасибо Тебе, Иисус”. У него появились слезы. “Плачешь ты от чего?” — “Иисус, я плачу чисто человечески”. — “Александр, Я понимаю тебя, но пой­ми и ты Меня, ведь так нужно”.

“Учитель, Учитель!” — Да, Павел?” — “Там за горизонтом в Небесах появилось какое-то свечение”.

— “Павел, это за Мной, и не нужно бояться, ибо это ты уже видел, брат ты Мой”. Павел заплакал. “Па­вел, не нужно, ведь уже ничего не изменишь”. — “Иисус, я понял Тебя, но мне, но мне очень…” — “Не нужно дальше ничего говорить”.

“Люди, люди, смотрите, что творится в Небесах”. Свечение было настолько ярким, что некоторые, не выдержав, бросались в разные стороны. Клавдия сто­яла и думала: “Я сожалею, что Понтий с Иродом не находятся здесь”.

— “Корнилий, мне почему-то не по себе”. — “Дав­рий, ты убедишься в той истине, которая существует рядом с нами, но не каждый день”. Артема стал на колени: “Господи, да что же это такое?” — “Даврий, посмотри на него. Он хотя бы взял то, о чем ты ему говорил?” — “Да-да, Корнилий, но не мешай мне смот­реть на чудо”. А чудо небесное приближалось все бли­же и ближе. Свечение освещало Землю таким светом и цветами, раньше такого никто не видел никогда. Все переливалось, в Небесах появились разнообразные формы каких-то писаний, неведомых никому.

— “Корнилий, поддержи меня”. — “О, Даврий, наконец-то”. — “Но если это конец жизни моей, то значит, ближе момент моей встречи”. — “Даврий, я понял, но не бойся, не умрешь, ведь я рядом с тобой”.

— “Да, на тебя надеяться, то лучше…” — “То лучше, Даврий, дальше ничего не говори. Давай просто будем наблюдать за прекрасным явлением”. — “Хорошо, я согласен с тобой”.

Артема встал и подошел к Даврию. “Даврий, я больше не могу. Я покину это место”. — “Да нет уж, оставайся до конца”.

Среди членов синедриона началась паника. “Смотри­те, смотрите, что-то дьявольское. Неужели оно затронет и нас. Сами Небеса прогневались”. — “Не бойтесь, то про­делки дьявола, — кричал ведомый, — огнем он угрожает нам”. — “Да нет, это Божья сила преследует нас”.

Иисус поднял руки к Небесам. “Отец Мой, вижу Я Твою Силу, вижу и чувствую, как Ты идешь за Мной. Прошу Тебя, пусть Твой огонь небесный никого не затронет и никому не навредит. Успокой свое явление, ибо люди могут испугаться Моего Вознесения”. — “Иисус, это остановить Я не могу, пусть все лицезреют и вздрогнут пред силами небесными”. — “Отец, но Я прошу Тебя”. — “Хорошо, Иисус, пусть будет по-Твоему, но и конечно, по-Моему. Пусть неверные уснут пред Моим ликом, и не суждено им будет увидеть Твое Вознесение в родимое Твое Царство”.