Харклайтс

Глава третья Ночные гости

Наверное, я уже успел заснуть – помню только, что очнулся в темноте. Лёжа лицом к стене. Желудёвая колыбелька по-прежнему в ладони. Лунный свет льётся через окна без занавесок и плещется на полу. Снизу, из холла, доносится чинный перезвон настенных часов. Считаю удары. Полночь.

Прислушиваюсь – всё ли в дормитории тихо, и снова разглядываю колыбель. Девчушка спит. Непонятно, как нам с Лепестком достать ей ещё молока из кошкиной миски, – и тут раздаётся еле слышный стук в окно.

Я вздрагиваю.

И осторожно накрываю колыбельку ладонью.

Поднимаю голову посмотреть, что там, и чувствую, как встают дыбом волосы на затылке. На полотне из лунного света – человечек в шляпе и плаще. Сначала становится жутко: наверное, это ожил тот самый, из-под стеклянного колпака. Но потом я понимаю, что это не он, и меня охватывает радостное волнение. Они, конечно, похожи, но этот человечек за окном – живой! Может быть, он отец малышки в колыбели? Случай небывалый. Ещё ни один родитель не приезжал сюда за своим ребёнком.

– Вы всё-таки пришли за ней, – шепчу я в ночь.

Хочется вскочить и подбежать к нему, но идти нужно тихо и осторожно. Крадусь мимо спящих к окну.

Оказывается, гость прибыл не один, рядом с ним стоит крошечная женщина, тоже в плаще, а ещё девочка. Открываю окно – мне страшно и радостно одновременно, – и маленькие человечки проскальзывают внутрь. Вот они стоят на подоконнике в нежном серебре луны: девочка примерно моего возраста, и у всех такие же тёмные волосы, как у малышки в колыбели.

– Вы ведь её родители, да? – шёпотом спрашиваю я. Крохотный человечек подходит ближе.

– Ага, Генна её мама, – говорит он мягким, глухим голосом, от которого веет тайной земли, и указывает на миловидную женщину с короткими волосами. – А мы – её друзья. Я Папаша Хэрн, а это Нисса, дочурка моя.

У Ниссы густые всклокоченные волосы, откинутые со лба. Приладив что-то у себя на поясе, она машет мне рукой.

– Меня зовут Фитиль, – бормочу я, не веря собственным глазам. – Приятно познакомиться.

Я кладу перед ними колыбельку. Генна берёт дочку на руки, малышка сразу просыпается, и на лице у неё сияет улыбка.

– Спасибо, что уберёг дитя, – говорит Папаша Хэрн. – Генна и сама рада бы поблагодарить тебя, однако ж она не говорит.

Генна смотрит на меня и кротко улыбается. Может, она не говорит потому, что с ней стряслась какая-то беда? В Харклайтсе есть несколько сирот, которые молчат и за всё время не проронили ни слова.

– Там, во дворе, мы видели, как ты поднял колыбель с земли, – продолжает Папаша Хэрн. – Но держались в сторонке, потому что пришла твоя мама.

– Она мне не мама, – отвечаю я.

– В общем, мы хотим отблагодарить тебя. Скажи только, чем помочь тебе здесь, в твоём доме.

– Тут не мой дом. Это сиротский приют.

Папаша Хэрн недоумённо моргает и потирает подбородок. Кажется, он не знает, что такое приют, и не возьмёт в толк – повезло мне или не очень.

Нисса смотрит на меня во все глаза.

– Где же тогда твой дом, если не здесь? – удивляется она.

– У меня нет дома. Вот я и живу в приюте. Это такое место для брошенных детей. – И говорю, глядя на Генну: – Я думал, малышку тоже сюда подбросили.

Человечки в ужасе таращатся на меня.

– Нет-нет, – заверяет Папаша Хэрн. – Никто не бросал её нарочно. Эльфы никогда так не поступают. Это сорока утащила колыбель, вот и…

– А кто такие эльфы?

– Это мы, народ лесной. Эльфы похожи на людей, только в сердце у них живёт лес. – Слова замирают у Папаши Хэрна на губах, когда он видит спящих на полу ребят. Потом он пристально смотрит на меня. – Так или иначе, мы должны отплатить тебе добром, ведь ты сберёг Тийю…

– А что, если нам взять его к себе? – предлагает Нисса.

Вздёрнув брови, Папаша Хэрн задумывается.

– Именно об этом я и размышлял, – улыбается он. Внутри у меня всё трепещет от слов «взять его к себе». Но я стараюсь унять это чувство и не грезить понапрасну. Зачем мечтать, если вдруг эльфы не согласятся увести меня в свой мир?

– Да разве ж я вам нужен? Ясное дело, я только помешаю вам. Я ведь такой огромный.

– Наш Мирный лес примет всех, и неважно, какого ты роста, – говорит Папаша Хэрн с теплотой в голосе. – Правда-правда, – уверяет Нисса. Я смотрю на эльфов. Мама с дочкой, папа с дочкой. Семья. Именно о ней я всегда мечтал. И может быть, это моя единственная в жизни возможность найти дом. Вспоминаются слова Лепестка: Пользуйся шансом, если он дается тебе.

Крадусь на цыпочках к Лепестку и мягко касаюсь её плеча. Она просыпается. Изумлённо смотрит на эльфов. Я веду её к подоконнику и говорю человечкам:

– Это Лепесток. Она помогала мне с малышкой. Можно взять её с собой тоже?

– Конечно, – отвечает Папаша Хэрн.

Нисса улыбается, готовая захлопать в ладоши.

– Куда вы собрались? – спрашивает Лепесток.

– У нас будет новый дом, – шёпотом отвечаю я.

Даже не верится, что я произношу эти слова. Мы наконец выберемся отсюда.

Лепесток задумывается. Её глаза сверкают от счастья.

– А остальные? Им тоже можно с нами?

Оглядываю дормиторий. Мои товарищи спят, некоторых обнимают нарисованные мелом родители. Чувствую укол совести за то, что бросаю их.

Папаша Хэрн почёсывает затылок.

– Я бы с радостью взял их с собой. Но что скажет та женщина? Та, которая тебе не мама? Разве она отпустит их? Вряд ли нам удастся вывести всех отсюда так, чтобы она не заметила.

– Не удастся, – соглашаюсь я. – Если она поймает нас, всех накажут.

Лепесток оглядывается.

– Наверное, нам лучше никого больше не звать… Слишком рискованно.

– Пожалуй, – соглашаюсь я. – Это наша единственная возможность сбежать отсюда.

Лепесток кивает и делает глубокий вдох.

– Ладно, так и быть.

Папаша Хэрн улыбается.

– Значит, решено. Правда, наша верёвка из листьев вряд ли удержит вас. Найдётся что-нибудь покрепче?

При мысли, что придётся вылезать в окно – а до земли ведь невероятно далеко, ничего не стоит сорваться и упасть, – страх пробирает меня до костей.

– Но я ведь… не умею лазать по верёвкам, – бормочу я.

– Можем спуститься по главной лестнице, – говорит Лепесток.

– Отлично, – отвечает Папаша Хэрн. – Ждём вас снаружи вон у того старого дерева. – И, наверное, оттого, что я выгляжу встревоженным или испуганным, а может, то и другое, он прибавляет: – Да не волнуйся ты, через стену перелезать не придётся.

Мы с Лепестком знаем каждую половицу на главной лестнице – где она скрипит. Этой хитрости обучил нас Кремень, прежде чем Старуха Богги бросила его в Бездонный колодец – за то, что Кремень стащил и спрятал её железный напёрсток. Меня пришпоривает дух приключений, и вдруг становится так радостно, хоть и волнительно красться по лестнице, ступая сквозь лунный свет и густые тени.

Даже не верится, что ещё чуть-чуть – и мы на свободе.

Никогда не возвращайся, если найдёшь дом.

Так мы с Лепестком клялись друг другу. И я не смел надеяться, что мы найдём его вместе.

Интересно, неужели эльфы знают тайный подземный ход, который проходит под стеной и ведёт из двора в лес? Или, может, есть какая-то секретная дверь, как в сказках Лепестка?

Скрииип.

Подо мной стонет ступенька, я вздрагиваю.

– Эй, не зевай там, – шёпотом остерегает Лепесток. – Ещё один скрипучий шаг, и нас засекут.

Но лестница коварна. Она будто нарочно подставляет под ноги свои самые звучные места, и штука в том, что стоит только наступить…

Скриип.

…и ошибку уже не исправишь. Ступенька проскрипела, и ничего тут не поделаешь.

Мы с Лепестком замираем, прислушиваясь к тиканью старинных часов, которые отмеряют минуты, отпущенные нам на побег.

Вроде бы всё тихо.

Дальше мы спускаемся совсем медленно и ещё осторожнее ступаем на каждую половицу.

Преодолев наконец лестницу, надеваем ботинки и крадёмся по каменному полу холла. Бесшумно двигаемся к комнате Старухи Богги, где она спит в кресле с высокой спинкой. Нужно раздобыть ключи от входной двери. Она, конечно же, заперта. Не на один или два замка, а на двадцать шесть. И к ним – двадцать шесть разных ключей.

Дверь старухиной комнаты приоткрыта. Вдохнув поглубже, я толкаю её. Раньше я никогда здесь не был. По стенам скачут рыжие отблески догорающих углей, которые потрескивают за каминной решёткой. Возле огромного камина чернеют контуры старухиного глубокого кресла.

Идём на цыпочках сквозь полумрак комнаты мимо граммофона и большого шкафа с панелями из проволочной сетки. Старуха спит, сидя прямо, как жердь. Волосы по-прежнему собраны в тугой пучок, но вместо всегдашнего жакета на ней домашний халат. Царапка дремлет на коленях хозяйки.

Не сдержав любопытства, мы с Лепестком смотрим на правую руку Богги. Железный напёрсток, как всегда, на пальце.

Ищем ключи. Лепесток рыскает по секретеру, я обследую стол рядом со старухиным креслом. На нём стопка журналов «Машинариум» и пузырёк со снотворным.

Связки ключей нигде нет. Впрочем, я догадываюсь…

Затаив дыхание, опускаю руку в карман старухиного халата. Богги шевелится и ёрзает в кресле.

Мы цепенеем.

Царапка спрыгивает с её колен и ныряет в темноту.

Кажется, старуха сейчас проснётся и схватит меня за руку – но нет, она просто вздыхает, а потом снова начинает дышать размеренно и сонно. Придя в себя, я осторожно вынимаю руку из её кармана и проверяю в другом. Однако и там ключей нет. Только несколько серебряных крон и шестипенсовых монет, конфета, вся облепленная пылью, да шпильки для волос.

Мы продолжаем поиски. Лепесток обследует книжный шкаф. На стене висит старухин арбалет. Рядом, над камином, её драгоценное двуствольное ружьё. Богги старательно чистит его и смазывает: ружьё всегда должно быть наготове, чтобы палить по птицам, которые прилетают во двор или садятся на крышу. Я пробираюсь к каминной полке. Но, так и не дойдя до неё, наступаю на что-то мягкое.

Раздаётся жуткий вопль, и я понимаю, что наткнулся в темноте на Царапку.

Старуха Богги просыпается. Её колючие серые глаза впиваются в меня, потом в Лепестка.

– ДА ЧТО ВЫ ТУТ ТВОРИТЕ? – ревёт она.

Мы бросаемся к двери. Оборачиваемся и видим, как старуха встаёт с кресла. В холле я отдёргиваю занавески на окнах рядом со входной дверью, оторопело ищу ключи. Но и там их нет.

– НИКОМУ не удрать от меня! – в бешенстве кричит Старуха Богги. И с порога комнаты целится в нас из ружья.

Мы отскакиваем в сторону. Глухой щелчок. Окно за моей спиной разбивается вдребезги.

Не размышляя вовсе, я срываю занавеску с карниза и, прикрыв ею острые края разбитого стекла, выскакиваю наружу. Лепесток лезет вслед за мной.

Спрыгиваем на землю и бежим прочь что есть духу. Эльфы ждут неподалёку от старого дерева, почти посреди двора, залитого лунным светом. И кажется, они в ужасе. Малышка в колыбели надрывается от плача. Похоже, ещё никогда в жизни они не слышали ружейных выстрелов.

Скорее всего, старуха промахнулась лишь спросонья. Иначе дело могло обернуться для нас совсем иначе.

– Спасайтесь! – кричу я эльфам.

– Она уже близко! – волнуется Лепесток. Опомнившись, эльфы спешат к кованым железным воротам и проскальзывают между прутьев.

Я пытаюсь открыть их, но они заперты. Ворота на замке всегда, если только в приюте не ждут какую-нибудь доставку.

Ещё один глухой щелчок.

Пуля взбивает сухую землю рядом с моей ногой, поднимая в ночной воздух фонтан пыли.

Мы в растерянности. Мчимся к единственному во дворе укрытию, которое может на время спасти нас от старухиного ружья, – к корявому дереву.

– А ну выходите, бесстыжие оборванцы! – хрипит Старуха Богги. – Знаю ведь, что вы там.

Выглядываю, чтобы понять, где она сейчас, но в этот момент Богги снова стреляет. Пуля свистит возле моего уха.

Смотрю на эльфов: они стоят за воротами. Папаша Хэрн, Нисса и Генна, которая успокаивает малышку. Они тревожно переглядываются, словно никак не могут решить, стоит ли ждать нас или лучше поскорее бежать прочь.

– Не уходите, – говорю я тихо. И надежда на дом начинает гаснуть. Что, если эльфы вовсе не собирались принимать нас в свою семью, когда звали жить в лесу?

Перевожу взгляд на шершавое дерево – согбенное, точно человек с больной спиной. Забраться-то на него легко – будь я мастер лазать по деревьям, – только вот от старухиных пуль это не спасёт. Богги метко попадает в голубей, присевших на крышу, и уж тем более не промахнётся, стреляя по нам, если мы вскарабкаемся на дерево.

Оглядываюсь на ворота. Эльфы исчезли.

– Мы пропали, – всхлипывает Лепесток.

У меня сжимается сердце. Теперь всему конец, однако же ничего удивительного в том, что крохотные человечки ушли. Ещё ни одному сироте из Харклайтса не удавалось найти дом – с какой же стати мы решили, будто нам повезёт?

Звон бьющегося стекла.

Осторожно высовываюсь из-за дерева.

Прикладом старуха сбивает с оконной рамы острые осколки. Вылезает наружу и шагает через двор. Гремя напёрстком, перезаряжает ружьё. Никогда прежде я не видел её в таком гневе. Взбешённая, она либо схватит нас, либо пристрелит. Спрятаться некуда, можно лишь бегать вокруг корявого дерева.

Она всё ближе. Чувствую, как у меня дрожат ноги. Лепесток крепко хватает меня за руку. Прижимаюсь спиной к заскорузлому стволу. Пути только два – либо укрываться до тех пор, пока она нас не поймает, либо сдаться самим.

И я уже готов выйти с поднятыми руками, когда дерево вдруг начинает скрипеть и охать. Как будто вот-вот рухнет на землю. А может, оно упадёт прямо на Старуху Богги и вдавит её в землю?

Осев, поднимаю голову и вижу нечто изумительное. Вокруг дерева вьются мерцающие зелёные огоньки, и в этом свечении волнами перекатываются серебристые сполохи, как будто северное сияние окутало ветви. Ручеёк волшебного света, петляя, бежит к воротам. Там стоит Папаша Хэрн и держит в руке хворостинку, на кончике которой пляшут зелёные искры.

В ошеломлении я смотрю на него. – Вот оно, чудо, – говорит Лепесток, и в её голосе расцветает счастье.

Я никогда не верил в чудеса. Так, как в них верила Лепесток, – по-настоящему. Мне всегда казалось, истории о невероятном – просто россказни, небылицы, уловки, чтобы заманить тебя на крючок. Но перед нами – взаправдашнее чудо, волшебство творится прямо здесь и сейчас.

Иссохшее кривое дерево, всколыхнувшись, дрожит. Нет, оно не падает. С ним происходит что-то необычайное. Сутулый ствол становится толще, а две могучие ветви делаются всё длиннее, пока наконец не касаются земли, превратившись в крепкие копыта.

Потрясённые, мы с Лепестком наблюдаем. Узловатые корни, скрюченные у подножия ствола, теперь тоже копыта, а верхние ветки – рога. Дерево преображается, становясь живым существом из кручёных корней, ветвей и морщинистой коры.

Перед нами олень. Дерево-олень. Величаво, со скрипом он поднимает свою деревянную голову – как раз тогда, когда старуха снова наводит на нас двуствольное ружьё.