Грейте ладони звездами (СИ)

Сейчас счастья в моей жизни маловато... его вообще нет в моей жизни, если говорить начистоту, и то, что однажды я снова могу быть счастливой, представляется таким же невозможным, как невозможен снег в африканской Сахаре.

Я тихонько бреду в ванную и с опаской кошусь на себя в зеркало: мы с ним нынче не дружим, зеркало и я, оно неизменно вопиет: «Ну и видок у тебя! Не пора ли взять себя в руки и сходить, например, в парикмахерскую», а я издевательски огрызаюсь: «Интересно, как выглядело бы ты, потеряй враз весь смысл жизни?!» После этого оно меня укоряет, мол, у тебя есть дети, то есть весь смысл жизни не потерян, подруга, не прибедняйся, но я заливаюсь слезами и чищу зубы, так больше ни разу и не взглянув в него. Это наш привычный утренний «диалог»...

Но сегодня его прерывает треньканье моего телефона, и я кошусь на экран с опаской, словно солдат из окопа – на вражескую артиллерию. Хелена...

«Сегодня день X, надеюсь ты не забыла?! Жду вас к шести или даже раньше... Не знаю, как я все это переживу без тебя!»

Невольно закатываю глаза: мне бы твои заботы, так и читается в этом простом жесте, но я все-таки улыбаюсь... «День X“. Сегодня подруга знакомится с невестой сына, с невестой Доминика. И мысли мои устремляются в новое русло...

… Вспоминаю нежное касание разгоряченного воздуха на своей коже и ленивое перекличье предпоследнего летнего дня, которое до сих пор стойко ассоциируется с запахом хвои и... карамели. Вспоминаю... вспоминаю так, словно это было только вчера, как Доминик ссаживает меня около дома и с грустной улыбкой шепчет около моего уха:

Cчастья тебе, Джессика! Надеюсь, еще увидимся.

А я отзываюсь:

До встречи! – Я еще не знала тогда, что встреча эта состоится лишь три года спустя и при таких обстоятельствах...

Тогда же все было словно в тумане и я, когда Юрген возвращается домой, молча утыкаюсь головой ему в колени и начинаю тихо поскуливать. Он гладит меня по волосам, тоже молча и как-будто бы всепонимающе, а потом интересуется:

Доминик приходил попрощаться, ты поэтому грустишь?

Я поднимаю на него большие, перепуганные глаза, поражаясь его способности читать в моем сердце – подчас мне кажется, он знает меня лучше меня самой, и это несмотря на все мое внутреннее самоедство.

Он сегодня признался мне в любви, – отвечаю я честно, ощущая неодолимую силу исторгнуть произошедшее из своего сердца. – А потом мы, да, попрощались...

Мой муж, мой любимый и самый лучший в мире муж, улыбается мне, хотя, не думаю, что ему очень уж хочется это делать: то грустная и печальная улыбка (почти такая же, как у Ника, когда мы прощались), а потом он стирает пальцами влагу у меня под глазами и произносит:

Тебе больно с ним расставаться?

Нет! – отзываюсь я слишком поспешно, а потом менее экзальтированно добавляю: – Не знаю... просто... это все так... Я не знаю.

И тогда он говорит те слова:

Джессика, милая, тебе не кажется, что ты просто немного влюблена в него?

А я снова восклицаю «нет, что за нелепость!», но потом наедине с собой понимаю, что, да, наверное, так оно и есть. С чего бы иначе я чувствовала себя так паршиво, так опустошенно... так странно.

А Юрген продолжает поглаживать меня по волосам, приговаривая:

Я рад, что ты здесь со мной, милая, я рад, что ты здесь со мной, – а потом еще тише: – Ни за что бы не хотел оказаться на месте бедного мальчика!

Не знаю, предназначались ли эти слова для моих ушей или нет, только имя «бедного мальчика» больше ни разу не всплывало в наших разговорах, мы словно вычеркнули его из наших жизней, тем более что и он сам приложил к этому порядочное усилие, сбежав «на край света», по выражению его собственной матери. И если только Хелена и упомянала имя сына в разговорах с нами, то мы вежливо отзывались толикой ничего незначащих фраз и снова замолкали.

И вот сегодня я снова увижу его...

… Я прыскаю себе в лицо прохладной водой и даже вздрагиваю, услышав осторожный стук в дверь ванной.

Мам, ты там? – Голос Евы звучит настороженно, словно она постоянно ждет от меня какого-нибудь подвоха в виде зажатой в пальцах бритвы для вскрытия вен. Но, нет, на такое я не пойду, и единственные шрамы, которые у меня есть и будут, это шрамы на сердце, которые, к счастью, не видны, и послеоперационный шрам с правой стороны живота, когда мне удалили селезенку... Ровно триста восемьдесят четыре дня назад.

Заходи, я умываюсь.

Ева окидывает меня таким цепким взглядом, что я враз припоминаю свои шестнадцать лет и мамин недовольный взгляд, когда я, по ее мнению, слишком долго задержалась на вечеринке друга.

Как ты?

Нормально, как видишь, – у меня почти получается правильная улыбка, по крайней мере дочери этой подделки хватает – она радостно улыбается в ответ. – Собираюсь завести Элиаса в садик и снова попытать счастье с работой... Кстати, сегодня у нас «день X“, не забывай!

Да, я помню, – Ева как-то смущенно заправляет прядь волос за ухо. – Пауль обещал, что это будет то еще зрелище...

Даже так, – во второй раз улыбнуться получается лучше. – В таком случае жду не дождусь этого вечера.

Тут уж я малость кривлю душой, поскольку встречи с Ником жду не без опаски: мало того, что расстались мы не самым обычным образом, так еще три прошедших года наложили на каждого свой отпечаток. Что он подумает, увидев меня снова? Разочарование, неловкость, безразличие... Любой из вариантов кажется мне одинаково неприятным.

Пойду приготовлю завтрак, – Ева выходит из ванной немного более счастливой, как мне кажется, и мы снова ничего не говорим о ее ночном появлении в моей комнате. Не беда... Так даже лучше. – Как ты смотришь на пару отваренных всмятку яиц?

Я отзываюсь положительно, хотя голода абсолютно не чувствую, и это вовсе не связано с яйцами всмятку.

По дороге в садик Элиас клянчит с меня обещание посетить с ним кукольный театр в выходные, все его друзья собираются там быть; мысленно я стенаю и бъюсь головой о стену, поскольку выносить жалостливые взгляды окружающих просто физически невыносимо. Но ради сына стоит себя пересилить... или отказать в последний момент...

В любом случае у меня есть заботы поважнее, чем какой-то там кукольный театр с дюжиной перешептывающихся мамаш, и с этой мыслью я припарковываю свой «ниссан» у очередного офисного здания на Плеррере, которое, судя по объявлению в местной газете, отчаянно нуждается в ассистенте главного директора. Я же нуждаюсь в работе, которая смогла бы обеспечить нас как банальными деньгими, так и моим отвлечением от гнетущих мыслей в частности.

К несчастью, для моего стажа работы я слишком долго пробыла мамой и слишком мало – практикующим работником финансовой сферы, так что, несмотря на явную нужду в специалисте, мной бессовестно пренебрегают: должно быть я мало похожу на специалиста в своем вытянутом мышиного цвета свитере и ношеных джинсах.

Хелена постоянно упрашивает меня пройтись с ней по магазинам и обновить гардероб, но я отнекиваюсь, ссылаясь на разные несуществующие дела, мне просто все это неинтересно, и вот результат.

Обхожу еще несколько мест, предлагающих различные вакансии, даже заглядываю в «Макдональдс», но, к счастью, вовремя понимаю, какой дурой покажусь этой ватаге шустро снующей молодежи, если сунусь к ним со своими заторможенными горем рефлексами. Становиться предметом насмешек как-то не хочется...

К вечеру, уставшая, но по-прежнему безработная, я падаю на стул в кухне Хелены и стенаю что-то о том, что лучше бы меня пристрелили, чем позволили провести еще один такой же бесполезно-никчемный день – лишь очередное разочарование в череде многих подобных же разочарований.

Сделай доброе дело, – отзывается на это подруга, – посыпь мою лазанью сыром.

Что, – удивленно ахаю я, не без толики сарказма, – ты доверишь мне такое ответственное дело?!

Хелена окидывает меня скептическим взглядом:

Ты, конечно, не выглядишь, как человек, которому можно доверить мою фирменную запеканку, – она многозначительно поигрывает бровями, – но долг дружбы обязывает меня сделать этот твой день хотя бы чуточку менее бесполезным: вуаля, сегодня ты помогла мне с ужином! Чем не приятнейшая полезность?!

Я награждаю ее почти веселой улыбкой и принимаюсь тереть сыр.

Во сколько придут твои гости? – интересуюсь я между делом.

В шесть, – Хелена даже прижимает руку к груди. – По-моему, у меня случится разрыв сердца от всех этих треволнений...

Как по-мне, так волноваться тут особо было не о чем: подумаешь, званый ужин в тихом, семейном кругу (умей я готовить так, как эта блондинистая фея, то и вовсе сидела бы себе и в ус не дула), впрочем не я знакомлюсь с будущей невестой сына, может быть, в этом есть особое материнское безумие. Как знать...

А, по-моему, у тебе сейчас бульон убежит, – указываю я подруге на клубы пара над плитой.

Та охает и начинает суетиться над своими кастрюлями, а потом, высунув кончик носа из всей этой почти колдовской парной завесы, произносит:

Если сегодня я останусь жива и не хлопнусь в обмарок прямо лицом в луковый суп, то завтра же поспрашиваю у себя на работе о вакансии для тебя... Может, что-нибудь и получится!

Я благодарно ей улыбаюсь и несу в столовую миску с зеленым салатом, который Хелена приправила чем-то невероятно ароматным... Вдруг понимаю, что голодна. Наконец-то! Пауль с Евой восседают в углу на мягкой кушетке в сонме бесчисленных декоративных подушечек и тихо переговариваются... Я немного наблюдаю за дочерью, смущенно ерзающей рядом с братом Доминика, и вдруг меня посещает озарение о том, что угловатый мальчик, который еще вчера казался мне совсем ребенком, вдруг превратился в красивого юношу с очаровательной улыбкой. Он, конечно, не обладает броской красотой своего брата, но тоже весьма симпатичен, и Ева, если я правильно понимаю свою дочь, определенно увлечена им... Эти голубые глаза и широкий разворот плечей в купе с острым умом, в наличии которого я ни раз могла самолично убедиться, делают этого мальчика настоящей ловушкой для любого существа женского пола.

От ностальгических чувств, захлестнувших меня, даже сердце щимит: не так ли давно и я сидела рядом с Юргеном, пунцовея, словно майская роза, и вслушиваясь в каждое слово, слетающее с его губ? И вот уже наша дочь внимает кому-то с той же всепоглощающей самоотдачей.

Юрген, Юрген, Юрген...

Мам, все хорошо? – это Ева машет мне рукой, отвлекая от тягостных мыслей. Ну да, это нынче ее любимый вопрос...

Все просто прекрасно, – отзываюсь я лениво. – О чем беседуете?

Пауль улыбается мне немного смущенно, но так открыто и доверчиво, что хочется даже обнять его.

Ева сегодня в ударе и набросилась на меня за то, что я встал на защиту Николаса Спаркса: говорит, он пишет сопливые мужские романы, которые даже не каждая женщина сможет осилить...

Я хмыкаю: ну, это вполне в духе Евы, она хочет казаться брутальнее и жестче, чем есть на самом деле, наверное, чтобы произвести впечатление на своего аппонента, решаю я мысленно и оставляю их наедине. Часы показывают половину шестого.

Хелена продолжает колдовать на кухне, а я просто сижу и пялюсь в потолок, как какой-нибудь сенсей в процессе медитации.

Доминик, Доминик, Доминик...

Глава 8.

А если ты приходишь всякий раз в другое время, я не знаю, к какому часу готовить свое сердце...»

******************************

Раздается звонок в дверь и я подскакиваю, осознавая, что, кажется, немного задремала, отчего не сразу понимаю, на каком свете я нахожусь; Хелена проносится мимо, оправляя свое маленькое голубое платьице и стуча высокими каблучками, я тоже встаю и застываю в темном углу за восточного вида торшером... Пауль и Ева где-то за моей спиной увещевают мальчишек вести себя потише, но те слишком возбуждены скорым визитом гостей и с визгом несутся мимо меня, размахивая деревянными мечами.

В облаке морозного воздуха в дом вплывает модное полупальто с меховой опушкой и следом за ним – высокая фигура в черном, которая совсем не кажется мне знакомой. Этот неулыбчивый и строгий мужчина не может быть тем самым Ником, который постоянно озарял мир своей лучезарной улыбкой? Нет, с этим человеком я никогда не встречалась. Это не Доминик Шрайбер, определенно.

Я отступаю еще дальше в тень и наблюдаю, как Хелена целует сына и будущую невестку в обе щеки, и как та морщится, словно ненароком лизнула лимон, а потом быстро берет себя в руки и улыбается ей радушной, наигранной полуулыбкой. Я почти мгновенно понимаю, что никогда не смогу полюбить это ее модное полупальто и эту ее снисходительную полуулыбку в облаке пушистых каштановых волос, скрепленных блестящей заколкой, которая так и подмигивает мне с ее вертлявой макушки.

Пауль проходит мимо и тоже приветствует брата пожатием руки, малышня крутится у них в ногах, как оголтелая стая самураев, и заставляет Ванессу Вайс недовольно перескакивать с ноги на ногу, словно играя в классики, тогда как ей более преличествует проявлять медлительную грацию светской львицы.

Мне бы подойти и тоже протянуть руку, мол, привет, Ник, сколько лет сколько зим, но ноги словно приросли к полу, и я не могу заставить себя даже кончиком пальца пошевелить. Стою и пялюсь на всю эту картину, словно сторонний наблюдатель, коим, возможно, по сути и являюсь.

На самом деле это не первая семейная встреча семейства Шрайбер, ведь Доминик вернулся из своего заморского «турне» примерно месяца два назад и уже, конечно же, навещал мать и братьев – я же вижу его впервые... Вижу и не узнаю. И только теперь понимаю, с каким нетерпением ждала встречи с его фирменной, озаряющей мир улыбкой, чтобы та хотя бы на миг отвлекла меня от холодной реальности – не той, что за окном, а той, что нынче царит в моем сердце – и напомнила мне меня же былую. Но этому не бывать: тот мальчик, что некогда шокировал меня своим обнаженным торсом, теперь облачен в дорогое пальто, и кажется, что и его мысли покрыты той же непроницаемой «броней», как и его тело – этим черным, кашемировым предметом одежды.

Однако воспоминание о нашем знакомстве вызывает у меня тихую улыбку, и Доминик, словно специально только и дожидавшийся этого момента, вдруг смотрит на меня и приветстветствует кивком своей темноволосой головы. Я неожиданно смущаюсь и тоже отвечаю едва заметным кивком, а потом срываюсь с места и спешу наверх, отгораживая себя от мира дверью ванной комнаты.

Вот и встретились...

Вот и встретились...

Вот и встретились...

Я твержу это так долго, что другие мысли наслаиваются на эту фразу прямо поверх каждой из букв, и язык даже не замечает этого, продолжая твердить «вот и встретились» в механическом порядке. Наконец я останавливаю себя... Если сюда явится Ева с вопросом, как я себя чувствую, то это будет полным провалом, надо взять себя в руки и пойти вниз: чем дольше я тут прячусь, тем тяжелее будет выйти наружу. Я резко втягиваю воздух через нос и распахиваю дверь... За ней – темный силуэт, в котором я не сразу узнаю Ника-незнакомца, и глухо вскрикиваю.

Прости, не хотел тебя пугать, – произносит он почти забытым мною голосом.

А что я? От этого нежданного столкновения я снова впадаю в ступор и молчу, глядя на одну из пуговиц на его белой рубашке. Пуговица очень даже красивая...

Мне очень жаль, что такое случилось с Юргеном, – продолжает он неуверенно, так и не дождавшись от меня ни единого слова. – Уверен, тебе не легко было все это пережить...

С чего он вообще взял, что я это пережила, так и хочется вопросить вслух, но я лишь молча киваю головой и спешу вниз, туда, где слышны голоса Хелены и Ванессы, обсуждающих какой-то рецепт французской кухни, к которой нынче у Хелены особая страсть; я точно знаю, что если уж подруга нервничает, то говорить будет только о французской кухне (или любой другой!), словно привычные термины и ингредиенты магическим образом успокаивают ее мятущееся сердце, и не повезло тому человеку, что попал под это ее «кухонно-французское» настроение. Я даже начинаю жалеть девочку в полупальто – впрочем, нет, теперь уже не в полупальто, а в красивом вечернем платье винного цвета (тут уж невольно поморщишься от вида собственного наряда) – которой приходится все это выслушивать, хотя... не она ли сама является виновницей Хелениного треволнения, так пусть и отдувается. Я же вот терплю, так и ей пора бы начать привыкать к своеобразию своей будущей свекрови!

Здравствуй, – протягиваю девушке руку и мужественно выдерживаю весь обряд знакомства. А потом Ванесса говорит:

Ник рассказывал мне о вас, думаю, у него было к вам особое чувство.

Ее слова вышибают из моих легких весь воздух, но мне почти фантастическим образом удается остаться внешне асолютно бесстрастной.

Правда? – улыбаюсь я самой приветливой улыбкой, а самой хочется пристукнуть свою собеседницу кухонным стулом. Что она вообще имеет в виду? Неужели Доминик рассказал ей о нас? И сама удивляюсь этому сочетанию двух простых слов «о нас» – ведь по сути «нас» с ее женихом никогда и не было. «Нас» не существовало... Что за странный намек?!

Девочка в красивом платье продолжает многозначительно улыбаться, и Хелена, сама того не осознавая, приходит мне на помощь:

Да, он всегда немного побаивался Джессики, говорил, никогда не знаешь, что у нее на уме! Умные женщины некоторых мужчин просто пугают...

Не знаю, где Хелена этого набралась, но ее слова заставляют Ванессу отстать от меня, за что я благодарю небо всеми возможными словами, а потом весь вечер мучительно гадаю, что же такого мог рассказать этой кукле собственный жених и зачем он вообще это сделал... С одной стороны, иметь секреты от своей второй половины абсолютно неблагодарное дело, но с другой – стоило ли сообщать этой самой половине о том, что подруга его матери когда-то нравилась ему настолько, что он даже признавался ей в любви.

Не знаю, почему это так меня задевает, только мысль о том, что Доминик счел уместным разболтать этой... девочке о своих былых чувствах, тем самым признав их нынешнюю несостоятельность, мне особенно неприятна.

И вот мы сидим за столом и чопорно молчим, ожидая появления хозяйки дома с пышащей жаром лазаньей, от которой идет такой умопомрачительный дух, что я боюсь, как бы мои слюни не начали капать прямо в пустую тарелку ромбовидной формы. Как можно более незаметно я рассматриваю Доминика, который, как я уже и сказала, стал как будто бы совершенно другим человеком: откуда у него эта жесткая складка у красивого рта с маленькой родинкой у левого уголка губ, откуда этот серьезный взгляд и это немного отсутствующее выражение голубых глаз? Когда он успел стать таким... другим... таким неНиком, что даже щемит сердце?!

А вот и та самая лазанья, которую ты, Никки, всегда так любил! – провозглашает Хелена, водружая блюдо посреди стола. – Надеюсь, заморские блюда не отбили у тебя аппетит к настоящей домашней пище?! Пауль, сынок, помоги нарезать ее на части...

И пока ее средний сын сражается с лазаньей, хозяйка радостно добавляет:

Джессика помогала мне ее готовить!

Мне тут же хочется провалиться сквозь землю: во-первых, потому что я вовсе ей не помогала, она нагло врет и даже не краснеет – считает, что делает мне одолжение, а, во-вторых, я более, чем уверена, обоим гостям такой довод способен лишь отбить аппетит, если таковой еще и присутствует после сногсшибательного лукового супа с гренками, который нам подали на первое.

Ловлю на себе разной степени значительности молчаливые полуулыбки: ободряющие от Евы с Паулем и не совсем мне понятные – от Ванессы с Домиником. Тот по большей части вообще на меня не смотрит, словно я пустое место какое-то... Даже немного обидно. А тут вдруг кидает этот свой взгляд японского сфинкса ( наверное, будь в Японии сфинксы, то так бы они и смотрели, мысленно насмешничаю я). Этакое мучительное веселье, свойственное висельникам...

И тут Ванесса привлекает всеобщее внимание, отказываясь подать Паулю тарелку для лазаньи, мы все разом вопросительно на нее смотрим, и она – мне это даже нравится! – неловко поерзывает на своем стуле, а потом говорит:

Обычно я не ем ничего жирного после шести, – склоняет голову к правому плечику и сжимает руку Доминика, неподвижно лежащую на белой салфетке, – это такое маленькое правило для меня, – ее носик забавно морщится на переносице. – Извините, Хелена, нам следовало вас предупредить заранее, вы так старались!

Сама Хелена глядит на нее таким взглядом, словно не совсем понимает, о чем эта девица худосочного вида ей толкует и кажется почти по-детски обиженной. От неловкости я тоже начинаю ерзать на стуле, мучительно придумывая, чем бы таким сгладить всю эту ситуацию. Не ради Ванессы – ради Хелены...

Итак пошла против правил, съев ваш без сомнения восхитительный суп, но... сами понимаете...

… идти против собственных принципов было бы преступлением, – вдруг заканчивает ее предложение Пауль, и я недоумеваю, почему чего-то подобного не сделал сам Доминик, ему бы стоило лишь улыбнуться и все разрешилось бы враз. Но тот молчит, позволяя невесте сжимать свою руку и благодарно улыбаться своему же брату.

В таком случае пусть Доминик положит тебе немного салата, – обращается Хелена к девушке, немного расстерянная таким поворотом тщательно спланированного ею ужина, – я приготовила его по новому рецепту, который сама же и усовершенствовала. Называется «Венецианская мечта», правда чудесное название? – и уже более спокойным тоном продолжает: – Я специально съездила в биомагазин за лучшей куриной грудкой, что у них только была, а еще положила обжаренные кедровые орешки – по-моему, они придают салату особенный вкус...

И тут Доминик произносит:

Мам, Ванесса не ест мясо, она вегетарианка.

Мы все снова смотрим на эту самую Ванессу-вегетарианку большими, восхищенными (?) глазами, бывают же такие правильные люди, читается в этих наших взглядах, немного даже пристыженных.

В таком случае что... что ты будешь есть? – лепечет Хелена, абсолютно сбитая с толку таким поворотом событий.

Я могла бы съесть какой-нибудь фрукт, – улыбается ей девушка, – скажем яблоко или грейпфрут...

Так, это надо осмыслить... Что все и делают в полнейшей тишине. Не впади какая-нибудь особо пронырливая мушка в зимний сон и наметь она сейчас рейд под потолком данной комнаты в этот самый момент – мы бы ее точно услышали.

Я принесу, – вызывается выручить мать Пауль, тем самым нарушая гнетущее молчание. – А вы пока приступайте к лазанье, мама сегодня превзошла самое себя.

Вскоре он возвращается с самым огромным яблоком из всех, виденных мною доныне, думаю, Паулю пришлось хорошо постараться, чтобы отыскать этакое. Оно размером с маленький арбуз... И уж не приготовился ли он к чему-то подобному заранее?! Ведь намекал же он Еве на намечающееся шоу...

Яблоко между тем торжественно водружается на белую тарелочку, и Ванесса берется резать его на почти полупрозрачные дольки маленьким десертным ножичком. Каждый из нас стыдливо поглощает свою порцию лазаньи, искоса следя за этим почти гипнотическим действом. Раз кусочек, два кусочек...

Ненавижу яблоки! – выдает вдруг Элиас с набитым ртом, и мы натянуто улыбаемся, мол, чего взять с ребенка, пожурив того за разговор с полным ртом. И Хелена, поспешив сменить скользкую тему, интересуется:

Как же вы познакомились с моим сыном, Ванесса? Он ничего мне не рассказывает, – смущенная полуулыбка. – Мальчишки всегда так немногословны...

Девчушку эта тема вдохновляет, и она берется в подробностях живописать нам свое путешествие в Японию и посещение парка Уэно, покорившее ее гигантскими пандами Ри Ри и Шин Шин и где, собственно, она и встретила Доминика, устроившего экскурсию для своих недавно прибывших в Токио друзей. Сама она тоже лишь недавно приехала в гости к отцу, который уже несколько лет вел бизнес в этом большом азиатском мегаполисе, и потому была очень счастлива услышать родную немецкую речь посреди всего этого экзотического разнообразия.

Вот так мы и познакомились, – подытоживает она это виртуальное путешествие в прошлое счастливейшей улыбкой. Мы даже могли бы при желании пересчитать все ее передние зубы, которые, к слову, выглядят идеально: идеальная девушка для идеального парня... – Правда, Никки был таким робким и нерешительным, – вещает она вдохновенно дальше, – так что мне пришлось даже немного подтолкнуть наши отношения, иначе, боюсь, он бы так и не решился вот на это.

Ванесса демонстрирует красивое помолвочное кольцо, карикатурно огромное для ее тонкого пальчика, и я замечаю, как Пауль подмигивает мне, насмешливо выгнув чернявую бровь, словно рассказ Ванессы невероятно веселит его.

Нет, меня, конечно, тоже немного подташнивает от слащавого тона рассказчицы, но я слишком увлечена попыткой представить Ника робким и нерешительным (я знаю, что это как бы не о нем сказано), чтобы слишком уж веселиться, а тут еще Ванесса добавляет:

И даже, когда просил меня стать своей женой, был так неуклюж и неловок, что умудрился уронить кольцо прямо в шоколадный торт... и никаких тебе там роз и стояний на одном колене, – следует тяжелый вздох разочарования. – Ник напрочь лишен романтической жилки, что, конечно, несколько расстраивает, но, я надеюсь, со временем он исправится.

Она снова сжимает неподвижную руку своего нареченного, на которого я осмеливаюсь бросить недоуменный взгляд: этот якобы неромантичный Ник сидит с почти безжизненной улыбкой на своем красивом, гладко выбритом лице и делает вид, словно болтовня Ванессы ему абсолютно не докучает. Но я готова биться об заклад, что тема эта ему скучна до чертиков, и потому очень желала бы знать, почему. Любит ли он вообще эту восторженную девицу с огромным кольцом на пальце? Должен любить, иначе зачем бы он стал делать ей предложение...

Я так увлекаюсь этими размышлениями, что утрачиваю бдительность: и когда в очередной раз перевожу взгляд на влюбленную парочку, мы сталкиваемся с Домиником взглядами – это он впервые за весь ужин открыто смотрит на меня – и мы в каком-то странном оцепенении глядим друг другу в глаза... Я отвожу взгляд, когда Пауль произносит какую-то шутку, которую я, конечно же, не слышу и только делаю вид, что она чрезвычайно веселит меня... А потом Ванесса обращается ко мне:

Джессика, вы сегодня за весь ужин и двух слов не сказали, а я все болтаю и болтаю, как заведенная!

Я еще не успеваю придумать достойный ответ, а Хелена уже опережает меня:

О, с Джессикой всегда именно так и бывает, ее только Пауль и может разговорить... Стоит этим двоим сойтись над обсуждением какой-нибудь книги, как слова из нее так и льются да еще какие мудреные – я и половины не понимаю.

Пауль пожимает плечами, что, должно быть, означает «я тут не при чем, но это, действительно, так» и смотрит при этом на Доминика абсолютно невинным взглядом с неким подтекстом, который я не могу понять.

Сегодня не я виновница торжества, – наконец выдавливаю я через силу, – это ваш с Домиником вечер, и потому я с удовольствием слушаю вашу историю...

И тут Ванесса с театральным охом прикрывает себе рот ладошкой и смотрит на меня... Жалостливо? Нет, только не это.

Простите меня, Джессика, – комментирует она свое неожиданное действо, – я совсем не подумала, что вам, наверное, нелегко слушать такое, когда ваш собственный муж... когда вы так недавно овдовели. Простите меня, я такая глупая!

Нет, она определенно не глупа, и потому этот маленький цирк меня не на шутку сердит. Зачем она это делает?

Ничего, – отзываюсь я спокойно, – со мной все в порядке.

Мама, я пролил на себя воду, – провозглашает в этот момент Элиас, спасая меня от дальнейшего обсуждения данной темы.

Кто-то громко выдыхает, а потом я выхожу из комнаты, увлекая за собой мокрого сынишку.

Не верю, что все позади, – стенает Хелена, загружая в посудомойку очередную грязную тарелку. – Согласись, вечер вышел жуткий!

Жуткий, это еще слабо сказано, на мой взгляд, но не могу же я разъяснить подруге, что именно сделало этот вечер таким жуууутким, и потому молча пожимаю плечами. Но та не унимается:

Она даже к салату не притронулась... Что плохого может быть в салате?!

Ленни, она вегетерианка, а в салате куриное мясо.

Хелена возмущенно сопит – у нее едва ли не пар из ушей валит.

Это что же, мой Ник тоже станет вегетарианцем и перестанет есть мою пищу? – возмущается она, всплескивая руками. – Я, конечно, люблю животных, но вегетарианство...

Мы ненадолго замолкаем, продолжая работать, а потом Хелена снова выдает:

Знаю, нельзя так говорить, но эта Ванесса мне совсем не понравилась, а тебе?

Ну, – я выдерживаю драматическую паузу, в течение которой подруга, уперев руки в бока, сверлит меня «только посмей меня обмануть» взглядом, – по-моему, она отвратительная!

И мы обе беззлобно посмеиваемся, все-таки говорить правду бывает невероятно упоительно и приятно.

И то, как она напала на тебя со своей жалостью, – Хелена касается моей руки в ободряющем жесте, – было не очень вежливо!

Она не нападала...

Нападала. Зачем ты оправдываешь ее? – мы смотрим друг другу в глаза, и Хелена вдруг меняет тему разговора: – Есть кое-что, о чем я хотела бы тебе рассказать, Джессика, – подруга никак краснеет, чем невероятно разжигает мое любопытство. – Просто никак не решалась поднимать эту тему, чтобы не бередить твои раны, так сказать...

Я приподнимаю брови, поощеряя ее к откровенности.

Ванесса рассказывала о них с Ником и я подумала, что мне тоже стоит рассказать тебе о... Герте. Наверное, неправильно, что я таюсь от тебя да и Герт хотел бы с тобой познакомиться.

Герт значит? – многозначительно хмыкаю я, несколько опешив от такого признания. Нет, Ленни, конечно, девушка общительная и свидания случаются у нее с завидной периодичностью, но еще ни разу она не рассказывала мне ни о ком из этих своих кавалеров, а тут вот Герт...

Да, его так зовут, – смущается моя подруга.

И как давно этот Герт желает познакомиться со мной? – осведомляюсь я не без иронии, на что Хелена отозывается смущенным «месяца два где-то», и я понимаю, что дело-то действительно серьезное.

Два месяца? – восклицаю я удивленно. – Два месяца, и ты молчала?!

Знаю, знаю, – подруга даже опускает глаза, словно смущенный подросток, – мне следовало сразу тебе о нем рассказать, но ты ведь совсем недавно потеряла любимого, и я не решалась лезть к тебе со своей влюбленностью... Бередить раны, как я и сказала!

Я качаю головой, как бы отвергая эти ее оправдания.

По-твоему, я бы не смогла порадоваться за подругу, глупышка?! Иди сюда, – я притягиваю Хелену к себе и крепко ее обнимаю. – Так у вас все серьезно? – осведомляюсь я и слышу, как сердце Хелены неистово ухает в глубине ее маленького, фигуристого тела. – Я жажду подробностей.

Та улыбается мне счастливейшей улыбкой, которую я прежде никогда у нее не видела.

Он сделал мне предложение, – глухо отзывается она, уткнувшись носом мне в волосы.

Что?! – ахаю я в очередной раз. – Но ведь вы знакомы только два месяца...

Ах, Джессика, – Хелена обхватывает руками свое раскрасневшееся от волнения лицо, – он такой славный, такой хороший... он такой... хватило бы и недели, чтобы я сказала ему «да»! Я так хочу, чтобы вы с ним познакомились, уверена, он тебе тоже понравится.

Я слушаю ее с некоторой долей скепсиса и настороженности, зная, насколько Хелена падка на плохих парней, каждый из которых прежде награждал ее сыном, а потом исчезал тем или иным способом. Наверное, она чувствует это мое настроение, поскольку тут же продолжает:

Нет, ты не думай, он не такой, как другие мои бывшие муженьки – хочется верить, теперь я стала умнее, – она как бы извиняясь, пожимает плечами. – Герт – он другой... он плотник, представляешь!

Вот это действительно неожиданно, и я даже недоверчиво хмыкаю.

Он пришел к нам в офис чинить замок на старом бюро, – начинает Хелена свой короткий рассказ, – то давно следовало бы выбросить на помойку, но шеф – скупердяй, каких поискать! – решил-таки его починить... И вот приходит Герт и располагается прямо напротив моего стола, – подруга расплывается в блаженной полуулыбке, – брутальный мужчина, умеющий обращаться с разным там железяками... Это было феноменальное зрелище, скажу я тебе!

Могу себе представить.

Я тогда так себе и сказала: «Ленни, если ты не пригласишь этого шикарного мужчину на чай, потом очень сильно пожалеешь об этом». В тот же вечер мы пили чай с персиковым пирогом... а через месяц он сделал мне предложение.

Слушая этот незамысловатый рассказ, я явственно понимаю, что просто жажду познакомиться с этим «шикарным» мужчиной, похитившим сердце моей дорогой подруги. А в том, что ее сердце похищено, сомневаться не приходится: то, как сияют ее глаза при воспоминании о Герте-плотнике, говорит красноречивее всяких слов. Хелена влюблена два месяца, а я ничего об этом не знала! Даже намека на это не замечала...

Буду счастлива с ним познакомиться, Ленни, ты меня просто заинтриговала, – уверяю я подругу самым искренним образом. – Уверена, он именно таков, как ты и описываешь.

А потом интересуюсь, знают ли о нем дети, на что та отрицательно машет головой:

Я пока не решаюсь им рассказать. Смелости не хватает...

Ты всегда была бесстрашной, Хелена, – я подозрительнейшим образом скашиваю глаза, – никак любовь сделала тебя трусихой? Быть не может. – А потом серьезнее добавляю: – Доминик с Паулем достаточно взрослые для того, чтобы судить тебя за любовь, а Томми в том возрасте, когда отец ему не помешает... Твой Герт готов взять на себя такую ответственность?

Он говорит, что всегда мечтал о сыновьях...

Ох, подруга, в таком случае я очень за тебя рада! – я снова с искренним чувством обнимаю ее.

Тем вечером мы еще долго шепчемся с Хеленой на ее маленькой, уютной кухоньке, перебирая события дня и просто строя планы на ближайшее будущее, которое, как я внезапно осознаю, становится вдруг немного светлее и ярче, словно кто-то незримый переключил в моей голове такой же незримый, но жизненно важный рубильник.

9 глава.

«Дети! Берегитесь баобабов».

Еще одна неделя проходит в безуспешных поисках работы... Стоит уже признать, что положение становится почти отчаянным – пособия по безработице, которое я сейчас получаю, едва хватает на покрытие наших c детьми нужд, и следует, должно быть, озаботиться поиском более дешевого варианта жилья для нас. Одной мне нашу квартиру не потянуть...

Таким образом теперь я вынуждена разрываться между поиском работы и поиском новой же квартиры, что занимает львиную долю моего времени, которого и так почти ни на что не хватает.

А если и было что-то хорошее в эти безумные семь дней, то этим хорошим, конечно же, было знакомство с Гертом Мюллером, который – истинная правда! – произвел на меня самое благоприятное впечатление. Он оказался настоящим здоровяком с огромными, накачанными ручищами и шевелюрой песочного цвета, которая едва-едва покрывала его голову жесткой, колючей щетиной, настолько коротко он был острижен. «Чтобы не мешало в работе», пояснил он мне немного смущенно, заметив, насколько внимательно я рассматриваю эту его почти нулевую стрижку. Глаза у него карие и очень добрые, это заметно, как говорится, невооруженным глазом, и я сразу прониклась к нему искренней симпатией; особенно меня впечатлило то обожание, с которым он смотрел на Хелену: прямо Винни Пух и его «горшочек с медом».

За один этот взгляд я готова была принять его в наш тесный, маленький мирок вместе со всеми его столярными инструментами и грузовичком, на котором в тот день он и подвез нас с Хеленой до дома. Знакомство произошло в маленьком кафе в Гостенхофе...

И вот я стою на тратуаре около своего «ниссана», комкая второй за неделю штраф за неправильную парковку, и слышу, как кто-то окликает меня по имени.

Ванесса!

Только не это... Я навешиваю на лицо фальшую приветливую улыбку и поворачиваюсь к ней, спешащей ко мне с не менее радостной улыбкой – словно встреча со мной исполнила ее давнюю и заветнейшую мечту! – и говорю, что очень рада ее видеть и так далее и тому подобное, и все это, конечно же, ложь, а что делать... Взрослые постоянно лгут друг другу, как бы печально это ни было!

Она тоже отзывается ответной ложью и мы стоим, как дуэлянты, обмениваясь слабыми «выстрелами», а потом Ванесса бъет прямо в сердце:

Я слышала, вы ищите работу...

Утвердительно киваю в знак подтверждения этого безрадостного факта.

Мне Хелена об этом сказала, она очень волнуется за вас, – продолжает девушка с доброжелательной интонацией. – И ваши поиски, я так понимаю, все еще не увенчались успехом...

Я снова вяло киваю. И отчего меня так нервирует этот ее покровительственный тон?!

Я тут подумала, – голосок Ванессы становится еще сахарнее, – что, возможно, смогла бы вам помочь с работой. Правда, не знаю, согласитесь ли вы...

Мужественно сглатываю свою необъяснимую антипатию к собеседнице и говорю:

С радостью выслушаю любое предложение, – тут уж, признаться, мне становится по-настоящему любопытно. Навряд ли стоит ожидать чего-то стоящего, но все же...

Дело в том, что наша домработница, проработавшая у нас последние десять лет, серьезно заболела, – начинает Ванесса с разбегу, – и отец был вынужден отправить ее на лечение (за наш счет, конечно!), – вставляет она многозначительно, – и мы таким образом остались без надежного работника, на которого всегда могли положиться. И вот я подумала... может быть, вы, Джессика, могли бы попробовать себя в новой роли... на новом месте... Отец был бы рад найти кого-то подходящего в столь краткий срок...

Я стою немного оглушенная этим неожиданным предложением, прокручивая в голове сотни две различных отговорок, и при этом продолжаю улыбаться... Не уверена, что эта улыбка подходит к данному случаю, но меня, что говорится, заклинило.

Домработница?!

Ванессина служанка...

Да, гордость во мне явно взыгрывает по полной, подступив к горлу терпким, колючим комком, который я – к счастью! – вовремя успеваю сглотнуть и произнести:

Не уверена, что смогу... я никогда ничем подобным не занималась... – Если не считать работы по собственному дому, конечно. Но это, наверное, не в счет.

Звучит так, словно меня склоняют к проституции, а я добродетельно отнекиваюсь. С трудом сдержав нервный смешок, еще крепче сжимаю в руке злосчастный штрафной талончик.

Джессика, вы не думайте, что от вас будет требоваться что-то особенное, – увещевает меня невеста Доминика, – это только звучит так страшно, а на самом деле все легче простого, уверена вы справитесь. По крайней мере приходите и поговорите с отцом, тогда уж и примите решение. Никто вас ни к чему не принуждает!

И в самом деле, что мне терять, думаю я не без горечи: бедным выбирать не приходится. Интересно, Доминик знает об этой ее благотворительности?

Между тем Ванесса сует мне в руку бумажку со своим адресом и заключает:

Приходите завтра часов в пять, отец обычно в это время уже дома и с радостью побеседует с вами... Я скажу ему, что вы придете. Ведь придете же, правда?

И столько искренней заинтересованности и доброжелательности в этом ее восторженном голоске, что я даже немного оттаиваю по отношению к ней, решив, что, должно быть, была слишком строга в своих суждениях и оценках, которые обычно меня не подводят... а тут вот подвели.

Я обещаю быть завтра ровно в пять, и мы расстаемся почти подругами, по крайней мере со стороны, я думаю, все именно так и выглядит.

В тот вечер я возвращаюсь домой приободренной – так сильно подействовало на меня одно-единственное предложение работы, на которую я даже не была уверена, что соглашусь, и дети встречают это мое настроение радостными улыбками и веселым перезвоном голосов за нашим скромным обедом из пиццы и салата, который предусмотрительно приготовила Ева.

Это почти прежнее наше счастливое застолье, которое Юрген, еще будучи жив, называл «мясорубкой для мозга», поскольку дети говорили всегда хором и на самые разные темы, так что у нас голова шла кругом от обилия вопросов и информации.

Приятно хотя бы на миг стать прежними...

Стать снова счастливыми... пусть и самую малость.

Я никому не рассказываю о предстоящем собеседовании – ни к чему, навряд ли я стану работать на Махаэля Вайса и его миленькую дочурку, в доме которых, как я знаю, с некоторых пор живет и Доминик Шрайбер.

Домоправительница...

А что, звучит очень даже солидно, думаю я не без улыбки – вспомнить хотя бы миссис Дэнверс или Джейн Эйр... Нет, Джейн, конечно, не была домоправительницей, но тоже, однако, была девушкой подневольной, именно такой, какой могу стать и я, если соглашусь работать на Вайсов, а там, как знать, может даже встречу своего мистера Рочестера, мрачного и притягательного мистера Рочестера с голубыми глазами.

От этой мысли, которая становится неожиданностью даже для меня самой, внутри словно что-то сжимается, подобно пружине, а потом выстреливает новой волной отчаяния... Сдерживая руками рвущиеся наружу рыдания, я бросаюсь в ванную, где и сижу последующие полчаса, скрывая слезы за потоком медленно льющейся воды.

Двухэтажный особняк Вайсов с двумя огромными панарамными окнами располагается, как и следовало ожидать, в самом красивом и престижном районе Нюрнберга – в Эрленштегене. Одна только аренда квартиры могла обойтись здесь в две-три тысячи евро в месяц, а уж наличие собственного жилья в триста квадратных метров – а дом Вайсов занимает площадь никак не меньшую, чем три наших с детьми квартиры – должно быть, вообще представляется невероятным счастьем. Один мой знакомый так и говорит: «Когда выиграю в лотерею – куплю себе дом в Эрленштегене». Ясное дело, в лотерею он пока не выиграл, а потому, подобно мне, продолжает жить в Нордштадте и мечтать о несбыточном.

Так вот, дом, в котором мне, возможно, предстояло работать, стоит на Штайнплаттенштрассе среди других столь же внушительного вида домов за витыми железными заборчиками и зелеными лужайками, которые сейчас в октябре, хотя и не поражают изумрудно-салатовым разнообразием зелени, но багрянеют, желтеют и оранжевеют самым неожиданным образом. Осеннее буйство красок в самом разгаре!

Любуясь белыми декоративными плитками под своими ногами, я прохожу к дверям и нажимаю звонок... Даже странно, думается мне, что тут нет дверного молотка в виде какой-нибудь жуткой горгульи с высунутым языком! Дверь распахивается почти мгновенно, словно Ванесса караулила меня у окна, что выглядит по-настоящему странно... Но я гоню от себя подозрительные мысли и бегло осматриваюсь.

Дом, как я узнаю несколько позже, построен еще в 1950 году отцом нынешнего хозяина, неким Бернхардом Вайсом, который мечтал оставить после себя нечто незыблемое и прекрасное – не знаю, как много «прекрасного» осталось от той первоначальной версии этого дома, но теперь он претерпел несколько основательных перестроек и выглядит по-настоящему современно и модернизированно. Первыми мне в глаза бросаются мраморные полы с легким розоватым оттенком и респектабельная лестница на второй этаж, которая так и вопиет о красной ковровой дорожке и королевской особе, следующей по ней в свои покои на втором этаже.

Потом я, конечно, влюблюсь и в большой импозантный камин из мрамора в гостиной, и в зимний сад с самыми разнообразными растениями, но пока что Ванесса чмокает меня в щеку – клюет, если быть честной! – и быстро ведет по той самой мраморной лестнице к кабинету своего отца.

– Надеюсь, у вас получится договориться! – кидает она мне и стучит в самую крайнюю дверь. Нас просят войти, что я и делаю в полном одиночестве, ведь Ванесса спешит уйти, бросив меня на произвол судьбы... Ну почти. Просто я немного нервничаю и даже ее поддержка была бы мне хорошим подспорьем.

Михаэль Вайс сидит за большим рабочим столом и оказывается высоким, импозантным мужчиной лет этак пятидесяти пяти или более, занятия спортом наградили его подтянутой фигурой атлета, которая, как я полагаю, сбавляет ему с десяток лет (про его спортивные достижения я тоже узнаю, конечно же, значительно позже), а густая шевелюра лишь способствует этому. Если в его волосах и пошаливает седина, то он искуссно скрывает это с помощью своего парикмахера и коробочки с каштановой краской. Другими словами, Михаэль Вайс чуточку тщеславен, что, я полагаю, свойственно и лучшим из нас, но зато выглядит крайне располагающим и дружелюбным...

Он встречает меня радушной улыбкой, в которой отсутствует даже малая толика снисходительности или высокомерия, свойственных богатым людям по отношению к своим менее удачливым сотоварищам, что, стоит признаться честно, меня сразу же подкупает. Он протягивает мне руку, указывает на стул и сразу же переходит к делу:

Ванесса, я полагаю, рассказала вам, что наша бывшая домработница слегла с тяжелой болезнью и теперь находится на лечении в клинике, которое, к сожалению, никто не может знать точно, сколько продлится, – выдает он почти на одном дыхании.

Да, я слышала об этом.

Прекрасно, – сияет мой работодатель довольной улыбкой. – Таким образом, я полагаю, вы понимаете, насколько нам важно найти ей замену в самое ближайшее время, поскольку дом у нас большой и требует постоянного к себе внимания.

Испуг отображается на моем лице прежде, чем я успеваю как-то с ним справиться, и мужчина сразу же это замечает.

Нет, нет, – восклицает он живо, словно успокаивая испуганного ребенка, – вам вовсе не стоит бояться: в штат моих слуг входит месье Рошель (француз, как вы понимаете), который верховодит на кухне и правит там единолично, так что кухня не входит в сферу ваших обязанностей (разве что помощь в накрытии стола); в саду управляется Бернхард Ротт, это наш садовник, умелый малый и страшный зануда, – он понижает голос, словно доверяет мне страшную тайну, – но вы после и сами это поймете. В доме же работают еще две горничные, молоденькие девчушки, которых Хильдегард – бывшая домработница – называла ленивыми вертихвостками, за которыми нужен глаз да глаз. Вот такой вот надежный «глаз» мне и нужен, фрау Керрнер. И если вы готовы попробовать (а дочка уверила меня, что я могу на вас положиться), то место за вами. Я ни в коем случае на вас не давлю... Но буду рад, если вы согласитесь.

Переступая порог этого богатого дома на Штайнплаттенштрассе в окружении аккуратно подстриженных лужаек и искуссно выстреженных кустов, я была практически на сто процентов уверена, что откажусь от любого предложения, которое мне могут тут сделать, и вот теперь, смотря в заинтересованные глаза Михаэля Вайса, неожиданно понимаю, что готова согласиться, даже более: мне симпатичны как сам этот новомодный дом в стиле люкс, так и его хозяин с его сеточкой веселых морщинок у рта и маленькими очочками в деревянной оправе. Говорю, что готова попробовать, только не хотелось бы никого разочаровывать...

Михаэль Вайс подрывается с места и спешит пожать мне руку, потом с ходу выстреливает суммой, которую готов платить мне за мой скромный труд (сумма оказывается более чем приличной, я даже ушам своим не верю) и тут же с самым серьезным видом добавляет:

Но есть один момент, на который я бы хотел особенно обратить ваше внимание...

Ну вот, думается мне, сейчас последует нечто жуткое, тот самый «сыр» в бесплатной мышеловке.

Фрау Керрнер, – говорит мой работодатель почти строго, – я крайне чистоплотный человек и требую идеального порядка в любой из комнат моего жилища. Если только я посчитаю вас недостаточно пригодной для этой работы, то, уж не обессудьте, но я вас сразу же уволю.

Я облегченно выдыхаю, как человек, который долгое время сдерживал дыхание.

Это вполне разумное требование с вашей стороны, – отзываюсь я все с тем же облегчением в голосе. – Постараюсь не допустить ничего подобного.

Мой визави тут же расплывается в довольной улыбке и снова добавляет:

Наши горничные носят рабочую форму, фрау Керрнер, – он окидывает взглядом мой неказистый наряд, – надеюсь, с этим у вас не будет никаких проблем?

Я уверяю его, что с радостью облачусь в любую форму, которую он посчитает приемлемой для себя (лишь бы только это не была пятисантиметровая юбочка и чулки, вздыхаю я про себя), и тогда Михаэль Вайс предлагает мне переговорить с его дочерью на счет этой самой формы, которую она должна помочь мне достать самого подходящего размера.

Я провожу вас в библиотеку, – с этими словами он учтиво распахивает передо мной дверь, – в это время дня она должна быть там.

Мы спускаемся по монументальной лестнице, которая вполне могла бы соперничать с любой из своих товарок по викторианским романам, как я уже и упоминала, так что я невольно припоминаю Скарлетт, которая однажды навернулась с точно такой же, потеряв своего неродившегося ребенка... И с чего это мне в голову лезут все эти читанные некогда сюжеты?! Никак я возомнила себя героиней одного из них. Чудно, однако! Тем временем мой спутник распахивает передо мной – нет, не массивную дубовую дверь с резными виньетками – дверь (красивую, но все же просто дверь) в библиотеку, и я вижу Ванессу и Доминика, сидящих в обнимку у настоящего полыхающего жаром камина и мило беседующих.

Нет, наше вторжение, конечно же, этот милый разговор прерывает, поскольку я не без удовольствия замечаю, как маска невозмутимого спокойствия на секунду слетает с Доминикова лица, явив миру недоуменно-испуганное выражение, на которое я реагирую спокойной улыбкой.

С чего бы ему вообще быть испуганным?

Неужели боится наших с Ванессой возможных откровений? Но не он ли сам первым все ей о нас и разболтал?! О несуществующих «нас», что, однако, не мешает ему относиться ко мне столь пренебрежительно... Стыдится себя прошлого, это ясно как день, а я постоянное тому напоминание.

Детка, милая, мы с фрау Керрнер обо всем договорились, – объявляет отец юной невесты прямо с порога, – не могла бы ты позаботиться о форме для нее... Я был бы тебе очень признателен. – И уже в сторону Доминика: – Ты сегодня рано освободился – значит, в кой-то веке сможем вместе поужинать. Я пока поработаю в библиотеке...

Он выходит было за дверь, но все же говорит мне с порога:

Так значит, завтра увидимся. Всего доброго, фрау Керрнер!

Наконец дверь за ним закрывается, а я остаюсь стоять посреди напряженного молчания, которое никто из нас не спешит нарушить. Пока Доминик вдруг не произносит:

О чем твой отец договорился с Джессикой и при чем здесь рабочая форма?

Он даже не обращается ко мне, что продолжает быть оскорбительным. Мужлан! Япония сделала его мужланом.

Ванесса улыбается ему самой очаровательной улыбкой и переплетает их пальцы между собой:

Джессике была нужна работа, – она смотрит на меня, как бы призывая подтвердить ее слова, – вот я и предложила ей место Хильдегард. Только это и ничего более.

Место Хильдегард? – брови Ника сходятся на переносице. – Разве Джессика не окончила экономический колледж... зачем ей место горничной?

Мне надоедает слушать, как обо мне говорят так, словно меня в этой комнате вообще не существует, и я произношу:

У меня действительно есть такой диплом, – тут я выдерживаю небольшую паузу, – вот только опыта работы маловато, и никто не спешит меня им обеспечить. Опытом работы, хочу я сказать...

Мы все снова замолкаем.

Не думаю, что это хорошая идея, – наконец произносит Доминик каким-то замогильным голосом.

Я умею наводить порядок, не волнуйся, – отзываюсь я обиженно, хотя абсолютно уверена, что он имел в виду вовсе не это.

Его пальцы выскальзывают из Ванессыных рук и замирают полумертвыми зябликами на колене. Та, если и видит недовольство своего нареченного, вида не подает, только вдруг увлекает меня вон из комнаты, щебеча о том, какой там у меня размерчик и как миленько я буду смотреться в форме горничной, которую она же, Ванесса, когда-то сама и разработала.

Вот так я и становлюсь Джейн Эйр для двух юных девчушек, которых мне предстоит, однако, учить никак не французскому, который я и сама толком не знаю, а всем правилам идеальной уборки. Уж в этом-то я была настоящим талантом!

Кем-кем ты там теперь работаешь? – недоверчиво изгинает бровь Хелена, когда тем же вечером я сообщаю ей эту «сногсшибательную» новость. – Горничной? Девочкой на побегушках?

Я в мнимом возмущении упираю руки в бока.

Ты недооцениваешь мою новую должность, подруга, – произношу я с пафосом, – теперь я не просто Джессика Мария Керрнер, теперь я домоправительница!

Домо...кто?

Домоправительница, – повторяю я терпеливо. – И незачем быть такой желчной!

Хелена смотрит на меня долгую томительную минуту, словно сканируя меня изнутри, а потом, как бы сдаваясь, выдыхает:

Но это как-то неправильно, согласись: ты моя подруга, а Доминик мой сын... и ты станешь застилать за ним постель!

В этот момент я живо представляю себя и Доминика три года назад, когда он так трогательно признавался мне в любви, и, может быть, где-то в другой параллельной реальности другие мы были сейчас вместе... и я застилала за нами нашу постель. Боже, надеюсь, Хелена не может на самом деле считывать мои мысли! Неужели я сейчас на самом деле мечтала о ее сыне, о ее двадцатишестилетнем сыне, у которого, между прочим, есть невеста... Безумие какое-то.

Если ты так об этом переживаешь, – спешу я увести разговор в другое русло, – то для твоего душевного спокойствия скажу, что видеться с Ником нам почти не придется: он, как я слышала, домой приходит не раньше пяти часов вечера, а я и вовсе работаю до четырех, – и, не удержавшись, добавляю: – Постараюсь как можно меньше смущать твоего милого мальчика своей скромной персоной...

Хелена улавливает сарказм в моем голосе и как будто смущается.

Извини, Джессика, я понимаю, что тебе нужна эта работа, – говорит она совсем тихо, – просто прежде, как мне помнится, Доминик тобой особенно восхищался, а теперь ты станешь его служанкой...

Не его служанкой, Ленни, а служанкой его будущего тестя! – не удерживаюсь я от комментария.

Но Хелена никак на это не реагирует, погруженная в свои мысли, которые тут же и озвучивает:

Тебе не кажется, что Ник сильно изменился в последнее время? Иногда мне кажется, что теперь это абсолютно другой человек и меня это немного пугает...

Что же, по-твоему, в нем изменилось? – интересуюсь я, удивленная тем фактом, что не только я заметила изменения в Доминике. Я думала, что это только со мной он ведет себя теперь несколько иначе...

Не знаю, может быть он стал слишком серьезным...

Так это даже неплохо, – спешу я уверить подругу, хотя прекрасно понимаю, о чем именно она говорит. Я и сама, если уж быть честной с самой собой, скучаю по прежнему Нику, который, как я втайне мечтала, добавит немного жизнерадостности в наше унылое существование. Поправка: в мое унылое существование – Хелена нынче влюблена и вполне счастлива. Но если даже она говорит об изменениях...

Я знаю, знаю, – произносит она задумчиво, – я, наверно, неправильно выразилась... Он просто стал какой-то бесчувственный... холодный... Я даже не уверена, любит ли он эту жуткую Ванессу на самом деле или просто терпит ради ее же отца...

Ленни, перестань! Мальчик просто повзрослел – уверена, он не стал бы жениться только ради теплого местечка в компании чьего-либо отца. Разве Ник такой? Сама подумай.

Раньше я ответила бы, что нет, не такой, – тяжело вздыхает она, – но тогда я знала своего сына, а теперь он мне словно чужой...

Настроение Хелены передается и мне, так что я с тяжелым сердцем покидаю ее дом – мне еще предстоит приготовиться к новому рабочему дню. Около нашего подъезда я столкиваюсь с Паулем, который сообщает мне, что помогал Еве с математикой и теперь спешит на встречу с друзьями.

Что не так? – спрашивает вдруг он, заметив мой подавленный вид. – Это ведь не из-за Юргена, правда? Тебе пора бы двигаться дальше.

Я смотрю на него тем самым взглядом, который легко интерпретируется «не лезь не в свое дело», но юноша слишком хорошо знает , что может позволить себе говорить мне правду...

Я не хочу об этом говорить, – наконец присовокупляю я к этому взгляду, собираясь уйти. Но Пауль удерживает меня за рукав моей куртки: – Послушай, Джессика, если дело в Доминике...

С чего бы это Доминику иметь к моему настроению хоть какое-то отношение? – в сердцах восклицаю я, вырывая свою руку. Хватит с меня на сегодня всех этих доминикоразговоров! Сделала и тут же пожалела о своей резкости. Становится стыдно – опускаю глаза, враз заинтересовавшись серыми ступенями под ногами, именно потому, должно быть, и не замечаю каким взглядом смотрит на меня молодой человек.

Прости, – наконец выдаю я через силу. – Просто я немного взвинчена... Я нашла сегодня работу.

Так это же, вроде хорошо, разве нет? – отсторожно интересуется Пауль.

Это как посмотреть, – пытаюсь свести все к шутке, – теперь я домоправительница в доме будущего тестя твоего брата. Такие вот дела!

Он снова смотрит на меня долгим взглядом.

И чья это была идея? – спрашивает но наконец. – Доминика?

Ванессы, – признаюсь я нехотя. – Да какая, впрочем, разница, Пауль! Главное, что теперь я смогу спокойно искать новую квартиру, не переживая, что нас выставят на улицу, – я смотрю на него самым примирительным взглядом. – Извини, я действительно взвинчена, как уже и сказала, мне надо поесть и что-нибудь почитать, что-нибудь по-настоящему жизнеутверждающее... Иначе мне жутко хочется разреветься, а если я это сделаю, то могу уже больше и не остановиться!

Пауль нерешительно кладет руку на мое плечо.

Знаю, мне не следовало бы тебе об этом говорить, – продолжаю я свою маленькую исповедь, – но ты всегда такой не по годам смышленный, что хотя бы тебе я могу признаться в том, что у меня на сердце... Постоянное притворство изматывает меня. Прости, спасибо, что выслушал!

В тот вечер я читаю рассказы О. Генри и собираюсь хоть немного изменить свою жизнь.

10 глава.

«Знаешь, отчего хороша пустыня? Где-то в ней скрываются родники».

********************************

Итак, в моей жизни произошли коренные перемены... И у меня было такое чувство, словно сама судьба решила вмешаться и перекроить все мое существование на свой собственный, индивидуальный лад. Вот, к примеру, я никогда не собиралась становиться... домоправительницей. Да-да, слишком вычурное слово для простой уборщицы, я понимаю, тем более, что управляться мне предстояло лишь с пылью и мусором, но все-таки я стала ей... домоправительницей, или лучше было бы окрестить меня пылеуправительницей. Как знать...

Новая должность.

Новые перспективы! Ха.

Скажем так, работать у Вайсов мне даже нравилось, особенно после того, как я поняла, чего примерно от меня ожидали, а ожидали банальной чистоты и ничего более. В первый же день я познакомилась с Сюзанной и Моникой, теми самыми «вертихвостками», которыми была так недовольна предыдущая... домоуправительница, и мы легко нашли с ними общий язык, да и работы они не чурались, как можно было бы предположить по той же нелестной характеристике Хильдегард, поэтому мы с ними, на мой взгляд, составили неплохую команду.

В первое же мое рабочее утро Михаэль Вайс, стоя на пороге своего дома и «страшно спеша» на работу, как бы невзначай обмолвился, что его кабинет нынче похож на свинарник, и я догадалась тогда, что, чураясь прямых приказов, это он мне таким образом недвусмысленно намекает на тот фронт работы, который мне следовало бы избрать, как первостепенный. Возможно, это даже был некий тест, от прохождения которого зависела наша с моим новым шефом трудовая совместимость! Ого.

И вот мы с моими помощницами взялись за дело: скребли, мели, мыли, оттирали – и все это до тех пор, пока даже самый придирчивый зануда не смог бы найти ничего достойного упрека в этом строгом, но несколько захламленном рабочими вещами помещении.

И результат того стоил: когда я, едва удерживая на лице серьезное выражение, смотрела как представительный мужчина в дорогом пиджаке и галстуке лезет на стул и проводит пальцем по верху своего высоченного бюро, с которым, к слову, нам пришлось особенно повозиться, а потом расплывается в блаженной улыбке – именно тогда я и поняла, что тест на совместимость пройден! Этот чистюля и я просто созданы друг для друга... в рабочем смысле этого слова, конечно. Ничего более!

Я долгое время просил Хильдегард протереть пыль на этом шкафу, – провозглашает он, продолжая держать свой палец – к слову, абсолютно чистый, как вы догадались – поднятым вверх, словно некое священное знамя, – но она бессовестно уверяла меня, что там чище, чем в хирургическом кабинете, – тут следует непередаваемая игра бровями. – А между тем на меня сыпались хлопья пыли и паучьи иссушенные тельца – на которых у меня, между прочим, жуткая аллергия – и я был вынужден все это терпеть... Не самому же мне бегать по дому с тряпкой?!

Почему он не уволил эту самую Хильдегард точно так же, как обещал при необходимости сделать со мной, так и осталось для меня тайной. А мужчина торжественно заключил:

Чувствую, мы с вами сработаемся, Джессика! Я ведь могу вас так называть, не так ли?

Конечно, можете, уверила я его самым доброжелательным образом, а потом весь день ходила чуточку опьяненная этим простым признанием своих трудов, словно не просто банально навела чистоту в одной из комнат этого огромного дома, а сделала, например, открытие мирового значения в области медицины.

Эх, Джессика, Джессика... Я даже на полном серьезе рассматривала возможность благодарственного письма Ванессе, ну, не письма, конечно, но подойти и сказать банальное «спасибо» за предоставленное мне рабочее место, представлялось мне вполне правильным и логичным.

К счастью, в ближайшие пару дней я так этого и не сделала, случая не представилось, а потом я и вовсе поняла, что не душевная доброта и отзывчивость двигали названной особой, когда она так своевременно явилась на моем пути со своим рабочим предложением.

Так вот, в тот день я почти заканчиваю свою работу, когда Моника вдруг сообщает мне, что фрау Вайс (а между нами просто задавака) желает переговорить со мной, при этом моя помощница закатывает глаза, мол, снова та строит из себя знатную особу. Такой снобизм, к сожалению, был очень свойственен Ванессе... Я поднимаюсь наверх и стучу в дверь ее спальни. Сначала решаю было, что в комнате никого нет и что Моника ошиблась, назвав местом встречи данную комнату, но потом слышится приглушенная возня... и томный голосок девушки просит меня войти.

Как хорошо, что с некоторых пор я научилась быть неплохой актрисой! Все-таки верно сказал Шекспир: весь мир театр, а люди в нем – актеры. Итак, сцена: спальня юной нимфетки (относительно юной, но все же) в бежево-шоколадных тонах с мазками розового и голубого, слегка развороченная кровать – искуссно развороченная, никак специально постарались – и по центру два главных героя: молодой и прекрасный Доминик Шрайбер в распахнутой на груди рубашке со следами помады на шее и скулах (мне тоже эти скулы всегда нравились) и та самая юная нимфетка, хозяйка комнаты и сердца (судя по сюжету) молодого и прекрасного героя. Она, кстати, в мнимом порыве стыдливости стягивает на груди свою ярко-алую блузку и столь же «стыдливо» отводит глаза в сторону.

Прямо картина маслом! «Застукали» называется.

Едва минует первый шок от увиденного, как я ощущаю острый приступ неконтролируемой веселости, вызванный надуманностью данной ситуации, которая не может не веселить меня... Ванесса приложила столько усилий, чтобы уязвить меня посильнее – вон как сверкает глазищами из-под своей косой челки – а мне видите ли смешно... Она сама, того не осознавая , чрезвычайно смешна! А вот Нику далеко не смешно... Он мне не рад, это я могу сказать однозначно: он вообще в принципе мне не рад после возвращения в Германию, но в этот конкретный момент эта его нерадость какая-то особенно яростная. Как обычно пишут в романах: будь у него вместо глаз оптическая винтовка – убил бы на месте! Уж он-то меня, в отличии от Ванессы, видеть здесь не желал – конечно, прервала на самом интересном!

Знать бы только, чего эта девочка добивается? Хочет показать, что Ник ее собственность? Так я и не претендую. Забирай, пожалуйста. И не за чем выставлять меня этакой дурой...

Я навешиваю на лицо вежливую полуулыбку и невозмутимо осведомляюсь:

– Мне передали, что вы хотели меня видеть...

Да, именно так, – тут же щебечет эта «голубка», ослабляя хватку на своей блузке и демонстрируя мне кружевной бюстгалтер черного цвета. – Извини, Никки, – это уже в сторону нашего застывшего мраморной статуй героя, – я просто забыла, что Джессика должна была зайти на минутку.

Ага, так-то она и забыла... Врушка. Но талантливая!

И снова – мне:

Сегодня вечером у нас с подругами намечаются небольшие посиделки, и я ума не приложу, как одна управлюсь со всеми закусками... Джессика, не могли бы вы остаться и помочь мне с этим! Вам обязательно это оплатят, я обещаю.

Закуски? Разве я нанималась прислуживать ее подругам? Тем более, мне надо сына из садика забрать, о чем я Ванессе и сообщаю.

Но ведь ты можешь кого-нибудь попросить сделать это вместо тебя, разве нет? – плаксивым голоском осведомляется она. – Джессика, прошу вас, выручите по-дружески.

Вот так прямо «по-дружески»... Даже смешно.

Разве тебе не могут помочь Сюзанна или Моника? – прорезается голос у нашего молчаливого героя. – Попроси их.

Я просила, но они сегодня не могут – приглашены на вечеринку.

Уверена, она придумала это прямо на ходу... Но унижаться как-то не хочется и я уверяю ее, что так и быть, останусь и помогу ей с закусками. Долгую, томительную секунду после этого мы все молчим – наверное, из-за неловкости, от которой, как ни крути, даже воздух вокруг нас вибрирует. И тогда, повинуясь неведомому куражу, я неожиданно произношу:

У вашего мальчика пуговка вот тут оторвалась, – не решаюсь тыкать пальцев в сторону Доминика и указываю на собственную шею, – если хотите, могу подсобить с этим.

Пуговка, действительно, еле держится, и мне забавно наблюдать, как вспыхивает личико девушки, обращенное к Доминику, и как он сам вскакивает с кровати, на которой все это время неподвижно восседал мраморной статуей, и сопит так отчаянно, что вполне мог бы поучавствовать в корриде... вместо быка в самой разъяренной его ипостаси.

Но мне совершенно не страшно... Красная блузка-то не на мне!

Восторг я, да, ощущаю, но не страх. Чего мне, спрашивается, бояться?

Могу даже помочь снять рубашку, если вам это не под силу, – добиваю я мальчика с оторванной пуговицей, который продолжает сверлить меня почти ненавидящим взглядом. Я тоже смотрю на него – дерзко и вызывающе. Мне стыдиться нечего, это не я тут в нижнем белье красуюсь перед чужим человеком! А некоторые и вовсе голым торсом щеголяют... что, впрочем, не впервой.

Тогда на адреналине я и не осознавала, насколько больно мне было видеть этот его насупленно-разгневанный взгляд, но после... после я весь остаток дня только и видела внутренним взором эти его голубые и такие непримиримые глаза. Что я тебе сделала, хотелось полюбопытствовать мне, почему ты вообще стал таким... другим...

– Думаю, я сама могу ему помочь, – наконец приходит в себя Ванесса и протягивает к Доминику руку. – Спасибо за предложение!

Но тот отшатывается от нее и срывает с себя рубашку так стремительно, что та даже трещит по швам, потом швыряет ее мне в руки, и желваки его так и ходят, так и ходят... Прямо загрыз бы меня, если бы мог!

Вернусь как можно скорее, – с трудом ворочаю языком – чувствую, как адреналин медленно покидает мою кровь, а вместе с ним выходит и весь запал.

Не торопись! – пропевает Ванесса мне вслед. – У нас с Ником есть чем заняться...

Я захлопываю дверь, припадаю к ней спиной и трясущимися руками прижимаю к себе еще хранящую тепло Доминика рубашку. Интересно, он все еще пахнет хвоей и карамелью или новый Ник и пахнет теперь по-новому? Я окидываю коридор опасливым взглядом на предмет нескромных взглядов, а потом подношу злополучный предмет одежды к своему лицу...

Хвоя...

И карамель! Поразительно.

Значит не все еще потеряно, думается мне в этот момент, значит этот «другой» Ник еще не совсем потерян для меня... Что значит это «для меня» я анализировать не берусь, просто беру телефон и спешу позвонить Паулю с просьбой забрать Элиаса из детского садика.

Пауль, который всегда рад прийти мне на помощь, сегодня моей просьбой тяготится: у него дружеский баскетбольный матч, который он никак не может пропустить, и потому мою просьбу встречает безрадостным вздохом.

Просто забери его и оставь дома с Томми, – почти умоляю я парня. – Хелена придет быстрее, чем они успеют просмотреть первый мультик... А Ева сегодня на дне рождения у подруги.

Пауль недолго молчит в трубку, а потом согласно вздыхает.

Спасибо, – с искренним чувством отзываюсь я на этот полувздох. – Ты мой лучший друг и спаситель!

Вечер с закусками оказывается страннее странного: меня гоняют по самым разнообразным делам то туда то сюда, так что в скором времени я уже с ног валюсь от усталости и при этом понимаю, что мне банально мстят... Знать бы еще за что! Ник в этот вечер так ни разу и не появляется в поле моего зрения, хотя я и занесла починеную рубашку в их с Ванессой комнату, которая – вот ведь неожиданость! – оказалась пуста. А ведь я потратила на пришивание пуговицы не более пяти минут...

И рубашка осталась сиротливо лежать на краюшке кровати...

Когда же я наконец возвращаюсь домой, намереваясь замертво упасть в кровать и наконец отдохнуть, Ева, преспокойно сидящая за уроками, на мой вопрос «где Элиас?» отвечает недоуменным взглядом с пожатием плечами.

Я думала, ты его у Шрайберов оставила с Томми поиграть. Я сама лишь недавно вернулась, – поясняет она мне, и тогда я звоню Хелене...

Я вообще не знала, что его должен был забрать Пауль, – отвечает мне подруга в трубку. – Наверное, он с Евой...

Ева дома... одна! – кричу я в панике срывающимся голосом и набираю Пауля.

Тот не отвечает: должно быть, оставил телефон в раздевалке, и вот я уже несусь по улицам Нюрнберга безумным аллюром, едва замечая размытые пятна светофоров, которые как на зло постоянно горят красным.

Где Элиас? – кричу я теперь уже Паулю, едва завидев его в толпе подростков, стремительно исторгаемых дверями раздевалок. – Ты должен был его забрать и отвезти домой к матери!

Парень ошарашенно смотрит в мои безумные глаза и кажется не понимает, чем вызвана вся эта экзальтация.

Джесси, он должен быть с Домиником. Разве он еще не дома?

С Домиником?! – продолжаю истерить я. – Каким таким образом он оказался с твоим братом?

Он сам предложил свою помощь, – отвечает мне парень, нервно приглаживая вздыбленные волосы, – сказал, что знает о твоей задержке на работе и о моем баскетбольном матче... Мы встретились у детского сада, и я передал ему мальчика с рук на руки.

Я уже собираюсь было звонить Нику, то тут понимаю, что у меня нет его номера телефона и в отчаянии опускаю руки, но Пауль сам набирает номер брату, и я целую минуту вслушиваюсь в их разговор... Потом Пауль наконец говорит мне:

Все хорошо, Джессика, Элиас с Домиником ждут тебя около дома. Должно быть, вы совсем немного разминулись друг с другом...

Где они были?

Ели мороженое, кажется, – несколько виноватым голосом отвечает мне парень. Хотя это вовсе не он виноват в исчезновении моего ребенка...

Всю обратную дорогу домой мы с Паулем напряженно молчим, но это не значит, что и мысли в моей голове столь же безмолвны и не метутся ополоумевшими банши из одного нейрона в другой...

Зачем Доминик взялся помогать мне, тем более сразу же после моей дерзкой дневной выходки?

Или он помогал не мне, а брату?...

Это более вероятно.

Зачем он вообще вмешивается в мою жизнь? Я не хочу... хочу... не хочу этого... Сама не знаю, что за разброд царит в моих накрученных до предела нервах.

Две темные фигуры ждут нас на лавочке около дома, и тень поменьше, завидев меня, срывается с места и кидается мне в объятия с захлебывающимся рассказом:

Мама, мы с дядей Ником ели мороженое! Он сказал, что я могу выбрать любое, какое только захочу, и я выбрал клубничное, шоколадное и фисташковое, а дяда Ник взял карамельное – он сказал, что это его любимое, – мой сын рывком набирает полную грудь воздуха и продолжает: – А потом мы устроили соревнование, кто быстрее все съест... и я выиграл! Дядя Ник сказал, что я оказался быстрее ровно на две целых три десятых секунды... Жалко, что тебя с нами не было, – заключает мальчонка, в темноте не замечая тихих слез, бегущих из моих глаз. Слез облегчения, должно быть... Я только треплю сына по его холодной мордашке и говорю, что если уж Элиас разболеется после этого «холодного» соревнования ангиной, то лечить его придется все тому же дяде Нику, а потом обращаюсь к Паулю с просьбой завести мальчика в дом.

Тот смотрит на нас с Домиником опасливым взглядом, должно быть, понимая, что я слишком на взводе и потому простить его брата, не устроив ему хорошую взбучку, у меня не получится. Но все же покорно скрывается за дверью подъезда...

Никогда больше не смей так делать! – в сердцах кидаю я Доминику, неясной тенью проступающему в ночном полумраке, и тычу пальцем в его грудь. – Никогда, слышишь? Ты хоть представляешь, что я из-за тебя пережила?! У меня чуть сердце не остановилось от ужаса... Я себе такого напридумывала, что и встрашном сне не приснится. И все из-за тебя...

Дышу так рвано и натужно, словно стометровку пробежала, а сама даже не уверена, что тому виной: возмущение из-за исчезновения сына или само присутствие Доминика, с которым мы впервые после его исчезновения остались наедине.

Извини, не думал, что мы так задержимся, – покаянно произносит призрачная тень, и обычность ее голоса даже удивляет меня. – Я должен был лучше рассчитывать время.

Извини?! – продолжаю я все тем же возмущенным голосом. – По-твоему, после трех лет отсутствия и последующего упорного молчания... нет, даже не молчания, а полного игнорирования меня, словно я какое-то пустое место, теперь достаточно сказать простое «извини» и все разрешится само собой?

Выпалив все это одиным махом, я и сама вдруг понимаю, насколько обижена отношением Ника ко мне, раз уж это выплеснулось из меня, словно само собой, ненароком... Помимо моей воли. Я даже и не собиралась затрагивать эту тему... Доминик, если и удивлен таким поворотом разговора, вида не подает, я скорее чувствую, чем вижу, напряженную линию его губ и тяжелого подбородка.

Я, действительно, не думал, что ты все это так воспримешь, Джессика, – после некоторого молчания произносит он, – у меня и в мыслях не было обидеть тебя... Просто... просто ты должна понять, – голос его звучит глухо в вечерней тишине, – вновь встретиться с тобой уже было достаточно сложно, а тут еще новость о твоей работе в доме Вайсов...

Не я тебя преследую, – выдаю я стремительно. – Не знаю, что ты там порассказал Ванессе... – («про нас», хочется добавить мне, но я вовремя замолкаю, ведь никаких «нас» никогда не было), – но она явно имеет что-то против меня, и сегодня я поняла это с определенной ясностью. Разве ты не видел, что сцена в спальне была искуссно ею подстроена? Она недолюбливает меня, и это еще слабо сказано.

И зачем я вываливаю все это на него? Ему ведь нет никакого дела. Три года прошло... Остынь, Джессика.

Я ничего ей про тебя не рассказывал, – Ник переступает с ноги на ногу, – я лишь обмолвился однажды, что работа в Японии стала для меня неплохим способом бегства, вот и все. Она не стала расспрашивать, а я не углублялся в этот вопрос. Возможно, она сама сделала некие выводы, независимо от моего молчания, я не знаю... но с чего бы ей теперь недолюбливать тебя?

Это ты мне скажи, Доминик Шрайбер! – слишком эмоционально отзываюсь я. – Я уже ничего не понимаю, – снова всмотриваюсь в едва светлеющее пятно на месте его лица. – Сегодня ты был очень зол на меня... я бы даже сказала, ненавидел меня, – более тихим голосом добавляю я, – может быть, я и сама виновата, я готова это допустить, но когда-то мы неплохо ладили, можно сказать, были друзьями, и эта перемена в тебе глубоко меня ранит.

Темная фигура снова переступает с ноги на ногу.

Возможно, мне не следовало этого говорить, может, стоило продолжать делать вид, что между нами все так и должно быть, но темнота ночной улицы, словно тайная исповедальня, исторгала из меня все накопившиеся обиды и претензии.

Я вовсе не ненавижу тебя, Джессика, – отзывается на это Доминик, – с чего бы мне тебя ненавидеть? Просто ты права, то, что сегодня случилось... было мне неприятно. Я не хотел, чтобы ты врывалась в спальню и... срывала с меня рубашку... – Слышу в его голосе проклюнувшуюся улыбку и тоже улыбаюсь шутке. – Возможно, три года назад это и было моей наипервейшей мечтой, но теперь у меня для этого есть Ванесса.

...которая своего не упустит! – вставляю я в той же тональности.

В этом вся она, – Ник кажется немного смущенным. – Но перемена, о которой ты говоришь, – тут его голос становится серьезнее, – ты не права: разве я не тот же Ник, которого ты знала прежде? После своего возвращения я словно вернулся в прошлое, которое закрутилось вокруг меня стальной петлей... Словно и не было трех лет отсутствия, – секундная заминка. – Нет, я чувствую себя все тем же...

Говорит и вдруг замолкает, как бы почувствовав, что сказал лишнее, и вот я уже спешу сгладить возникшую было заминку шуткой:

Ты, может, и ощущаешь себя прежним, как знать, вот только даже родная мать уверена, что ее мальчика похитили инопланетяне и где-то в процессе исследования его генома промыли ему мозги, напрочь подменив ее Ника другим человеком.

Скажи, что ты шутишь?!

Я серьезна как никогда, Доминик. Ты изменился! – Мы стоим и смотрим друг на друга, так толком друг друга и не видя.

Это странно...

Это тревожно. И благотворно одновременно...

Я, действительно, не знал, что все настолько плохо, – наконец произносит Доминик с улыбкой. – С этого момента я постараюсь исправиться, обещаю.

Было бы неплохо. Хелена будет рада вернуть своего мальчика...

Мы снова замолкаем, и молчать с Ником по-прежнему приятно. Это открытие меня удивляет...

А ты, Джессика, ты будешь рада, если мы снова станем друзьями? – интересуется мой ночной собеседник, награждая меня настойчивым взглядом.

Конечно, – отвечаю с заминкой, – снова стать друзьями было бы здорово. Друзья мне нынче не помешают...

Доминик неуверенно делает шаг в мою сторону и протягивает руку для дружеского рукопажатия. Моя рука тонет в его теплой ладони, и на секунду я снова ощущаю себя юной и беззаботной, такой, какой была еще до встречи с Юргеном, словно это рукопожатие умело обращает время вспять...

Когда же мои пальцы выскользывают из его руки, я ощущаю почти сиротство, сиротство маленькой девочки, лишенной тепла и человеческого участия. Спешу отогнать это тревожное ощущение и быстро произношу:

Но все-таки больше не исчезай вместе с моим ребенком, ничего мне не сказав.

И Ник на это отзывается:

А ты больше не зови меня «мальчишкой», – проблеск зубов в темноте, – это, знаешь ли, немного выводит меня из себя! Возможно, ты заметила это сегодня...

Секунду обдумываю его слова, отдаваясь перестуку неугомонного сердца.

Обещаю больше не выводить тебя из себя, – усмехаюсь я в темноту. И мы расходимся в разные стороны...

Глава 11.

«Ах, малыш, малыш, как я люблю, когда ты смеешься!»

******************************

Последующие несколько дней мы с Домиником больше не видимся, но я ощущаю такую душевную легкость, словно огромный камень свалился с моей души: хочется если не парить, то хотя бы дышать полной грудью... Это состояние немного похоже на счастье, но я так давно его не испытывала, что могу и ошибиться.

Однажды после обеда меня останавливает Ванесса, с которой у нас нынче молчаливый нейтралитет, и говорит:

Джессика, приготовьте, пожалуйста, голубую спальню, у нас ожидаются гости.

При этом она выглядит такой оживленной и погруженной в себя одновремнно, что сомневаться в важности этих самых гостей не приходится. Мне становится крайне любопытно, кого же это собираются привечать Вайсы и что для этого потребуется от меня самой, и тут Ванесса произносит, как бы отвечая на мой негласный вопрос:

Мы ждем Гюнтера Шрайбера, отца Доминика. Он приедет поздравить нас с помолвкой! – торжествующий взгляд в мою сторону завершает это эпохальное для нее заявление, а потом она и вовсе поглаживает камень на своем помолвочном кольце и стремительно удаляется. Триумфальной походкой... Маленький Наполеон в юбке, не иначе.

Сама новость о приезде Гюнтера Шрайбера не то чтобы удивляет меня, но взволновывает определенно. Я чувствую странное предвкушение от встречи с отцом Доминика – мне действительно хочется увидеть того, кто однажды покорил сердце Хелены, а потом и вовсе наградил ее таким восхитительным сыном. И хотя я помню все нелестные отзывы подруги о нем, все-таки мечтаю составить об этом мужчине собственное представление...

Мы с Моникой два часа наводим лоск в голубой спальне (из голубого в ней только голубые занавески и коврики на полу), но голубые же пятна, подобно солнечным зайчикам, все-таки мелькают перед моими глазами последующие пару часов после уборки. А уже вечером, когда я в телефонную трубку сообщаю подруге о скором визите ее бывшего муженька, то почти вижу, как она плюется в нее презрительным «пффф» и столь же презрительно поджимает губы.

Ник уже сообщил мне об этом, – отрывисто сообщает она мне. – Только мне нет до этого никакого дела... Мы не виделись последние лет восемь и, надеюсь, не увидимся и впредь. Терпеть не могу, как он потирает руку о руку, словно колбаски из теста катает...

Меня веселят эти ее слова, а Хелена стремительно добавляет:

Надеюсь, тебе не придется с ним свидеться, Джессика, поверь, от гадюк лучше держаться подальше...

Ленни! – не удерживаюсь от удивленного возгласа. – Он ведь был твоим мужем.

Ну и что, – сопит она в трубку, – раньше мне нравились синтетические витамины, так что же мне теперь всю жизнь ими травиться...

С этой железной логикой не поспорить, и я заканчиваю разговор с мыслями о том, как непредстказуемо любовь обращается в ненависть и... как все-таки я жажду увидеть такую противоречивую для меня личность, как Гюнтер Шрайбер. Ведь не может же в самом деле отец Доминика быть настолько ужасен, насколько преподносит мне это Хелена...

Итак, что я там вчера говорила о Гюнтере Шрайбере, мол, он не может быть настолько уж плох, как о нем говорят? Правда, неужели я могла быть настолько наивна?! Даже стыдно за самое себя.

Так вот, на работу в это утро я иду в самом приподнятом настроении – ну да, жду незабываемой встречи! Думаю, вы уже и сами догадались об этом. Я как раз собираюсь войти в небольшой чуланчик, заменяющий нам с девочками гардеробную, чуланчик, в котором, соответственно, хранятся орудия нашего нелегкого труда: швабры, тряпки, пылесосы и разные чистящие средства, когда оттуда высовывается перепуганное личико Моники с черными разводами от туши, превратившими ее обычно прелестное личико в жуткую плаксивую маску, и опасливо оглядывается. Заметив меня, девушка облегченно выдыхает и почти кидается мне на шею...

Что с тобой приключилось? – любопытствую я, пораженная ее видом. Та быстро затягивает меня вовнутрь и захлопывает дверь...

Этот гость, для которого я вчера – дура! – спальню вылизывала – полный козел! – припечатывает она с ходу. И столько праведного огня в ее больших серых глазищах, что я не могу своей юной помощницей не залюбоваться! Она-то и без того очень симпатичная девчушка с довольно миленьким и приятным личицом, но сейчас она просто Жана Д'Арк местного разлива...

Вот так просто – раз! – и козел? – я пытаюсь сдержать рвущуюся наружу улыбку. Но Моника на мою «шпильку» не реагирует, только сцепляет руки в замок и говорит:

Я, значит, иду утром, как прилежная девушка, порядок в спальне у гостя навести, думала, они с хозяином на кухне французские тосты уминают, – тут она для полноты эффекта натужно всхлипывает, – а этот... этот... гость, – ей явно хочется применить словечко покрепче, но она сдерживается, – оказывается в дУше был... Я только за край одеяла взялась, чтобы встряхнуть его хорошенько, а этот... этот гость возьми и схвати меня сзади за... за грудь в общем...

Я округляю глаза – не могу поверить в услышанное.

Я начала вырываться, а он мне, знаешь, что говорит: ты, говорит, такая сладкая девочка, что я, пожалуй, готов осчастливить тебя своим вниманием! Беее... – И Моника так точно изображает рвотный позыв, что я абсолютно неуместно прыскаю со смеху..

Так тебе удалось от него избавиться? – уточняю я на всякий случай.

Боюсь, я нанесла мощный удар в область его мужского достоинства! – хихикает она вместе со мной.

Так чего же тогда слезы льешь? – удивляюсь я.

Так обидно же, Джессика! – восклицает она с достоинством. – Был бы он еще хотя бы вполовину так хорош, как его сын... Доминик то есть, – смущается девчушка, – так нет же, этой старой мумии уже лет под шестьдесят, наверное, не меньше. – Потом мечтательно накручивает свой светлый локон на указательный пальчик и добавляет: – От Доминика я бы, пожалуй, и вырываться не стала... Жаль только, он рукам воли не дает.

При упоминании имени Доминика я испытываю странное колющее чувство в области сердца, даже горе девушки перестает казаться таким уж значимым – подумаешь, похотливый старик потискал ее за грудь. Вот уж проблема... Собственная реакция ужасает меня, и я кидаюсь обнимать горемыку.

По-любому, я его больше видеть не желаю, – припечатывает та капризно, – руки он, может, распускать больше и не станет, но мало ли чего может хозяину про меня наговорить... Мне место терять не хочется.

Таким образом, когда месье Рошель просит одну из нас подать кофе в оранжерею – сделать это предстоит именно мне...

Месье Шрайбер знать толк в хороший кофе! – страшно коверкает немецкий повар-француз. – Ты отнести ему сразу целый кофейник...

Кофейник так кофейник, думаю я, подхватывая поднос с кофейными принадлежностями. Я наконец-то увижу отца Доминика и мне все равно, будет ли при этом у меня в руках кофейник или грязная половая тряпка... Я ведь не замуж за него собираюсь.

На подносе две кофейные чашки, размышляю я по дороге, значит либо Ник, либо Михаэль находится сейчас с ним – по крайней мере, моей добродетели ничто не угрожает, веселюсь я, толкая стеклянную дверь оранжереи...

Гюнтер Шрайбер сидит в плетеном кресле и читает газету – это первое, что я вижу, направляясь к кофейному столику, и пока он занят этим крайне важным для него делом, я позволяю себе хорошенько его рассмотреть... Ну, не мумия, конечно, думается мне сразу, но мужчине явно хорошенько за пятьдесят, а для двадцатилетней девчушки это практически глубокая старость, лицо несколько одутловатое, явно свидетельствующее об излишествах, в которых тот себе не привык отказывать, но волосы по-прежнему густые, хотя и посеребренные сединой... Есть что-то пренебрежительное во всей его царственной позе праздного гуляки, которую он сейчас на себя напустил, и я понимаю, что Гюнтер Шрайбер мне не нравится... То ли Хелена виновата в этом моем предубеждении, то ли я сама дошла до подобного отношения простым беглым взглядом – сама не берусь судить. Только вот я ставлю поднос на стеклянный столик и собираюсь было молча ретироваться, как мужчина вдруг вскидывает на меня свои почти прозрачные, голубые глаза и произносит... с ленцой так произносит:

О, новая девочка! Чудесно.

За девочку, конечно, спасибо, отзываюсь я мысленно, но вот всего остального лучше бы не надо...

Месье Рошель просил передать вам кофе, – произношу я невозмутимым тоном, и меня награждают заинтересованным взглядом. – Могу еще быть чем-то вам полезна?

Ох не нравится мне эта его улыбочка! Ощущаю себя черной рабыней на невольничьем рынке, которую оценивает будущий хозяин... Мерзкое чувство.

Налей мне чашечку кофе, дорогая, – произносит тот с той же ленивой интонацией. – Боюсь, я в этом не очень силен...

Послушно выполняю его просьбу и едва успеваю поставить горячий кофейник назад на поднос, как ощущаю руку старого развратника, вспорхнувшую на заднюю часть моего колена и слегка скользящую вверх...

– Добавь сливок, пожалуйста!

Замираю ровно на секунду, а потом послушно вливаю в горячий кофе сливки, попутно размышляя о том, вылить ли мне этот напиток в область его паха или огреть этим самым кувшинчиком из-под сливок по его бессовестной макушке... Мужская рука между тем проскальзывает чуть выше по ноге мне под юбку, и я поднимаю чашку с кофе, намереваясь уже пресечь подобные вольности в самом их корне ( кошусь на серые брюки распутника с мстительным блеском в глазах), и тут дверь в оранжерею снова распахивается, и на пороге появляется Доминик...

Отец, я нашел папку с бумагами по... нашему делу, – заканчивает он, прекрасно видя, как рука отца сначала замирает на моей ноге, а потом преспокойно падает назад на его же колено.

Ваш кофе, – невозмутимо провозглашаю я и протягиваю Гюнтеру Шрайберу чашечку с названным напитком. – Будьте осторожны с горячим...

Он кидает на меня стремительный взгляд, а потом машет рукой, словно прогоняет назойливую мушку. Доминик подходит и садится рядом с отцом в пустующее кресло.

Спасибо, Джессика, – обращается он ко мне, и я вижу, насколько ему неловко смотреть мне вглаза.

Тогда я подхватываюсь и спешу прочь от обоих Шрайберов, которые кажутся такими же разными, как разнятся Индийский и Северно-Ледовитый океаны...

Приятная девица, – доносится мне в спину голос Доминикова отца, – только уж очень строптива... Будь я лет на десяток моложе, то уж задал бы ей жару, будь покоен!

Папа, Джессика – мамина подруга, – говорит ему его сын.

Слышу, как тот презрительно хмыкает.

Я не видел твоей матери последние лет десять, – присовокупляет он к своему фырканью, – так какое мне дело до чувств ее глупых подруг?!

Я наконец захлопываю дверь и отгораживаю себя от обоих Шрайберов этим стеклянным барьером.

Итак, сказать, что я разочаровалась в Гюнтере Шрайбере, значит, ничего не сказать... От Великого и Страшного я ждала хотя бы оледеняющей серьезности в стиле «а-ля Доминик», а получила какой-то пошлый водевиль с самым неприятным послевкусием, заесть которое можно было только вкусностями Хелены.

И вот сижу я в своем «ниссане», который должен меня к этим самым вкусностям поскорее доставить, и битых десять минут безуспешно пытаюсь его завести. Как будто бы мне и без того недостаточно неприятностей на сегодня!

Джессика! – слышу окликающий меня голос Доминика, и вот он уже сам стучит костяшками пальцев в боковое стекло. – Проблемы с машиной?

Опускаю стекло и смотрю на него измученным взглядом – прямо героиня Гете в женском обличьи.

Она не заводится, – отвечаю ему, сжимая руль холодными пальцами.

Давай я попробую. – Мы меняемся с Ником местами: к счастью для моего эго и к несчастью в целом, машина так и не заводится. – Возможно, у тебя сел аккумулятор, – предполагает вдруг он. – Тут недалеко есть автомастерская, еще успеем до закрытия.

Думаешь, мы сможем ее туда дотолкать? – скептически осведомляюсь я, кивком головы указывая на бездействующий автомобиль.

Тот одаривает меня снисходительной улыбкой и велит ждать. Мне ничего другого и не остается! Я пританцовываю от промозглого ноябрьского холода, который так и льнет к моему телу, проникая сквозь плотные слои одежды. Ник между тем подгонят свой «БМВ» и достает из багажника веревку: через пять минут наши автомобили надежно сцеплены между собой, и я сижу за рулем «ниссана», который медленно тащат по дороге, словно упрямого и непокорного мула.

Я договорюсь с мастером, – бросает мне Доминик, когда мы добираемся до автосервиса, – а ты пока иди в кафе напротив и закажи нам чего-нибудь погорячее... Ты уже посинела от холода.

Я благодарно ему улыбаюсь и спешу в указанном направлении, где за большой стеклянной витриной виднеются счастливые – не замерзшие! – люди с горячими, исходящими паром чашками в руках. Похоже, это маленькое несетевое кафе, от по-домашнему уютной атмосферы в котором даже немного становится не по себе, словно ты случайно забрел в чужой дом непрошенным гостем. Но старушка за прилавком так приветливо мне улыбается, что я враз начинаю ощущать себя своей и званой и потому с блаженной улыбкой заказываю у нее две чашки горячего чая и два же куска орехового торта, который она особенно нахваливает... Едва успеваю занять малюсенький столик под картиной с пухлыми ангелочками, как напротив меня плюхается на стул Доминик.

Мне пообещали, что через полчаса твое авто будет полностью функциональным, – сообщает он мне, протягивая руки к горячей кружке с чаем. – Так что можем спокойно наслаждаться теплом... Что ты нам заказала?

Я подаю ему тарелку с тортом и интересуюсь, в чем собственно была проблема.

Как я и думал, твой аккумулятор приказал долго жить. Не помнишь, когда вы меняли его в последний раз?

Я смотрю на парня большими, испуганными глазами и выдаю что-то о том, что такими вопросами обычно занимался Юрген, сама же я полный профан в автомобилях. Упоминание имени мужа действует на нас чуточку угнетающе: я это вижу в глазах Доминика и ощущаю сама... К счастью, мой спутник первым прерывает повисшее было молчание:

Джессика, я собственно хотел попросить у тебя прощение... за моего отца, – говорит он мне, неловко комкая салфетку. – Я видел, что он позволил себе сегодня в оранжерее... Мне очень жаль, извини.

Я смотрю в его смущенное лицо и вдруг понимаю, что наслаждаюсь этим моментом.

Тебе не стоит за него извиняться, – невольно расплываюсь я в улыбке, – родителей, как известно, не выбирают. А досталось, между прочим, не только мне одной: твой любвеобильный отец успел даже Монику довести до слез своими неуместными приставаниями... он, знаешь ли, умудрился потискать ее за грудь, – закатываю глаза. – Так что, как видишь, я еще легко отделалась...

Доминик качает головой и даже прикрывает глаза в явном смущении.

Мне жаль, – повторяет он снова, и я не могу не веселиться, видя красные пятна на его щеках.

Ты уж извини, конечно, Доминик, но теперь я буду называть твоего отца не иначе, как Мистер Шаловливые Ручки.

Мы оба улыбаемся, и я знаю, что ему также легко и хорошо со мной, как и мне с ним в этот самый момент... Мне неожиданно хочется протянуть руку и потрепать его, например, за плечо, мол, ничего, парень, все в порядке. Хочу сказать ему, как рада, снова видеть прежнего улыбающегося Ника, но он опережает меня такими словами:

Как приятно снова видеть твою улыбку, Джессика. Мне ее, действительно, не хватало...

Немного смутившись, я отвечаю:

Поверь, я только что думала о том же, только в отношении тебя.

Мы какое-то время просто молча смотрим друг на друга и прихлебываем чай с тортом, и молчание это уютное, согревающее, которое как бы само по себе общение, даже в большей степени, чем слова.

Надолго ли приехал твой отец? – наконец интересуюсь я. Моника сегодня раз сто спрашивала меня об этом, но мне не у кого было навести справки... До этого момента.

Завтра утром его уже не будет... можешь облегченно выдохнуть. Я не обижусь! – посмеивается мой собеседник. – Ты же знаешь, он человек занятой, один свободный день в его плотном графике, это уже почти как незаслуженная милость...

Это ваша первая встреча после твоего возвращения?

Нет, мы уже виделись в Мюнхене, когда я только прилетел, – отвечает Доминик. – А это был, так сказать, официальный визит... к тому же отец не оставляет мечту перетянуть меня назад в Мюнхен. Ванессе эта идея очень даже нравится...

А тебе? – быстро любопытствую я, вдруг пугаясь мысли о доме на Штайнплаттенштрассе без Доминика. Хотя мы почти и не видимся с ним там...

Мне нравится работать с Михаэлем, – отвечает тот просто. – Он хороший человек.

Мы оба молчим, понимая, что скрывается за этими слова Доминика, и я незаметно выдыхаю от облегчения.

Я рада, что ты не похож на своего отца, – констатирую я с улыбкой.

Ник посмеивается, глядя на меня насмешливыми глазами:

Но к тому у меня были все предпосылки, согласись? – он с улыбкой делает глоток чая из чашки. – Помнится, ты постоянно меня за это высмеивала...

Я мгновенно понимаю, о чем он говорит и вторю ему с той же насмешливостью в голосе:

О да, Доминик Шрайбер, помнится до женского пола ты был тоже большой охотник...

Скорее это женский пол был склонен охотиться на меня! – парирует он мгновенно.

Боже, какое самомнение! – со стоном откидываюсь на спинку стула и даже прикрываю глаза рукою. – А ты уверен, что все-таки не похож на своего отца? Такое самомнение враз не изжить.

Я бы сказал, что мне помогли с ним справиться, – неожиданно серьезным голосом произносит молодой человек, и мне чудится в его словах скрытая многозначительность. Это ведь не может быть тем, о чем я сейчас подумала? Но любопытствовать, не я ли стала тем фактором, что так радикально изменил Доминика, было бы еще более самонадеянно, чем даже утверждать свою мужскую неотразимость... Поэтому я задаю совсем другой вопрос:

Почему ты так странно вел себя при наших первых встречах? Мне даже казалось, что ты не переносишь одного моего вида...

Что-то вспышкой проносится в глубине его голубых глаз, но говорит он явно не то, о чем сейчас думает:

Просто глупая блажь, давай забудем об этом, хорошо?

Я согласна киваю, хотя мы оба понимаем, что «глупая блажь» тут вовсе не при чем. Просто есть такое понятие, как тактичность... и мы ей молча уступаем.

Расскажи что-нибудь о своей жизни в Японии, – прошу я наконец. – Уверена, у тебя накопилось много забавных историй!

Доминик смотрит на меня долгим, нечитаемым взглядом.

Извини, Джессика, но я не очень люблю вспоминать то время, – удивляет меня он.

Все было настолько плохо?!

Да нет, Япония и японцы мне даже понравились, просто... я... Почему бы тебе самой не рассказать мне о вашей жизни здесь в эти три прошедших года... Буду рад любому рассказу.

Ник, который не хочет рассказывать, а готов слушать – это что-то новенькое для меня, обычно это он развлекал нас своими веселыми байками. К тому же что могу рассказать ему я: все, что было до трагедии с Юргеном, словно исстерлось из моей памяти, а говорить о грустном я не хочу.

Даже не знаю, что я могла бы тебе рассказать, – тяну я задумчиво. – Мы жили простой обывательской жизнью с ее мелкими заботами и волнениями, ничего сверхъестественного, если подумать...

На самом деле я немного знаю об этом, – пожимает плечами Доминик. – Пауль оказался ответственным корреспондентом и с завидной регулярностью слал мне эмейлы с рассказами о вашей жизни... твое имя частенько в них фигурировало...

Я неверяще мотаю головой, посколько ни о чем таком даже не догадывалась.

Пауль никогда мне не говорил, что пишет тебе о нас, – говорю я Доминику.

Он писал обо всех в целом, – улыбается он в ответ, – но ведь ты дружишь с мамой, так что, сама понимаешь, многие истории неразрывно связаны с вами обеими. Например, – еще одна незабываемая улыбка, – я знаю, как вы ходили в поход вдоль Дунайского разлома и мама...

… Получила растяжение стопы на ровном месте?

Да, именно так, а тебе пришлось тащить ее рюкзак, в котором после обнаружились женские журналы и целая коллекция противомаскитных спреев.

Эти воспоминания словно переносят меня в прошлое, и я вижу наши утомленные лица и подламывающиеся от усталости ноги, и то, как мы ворчливо бубним о самом ужасном дне в нашей жизни – какие же мы были тогда счастливые и даже не подозревали об этом.

Мы еще какое-то время вспоминаем разные забавные случаи, приключавшиеся с нами благодаря Хелене, а потом я вдруг спохватываюсь и выпаливаю:

Полчаса, должно быть, давно прошли. Не хотелось бы, чтобы автосервис закрылся, так нас и не дождавшись...

Мы выходим из кафе и медленно бредем через дорогу – ни одному из нас, похоже, не хочется заканчивать этот неожиданно восхитительный вечер.

Я рад, что мы могли поговорить, – Ник смотрит на меня в свете уличного фонаря, и я впервые замечаю, тонкую нить намечающейся морщинки на его лбу.

Тебе нужно поменьше хмуриться, – поддеваю я парня, – иначе быстро состаришься. – Он одаривает меня странной улыбкой. – А торт в твоей компании, действительно, был очень вкусным... Спасибо.

Мне тоже он очень понравился.

Мое авто ждет нас во внутренем дворике, сам же автосервис уже закрыт, и я пугаюсь было, что не смогу теперь заплатить и забрать его со стоянки.

Все уже решено, Джессика, – успокаивает меня Доминик, – небольшая дружеская услуга, не более того.

Я благодарна ему за эти слова даже в большей степени, чем за саму помощь с автомобилем.

Значит, теперь я тоже буду должна тебе услугу... – Мы абсолютно по-дурацки улыбаемся друг другу, или это просто я ощущаю себя круглой дурой – даже не знаю, можно ли в здравом уме и трезвой памяти чувствовать себя настолько безобразно... Счастливой?

Довольной?

Окрыленной?

Просто улыбайся почаще, и будем считать, что мы в расчете, – говорит мне Доминик и машет на прощание рукой.

Я завожу автомобиль и мучительно пытаюсь понять, может ли томительное трепыхание у меня в животе быть как-то связано с вибрацией самого мотора автомобиля или тому есть какое-то иное... абсолютно глупейшее объяснение...

Глава 12.

«Звезды очень красивые, потому что где-то там есть цветок, хоть его и не видно...»

**************************

Следующим утром я осчастливливаю Хелену просьбой проехаться со мной и Евой в торговый центр, где я намереваюсь произвести небольшие внешние перемены, и подруга, конечно же, встречает эту новость восторженной улыбкой.

В первую очередь решаю посетить парикмахера и отдаться в его, хотелось бы верить, надежные руки, чтобы наконец избавиться от своего печального цвета волос – вдруг хочется перемен и яркости...

– Ты выздоравливаешь! – категорично заявляет Хелена, услышав о моем желании. – Не могу не порадоваться за тебя...

И вот я стою перед зеркалом с короткой стрижкой в виде какого-то феерического каскада, на укладку которого у мастера ушло не меньше получаса (я более, чем уверена, мне самой не под силу повторить этот его получасовой подвиг, но я все равно блаженно улыбаюсь) и цвет которого варьируется от темно-золотистого до шоколадного. Чудеса мелирования!

Потом меня увлекают в сторону магазинов одежды, и Ева с Хеленой наперебой закидывают меня разнообразными вариантами сочетания блузок, брюк, платьев, шарфиков и просто колготок вишневого цвета, что я начинаю чувствовать клаустрофобию от постоянного нахождения в узком пространстве кабинок для переодевания. Наконец я решаю, что для первого раза с меня достаточно и, обогатив свой гардероб вязаным платьем бирюзового цвета и двумя кофточками, удовлетворенно падаю на стул в маленком кафе «У Марты», где Хелена заказывает нам чай с круассанами.

Где-то между пятым глотком чая и очередным укусом круассана, который, по словам Евы, не идет ни в какое сравнение с выпечкой Хелены, та, которой воспеваются все эти дифирамбы, вдруг провозглашает:

Теперь, когда у тебя есть красивое платье, Джессика, а у меня – очаровашка Герт, – она нам даже подмигивает, – я думаю, пришло время свести все эти элементы вместе и устроить небольшой званый ужин в нашу с ним честь. Как вам такая идея?

Я еще не успеваю и рта раскрыть, а моя четырнадцатилетняя дочь, округлив глаза от любопытства, пропевает елейным голоском:

Герт? Что же это за птица такая, тетя Ленни?

Если и птица, то определенно орел, моя дорогая, – подруга сюсюкающе тискает мою дочь за ее раскрасневшиеся от любопытства щеки. – И этот орел – мой будущий муж!

Ева настолько поражена этим сообщением, что даже равнодушно сносит это издевательство над ее имиджем взрослой девочки.

О, – ахает она только, – значит у нас будет свадьба! Я еще ни на одной не бывала.

Хелена восторженно ей улыбается – два ребенка, право слово.

Осталось только рассказать об этом мальчикам, – охлаждаю я их розовые мечты. – Я не думаю, конечно, что с этим могут возникнуть проблемы, но все же...

Ты права, – Хелена, на мгновение было сникшая, снова взбадривается и со словами « лучше бы больше с этим не тянуть» одним глотком осушает свою чашечку чая.

Она и не тянет: уже на четвертый день после нашей маленькой эскапады в торговом центре, мы все приглашены в уютный итальянский ресторанчик «La Bella“, который должен стать официальной площадкой для первого знакомства ее сыновей с ее же будущим супругом. Мне велено нарядиться получше и явиться первой, чтобы сыграть роль хозяйки для Пауля с Домиником, а после уже появится и подруга с Гертом.

И вот я нервно тереблю пуговицу на своем вязаном жакете, а Томми с Элиасом бъются в морской бой на игровой приставке, когда, наконец, появляются оба старших сына Хелены и смотрят на меня заинтригованными взглядами... Я даже робею, вдруг осознав, что впервые за долгое время воспользовалась косметикой да и Доминика с нашего последнего разговора я тоже вижу впервые, и вот стою перед ним разряженная, словно рождественская елка.

Почему бы вам не присесть, – нервно предлагаю я, указывая рукой на пустующие стулья. – Хелена, я полагаю, скоро появится!

Через минут десять-пятнадцать, – добавляет Ева, чувствуя себя избранной хранительницей тайны. И оба парня продолжают сверлить меня странными взглядами...

Я хочу мороженого, – отрывается от игры Томми, тем самым отвлекая меня от своих насупленных братьев. Ну, мне по крайне мере кажется, что они какие-то насупленные... Может быть, они просто голодные, как знать, и долгое ожидание не радует их?

А где Ванесса? – интересуется вдруг Ева, и я понимаю, что ее действительно нет. Из-за своей нервозности, я так и не осознала ее отсутствия...

Она себя не очень хорошо чувствует, – Доминик в явном смущении смотрит на нас своими голубыми глазами. Все-таки быть таким красивым – непозволительная роскошь! Даже в своей немного измятой рабочей рубашке, которую он, по всей видимости, не успел еще сменить после долгого рабочего дня, выглядит он шикарно, и я не во время вспоминаю, как пахла его рубашка с оторванной пуговицей и как возмущенно вздымалась его рельефная грудь.

Пауль только неопределенно хмыкает, на что Доминик реагирует недовольным взглядом, похоже, для них обоих это что-то да значит... Я смотрю на часы.

Так что здесь сегодня намечается? – заметив мой жест, интересуется Пауль. – Мама была более, чем таинственна, – он выжидающе смотрит на меня, но я упорно молчу. – Нет, у меня, конечно, есть свои догадки, но...

Может, лучше дождемся ее саму, – спешу урезонить я парня.

Однако мои слова остаются проигнорированными и тот продолжает:

Думаю, все дело в очередном мужчине... Холеном хлыще в пиджаке и при деньгах – маме всегда такие нравились, – горечь в его голосе неприятно поражает меня. – Не уверен, что смогу изобразить радушие... Уж извини, Джессика!

И что мне на это ответить, скажите на милость?

Если мама будет с ним счастлива, то какая нам вообще разница, – вступается за мать Доминик, и брат награждает его очередным странным взглядом.

С каких это пор ты стал таким романтиком? – иронизирует Пауль.

А ты нынче заделался циником? – парирует старший брат.

Оба насупленно утыкаются глазами в столешницу, словно две обиженные мыши. Ну и, конечно же, именно в этот самый момент в дверях появляется Хелена с Гертом... Тревожное чувство назревающей катастрофы занозой торчит у меня в подсознании, но я стараюсь делать вид, что у нас все просто прекрасно и улыбаюсь приближающейся парочке самой приветливой и беззаботной улыбкой. Те подходят к нам, держась за руки, словно подростки, и держатся так крепко, как будто бы находят опору друг в друге, и мне удивительно, как маленькие пальчики Хелены еще не рассыпались в прах в железной Гертовой хватке.

В общем, как вы понимаете, все мы смотрим на их сцепленные руки и молчим... Хелена с Гертом уже с минуту, как стоят у нашего столика, а мы все продолжаем молчать! Катастрофа, та сама, которой я так боялась... Меня бросает в жар от неловкости, но я все равно не могу заставить себя произнести хоть слово, и тут Томми громким полушепотом произносит на ухо моему маленькому сыну:

Я же тебе говорил, что великаны существуют! А ты не верил.

Мы все облегченно выдыхаем, радуясь тому, что Томми своей детской непосредственностью прервал этот наш молчаливый тет-а-тет, и Хелена весьма разъяснительно добавляет:

Ну вот, – после чего слегка встряхивает их с Гертом спаянными в железной хватке руками, словно кто-то особенно рассеянный мог каким-то невероятным образом не заметить этих их красноречивых рук.

После этой «длинной фразы» продолжается, к сожалению, вторая часть эпической саги под названием «молчание», и я снова мучительно сжимаюсь в нервный комок... и тут боковым зрением замечаю чей-то быстрый взгляд в мою сторону (возможно, Евы или Доминика, наверное, все-таки Доминика, поскольку после он говорит):

Доминик Шрайбер! – поднимается с места и протягивает здоровяку Герду руку для приветствия.

Тот с таким радостным ожесточением принимается трясти его ладонь двумя своими ручищами, что впору выворотить руку парня прямо из сустава и швырнуть ее исстерзанной прямо под стол. Но тот, кажется, этого даже не замечает, только указывает другой, свободной от подобного дружеского надругательства ладонью на Пауля с Томми, называя их имена. Пауль при этом даже не улыбается... Никогда не видела его таким неприветливым. Зато щеки Томми так и рдеют смущенной улыбкой!

Ваша мама мне о вас много рассказывала, – басит Герт, оглаживая короткий «ежик» на голове. Должно быть, он всегда делает так, когда нервничает... Довольно забавно наблюдать за таким большим, брутальным мужчиной, которого заставляют покрываться испариной сопливые мальчишки! Не в буквальном смысле сопливые, конечно, просто Герт в сравнении с любым из сыновей своей избранницы кажется огромной горой, раскланивающейся перед задиристыми мышами. – Я рад, что наконец могу с вами познакомиться.