Грезы минувшей осени

Надоедливой родственнице пришлось бы явиться через сутки или двое.

Неделя любви и безграничной нежности оборвалась бы одним телефонным звонком.

— Представляешь, — растерянно скажет он, — мне надо срочно выехать в Москву. На целый месяц. Что мне делать?

— Никуда ты не поедешь, — твердо отрежет она.

— Курсы повышения квалификации. В прошлом году я отпросился. Помнишь, ты на меня дулась, и я решил не ехать.

Она промолчит.

Через два дня он уедет, проклиная курсы и свою работу. Его двоюродные сестры поочередно будут оставаться с молодой женой. Звонить он будет каждый день.

— Понимаю, — горько скажет она в трубку, — ты там учился, остались друзья, знакомые…

— О чем ты говоришь, мордашка моя милая. Для меня на этом свете кроме тебя никого нет.

— Так я и поверила, — с оттенками удовлетворения произнесет она.

Приблизительно в таком духе. Целый месяц. Потом его начальство даст поручение, на решение которого потребуются ещё недели две.

Приехав домой, он, счастливый, узнает, что часть его самого, его неземная жена беременна.

— Сорок четыре дня я не видел тебя. Сорок четыре. А в сутках двадцать четыре часа. С ума сойти. — Он погладит её жесткие густые волосы. — Неужели я стану отцом ребенка, которого родишь ты?

— Кого бы ты хотел, мальчика или девочку?

— Какая разница. Лишь бы ребенок был похож на тебя.

— Никогда больше не уезжай, а то я свихнусь. — Ее глаза увлажнятся.

Отношения с тестем, с младшей сестрой жены и шурином будут ровными. Ложкой дегтя в бочке меда окажутся теща и старшая свояченица. Именно после их ухода взаимоотношения в молодой семье станут несколько натянутыми. Но это будет временно. До рождения первенца.

Первая родится девочка.

Через четыре года — мальчик.

Еще через два — девочка.

В общем и целом их семейная жизнь будет проходить в стабильности, благополучии. Только однажды разразится скандал, который разобщит их на полтора-два года. Причиной станет её работа.

— Я же просил тебя, — будет неистовствовать он, — откажись от походов по адресам. Принимай на работе, не задерживайся после. Неужели я недостаточно зарабатываю? У нас есть нормальная квартира, хорошая обстановка. Свой автомобиль. Персональная машина. Специальный магазин. Нами восхищаются все — и родственники, и знакомые, и соседи. А ты своей работой можешь все испортить.

— Но это часть моей работы, — упрямо заявит она.

— Ликвидируй эту часть.

— Ничего не буду ликвидировать.

— Ты постоянно делаешь по-своему. Я, наверное, тебе не муж. Поступай, как знаешь.

Она поднимет на него грустные глаза.

— А когда-то говорил супруг.

Он сделает неопределенный жест.

— Я и сейчас могу это повторить. Именно потому, что мы не муж и жена, а супруг и супруга я затеял этот неприятный разговор. Меня вот-вот выдвинут на должность, а моя красавица-жена обивает пороги.

— Красавица? — Засветится она. — Ты меня назвал красавицей? Что-то давно я не слышала от тебя комплиментов.

— Не ходи по домам, — примирительно предложит он.

— Я обязана, — мягче, но бесповоротно ответит она.

— Тогда нам не о чем больше говорить.

Она также упряма, как и он. Ее, как и его, нельзя заставлять. Бесполезно. Реакция будет мгновенной и обратной.

Эта длительная ссора станет единственной.

Сильное чувство может породить глубокую обиду. Длиною в два года. Без памяти любя друг друга и не желая идти на компромиссы. Потому что каждый по-своему прав.

В нем заговорит ревность. У неё — обида на эту ревность. Пройдет много времени. Приревнует она. Разразится ещё один скандал, который положит конец ссоре. На этот раз окончательно.

Десять дней прошли. ОНА так и не позвонила. Впрочем, он уже был уверен в том, что ОНА не позвонит. И вовсе не потому, как предполагал его друг. Не оттого, что ОНА не та, какую он ЕЕ себе представлял. За истекшие дни, анализируя все перипетии ИХ немногочисленных встреч, он пришел к твердому выводу — ЕЕ поступок мог быть продиктован только двумя причинами. Причина первая — страх перед ростом тепла к нему. Причина вторая — правота друга относительно ЕЕ порядочности. Но сотни раз за это время, перебирая в памяти отдельные эпизоды в ИХ отношениях, он заключал — «какое несправедливое распределение» не прав. Совершенно не прав. Как можно судить о человеке, которого видел всего-то два или три раза? Ни разу не пообщавшись с ним? И дать исчерпывающую оценку его нравственности? Глупо. Очень глупо. Очень глупо составлять мнение о персоне, которого не знаешь. Глупо вдвойне, когда сам знаешь человека, а веришь тому, кто с тем даже не знаком. Тем более, что он был абсолютно убежден в ЕЕ порядочности. В ЕЕ исключительной, а не в относительной порядочности.

Современная эпоха ярко пестрит относительностью. Теория относительности всегда была любима прослойкой человечества, которая во всех жизненных ситуациях придерживалась золотой середины. Они не пьют обжигающий чай, ледяную воду. Не любят нищеты и в то же время боятся богатства. Середняки в девять ноль-ноль должны быть на работе, а в восемнадцать ноль-ноль уходят оттуда. Понятие любви у них также относительно. Монотонность, ровность во взаимоотношениях. Гладкость, отсутствие каких бы там ни было всплесков эмоций. Любых — и положительных и отрицательных. Короче — жизнь по строго установленному расписанию.

Кажущаяся умеренность, внешнее спокойствие иногда таят в себе мину замедленного действия.

Относительно красивая и относительно порядочная женщина предпочтет себе относительного мужчину. С ним спокойнее, надежнее, уверенно думает она. Мужчину с большим сердцем, способного пойти на смертельный риск, она боится. Именно поэтому такая женщина надевает бронежилет на сердце и не снимает его до конца жизни. Кредо её — середина, не высовываться, быть, выглядеть и жить как все остальные. Она не ощущает ярких красок короткого гостеприимства времени. Она уже привыкла к томительной серости своего существования. Ей чуждо, непонятно что-то очень большое, сильное, из ряда вон выходящее, способное затрепетать её относительной величины сердечко. Похожих, как правило, много и их нельзя осуждать, ибо в этом тоже есть нечто положительное. Кроме того, они любят свой образ жизни и никогда его не изменят.

Подлинная красота женщины вероятнее всего заключается в полнейшей гармонии внешности с её духовным миром. Исключительно редкую особу сразу видно, она, как магнит, моментально притягивает. И не только мужчин. Даже женщин, её соперниц, которые не устают повторять — какая она хорошая. В слово «хорошая» вкладывается все — красота внешняя и красота духовная. Завистливые, говоря «она хорошая», твердо акцентируют красоту души, опуская, как бы между прочим, её блистательную внешность. Не выгодно. Ведь та красивее.

Она скорее принадлежала именно к этой редкостной категории дам. Это была не женщина. Это была дама, вобравшая в себя самые лучшие качества человека и женщины. Женщина, духовно богатая, человечная, с прекрасным уживчивым характером без красоты внешней всегда отсутствует как женщина в поле зрения мужчины. Главным для представительниц слабого пола, несомненно, является красота. Красота густых, шелковистых, жестких волос, обрамляющих нежный овал лица. Светлые, бездонные, миндалевидной формы глаза, излучающие застенчивость, грусть, обреченность, в то же время дарят тепло, возвышенность стремлений, торжество и подлинность невыразимой красоты. По глазам можно определить многое. Достаточно только какое-то время понаблюдать за человеком, пристально изучая его взоры. Аккуратный, изящный носик, чувственные губы. Женственные округлые плечи, красивые руки. По-разному бог создает женщин и балует далеко не всех. Кому-то дарит увесистую грудь на совершенно плоскую фигуру. Кого-то обогащает с тыла, забывая о переднем фланге. При наличии полной гармонии в фигуре, смотришь, отсутствует лицо, которое должно бы нравиться. Идеально, когда фигура и лицо создают ансамбль целостности, завершенности красок. Но тут новая беда. Стоит лишь поговорить с ней, так сразу же разочаровываешься. Не тот уровень интеллигентности, культуры. Нет обаяния. Или же сомнительна нравственность. Вся притягательная внешность яркой особы сразу же меркнет, тускнеет. Она уже больше ничего не значит для него.

В современном мире, когда интригующая полуразоблаченность считается данью моде, очень легко можно встретить скромных и порядочных женщин. Они заметны как не раздевшиеся на пляже. И к ним больше тянет, чем загорающим. К ним тянет потому, что они не стараются бравировать своими прелестями. Наоборот, они как бы стесняются своей наготы, особенно, если привлекательны. Они, скромные женщины, никогда не протиснутся в узкие платья, они никогда не усядутся в первых рядах. Они своим поведением как бы говорят: «Ну и что с того, что я интересная? Разве мало интересных? А я считаю, что я обыкновенная». К ним, загадочным, просто так, ради спортивного интереса, не подступишься. Свои эмоции, свои чувства эти обворожительные дамы держат взаперти, в сейфе своего сердца. И счастлив тот избранник, кому повезет найти ключик от самого сложного и хрупкого замка.

Быть любимым, значит быть богатым. Быть любимым человеком, которого сам самоотверженно любишь, значит быть богатым и счастливым. Мощное чувство любви окрыляет, вдохновляет, подталкивает к кипучей деятельности. С размаха, не задумываясь, берешь высокие барьеры. Четче работает самосознание, конкретно видишь цель и неуклонно, пускай с трудом, но движешься к ней. Чувствуешь себя легко и свободно, разрешаешь самые трудные задачи. А самое главное — уверенность. Уверенность во всем. Даже в ошибках, которые совершаешь под впечатлением могущественного чувства. И знаешь, будешь прощен. По-настоящему любит тот, кто способен прощать.

Я прощу ЕЕ, я уже простил ЕЕ, подумал он, подъезжая к работе любимой. Какая разница, почему ОНА так поступила. Значит, так надо было. Значит, так посчитала нужным. Кается или не кается, это я почувствую сразу, как увижу. По глазам, по которым соскучился. Подумать только, десять дней я ЕЕ не вижу. Целых десять дней! Как только я смог выдержать столько времени? И все из-за него, злорадно подумал он о своем друге. И почему я его послушался? Неужели нет своей головы? Ведь мне всегда бывает плохо, когда кого-то слушаюсь. Особенно друзей, ревнующих меня. Всегда стою и жду ЕЕ. Трачу время на НЕЕ, а не на друга. Поэтому он злится. И не только он.

ОНА появилась неожиданно. И не с работы, а спешащая к месту службы. Он сначала удивился, но после сообразил — ходила по адресам. Такие у НЕЕ незавидные функции, навещать заявителей, если они сами по известным причинам не смогли придти. Он слегка заволновался. ЕЕ визиты к заявителям его отнюдь не устраивали.

Минут через пять-шесть ОНА вышла с работы и сразу же увидела его. По наклону головы, по изменившейся моментально походке, по вспыхнувшему лицу, по избегавшим глазам он без труда понял — женщина сожалеет о случившемся. ОНА торопливо прошагала мимо и направилась к автобусной остановке.

— Может, я все-таки подвезу? — едва сдерживая обиду, спросил он, запыхавшийся после пробежки.

— Я не сяду в машину, — не глядя, резко ответила ОНА.

— Ты все сделала правильно и мне не в чем упрекнуть тебя. Мне даже очень понравилось. А почему понравилось, объясню в машине по дороге домой. Идет?

ОНА недоверчиво покосилась на него, выждала какую-то паузу, затем решительно проследовала к машине.

— И что вам понравилось? — спросила ОНА мягче, когда машина тронулась.

— Ты обалдела от моих чувств, на которые рано или поздно должна была ответить. Чтобы не отвечать вовсе, ты забаррикадировалась проявленным поступком. Или, может, я ошибаюсь?

Опустив глаза, ОНА упорно молчала.

— Удели мне полчаса. Ну, пожалуйста, — почти взмолился он.

— Зачем?

— Чтобы хоть немного насладиться твоим присутствием.

— Не надо этого делать, — тяжело вздохнула ОНА. — Ни к чему все.

Он повернул зеркальце. Она смотрела в окно.

— Ну… ну… не спи со мной, — страстно прошептал он, — только появляйся…

— Да разве дело в «спать», — тише ответила ОНА.

— Я так тебя люблю, что согласен на все. Лишь бы была рядом.

Женщина молчала.

— Это же ненормально… — еле слышно произнесла ОНА после паузы. — Вам действительно понравился мой поступок?

— Твой поступок говорит о том, что почти достиг цели. Но тебе все равно не надо было… Ведь она, жена моего друга, могла бы проболтаться моей жене. Представляешь?

— Я решила обороняться, — чуть не плача, сказала ОНА, акцентируя все три слова.

— Значит, ты меня полюбила? — победным тоном спросил он.

— Нет, — тише ответила ОНА после короткой паузы.

Вскоре машина выехала на кладбище. На то самое.

— Я схожу с ума, когда не вижу тебя несколько дней. Понимаешь? — Он повернулся к НЕЙ. — Ты аккумулятор моего образа жизни. Без тебя я слабею, превращаюсь в круглый ноль. Неужели я тебя обманываю? Зачем лгать в моем возрасте? В моем возрасте уже думают о месте вот здесь, на кладбище. А я, уже почти год, как встретил тебя. И знаю четко, чего мне от тебя нужно.

— Чего? — прошептала ОНА.

— Твоей любви. Скажи, что любишь, и я стану счастливым.

— Но я же села в машину, — чуть слышно ответила ОНА, опустив голову ещё ниже.

Он удовлетворенно перевел дух, отвернулся. Закурил.

— Я должен тебя видеть, хотя бы изредка. Я уже не могу часами поджидать тебя у дома или у работы. Мне кажется, все вокруг все о нас знают. Это опасно, понимаешь? Не для меня. Для тебя. Ты ведь женщина, замужняя женщина. Мы должны встречаться в условленное время.

— Где? В машине? — иронично спросила ОНА.

— Пока в машине. Позже в квартире.

— Нет, — задрожала ОНА. — Нет, нет.

— Уйми недостойные мысли, — сердито прервал он. — Квартира для того, чтоб поменьше видели. Кстати, у меня уже давно появилось желание сделать тебе подарок, который мог бы напоминать обо мне всю жизнь.

— Мне не нужны никакие подарки.

— Пока у меня нет необходимых средств, но они ожидаются. Мечтаю о покупке квартиры на твое имя. И иметь в ней, как минимум, два предмета. Шифоньер и маленький сейф. Чтобы ты, моя богиня, могла в любое время приходить туда и забирать нужное. Я мечтаю о твоей полной независимости. Муж дает тебе деньги?

— Нет.

— Почему?

— Все продукты покупает сам. Но мне, когда надо, беру у него.

— А я считаю, все деньги муж обязан приносить жене.

— У кого как.

— Правильно, — согласился он, — у кого как, ну а если бы вдруг неожиданно овдовела, пошла бы за меня?

— Не приведи господь. Но замуж вторично не вышла бы.

Он тотчас повернулся к НЕЙ.

— Не приведи господь, правильно. Но если такое произошло, то оставалась бы вдовой всего сорок дней. На сорок первый я попросил бы тебя расписаться. Я мечтаю о близости наших имен. Расписались бы и жили бы по своим домам. Нормально?

— Совсем ненормально, — с пафосом отчеканила ОНА.

Он довольно ухмыльнулся.

— Ненормально с твоей точки зрения, потому что ты дальше своего милого носика ничего не хочешь видеть. Представь себе следующие сплетни. Не успела оплакать мужа, привела нового. Или, ушла к новому. Да плюс взрослые дети. Соображаешь? Нет, моя очаровательная, так не годится. И, пожалуйста, запомни — несмотря на мою безумную любовь к тебе, я категорически против чьей-либо смерти. Категорически. Я против смерти твоего мужа, я против смерти моей жены. Если из нас четверых кому-то суждено умереть первым, я с готовностью предпочту себя. Из-за моей любви никто не должен умирать. Между прочим, в моем возрасте уходят от инфаркта, от кровоизлияния в мозг, от рака. Что бы ты предпочла для меня?

— Я сошла бы с ума.

Он дотронулся до ЕЕ руки, слегка пожал её.

— Любовь моя, спасибо, но так тоже нельзя. Ты должна быть сильной и не должна плакать. Плач для слабых духом. Лучше стисни зубы и достойно живи. Я разрешаю после меня увлечься чем угодно. Сколько бы ты ни прожила, ты всегда будешь вспоминать меня. Так вот, живи, делай что хочешь, но с одним непременным условием — ляжешь рядом. — Он вновь закурил и приоткрыл дверцу. — Черт возьми, почему я тебя не встретил раньше? Болтай, не болтай, а жизнь все равно прошла. Прошла мимо нас.

— Не расстраивайтесь, у меня такой плохой характер…

— Не сахар, — согласился он, — но и я не подарок. Во мне масса недостатков. Но мое достоинство — это чувства к тебе. Они настолько велики, что недостатки в них растворились бы. Ты все время ахала бы и охала. От моего отношения к тебе, от нашей совместной жизни. От настоящего человеческого счастья. Пойми одну простую истину, глазастая ты моя. Стимул величайшее изобретение природы. Мой стимул ты, мое вдохновение — ты. Окружающие с нас брали бы пример. Увы…

— Я плохая хозяйка, плохая жена. Я не очень-то заботливая…

— Я бы все это принял, — уверенно и громче отпарировал он.

Некоторое время ОНА молчала, затем — он сразу почувствовал боковым зрением — как-то неуверенно и испытующе глянула на него.

— Наверное, весь кошмар прекратился бы после одной встречи…

Он повернулся к НЕЙ.

ОНА почти безошибочно поняла его взгляд.

— Давайте уедем, — после паузы попросила ОНА, — я не хочу сидеть на кладбище.

Он послушно повернул ключ, и машина медленно выехала из царства мертвых. На пригорке, перед подъемом, она вновь остановилась. Он вылез и открыл капот.

— Что-нибудь случилось? — Встревожилась женщина.

— Перегрев двигателя, — соврал он, — надо немного подождать. — На всякий случай отвинтил крышку радиатора и продемонстрировал ЕЙ. Потом деловито протер руки ветошью, после чего неожиданно открыл ЕЕ дверцу. ОНА удивленно вскинула глаза и, прежде чем успела что-либо вымолвить, ощутила на устах страстное прикосновение его губ. ОНА подняла было руки для сопротивления, но, в последний момент, охваченная его жаром, его колоссальным жаром, обреченно опустила их.

Он целовал ЕЕ неистово, молча, крепко, по особенному нежно. Обхватив прелестное личико любимой женщины, он в упоении прикасался к ЕЕ глазам, ресницам, носику. Он не помнил себя. Ему казалось, что дотрагивается до неземного существа, случайно спустившегося на землю и приготовившегося к обратному полету. Наверное поэтому спешил, торопился. На какое-то время он остановился, выждал, затем, поймав ЕЕ взгляд, медленно приблизился к пухленьким губам. Долгий завершающий поцелуй принес истинное наслаждение, наслаждение взаимностью, наслаждение ответными чувствами. ОНА, его любовь, смысл его жизни, ответила…

Ответила!

Забыв о проезжающих мимо по шоссе автомобилях, он, опьяневший вконец, буквально терзал ЕЕ губы.

Степень жажды ласок зависит соответственно от того, насколько нравится женщина. Часто женщин ласкают ради одной заветной цели. Стремление к цели, как чувствует сама женщина, несколько принижает высоту степени искренней нежности. Им, большинству женщин, давно уже привычно. И только очень редкие в поцелуях мужчин чувствуют острую необходимость самоотверженной привязанности, полного самоотречения, райского удовольствия, которые никак невозможно выразить словами.

— Синяки будут, идиот, — прошептала женщина, дождавшись случая.

— Ничего страшного. У тебя есть помада.

Он, счастливый и пьяный, плюхнулся наконец на свое место.

— Теперь и умереть не страшно, — после некоторой задумчивости добавил он.

ОНА достала зеркальце, пристально всматривалась.

— Синяки точно будут. Губы болят. — ОНА посмотрела на него. — Но мне все равно очень приятно.

Он тотчас обернулся.

— Значит, ты меня любишь?

— Думай как хочешь.

— Но ты сказала, что тебе очень приятно?

Она уже убрала зеркальце и помаду, неподвижно сосредоточившись в одной точке.

— Да, мне было очень приятно. Мне было очень приятно, когда ты говорил о любви. Мне всегда было приятно видеть тебя. Но сначала, если честно, я подумала, что это обыкновенное влечение. Поэтому старалась оттолкнуть. Позже решила — нет, не так. Стала ждать тебя, сама не понимая, почему. Видеть тебя у работы, у дома вошло в привычку. Когда тебя подолгу не бывало, я начинала беспокоиться — не болен ли? Тем более, за рулем… Ведь всякое может быть. Взволнованная, проклиная себя, я со страхом набирала твой номер. И если подходил к телефону не ты, а кто-то другой, я вешала трубку и переживала ещё больше. У меня ведь нет машины. А то сама выследила бы и успокоилась. Да так, чтоб ты никогда ни о чем не догадался. Как-то тебя не было целых четырнадцать дней и мне показалось, что я потеряла что-то очень дорогое, невосполнимое. Думала, получу разрыв сердца…

— Я ездил в командировку, — перебил он.

— Знаю. Ты ведь звонил. Междугородние звонки длинные, частые…

— А почему не поднимала трубку?

— Не знаю, — искренне ответила ОНА, — не знаю. Со мною что-то случилось. Я изменилась, стала другая. Самое ужасное — никому ничего не могу рассказать. Но вот приятельница на работе… Я ей все рассказала… Не могла иначе. Тем более, она тебя несколько раз видела. Я ей и про часы рассказала.

— А она не расскажет о нас ещё кому-нибудь? В будущем, когда вы перестанете общаться?

— Вряд ли. Она очень порядочная.

— У моей идеальной женщины не могут быть отрицательные подруги.

— Я не идеальная, — потупила ОНА взор. — Я обыкновенная.

Он пылко повернулся к НЕЙ.

— Я люблю тебя. Любую. Идеальную и обыкновенную. Помимо твоей красоты, я люблю тебя как человека. Я вычислил ход твоих мыслей, я предусматриваю твое поведение, твои жесты, твои ответы и вопросы. И мне все нравится. В тебе мне нравится все, даже твои недостатки.

— Мне надо домой, уже поздно.

— Когда я тебя увижу?

ОНА вперила в него пронзительный взгляд.

— Зачем? Чтоб повторить сегодняшнее? Потом ещё и еще? К чему это?

— Я должен тебя видеть, — жестко, с металлом произнес он.

ОНА резко подалась вперед и исчезла в зеркальце. Он повернулся к любимой.

— Значит, так, — решительно начала ОНА. — Мы можем встретиться ещё один раз… но это будет последняя встреча. Я обещаю тебе придти, куда скажешь и когда скажешь. Но после, предупреждаю, ты должен обо мне забыть. Так же, как и я. Потому что все может плохо закончиться.

— Для кого?

— Для нас обоих. Но, прежде всего, для меня.

Наступила длительная пауза. Легкие облака, которые он разгонял мощными крыльями чувств, стали вдруг внезапно тяжелеть. Розовый туман начал рассеиваться.

— Я не хочу такой встречи, — не колеблясь, ответил он, — пусть лучше все останется так, как есть.

— Так не останется, — возбужденно отвечала женщина. — Так не останется. Сегодня, в таком случае, уже последний день. Я готова провалиться сквозь землю. Я ещё чувствую твои поцелуи… Что я скажу дома? Ты за меня хоть немного думаешь? Почему я должна думать за нас обоих? А ты ещё и вопросы задаешь. Круглый идиот может задавать подобные вопросы. Неужели ты все ещё ничего не понял? Стала бы я садиться в машину, если безразлична? Все надо закончить и немедленно. Дальше пропасть.

— Мы расстаемся в любом случае?

— Нет. У тебя есть выбор.

Задрожавшей рукой он схватил пачку сигарет, извлек одну, но в следующее мгновение остервенело швырнул её.

— Мы расстаемся, потому что любим друг друга? Ты в своем уме?

— Нельзя иначе, — тише ответила женщина.

Молчание затянулось надолго, затем, несколько успокоившись, он отвернулся.

— Одно свидание может сблизить. Но может и оттолкнуть. Все понимаю.

— Меня не оттолкнет ничего. Именно поэтому встреча будет последней.

Он снова повернулся к НЕЙ. Женщина сидела ровно, опустив глаза, и то и дело щелкала замочком своей сумки.

— Меня убьют дома. Давай поедем.

— Можно я тебя поцелую? В последний раз…

Очаровательные глаза тотчас взметнулись на него. Они были влажные.

— Обещаешь?

— Да.

Он потянулся к женщине.

Тишина звенела в салоне автомобиля. Затем он закрыл капот и заметил, что правое переднее колесо спущено полностью. Постояв немного, решил ехать так. Будь, что будет.

— Что это стучит? — спросила ОНА, когда отъехали.

— Колесо. Дважды за год ремонтировал, а оно все равно пропускает.

— Значит, плохо ремонтировал.

— Одна покрышка, ничего. У меня у самого все четыре уже спущены.

Женщина не ответила. Наблюдая в окно, казалось, ничего и никого вокруг не замечала. Всю дорогу промолчал и он.

У ЕЕ дома машина остановилась. Женщина вышла, но водитель так и не повернулся.

— Помни меня, — негромко бросила ОНА и, сильно хлопнув дверцей, торопливо стала удаляться.

Когда ОНА скрылась с поля зрения, он достал носовой платок. Улыбка, с которой проводил ЕЕ, так и осталась играть на его губах. Он лихорадочно закурил, несколько раз жадно затянулся. Все, подумал он. Уже все. Осчастливленный сегодня, сегодня же впал в траур. Уж лучше бы не было счастья, если за него приходится платить слишком дорогой ценой. Постояв ещё некоторое время, он вспомнил о колесе. Мастерская по ремонту располагалась метрах в ста, ста пятидесяти. Он развернулся, подъехал и, пока вулканизаторщик возился с резиной, тоскливо посмотрел на ЕЕ окна.

За последний год эти окна, этот балкончик приобрели для него особенный смысл. Он уже привык видеть раздвинутые занавески днем, в проеме которых ОНА, возившаяся на кухне, бывала видна. Ни разу не побывав в таком экспериментально отстроенном доме, он давно и безошибочно вычислил расположение комнат. Их, как ОНА сама как-то говорила, было две. Выйдя из кухни, слева столовая с двумя окнами. Одно из них, что рядом с крытым балконом, зашторено наглухо. Вероятнее всего, его заслонял шкаф или какой-нибудь предмет из мебели. Второе окно было уже за углом, с портьерами салатового цвета. Чуть дальше — последнее окно, окно спальни, с ковром на стене. Прежде, приезжая сюда в различное время суток, он, по обыкновению, стоял перед балконом и ждал ЕЕ появления на кухне. Отсюда, из мастерской, видны были только два окна, на которые он сейчас смотрел с глубокой болью. Что-то оборвалось в нем с ЕЕ сегодняшним уходом. Краски окружающей жизни неожиданно почему-то поблекли и обесцветились. Привычный шум улицы, её оживленность, как на экране телевизора, сбавили звук. Он молча наблюдал за мастером, потом расплатился и медленно, не соображая ни о чем, поехал домой. На душе было тяжело и пусто. Угнетала обида неизвестно к кому и к чему. Время, казалось, остановилось тоже. Он видел циферблат автомобильных часов, но не замечал времени. Дождавшись зеленого света светофора, он включил первую передачу, затем, разогнавшись, перешел сразу на третью. Машина задергалась, замедлила ход, остановилась. Справа в подвальчике большого дома располагался маленький уютный ресторан. Он несколько минут ещё раздумывал, потом решительно вылез, запер машину и спустился в небольшой пустой зал. Уселся за столиком в углу и поднял глаза на стремительно подскочившую официантку.

— Добро пожаловать, — затараторила та, — что будете есть? У нас сегодня…

Нетерпеливым жестом он остановил её.

— Бутылку водки и что-нибудь поесть. На ваше усмотрение. Но сначала как можно быстрее чай.

Официантка умчалась.

Так и буду жить, недореализованный, горестно подумал он, закурив и вертя сигарету. Сдохну, но так и не пойму, что значит жить с любимой женщиной. Видеть ЕЕ рядом с собой, трогать ЕЕ, слышать ЕЕ взволнованное дыхание. Делать ЕЙ приятные сюрпризы, ловить ЕЕ восхищенные взгляды. Иметь от НЕЕ детей, как можно больше детей. И чтоб все они так или иначе были на неё похожи. Наслаждаться самой жизнью, имея сильный, могучий стимул, как ОНА. Эта любимая женщина могла бы стать неиссякаемым источником моего вдохновения. Глядя на НЕЕ, я просто жил бы. Жил бы и радовался жизни. Тем более, что успех моей профессиональной деятельности полностью зависел от высоты духовного подъема. ЕЕ близость означала бы вершину подъема, стабильность нахождения на ней, на вершине. Увы…

Он отпил глоток спешно принесенного чая и сразу же подозвал услужливую хозяйку. Чай был горячий, но не тот кипяток, к которому он привык.

— Я просил чай, а не подогретый анализ, — раздраженно бросил он подошедшей.

— Но он же горячий, — попыталась оправдаться официантка.

— Нет. Давайте хоть закуску и все остальное. Чай уже потом.

Женщина исчезла и через пару минут подошла с подносом.

— Вы просили целую бутылку? — Недоверчиво спросила она.

— Да. И, пожалуйста, попросите кого-нибудь присмотреть за машиной. Она у входа.

Он торопливо раскупорил водку.

Тем не менее, с удовлетворением подумал он, я своего добился. В первый же день излияния своих чувств я ЕЙ прямо сказал, что хотел бы жить в ЕЕ сердце. Странное, казалось бы, начало. Мужчина пришел к женщине, которая нравится, и сразу, с бухты-барахты, говорит ей — хочу жить в вашем сердце. Нет, чтобы сказать, вы мне очень нравитесь или я вас неожиданно полюбил или что-нибудь ещё о любви. Нет. Вот так, сразу — хочу жить в вашем сердце!

И все тут. Любая особа должна быть ошарашена подобным необычным заявлением. Ей обязательно нужно будет время, чтобы осмыслить заявление. Только позже, гораздо позже она должна сообразить, что настолько сильно понравилась мужчине, что он попросту не счел нужным рассказывать о своих вспыхнувших чувствах. То есть, они, чувства, настолько всеобъемлющи, настолько глубоки, что нет нужды говорить о них. Конечно же, его «хочу жить в вашем сердце» предшествовали регулярные встречи. В первые же дни он почувствовал неудержимый интерес к НЕЙ. От НЕЕ, от женщины, от настоящей женщины такое никак не могло укрыться. Визитов к НЕЙ по служебным обстоятельствам, вспомним ещё раз, всего было двадцать. И если он заинтересовался ЕЮ в первый же день, но в силу благоразумия, естественно, старался этого ничем не выдать, то ОНА, красивая женщина, должна была понять и оценить корректное благоразумие уж хотя бы на пятый или шестой день. У них, у женщин, могут быть глаза на спине, которыми они должны видеть намного лучше, чем природными.

ОНА ждала меня, вспомнил он свой первый визит.

За три дня до начала регулярных визитов он явился к НЕЙ впервые и попросил аудиенции. Она согласилась и сказала — через три дня. Едва увидев заинтересовавшую его особу в назначенное время, он понял, ОНА ждала.

Первое — ждала как специалист.

Второе — ждала как женщина.

Скорее — как первое.

Он вспомнил теплые взгляды ЕЕ сотрудниц, там, у НЕЕ на работе. Позже, намного позже сообразил — ведь они меня не знают. Я клиент. Такой же, как и многие другие. Но сотрудницы знают ЕЕ. Знают ЕЕ обходительность. Значит, я взволновал ЕЕ уже тогда… Поэтому на нас смотрели как-то особенно.

Он плеснул себе водки, залпом выпил и не притронулся к пище. Когда он думал о НЕЙ, есть, работать, спать не хотелось. Нужны были курево и какая-нибудь жидкость, чтобы время от времени смачивать горло.

Официантка принесла горячее.

— У вас есть крабы? — неожиданно спросил он.

Та удивленно вытаращила глаза.

— Нет, и никогда не было.

— Жаль, — мечтательно протянул он и представил себе ЕЕ, отдыхающей вместе с ним, на Сейшеллах…

Из ста четырнадцати островов, разбросанных в Индийском океане на юго-востоке Африки, обитаемы были всего три — Маэ, Пралин, Силуэт. Они с друзьями, тогда еще, жили на Маэ, ближе к Виктории. Маэ — остров-гора с живописной флорой и фауной. Маленький гест хауз «Керефри» находился всего в пятнадцати метрах от воды. Вдоль побережья возвышались стройные кокосовые исполины. Яркие разноцветные птахи щебетали здесь почти круглые сутки. Сейшеллы часто называют островами любви. Жизнь здесь как бы сама диктует ешь, пей, наслаждайся. Популярный викторийский ресторан «Пират» всегда бывает заполнен туристами до отказа. Название заведения вполне соответствовало предприимчивости обслуги — три пива со скромным ужином обошлись друзьям тогда в девяносто долларов.

…Вот он и ОНА просыпаются в номере маленького отеля. Пока не очень жарко, решают они, надо окунуться. Спускаются вниз, проходят ресторан, идут к океану. ОНА боится воды, плохо плавает, а он, воспользовавшись, старается как можно чаще ЕЕ вспугнуть. Акула, вдруг завопит он. ОНА в страхе бросается к нему, прижимается. А он, довольный своей шуткой, гладит ЕЕ мокрые волосы. Милашка ты моя, говорит он, разве может быть здесь, на мелководье, где воробью вода по одно место, плавать акула? Тем более, уже одиннадцатый час. Все акулы давно позавтракали, в отличие от нас. Пойдем и мы.

Потом они усядутся в ресторанчике. Им обязательно принесут апельсиновый сок, диковинные фрукты, называющиеся папайя. Вкус этой папайи напоминает смешанный вкус тыквы и дыни. Удивительный вкус и закономерно не всем нравится. Потом на столе появятся неизменные омлет, сливочное масло, джем, чай, кофе. Хозяйка гостиницы, она же и повар, грузная, пожилая, темнокожая креолка, осторожно осведомится относительно ланча. Он закажет салат из крабов, рыбу. Затем ОНИ поднимутся в номер и, пока ОНА будет принимать душ, он с удовольствием закурит, размышляя о предстоящем маршруте сегодняшней прогулки. После водных процедур и бритья он застанет ЕЕ перед зеркалом красящуюся и невольно станет наблюдать за этим занятием. ОНА уловит его взгляд, несколько смутится. «Не смотри на меня так», — попросит ОНА, порозовев. Затем ОНИ сядут в арендованный «кар», маленький наш «виллис», с открытым верхом и поедут кататься по острову.

Длина основания главного острова любви равна двадцати восьми километрам, которые можно проехать максимум за час. Но ОНИ, эта влюбленная зрелого возраста пара, здесь на отдыхе. ИМ не надо спешить, незачем. ОНИ счастливы. Вскоре ОНА попросит воды — солнце начнет припекать вовсю. Декабрь и январь здесь очень жаркие, тридцать пять, тридцать шесть градусов тепла. Он остановится, принесет любимой прекрасный освежающий напиток «битте лемон». Себе купит безупречное сейшельское пиво. «Придвинься», попросит он, не выпуская баранку. «Что?» — не поймет ОНА. «Ты выпила с таким удовольствием, что у тебя аж слезы навернулись». И добавит после прикосновения к густым ресницам: «Они лучше любого пива».

Поедут дальше. Следующая остановка окажется у сувенирной лавки, где ИМ предложат великолепно отполированные акульи челюсти. «Давай купим, — сразу загорится он, — останется память». «Такие дорогие, — раздумчиво протянет ОНА, — пятьдесят-шестьдесят долларов. Может, что-нибудь другое?» ОНА всегда колеблется, медлит с окончательным решением. Он это прекрасно знает и в нужный момент проявит инициативу. Потом ОНИ поедут домой, точнее, в отель, наскоро примут душ и спустятся обедать.

За соседним столом будут восседать пожилой, степенный австриец с такой же круглой женой с противными колючими глазами. ОНИ вежливо скажут «приятного аппетита» и проследуют к своему столику. Сбоку будет молча обедать высокий англичанин, приезжающий сюда уже восьмой год. Хозяйка отеля как-то скажет ИМ, что он подводник, что он приезжает сюда в поисках клада. Пираты были далеко не дураки, знали, где и как прятать награбленное, гордо добавит она, прямой потомок некогда грозных морских разбойников. «А вообще, клады кем-нибудь и когда-нибудь находились», — взволнованно спросит он. «Всего лишь однажды, при строительстве аэропорта. Наткнулись на сундучок, зарытый в землю, в котором оказалось полтора килограмма золотых монет».

После трапезы ОНИ пойдут отдыхать, вернее, он один. ОНА останется с хозяйкой отеля, расскажет ей о своей работе, приятно продемонстрирует английский. Все контакты с иностранцами будут осуществляться через НЕЕ. ОНА, его милая, достаточно знает язык.

Вечером ОНИ поедут в роскошный отель «Бувалло». Если быть предельно точным, не в отель, а в его расположение. Здесь, на открытом воздухе, фешенебельный ресторан и многочисленные бары. Всюду слышна музыка, смех, разноязычье. Здесь празднуют жизнь все триста шестьдесят пять дней в году. ОНИ могли бы остановиться по приезде именно в этом отеле, но, зная нелюбовь к шуму своей супруги, он решит отдыхать не здесь.

За ужином он опять попросит крабов. «Ты сам скоро превратишься в краба», — пошутит ОНА. В ответ он украдкой нежно поцелует руку. Потом он пригласит ЕЕ на танец под полудребезжащую от времени мелодию старой кассеты незабываемых восьмидесятых. «Помнишь, когда мы танцевали под эту мелодию», — с легкой грустью спросит ОНА. «Если не ошибаюсь, в день нашей свадьбы», после непродолжительной паузы ответит он. «А я думала, забыл», — восхитится партнерша. «Все, что связано с тобой, я никогда и ничего не забываю».

Он попробует научить ЕЕ игре в бильярдной. Часа в три ночи, оставив праздник в самом разгаре, ОНИ пешком направятся к себе.

Захватывающая жуть ночного океана будет пугать ЕЕ. «Я боюсь», — скажет ОНА, прижимаясь к спутнику. «Но я же рядом», — успокоит он. «Почему ты меня все время пугаешь, — спросит ОНА, — утром с акулой на пляже?» «Мне приятно сознавать себя твоим защитником, — пылко объяснит он. — Я хочу защищать тебя всегда, от всех и от всего. Мне это очень приятно». «И поэтому надо пугать», — с замирающим сердцем спросит ОНА. «Ты ведь сама не подходишь ко мне, — в сердцах бросит он, — вот я и стараюсь, чтобы ты прижималась ко мне хотя бы от страха. Поняла?». ОНА промолчит, позже неожиданно выпалит: «Я хочу идти с тобой вот так всю жизнь». ОНИ остановятся. Он трогательно поцелует ЕЕ, поцелует ЕЕ носик, болячку на нем, которая периодически то исчезает, то появляется вновь. После пойдут дальше и будут останавливаться ещё не раз. «Знаешь, — начнет он, — я не могу изобразить словами то чувство, которое испытываю к тебе вот уже целых двадцать лет. Слово „любовь“ для меня очень слабое понятие. Я готов носить тебя на руках, я боюсь пыли, которая может пристать к тебе. Боюсь дождя, он может тебе навредить. Людей боюсь, особенно завистливых. Чем больше я с тобой, тем больше меня тянет к тебе. Обещай, что будешь со мной до конца и после конца». «Это как», — рассмеется ОНА. «Ты поняла меня». «Давай о чем-нибудь не о мрачном. Кстати, вот и наша гостиница». ОНИ бесшумно поднимутся к себе, выпьют чего-нибудь холодного. «Интересно, как там наши дети», — спросит ОНА, явно рассчитывая на оптимистические доводы супруга. «Наша так называемая тетушка, которую мы опекаем, выстоит перед капризами девочек, — решительно отпарирует он, — а сын, он мягкий, коммуникабельный, не похож на меня. Удивительно вообще, старшая дочь в меня, сын — твоя копия, у младшей твоя фигурка и мое лицо». «Поэтому девочек ты любишь больше, чем сына», — с легкой обидой утвердит ОНА. «Нет, моя нежная. Мальчик он и есть мальчик. Всегда сумеет постоять за себя. А вот девочки хрупкие, беззащитные… Ну, как мне объяснить тебе», — повернется он к своей половине. «Я понимаю, все понимаю», — с готовностью произнесет ОНА, отвечая на его ласки…

Водка уже была выпита вся. Как ни странно, с едой тоже было покончено. Он расплатился и вышел.

Прогрев двигатель, он, внезапно для самого себя, поехал не домой, а к НЕЙ, остановился перед крытым балконом, который светился неярко. Свет коридора, тоскливо подумал он. Всякий раз, подъезжая сюда и видя кухню неосвещенной, он грустил. Неосвещенный балкон также не освещал его грезы. Давил безысходностью. Но сегодня, сейчас не было никакой тоски, никакой грусти, никакой безысходности. Только два слова, всего лишь два слова, сказанные ЕЮ на прощание — «помни меня», сверлили его сознание. ЕЕ «помни меня» в подтексте означали один, единственный смысл — «люби меня»! Если женщина говорит «люби меня», значит, она сама тоже любит. Иначе так бы не сказала. Сухо попрощалась бы и все. Как бы там ни было, но это уже конец. Конец без развития, без подогрева настоящих чувств. Конец без сближения, от которого отказался сам. Он вычислил намного раньше и понимал, близость с любимой женщиной и невозможность частых встреч только подстегнут обоих к преодолению всевозможных барьеров. И рано или поздно ИХ общение будет замечено и предано огласке. Кроме того, влюбленного человека всегда видно. И, чем чище духовность человека, тем отчетливее и явственнее его чувства, скрывать которые изо дня в день все труднее и труднее. ИХ любовь так или иначе когда-нибудь должна была разбиться о незыблемые скалы быта. Сурового, жестокого, беспощадного. Именно поэтому и только поэтому он не принял предложения относительно единственного любовного свидания. Пусть все останется именно на такой стадии. Любовь без секса это все равно, что принятый закон парламентом. Закон, который никак не подкрепляется на практике. Но здесь есть и другое «но». Его несогласие с одним свиданием может быть неверно истолковано ЕЮ. Ошибочно может быть истолковано. Нет, поразмыслив, решил он, уж кто-кто, а вот ОНА и только ОНА одна может понять меня правильно. Если я, мужчина, способен предугадать дальнейшее развитие взаимоотношений с НЕЙ, то ОНА, женщина, олицетворение женщины и женственности, как минимум, в два раза больше способна предполагать и предвидеть свои взаимоотношения со мной. Я абсолютно не рискую быть неправильно понятым ЕЮ. Если нет физической близости, пусть она фантазируется в воображении. В данном случае теория любви могущественнее практики любви. Если у НЕЕ в будущем не будет мужчин, то я навсегда останусь жить в ЕЕ сердце. Мне вполне достаточно. Это больше, чем акт любви. Акт любви неосознанно может сравниваться… А я не хочу, чтобы меня сравнивали… Я все решил правильно. Сегодня была последняя встреча. Не буду больше теребить ЕЕ. Ведь ОНА тоже мучается. Так же, как и я. Пора все прекращать. Буду предполагать, что ОНА переехала. Буду жить без воображения с НЕЙ. Буду жить, не видя ЕЕ. Со мной останутся ласки, вернее, воспоминания от этих ласок. Трепетно неописуемое ощущение от прикосновения к губам, молчаливые, страстные, долгожданные поцелуи, приоткрывшие завесу над недореализованностью Произошла частичная двусторонняя реализация. В данном случае, частичная предпочтительнее полной. Остальное пусть восполнится воображением.

Он постоял ещё некоторое время. Начало безудержно клонить ко сну. Регулярные недосыпания, целая бутылка выпитой водки, головокружительные воспоминания о сегодняшней встрече заманчиво тянули на покой. Он вслух произнес ЕЕ имя, от которого нежно повеяло цветущим садом, цветами, которые он подарил любимой женщине на день рождения. Мысленно попрощался с НЕЙ и поехал домой.

Сильное опьянение не мешало вести машину. Скорее, наоборот. Количество спиртного удваивало бдительность, заставляло неукоснительно соблюдать правила дорожного движения. Лет десять назад он с «какое несправедливое распределение» в пьяном угаре, ради спортивного интереса, ночью отмахал четыреста километров до одного из отдаленных районов республики. Семь часов безостановочной езды в эйфорическом состоянии пронеслись без, как говорится, сучка и задоринки. Никаких нарушений, никаких штрафов. Профессионал так безупречно не доехал бы. И сейчас, с трудом размыкая тяжелые веки и пытаясь не заснуть, он все же благополучно добрался до дому, поставил машину в гараж, поднялся домой.

В квартире никого не было. Он вспомнил, жена и дети должны были сегодня поехать на день рождения и просили его приехать тоже. «Я уже был сегодня на дне рождения, — подумал он, — и на поминках тоже. День рождения и поминки в один и тот же день. Такая штука жизнь. Траур и веселье почти соседствуют. Сменяют друг друга, но иногда и встречаются. Боже, я совсем пьяный… И почему так сухо во рту?» Он налил себе стакан чаю, затем выпил ещё один. «ОНА не любит меня. Думал, Медея… Нет, не Медея. А мне не нужна Медея. Мне нужна была ОНА, с головы до ног ОНА. Больше никто». Он прилег на диване и удивился, люстра почему-то стала кружиться, потолок тоже. «Пусть кружатся», — безразлично улыбнулся он своим мыслям. «ОНА сказала мне „идиот“. Так после поцелуя может сказать только любящая женщина. Потом добавила — „мне приятно“. Интересно, может ли женщина, безразличная к мужику, позволить себя целовать? А потом ещё сказать — мне приятно? Нет, конечно, не может. Тогда зачем конец? Ах, да, да… Дальше — хуже. Понятно, понятно… Все же, черт подери, как несправедливо в мире… Сильная любовь, преданность только одной женщине, с которой не спишь, воспринимается ею как болезненность. Выходит, преданность это болезнь? Болезнь потому, что целый год ни с кем не общаешься, думая только об одной. А она, эта единственная, тогда сказала — вы больной. После разбитых часов. Наверное, не только из-за часов». Его взволнованность при НЕЙ, его не логичные иногда поступки и действия, слова, сказанные отнюдь некстати, были вызваны раздражительностью одичавшего мужчины. Целый год без интима, целый год без женщины. «Какая подлость, горько подумал он, какая несправедливость… Любя ЕЕ теоретически, надо было параллельно с кем-то спать. Хотя бы потому, чтобы не выглядеть болезненно. Любя ЕЕ, надо было регулярно ЕЙ же изменять. Тогда возможно было бы сохранить форму и выглядеть всегда ровным. Нет, это тоже не дело. Меня ни к кому не тянуло, тянуло только к НЕЙ. А ОНА, ОНА… Бог с НЕЙ, пусть думает, что хочет. А у меня совесть чиста.

У меня совесть всегда была чиста. Даже много лет назад, будучи студентом… я получал письма, записки, но никогда не шел на определенные отношения. Потому что мне они просто не нравились. Интересно получается. Ты кому-то нравишься, а тот человек тебе нет. В свою очередь, мне нравится одна, а я ей не нравлюсь.

Считаю, что моя совесть чиста и сегодня, особенно перед НЕЙ, — горько подумал он. Мы расстались бесповоротно с тобой, теперь уже навсегда. Живи со мной без меня, а я с тобой и без тебя. И лучше умри, чем вспомнишь обо мне в объятиях мужа. А я не вспомню тебя в постели с кем-то. Пускай все так и останется».

Вдруг что-то резко и больно кольнуло в левой части груди. Он охнул от боли, почему-то сразу вспомнил глаза любимой женщины — невыразимо красивые, безнадежно грустные, беспредельно глубокие. Потом миндальные глаза стали медленно исчезать, уступая место обволакивающей, густеющей белизне длинного, увлекающего коридора…

Прошел месяц.

Подходил к концу рабочий день. Посетителей сегодня было не так уж и много, но ОНА чувствовала непривычную усталость. «Как хорошо, — подумала ОНА, регистратор не зафиксировал никаких заявок. Отдохну хоть». ОНА подошла к зеркалу, пристально вгляделась. Глаза чуть запали, лицо какое-то одутловатое. Так можно выглядеть, когда регулярно в последние дни не высыпаешься. А тут еще… он…

ОНА задержалась у зеркала, явно ухмыляясь мыслям. Глаза… Обыкновенные глаза, что он нашел в них? Во всех своих письмах он обязательно восхищался ими, письменно целуя. Наверное, не только письменно. Его пылкие взгляды, по сути, ничем не отличались от явных поцелуев. Ласкать, вероятно, можно не только губами, руками, но и глазами, огнем которых может воспламениться даже лед. Что-то давно его нет, моего огнемета. Наверное, обиделся и теперь сидит и выжидает. Ждет моего звонка, но ничего. Подождет, подождет и сам прибежит. Такое уже не раз было.

В последнее время мысли о нем не давали покоя. Каждое утро начиналось им. ОНА видела перед собой его сосредоточенное лицо, когда ОНИ ездили, слышала тихий, идущий из глубины души, мягкий, вкрадчивый картавый голос. Его взгляды, излучающие невыразимую нежность, призрачную ласку. Торопливо причесываясь перед зеркалом, прихорашиваясь, затем также спешно покидая квартиру и мчась на работу. ОНА в эти дни не избавлялась от его неотступного присутствия. Он все время маячил перед НЕЙ, не давая пройти, проехать. На работе было то же самое. Общаясь с сослуживцами, клиентами, ОНА отсутствовала наполовину. Вторая ЕЕ половина постоянно находилась рядом с ним. ОНА думала о нем все время, где бы, когда бы и с кем бы ни находилась. Его незримое, молчаливое присутствие рядом начинало пугать не на шутку. Недавно ОНА с мужем была на свадьбе. Один из гостей показался ЕЙ издали очень похожим на него. У НЕЕ екнуло сердце — неужели? Позже облегченно перевела дух, слава богу, не он. Ведь как-то было сказано — я не хочу тебя видеть с мужем ни на свадьбах, ни на поминках. И не хочу, чтоб ты меня видела с женой. О, господи, эта раздвоенность приводила ЕЕ в изнеможение. Никогда в жизни у НЕЕ не было похожего непонятного состояния. ОНА втайне желала его, но боялась признаться себе в этом. Подолгу не видя, начинала беспокоиться — что с ним? А, самое главное — не охладел ли? Знакомство между мужчиной и женщиной, длившееся вот уже целый год, никак не подкреплялось акциями любви и в любой момент грозило прохладой одной из сторон. Тем не менее, взвешивая не раз все за и против, ОНА заключала, нет, охлаждение невозможно. За год ОНА скорее почувствовала, чем поняла его натуру. И уверилась в самом главном — он в отношениях с НЕЙ исключителен. Не тот, каких большинство. Человек, идущий во имя любви на самопожертвование, вероятно один на тысячу. В те редкие периоды, когда ОНИ встречались, ОНА неоднократно ловила себя на том, что испытывает огромное эстетическое удовольствие от общения. Пьяному ежу понятно, что могло бы произойти в его объятиях! Как бы и что бы ОНА ощущала в его объятиях! Но в тот последний раз, месяц назад, приняв его ласки, ОНА окончательно убедилась — свидания, если они будут продолжаться, гибельны для обоих. Но без свиданий, к своему величайшему ужасу, вычислила позже — гибельно вдвойне. ОНА до сих пор помнила его поцелуи, его горящие глаза, утопающие в райской неге. Он целовал ЕЕ до умопомрачения нежно, осторожно, как будто чего-то боялся, с паузами, которые только подстегивали желание. Расставшись тогда, месяц назад, ОНА наперед знала — его ничто не остановит, все равно придет. Но вот уже месяц, а его все нет. Неужели и впрямь охладел? Непонятно, непонятно… На него совсем не похоже. Идя на работу или домой, ОНА, тайком от себя самой, искала его машину. ОНА очень хотела видеть машину. У дома, у работы, все равно где. Лишь бы она приехала, эта машина, переставленные цифры номера которой могли бы символизировать год ЕЕ рождения. Возясь прежде по хозяйству на кухне, ОНА скорее предполагала, чем уверялась, что автомобиль, стоявший всегда на одном и том же месте, его автомобиль. Но этого автомобиля давно уже не было видно. Возможно, барахлит машина, утешала ОНА себя. И теперь, подкрашивая ресницы и любимые им глаза, ОНА была уверена, — появится. Не сегодня, так завтра. Обязательно появится.

В дверь неожиданно постучали.

— Войдите. — ОНА оторвалась от зеркала и заняла свое место.

— К вам можно? — В кабинет буквально ввалилась жена его друга «какое несправедливое распределение».

— Здравствуйте, здравствуйте. Какими судьбами? — ОНА была приятно удивлена и рада.

Гостья выдержала паузу, затем как-то странно глянула на НЕЕ.

— А вы… Вы ничего не знаете? — спросила она, запинаясь.

У НЕЕ оборвалось сердце.

— Нет. А что я должна была знать?

Гостья снова пытливо окинула ЕЕ взглядом.

— Он умер, — не сразу последовал ответ.

— Что? — еле слышно спросила ОНА и почувствовала стремительное падение в пропасть. ОНА сразу же размякла, ноги и руки стали как чужие. Не в силах унять охватившую дрожь, хозяйка кабинета попыталась встать, но в следующее мгновение, не справившаяся с собой, рухнула на место. В течение нескольких секунд перед ЕЕ глазами промелькнули те скупые свидания, на которых ОНА изо всех сил старалась не показывать ему свое истинное отношение.

— В воскресенье сороковой день. А я думала, вы в курсе…

ОНА бессмысленно хватала бумаги, документы, передвигала их, переставляла.

— Не может этого быть, — повышенным тоном повторяла ОНА, постепенно приходя в себя, — не может этого быть… Как? — резко спросила ОНА гостью.

— Инфаркт. Обширный инфаркт.

— Почему вы молчали столько времени? Когда сороковой день?

— В воскресенье. Женщины собираются в двенадцать. Придете?

ОНА опустила голову.

— Одной стыдно.

— Я позвоню. — Гостья встала, собираясь уходить. — Да, — вспомнила она и извлекла газету. — Это вам. До свидания.

— До свидания.

Дрожащей рукой ОНА развернула газету и на последней странице увидела его фото, обрамленное в черную рамку. Авторитетная организация извещала о безвременной кончине дорогого ЕЙ человека, ставшего теперь уже частью ЕЕ самой. Несколько минут ОНА смотрела на фото, затем наклонилась и осторожно поцеловала его. Слез, как ни странно, не было. Удивления тоже. Состояние невесомости овладело ЕЮ. В один и тот же миг трескучие сибирские морозы и зной восточного лета окутали ЕЕ одновременно, подбрасывая то в жар, то в холод. ОНА встала, бессознательно сделала несколько шагов по кабинету, затем не села, а сползла на стул, на который совсем недавно садился он. Обхватила голову и, повторяя «нет, нет», беззвучно всхлипнула.

— Какая я несчастная, — вслух произнесла ОНА, смахивая ручьем катящиеся слезы, — боже, какая я несчастная. И бестолковая… сижу перед картотекой, в двух шагах от нее, и не знаю о его смерти. А его уже нет в живых целый месяц. Подойди, глупая, молча, найди и загляни в его личное дело. Нет, я же гордая, самолюбивая… Упаси боже, мне нельзя снизойти до сентиментов… Один, всего один человек, который заставил меня по другому смотреть на этот несовершенный мир, ушел от меня. Ушел и забрал все. Ничего, — прошептала ОНА после небольшой паузы, — ты сказал — ляжешь рядом. Будь спокоен, так оно и будет.

Еще раз рассмотрев газету, ОНА спрятала в шкаф. Затем оделась и вышла на улицу.

Осеннее солнце не отличается щедростью и теплом тоже. Ты солнце моей осени, вспомнила ОНА обращение на одном из его писем. ОНА постояла на остановке, но когда подъехал автобус, решила идти домой пешком. «Солнце моей осени». Слезы, предательские слезы размазали тушь, но ОНА слез не замечала. Не солнцем твоей осени, солнцем твоей весны я должна была быть. Вдруг ЕЕ осенило — то чувство раздвоенности, которое ОНА ощущала всего лишь час назад, объяснялось одним старым, хорошо забытым словом. Этого слова он ждал, он буквально требовал от НЕЕ в отдельные минуты встреч. Скажи, что любишь, просил он, и я буду счастлив. Скажи, что любишь, и этим продлишь мне жизнь. Ведь я чувствую, ты можешь это сказать. Горечь обиды накапливалась в НЕЙ. Какая же я безмозглая… Неужели трудно было сказать всего одно слово… Люблю. Очень люблю, пускай уже мертвого. И любила я, глупая, уже тогда любила и могла бы сказать ему. Но гордость, дурацкая, никому не нужная гордость не позволяла. Он умер, так и не узнав, люблю ли я его. Но по глазам чувствовала — знает, хорошо знает, что люблю, но не смею говорить о любви. Теперь уже точно никогда не смогу сказать ему это слово.

ОНА шла торопливо, не обходя лужи после недавнего проливного дождя, шла, не обращая внимания ни на кого, ни на что. Неожиданно перед НЕЙ резко затормозила машина. ОНА удивленно подняла глаза на разъяренного водителя и совершенно бесстрастно продолжила путь. Потом вдруг повернулась и глянула на номер. Восемьсот сорок пять. Только теперь вспомнила, сообразила. Эти три цифры символизировали годы, месяцы и дни, разделявшие ИХ по возрасту. Число восемьсот сорок пять теперь уже так же, как и номер его машины, впишется золотыми цифрами в ЕЕ память. Восемь лет, четыре месяца и пять дней отделяют нас во времени, как-то сказал он. Тогда ОНА почему-то посчитала его сентиментальным, склонным к безрассудной романтике, бесплодной фантазии. А сегодня… сегодня уже история. История сначала его, а позже и ЕЕ любви. ОНА вспомнила, как он включил магнитофон, тогда, в первый раз. «История любви» уже тогда подтолкнула ЕЕ к чистоте, в которую не хотелось верить. Как женщина, способная рассуждать трезво, ОНА гнала от себя все его объяснения. Гнала, но ждала новых. Отталкивала словами, но, сама того не ведая, приближалась ещё больше. Говорила «нет», но втайне рассчитывала на его настойчивость. Только сегодня, только сейчас, потеряв его, поняла, что полюбила гораздо раньше, чем признала свои чувства. А он при жизни ждал ЕЕ любви, точнее, ЕЕ признания в чувствах. Но ОНА прогоняла его. Прогоняла трезвым, холодным разумом, но приближалась воспламенившимся сердцем. Полная коллизия, сумасбродное явление. Всего один раз в жизни влюбиться в человека и бояться ответить взаимностью, которую тот с упоением ждал. Одной рукой наносила рану, другой ваткой протирала кровь. Сегодня мы не ценим того, чего имеем, а завтра, потеряв, плачем, вспомнила ОНА слова безвозвратно ушедшего от НЕЕ человека. Обладая феноменальной памятью и способностью подмечать и запоминать существенное в незначительных, казалось бы, на первый взгляд, обрывках фраз, жестов, ОНА прекрасно помнила все его монологи, все его письма, все его манеры. За целый год знакомства ОНА видела его почти ежедневно. Вначале. Он приезжал на работу, вернее, к работе, и ждал. Долго ждал. Случалось, ОНА навещала заявителей, от которых раньше чем через полчаса, минут сорок не уходила. А он стоял и ждал. В первое время он робко просил ЕЕ сесть в машину. ОНА отказывалась. К работе он обычно приезжал за два, полтора часа до окончания. Чтобы увидеть меня наверняка, позже соображала ОНА. Как правило, в первое время он просто издали наблюдал за НЕЙ, не смея подходить, а уж тем более заговорить. ОНА украдкой ловила его взгляды и поначалу не придавала значения. Мужчина есть мужчина, рассуждала ОНА, побесится и успокоится. Шло время. Его визиты продолжались, монотонно, систематически. Он не менялся, не бесился, не успокаивался. Гораздо позже, уступая его настойчивым просьбам сесть в машину, ОНА стала понимать — нет, это не влечение, а самое настоящее чувство, мощное, атомное чувство, способное и созидать и разрушать. Тогда ОНА встревожилась не на шутку. Безумствующие порывы любящего человека в любой день, любой момент могли бы бросить тень на ЕЕ безупречную репутацию, поставить под угрозу сомнения ЕЕ нравственную чистоту. Позднее, спустя многие месяцы, ОНА все-таки поймет его, где-то успокоится, признав в нем человека более или менее порядочного, не способного преднамеренно совершить подлость. Совсем наоборот. Он регулярно интересовался — как у тебя дома? Все ли в порядке? В начале ОНА воспринимала традиционные вопросы как обычные, не придавая им более пристального значения, но потом ЕЕ как-то осенило — не для красного словца. Не для того, чтобы лишь бы что-то спросить, не для того, чтобы хоть как-то завязать беседу. В данных вопросах не было никакого подтекста, и смысл их был предельно прост — не являюсь ли я проблемой в твоих семейных отношениях? Знают ли обо мне твои близкие или, того хуже, твой муж? Вот что его интересовало, вот что его беспокоило. Он беспокоился за меня, за мою репутацию замужней женщины. Старался не подходить ко мне в местах многолюдных, молча и терпеливо идя следом и поджидая более удобного и безопасного случая приближения.

ОНА горестно улыбнулась мыслям. Он мог шутить, был остроумным. Был…

Как-то на работе, к концу дня, девчонки уговорили на необычную прическу. Красивые черные волосы, аккуратно уложенные заботливыми руками молоденьких сослуживиц, резко преобразили ЕЕ, омолодили. Довольная новой укладкой, ОНА вышла на улицу и направилась к заявителям, проживавшим в старой части города.

— А я тебя не узнал, — услышала ОНА рядом знакомый голос. — Богатая будешь.

ОНА застенчиво промолчала, не зная, как отреагировать.

Вдруг из подворотни старенького дворика выскочил барашек и устремился и НИМ.

— Ой, я боюсь, — вскрикнула ОНА, моментально отскакивая.

— Не бойся, — серьезно утешил он. — Его взволновала не ты, а твоя прическа.

ОНА снова покраснела и не нашла что ответить.

— Здесь меня многие знают…

— Такое впечатление, ты хочешь понравиться, — обидчиво перебил он.

В будущем новой прически уже никогда не было.

ЕЕ всегда подкупала его прямота, его бесстрашие правды, его презрение к фальши, неестественности.

Все это было, было, было… Он был, он смотрел на меня, смотрел восхищенно, смотрел так, что я летала. Он говорил о любви, он писал о любви. Странно, он признавался в любви, а я, трепетно ловя каждое его слово, наслаждалась им. Наслаждалась и отталкивала. Отталкивала положением замужней женщины. Говорила «не приходите», а он приходил. Я же говорила не раз, — у нас ничего не получится. А он отвечал, — а я ни на что не рассчитываю, мне просто приятно тебя видеть. Я не могу тебя не видеть. ОНА смахнула слезинку. Мужчина, проживший пятьдесят лет, встретив ЕЕ, вдруг неожиданно превратился в робкого юношу. И каждый раз, когда я тебя вижу, волнуюсь так, как будто пришел на первое свидание. Я стал мальчиком, а ты для меня ещё девочка. ОНА ещё тогда хотела съязвить, спросить, — неужели у вас до меня никого не было? Ведь я просто не поверю. А он, словно прочитав ЕЕ мысли, отвечал на вопрос — все, что было до тебя, было просто бытовой необходимостью.

Наконец ОНА дошла, поднялась, позвонила.

Дверь открыла дочь.

— Мам, что с тобой?

Она не ответила, сняла плащ, разулась, прошла в комнату, устало плюхнулась на диван.

— Дай воды.

Девочка принесла стаканчик и удивленно стала разглядывать маму.

ОНА жадно выпила полстакана.

— Умер наш клиент.

— Поэтому ты плакала? — удивилась дочь.

ОНА пытливо посмотрела на девчушку и жалко улыбнулась.

— Потом, потом поговорим, — пообещала ОНА и прервала беседу. Посидев некоторое время и придя в себя, женщина неохотно прошла в ванную, умылась, переоделась. Дочь разогрела обед, накрыла на стол. Вяло орудуя вилкой, ОНА вспомнила, как однажды он приглашал ЕЕ в ресторан. Просто так, пылко уверял он, я просто хочу увидеть, как ты жуешь. Ты ведь любишь поесть, правда? Тогда ОНА ответила, что много ест тогда, когда нервничает. Ах, ты моя булочка, умилялся он, будешь много нервничать, потеряешь талию. Полгода назад у тебя была талия, а сегодня её не видно. Где она? Не обхвачу ведь в будущем. ОНА беспомощно развела руками, дескать, что поделаешь. Но я тебя люблю любую — с талией и без нее. В любом виде — рабочем, праздничном, домашнем. — ОНА отложила вилку, тяжело перевела дыхание. Ничего бы со мной не случилось, если бы согласилась тогда на его предложение. Ровным счетом ничего. И сегодня, когда его уже нет, осталась бы хоть одна яркая картина этой запоздалой любви, в которую я, бестолковая, упрямая, гордая ведьма, упорно не хотела верить.

Соли в солонке не было, и ОНА достала из шкафа банку. Голубцы уже давно остыли, но ОНА не заканчивала трапезу, изредка подсаливая и дотрагиваясь к пище. Так мы и не поели вместе, вздохнула ОНА, и виновата я. А он так просил, так просил… Хлеб-соль сближает, вот я и хочу сблизиться с тобой хотя бы в этом плане.

Неожиданно во рту ОНА почувствовала знакомый и неприятный привкус. Вот так, усмехнулась ОНА, у меня уже начинаются завихрения. Чайная сода пошла вместо соли. Что дальше?

Вскоре пришел муж, затем сын.

Сделав над собой неимоверное усилие, ОНА попыталась уйти от мрачных мыслей, обязывая себя функциями хозяйки, жены, матери.

Следующие два дня прошли в полных противоречиях.

Как я могла, терзалась ОНА, допустить столь бурного развития событий? Ведь я замужем, имею детей, уже студентов. Надо было сразу, тогда еще, когда он приходил по работе, обрубить все, не оставляя никаких шансов на будущее. Нет, я же очень умная, я знала, когда следует прекращать его ухаживания. Мне было любопытно, очень любопытно. Он в первый же день показался мне интересным собеседником, клиентом, с которым приятно иметь дело. Ведь я почувствовала сразу, когда он вошел в кабинет, его мгновенную заинтересованность мною. Как ни странно, его заинтересованность мною заинтриговала и меня. Впоследствии, решая его проблемы, я поняла, что он человек довольно порядочный, дружелюбно настроенный, коммуникабельный. Мне было просто и легко с ним. Его искренность в чем-то подкупала. Невероятно, но я получала невыразимое удовольствие, когда стала замечать, что он пользуется каждым удобным случаем разглядеть меня. Я встаю, подхожу к шкафу, а он деликатно, зорко следит за моими движениями, стараясь не обидеть взглядами. Не поднимая глаз, видела его восторженные взоры, ласкающие мои волосы, лицо, глаза, руки. Потом мне стало казаться, что он раздевает меня глазами, но делает это так изящно, что у меня дух захватывало. Наконец, в один прекрасный день я просто не выдержала и от всей души улыбнулась. Улыбнулась молча, восхищаясь его тактичностью… А он… он сразу сделал па, за которым неминуемо должен был бы следовать поцелуй. Я остановила его осаждающим взглядом, тотчас спрятала улыбку. Наверное, в тот день была моя первая ошибка. Он тогда явно понял, что понравился мне. Дальше все пошло, поехало… Тем не менее, я сопротивлялась. Сопротивлялась отчаянно. Чтобы спровоцировать неприязнь к себе, рассказала обо всем жене его друга. Я не должна была этого делать, я не должна была останавливать его именно таким образом, но у меня не было выбора. Боялась уже не его, не его чувств, а себя, себя боялась. Боялась растаять от магнитной нежности, которую никогда ни в ком не замечала. Было обидно причинять боль человеку, который тебя безумно любит и который очень нравится тебе. Но он понял. И, слава богу, что понял. Понял и простил. Он должен был понимать, что я, замужняя женщина, даже полюбив его втайне, не имела морального права говорить вслух… Грош мне цена, если не могу проконтролировать свои чувства. А чувства были. Еще какие! Особенно сейчас, когда его уже нет. И все-таки я не права. Не права тысячу раз. Он умер от инфаркта. Инфаркт, как правило, вызывается сильнейшими переживаниями, стрессами, перенапряжением. Год назад он был веселый, жизнерадостный человек, полный оптимизма, широких замыслов, грандиозных планов. Мое обыкновенное чисто женское любопытство, фактически погубило хорошего человека, свело его в могилу. О, боже, как мне дальше жить с таким наказанием?

В воскресенье утром позвонила жена его друга.

Квартира покойного была переполнена женщинами. Плач и причитания родных и близких сжали ЕЕ сердце, и ОНА не выдержала. Обняв и поцеловав его стареющую мать, ОНА заплакала навзрыд громче остальных, уткнувшись в плечо старушки. Жемчужные капли слез ручьем катились по ЕЕ прекрасному лицу. Некоторые родственницы удивленно переглянулись. Коллега по работе, начальница покойного вроде не столь бурно должна была бы выражать соболезнование. Позже, несколько успокоившись, ОНА уже сидела за поминальным столом. Траурная трапеза длилась недолго, часа полтора, после чего все участницы панихиды поехали на кладбище.

Выйдя из машины, ОНА ахнула. Это было то самое кладбище, Волчьи ворота, куда ОНА совсем недавно приезжала с ним. Приезжала два раза. В первый раз, как он тогда сказал, чтобы похоронить только что родившееся чувство. А во второй раз… Во второй раз совсем недавно… ОНА в ужасе замерла и вычислила. У НЕЕ тоскливо защемило сердце. Ну, конечно. Во второй раз ОНА приезжала с ним ровно сорок дней назад. Значит, он скончался сразу после встречи с НЕЙ. ОНА позволила тогда ему выпустить пар — он целовал ЕЕ в первый и последний раз в своей жизни.

Процессия подошла к могиле, усыпанной многочисленными цветами.

Мать, жена и несколько женщин упали на холмик из гвоздик и заголосили.

ОНА держалась поодаль и вдруг почувствовала, что ЕЕ поддерживают с двух сторон. Одна из женщин была женой его друга, а вот другая… Молоденькая женщина, поймав на себе ЕЕ взгляд, благодарно кивнула.

— Спасибо, что пришли. Я знаю вас.

Это была его дочь, очень похожая на отца.

ОНА не удержалась и на сей раз. Обняла, расцеловала женщину, заплакала снова. Дав волю слезам, ОНА потом, в силу врожденного любопытства, неуверенно спросила.

— А откуда ты меня знаешь?

— Как-то видела вместе. Всего лишь однажды. А потом наблюдала за отцом.

— Прости меня. — ОНА стыдливо опустила голову на плечо женщины.

— Не за что. То, что было между вами, исключительная редкость в наши дни. Вам, как женщине, можно позавидовать.

— И мама обо мне знает? — тише спросила ОНА.

— Нет. Только я и бабушка.

— Ты меня осуждаешь?

— Нет. Такое осуждать нельзя.

— Такое? — не поняла ОНА. — Какое?

Женщина немного замялась, но затем отчеканила обрывисто.

— Очень большое, огромное… В последние месяцы он просто витал в облаках. А это возможно только при кристальной чистоте помыслов.

— Ты знаешь, где я работаю?

— Да.

— Пожалуйста, общайся со мной.

Вскоре молла окончил свой ритуал, и женщины стали рассаживаться по машинам.

Домой ОНА возвращалась подавленная. Если до сегодняшнего дня не хотелось верить в кончину дорогого человека, подсознательно пряча в тайниках души искорку надежды на чудовищную ошибку, то теперь, после только что увиденного бугорка земли, ОНА примирилась окончательно с мыслью о безвозвратной потере. Бессмысленно глядя перед собой и ничего не видя, ОНА медленно брела по своей улице, не обращая внимания на шумных продавцов и привычную суету, на людей вокруг, на прохожих. Кто-то, вероятно из соседей, поздоровался с НЕЮ, но женщина не слышала. ОНА шла. Шла по безмолвствующему миру грез, невольно припоминая отдельные эпизоды их коротких встреч. ОНА видела перед собой его лицо, потом его портрет в квартире, потом его могилу. ЕЙ подчас не верилось, что человек, любивший ЕЕ всем сердцем, говоривший ЕЙ вполголоса нежнейшие слова, замолчал навсегда. ОНА вдруг неожиданно ощутила всю остроту одиночества, презрение к окружающему миру, в котором внезапно не стало его. Я его убила, с горечью подумала ОНА, я его свела в могилу. Прося меня о свидании, он прямо заявлял, что не преследует никаких целей.

Понимая ЕЕ нравственную чистоту, обрамленную железными тисками замужества, он регулярно повторял об этом. Сначала ОНА, естественно, не верила. Затем, с течением времени, убедилась сама. Ни один мужчина не любил ЕЕ так страстно, так сильно, так самоотверженно. Еще тогда, при его жизни, ОНА не раз задавала себе вопрос — как можно любить человека и не желать его физически? Может, он болен? Или бессилен как мужчина? Понаблюдав впоследствии, отгоняла от себя мрачные мысли.

Какая же я глупая, вздохнула ОНА, неужели нельзя было изредка видеться? Да, но нас могли бы увидеть вместе. Он женат, я замужем. Пошли бы кривотолки. Но если сегодня поставить на весы возможные в будущем сплетни и его смерть, то, без всякого сомнения, я согласилась бы на сплетни. Пусть лучше сплетни, зато он остался бы жив.

ОНА остановилась перед витриной супермаркета, что-то напряженно раздумывая. Нужна реабилитация. Но какая? Разглядывая товары за стеклянной стенкой, ОНА наконец усмехнулась. Решение было найдено. Да, так я и сделаю, заключила ОНА, и, круто повернувшись, заспешила к дому.

На следующий день, предупредив сотрудников об отлучке, ОНА наняла такси и поехала на кладбище.

Проезжая по знакомым улицам, по которым ездила с ним каких-то полтора месяца назад, ОНА вспоминала отдельные эпизоды последней встречи.

«Вот здесь, на этом повороте, он глянул на меня и смотрел почти неотрывно. Думала, сейчас врежемся во что-нибудь. А он смотрел, смотрел ласково, восхищенно. Еле удерживалась, чтобы не рассмеяться. Надо же… А я… я парила где-то там, в космическом пространстве. Все-таки он был особенным. Ах, зачем я не приняла тогда часы… Ведь смогла бы объяснить домашним, что подарок клиента, которого я фактически поставила на ноги. Ведь он не был нахалом. Ведь я уже тогда знала, он не такой, как все. Надо было взять часы, надо было их носить. Причем, носить демонстративно, особенно перед ним, чтобы он получал удовольствие. Я очень глупо лишила его маленькой радости. Что я наделала… Ну, почему я так поступила… Моя нерешительность когда-нибудь доконает. И не поздравила его с днем рождения. А ведь знала — поздравить желательно. По телефону, чтобы он не видел выражения моего лица. А увидел бы, так сразу понял, что значит для меня. Я допустила три ошибки. Первая — отказ от часов. Вторая — наябедничала жене его друга. Третья — не поздравила с днем рождения. А ведь он мне нравился. Сильно нравился. Возможно поэтому я так и поступила… Чтобы не зашло далеко…»

У ворот кладбища ОНА попросила остановиться. Купила цветы, затем нашла хмурого служителя вечного покоя, усадила его в машину.

Его могила находилась почти в самом конце Волчьих ворот, и путь пешком предстоял неблизкий.

— Остановитесь, — властно скомандовала ОНА, увидев вчерашние гвоздики. — Где-нибудь здесь, в радиусе трех-пяти метров, не больше. — ОНА вылезла из машины.

«Хотя бы на расстоянии одного взгляда. А то я привык любоваться тобой издали», — вспомнила женщина.

Хозяин территории озадаченно ходил вокруг до около близлежащих могил.

— Можно вот здесь. Устраивает?

Наискосок от него, метрах в шести.

— Да, я согласна.

Он поднял на НЕЕ тяжелый взгляд.

— Двести долларов за место. Это по-божески.

Она молча открыла сумочку и протянула две зеленые купюры. Тот вежливо принял, затем достал блокнот.

— Имя, фамилия, отчество, год рождения?

ОНА ответила.

— Так, — удовлетворенно закивал тот, — так. Теперь памятник. Какой бы вы хотели?

— Попроще, — уточнила женщина. — Попроще.

— Самый простой — двести пятьдесят. Но для вас, так и быть, двести.

— Давайте. И, быстрее, пожалуйста. Я должна на работу.

— Небольшой аванс.

ОНА вытащила ещё сотню.

— Хватит?

— Вполне.

— Когда будет готов памятник?

— Дней через десять.

— Через неделю.

— Сделаем. Вашим потомкам останется дописать лишь дату смерти. Но я вам от души желаю прожить ещё хотя бы столько же.

— Спасибо. Ну, поехали?

— Да, да.

Такси тронулось с места.

Мужчина, севший впереди рядом с водителем, обернулся к НЕЙ.

— Кто-то из ваших близких должен запомнить это место.

ОНА согласно закивала.

— Я уже думала об этом. Дети будут знать. «А заодно и проинформируют отца о том, что я и о памятнике своем позаботилась сама».

У своего офиса служитель вышел, любезно осклабился, попрощался.

Такси выехало за ворота и стало подниматься вверх, к городу.

— Остановите, пожалуйста, — попросила ОНА.

— Здесь? — удивленно обернулся шофер.

— Да, здесь. Остановите.

Машина стала.

— Я могу посидеть одна несколько минут? — спросила ОНА обалдевшего водителя. — Вот ваши деньги. Но вы меня отвезете обратно. Просто, — ОНА сделала неопределенный жест, — воспоминания…

— Понимаю, понимаю. — Шофер вылез, бережно пересчитал двойную плату. Я погуляю, а вы потом позовете.

Каждый прожитый день приближает человека к собственной смерти. Этот незамысловатый математический отсчет, увы, невозможно замедлить, остановить, а уж тем более предотвратить. Всему свой срок — рождению, жизни, кончине. Так было, так есть, так будет. Выходит, человек рождается, чтобы помучаться неурядицами на грешной земле. Тогда для чего нужна жизнь? Интересно, как бы поступали младенцы, находясь пока в утробе матери и имея фантастическую возможность предвидеть свою будущую жизнь после рождения? Захотели бы они родиться? Вероятно, добрая половина их отказалась бы.

Человека убивает не только время. Часто его уносит враждебность и, как ни странно, как ни парадоксально, но его может доконать и любовь.

«Вот здесь… нет, чуть дальше… да, да, чуточку дальше, вон у того большого камня на пригорке. Помню, глядя на глыбу, я почему-то вспомнила огромные валуны Гобустана. Вон там мы остановились, он открыл капот. Двигатель, сказал, перегрелся. Но это был, конечно же, повод, чтобы остановиться и приблизиться ко мне. Повод с элементами правдивости. Ведь многие машины на подъемах перегреваются. Нет, к черту двигатель и перегрев. Итак, мы остановились, он подошел, открыл дверцу и поцеловал меня. Нет, нет, не сразу. Мы остановились, он открыл капот, взял тряпку, показал мне что-то. Мол, я действительно остановился по нужде. Для убедительности. А потом подошел и поцеловал меня. И как поцеловал! Чуть не лишилась рассудка. Я потеряла ориентиры времени и пространства… Сухие, жаркие губы… Цепкие, незабываемые… Чуть с ума не сошла… Его ласки многократно могли бы перекрыть любую физическую близость. Я онемела от блаженства, я ведь захотела его… А вслух сказала, мы больше не встретимся. Ах, знала бы я, что так получится, никогда бы так не сказала. Сказала и потеряла его. Я потеряла все. Потеряла его восторг, его ласкающие глаза, потеряла тихий, родной голос. Я потеряла те тревожные, но приятные дни, когда он подъезжал к моей работе и часами ждал. Стыд и страх перед коллегами регулярно перемешивались с растущим беспокойством. Он приходил, я беспокоилась. Его не было, я опять беспокоилась. Не знала, что лучше — его присутствие или отсутствие. Вольно или невольно, но, возясь на кухне, то и дело поглядывала в узкую щелочку раздвинутой занавески. Сердилась, когда не было его машины. Еще больше, когда она появлялась. А вслух говорила ему при встрече, что оставляю все дела на кухне и скрываюсь, когда вы приезжаете.

Что дала мне ложь?

Чем наградила меня моя нравственность?

Чего добилась я своими принципами?

Этого земляного холма с цветами, под которым навеки уснул человек, заставивший затрепетать меня на пятом десятке жизни?

Человек, дыхание которого придавало мне силы, уверенности, торжества женственности? И все это я не оценила при его жизни. Так мне и надо»…

ОНА открыла дверцу машины и знаками подозвала водителя.

— Едем? — спросил тот, поворачивая замок зажигания.

— Да, — нервно ответила пассажирка. — Только цветы… Я забыла цветы. Можно?

— Близкий человек? — уважительно спросил шофер.

Женщина опустила глаза.

— Ближе не бывает, — раздался еле слышный шепот. Такси круто развернулось и снова въехало на кладбище.

— Две минуты, — бросила ОНА водителю и подошла к могиле.

Плотно сжав пухлые губы, женщина молча стояла с охапкой гвоздик. Слез на миндалевидных глазах не было. Они были внутри — тайные, горячие, обидные. ОНА постояла ещё некоторое время, затем приблизилась и возложила цветы к изголовью. Выпрямившись, нагнулась вновь, погладила камень.

«Нас сегодня разделяет кладбище. Оно же когда-нибудь и соединит».

— Я не смогла быть с тобой в жизни. Но, будь уверен, буду рядом после. Жди меня.

Бросив прощальный взгляд на могилу, ОНА направилась к машине.

Такси медленно тронулось…