Хоботок по прозвищу Слоняйка

Сийм и Хоботок идут в школу

Хоботок проснулся оттого, что солнце пускало своим карманным фонариком свет ему прямо в глаза.

— Сегодня хорошая погода, мама откроет окно, и я смогу целый день смотреть, что на улице интересного, — подумал Хоботок, поморгал своими маленькими глазками, похлопал ушами, потянулся всеми четырьмя ногами, подняв вверх одеяло. Он хотел было затрубить от радости, но вовремя спохватился — ведь он не настоящий слон, а игрушечный. А ни один уважающий себя игрушечный слон не трубит прежде, чем не сделает утренней зарядки и не обольется холодной водой.

Настроение у Хоботка упало, и он проворчал:

— Вечно эта зарядка, только и делаешь, что утреннюю зарядку.

Хоботок не любил утреннюю зарядку по трем причинам: во-первых, потому что ее нужно было делать каждый день, во-вторых, что ее нужно было делать по утрам, и, в-третьих, что именно он должен был ее делать.

Хоботок с недовольным видом стал вылезать из постели: спустил одну ногу на пол, потом — вторую… Вдруг через полуоткрытую дверь он услышал, как в большой комнате разговаривают. Он живо забрался обратно в постель и накрылся с головой одеялом, так что наружу остался только кончик хобота и половина левого глаза — и навострил уши.

Говорили папа и Сийм, мама не говорила. Папа сказал:

— Сын, сегодня ты идешь первый раз в школу. А ты знаешь, что в школе самое главное?

— Пенал! — быстро выкрикнул Сийм.

— Нет, — ответил папа. — Не пенал.

— Цветные карандаши!

— Тоже нет.

— Учебники!

— Уже ближе. Подумай-ка еще.

— Я не знаю, — признался Сийм.

— Самое главное в школе — это учеба, — сказал папа. Он произнес это таким важным голосом, что у Хоботка глаза стали совсем круглыми. С ним это всегда случалось, когда кто-нибудь говорил очень важным голосом.

— Запомни это, сын мой, — продолжал папа, — если ребенок учится прилежно, он может стать великим человеком.

У Хоботка глаза округлились еще больше. Он вместе с одеялом выскочил из кровати и закричал:

— Я тоже хочу учиться, я тоже хочу стать великим!

Но никто не ответил ему.

Хоботок подошел к двери и распахнул ее настежь.

Но его все равно никто не заметил, потому что все были заняты важными делами. Мама накрывала на стол, папа сидел в кресле и курил, Сийм сидел в другом кресле и натягивал на левую ногу носок, который никак не хотел надеваться, потому что один носок на ноге уже был.

Хоботок сделал два неуклюжих шага и затрубил:

— Я тоже хочу идти в школу!

Только теперь папа повернулся к нему и недовольно сказал:

— Хоботок, что за манеры?! Ты сегодня уже стоял на голове? А холодной водой обливался?

— Нет, — перепугался Хоботок, но тут же набрался смелости и повторил:

— Я тоже хочу идти в школу!

Папа покачал головой и сказал:

— Это невозможно.

Хоботок тоже покачал головой и сказал:

— Нет, возможно. Вообще не бывает ничего невозможного.

— Это невозможно по трем причинам, — терпеливо начал объяснять папа. — Во-первых, потому что ты слон, во-вторых, потому что ты резиновый, и в-третьих, потому что ты маленький. Неужели ты не понимаешь?

— Понимаю! — сказал Хоботок. — Я очень даже хорошо понимаю, что я хочу идти в школу.

Папа вздохнул и сказал:

— Ты рассуди здраво, Хоботок. Мы-то все знаем, что ты умеешь ходить и говорить, но другие люди не знают. Да они и не поверят. Поэтому, если ты пойдешь в школу, начнутся только недоразумения, а может быть, и неприятности.

Чем больше Хоботку что-нибудь доказывали, тем сильнее хотелось ему спорить. И на этот раз было так же. Он воскликнул:

— Никаких неприятностей не будет! Я хочу учиться, потому что я хочу стать великим!

Теперь уже вмешалась мама. Она с серьезным лицом сказала:

— Хоботок, дорогой…

— Никакой я не дорогой!

— … ты бы еще немного поспал.

— Не хочу я спать!

— Ах, Хоботок, — сказал папа устало, — некрасиво спорить со взрослыми.

— А это красиво, когда взрослые не пускают маленького игрушечного слоника в школу, и он должен оставаться на всю жизнь не великим? — крикнул в ответ Хоботок, и у него печально поник хобот, потому что ему вдруг стало себя очень жалко.

Сийму, который, наконец, с огромным трудом напялил один носок на другой, тоже стало жалко Хоботка, и он сказал:

— Пусть Слоняйка пойдет вместе со мной в школу. Я посажу его рядом с собой.

Слова Сийма немного обнадежили Хоботка. Он слегка пошевелил кончиком хобота и покосился краем глаза на папу, что тот скажет. Но папа лишь рассеянно стряхнул пепел в чашку с кофе. А мама раздраженно сказала:

— Сийм, долго ты будешь возиться? Ты еще даже носки не надел!

— Один носок я надел, — сказал Сийм.

— Надень и другой — и живо за стол! — поторопила его мама.

— Другого носка нет, — объявил Сийм.

— Где же он? — спросила мама.

— Я не знаю, — ответил Сийм.

— Но ведь он должен быть где-то тут, — воскликнула мама, подошла к Сийму, пошарила у него за спиной, посмотрела, не сидит ли он на носке, заглянула под кресло — носка нигде не было.

— Ведь я дала тебе два носка, — сказала мама.

— Два, — подтвердил Сийм.

— Где же второй носок?

— Потерялся.

— Но ведь ты не можешь идти в школу в одном носке!

— Отец, помоги ребенку найти носок, — сказала мама и полезла под стол.

Папа тоже полез под стол и сказал:

— Здесь носка нет.

Мама полезла под книжную полку. Папа тоже полез под книжную полку и сказал:

— Чего нет, того нет.

Сийм заглянул за часы, которые стояли на полке, и сказал:

— Здесь носка тоже нет.

— Это просто наваждение какое-то! — воскликнула мама и приподняла крышку радиолы.

Все бросились искать носок. На Хоботка никто не обращал внимания. Это было очень обидно.

Хоботок терпел-терпел, а потом как затрубил изо всей мочи:

— Я хочу идти в школу, как вы этого не понимаете!

Мама опустила крышку радиолы и сказала:

— А ты, Хоботок, вообще отправляйся в свою комнату, потому что ты нам сейчас мешаешь… Смотри, опять одеяло валяется на полу.

— Не пойду я в свою комнату, — затопал ногами Хоботок.

— Я вижу, ты хочешь посидеть в стенном шкафу, — сказала мама. — Всему есть предел!

Хоботок вздрогнул. Больше всего на свете он боялся стенного шкафа. Сами посудите, разве приятно лежать дни и недели напролет с неживыми игрушками? Никто не поболтает с тобой, никто даже не обидит.

Хоботок, оскорбленный до глубины души, вернулся в свою комнату. Но одеяло с полу он не поднял — назло всем. И то, что у Сийма на одной ноге было надето два носка, он тоже не сказал — назло всем.

Он лег в постель, хоботом к стене, и заныл:

— Ой, как грустно Хоботку, очень ему грустно оттого, что его прогнали…

Когда захлопнулась входная дверь, сердце Хоботка пронзила такая боль, что он несколько раз перевернулся с боку на бок.

— Вот так они всегда делают, — сказал он самому себе. — Вечно уходят и оставляют меня одного.

Он хотел было немного поплакать, но тут заметил, что окно открыто, и передумал.

— Какой смысл плакать? Все равно этого никто не видит. Лучше отправлюсь-ка я вслед за Сиймом.

Это была прекрасная мысль!

В два счета он оказался на полу, придвинул табуретку к окну, залез на нее, оттуда — на подоконник, посмотрел вниз, зажмурился — ведь как-никак третий этаж — и прыгнул.

Ох и страшно было падать! Хоботок успел за это время целых три раза пожалеть о своем поступке. Лишь потом он шлепнулся на землю, подскочил, как мячик, снова приземлился, несколько раз перекувырнулся, открыл глаза и обнаружил, что он у самых ворот. Нужно было спешить, так как Сийм с папой и мамой уже скрылись за углом. Стоит Хоботку зазеваться, как он не найдет дороги. Хоботок на всех парах помчался за ними.

В переулке, куда завернул Сийм, Хоботок запросто догнал бы его, и он чуть было не сделал этого, но вовремя спохватился. Это было бы очень опрометчивым шагом: папа с мамой могут отослать его домой. На безопасном расстоянии он затормозил и продолжал путь, бойко перебирая ногами. У Хоботка были короткие ноги. Когда взрослые делали один шаг, ему приходилось делать четыре.

Улица была длинная-предлинная. По ней проехала одна машина, потом вторая, потом третья и еще одна машина. На пешеходной дорожке встретился один человек, потом — второй, потом — третий, а потом еще один.

На обочине дороги прохаживались голуби и прыгали воробьи.

Голуби ворковали:

— Гули-гули, мы голуби и говорим по-голубиному.

А воробьи чирикали:

— Смотрите-смотрите, поросенок с двумя хвостами!

Они запрыгали вокруг Хоботка, а самые нахальные даже клюнули его. Под конец это надоело Хоботку и он, разозлившись, шлепнул одного воробья хоботом. Воробьи со страшным криком кинулись врассыпную, но вслед стали выкрикивать все некрасивые слова, какие только знали.

Улица кончилась. Впереди начинался зеленый газон, на котором росло много зеленых кустов. Ой, как бы Хоботку хотелось поиграть тут в прятки! Но сейчас об этом нечего было и думать, если он не хотел терять Сийма из виду. Постоянно приходилось увертываться то влево, то вправо, так как ни один прохожий не уступал Хоботку дороги, а некоторые будто нарочно становились поперек.

Хоботок был так занят, протискиваясь сквозь толпу, что не заметил, как прохожие, уставившись на него, протирали глаза, всплескивали руками и удивленно восклицали:

— Глядите-ка — слон!

— Резиновый слон — и бегает!

— Причем совсем один!

— Как дети беспечны — разбрасывают свои игрушки!

— Я не верю своим глазам!

— Не верьте — это надувательство!

— Это замаскированная кошка!

— Кошка? В таком случае это школьная кошка Мурляна. Она и не такое вытворяет!

А Хоботок бежал себе и думал:

— Вот Сийм удивится, когда придет в школу и увидит, что я тоже пришел.

Эта мысль так обрадовала его, что он захихикал. Тут же он услышал за спиной возглас: "Глядите-ка, он еще и хихикает". Теперь Хоботок впервые оглянулся-и что же он увидел?! За ним по пятам гнались несколько собак, несколько мальчишек, несколько девчонок, несколько дядей и несколько теть. И все они размахивали руками. Только собаки не махали, они махали хвостами и держали носы по ветру. Одна кругленькая тетя, с красным зонтиком под мышкой, тоже не махала руками. Она держалась ими за голову, будто боялась, что голова отвалится.

— Чего они все переполошились? — подумал Хоботок. — И куда они все мчатся? Наверно, в зоопарк или в цирк, или к бабушке на день рождения. Я бы тоже побежал с ними, но не могу, потому что мне надо идти в школу, потому что я хочу учиться.

Впереди показалась широкая-преширокая улица. По ней ехало несколько машин и голубой автобус, и голубой трамвай. На другой стороне улицы стоял столб, а на нем горела желтая лампа. Как только Сийм с папой и мамой подошли к краю улицы, в лампе зажегся красный свет, и Сийм остановился.

Хоботок замедлил шаг. Красная лампа щелкнула и стала желтой, а потом и вовсе зеленой.

— Когда я вырасту, я куплю себе точно такой же столб с лампой, — подумал Хоботок и снова прибавил шагу. Потому что как только свет стал зеленым, все машины остановились, и голубой автобус, и голубой трамвай тоже, а Сийм с папой и мамой стали переходить улицу.

Только Хоботок собрался бежать за Сиймом, как вдруг все машины снова двинулись — и голубой автобус, и голубой трамвай тоже. Вся улица наполнилась урчанием и вертящимися колесами. Это могло напугать кого угодно, но только не Хоботка. Он смело ринулся вперед, только на всякий случай закрыл глаза. По правде говоря, они у него сами закрывались, когда не было поблизости ничего интересного.

Кругом стоял страшный скрежет и грохот. И все это вдруг перерезал крик:

— Остановите слоника! Он может попасть под машину!

— Интересно, какого слоника они ловят? — Хоботок из любопытства открыл глаза. Он не увидел никакого слоника. Он увидел только кругленькую тетю, ту самую, которая двумя руками держалась за голову. Тетя мчалась прямо на него, растопырив зонтик и пытаясь зацепить ручкой зонтика Хоботка за ногу.

— Тетя хочет поиграть со мной в пятнашки, — подумал Хоботок и, припустив быстрее, стал делать прыжки то в одну, то в другую сторону, чтобы его труднее было поймать. А ведь на улице вообще нельзя играть, папа не разрешает.

Вдруг раздался жуткий грохот, потом еще раз. Хоботок оглянулся — это круглая тетя проскочила между голубым автобусом и голубым трамваем, и они между собой столкнулись.

— Ой-ой-ой! Теперь тете влетит от папы, — забеспокоился Хоботок, продолжая бежать, потому что тетя не отставала от него ни на шаг. Она мчалась так, что машины отскакивали вправо и влево.

— Чур меня, — крикнул Хоботок через плечо, — папа не разрешает на улице игр…

В тот же миг ручка тетиного зонтика зацепила его заднюю ногу, и он растянулся на улице всеми четырьмя ногами, хоботом и маленьким хвостиком.

— Он умеет говорить! Это невероятно! — воскликнула тетя и, снова схватившись двумя руками за голову, уселась посреди улицы.

Тут же место происшествия плотным кольцом окружила толпа любопытных.

Но Хоботку некогда было глазеть вместе со всеми — ведь он торопился в школу. Так как все машины остановились, он без труда пролез под ними и юркнул за спины любопытных. А уже дальше он спокойно продолжил свой путь по пятам за Сиймом, папой и мамой.

В школьных воротах папа спросил у Сийма:

— Теперь тебе ясно, сын, что нужно знать, когда идешь в школу?

— Да, — ответил Сийм. — А в школе апельсины продаются?

Этого папа не знал. Он кашлянул и заторопился на работу.

Мама взяла Сийма за руку и повела его вверх по школьной лестнице. А впереди, рядом и сзади них сновали маленькие мальчики и девочки. Все они входили в большую дверь. У мальчиков и девочек были с собой мамы. И чем меньше был мальчик или девочка, тем больше была мама, а у самых маленьких были с собой бабушки. Большие мальчики и девочки пришли одни, но зато некоторые папы, мамы и бабушки тоже пришли одни.

Хоботок следил за всем происходящим из-за дерева, которое росло во дворе. Он выглянул, не утихло ли движение на лестнице. Но оно все оживлялось.

Хоботок испугался:

— Если они долго будут так валить, то у Сийма школа закончится раньше, чем я успею в нее войти. Нет, больше я ждать не буду.

Он врезался в толпу спешащих школьников и попытался проскочить между их ногами. Но это было гораздо труднее, чем пробираться на улице между машинами. Хоботка прижимали то к левой стене, то к правой, а потом и вовсе оттеснили на лестницу. Выше третьей ступеньки он так и не забрался. А у школьной лестницы было три ступеньки и еще две ступеньки.

Нарочно Хоботка никто не толкал — просто его не замечали.

— Вот я сейчас как затрублю, — подумал Хоботок, — так вы от удивления все сядете, как та тетя с красным зонтиком. Уж тогда вы меня заметите.

Но тут Хоботка и без того заметили, и ему пришлось об этом горько пожалеть.

Какой-то неряшливый парень с грязными ногтями схватил его за уши, поднял высоко в воздух и воскликнул:

— Глядите, какой-то малявка потерял своего игрушечного слоника!

Тут же подбежали еще несколько парней и стали кидать Хоботка по кругу. Он взлетал так высоко, что у него дыхание спирало.

— Не приди я в школу, я бы не узнал, какие муки должен вынести школьник, — философски заключил Хоботок.

Но это было только начало! Мальчишкам вскоре надоело подбрасывать его, и они стали выдумывать разные глупости. Вначале они лупили Хоботком друг друга по голове, потом стали надувать — кто сильнее надует? — так, что бедняжка чуть не лопнул, а под конец решили погонять им в футбол.

Хоботка до сих пор еще никто не бил ногой. Теперь он почувствовал, что это не намного больнее, чем падать с третьего этажа. Но все же ему показалось, что с ним делают что-то нехорошее. Он разозлился, и когда парень с грязными ногтями поднял его, чтобы снова ударить, Хоботок затрубил ему прямо в ухо:

— Ты оставишь свои глупости или нет?

Парень так опешил, что бросил Хоботка на пол и с криком помчался к школе.

За это время движение на лестнице прекратилось, только один ученик бежал к школе, потом еще один, и еще два, а больше ни одного.

— Теперь-то я попаду в школу, — подумал Хоботок и затопал вверх по лестнице. Но — новая беда! Дверь была такая огромная и тяжелая, что у Хоботка не хватило сил ее открыть.

Бедный толстый Хоботок сел и стал поджидать, не придет ли кто и не впустит ли его в школу.

— Как тебя звать?

Перед Хоботком стояла нарядная черная кошка в белой манишке и белых носочках. Она словно из-под земли выросла. Но Хоботок знал, что это только показалось ему. Кошки не растут из земли, они появляются из-за угла. Из земли растут грибы… дождевые черви… правда, черви потом заползают в землю обратно.

Хоботок слегка отодвинулся от нее — случай с воробьями и мальчишками научил его осторожности, — но все же ответил:

— Меня звать Хоботок.

— Красивое имя, — сказала кошка в белой манишке. — Если мне когда-нибудь подарят игрушечного слоника, я непременно назову его Хоботком. А теперь спроси, как меня звать?

— Как тебя звать? — спросил Хоботок.

— Меня звать Мурляна, — ответила кошка и зажмурилась в ожидании, что Хоботок похвалит такое замечательное имя. Но Хоботок не похвалил. Просто он не знал, что Мурляна — очень красивое и редкое кошачье имя.

Мурляна разочарованно кашлянула и спросила:

— А сколько тебе лет?

— Три года, — ответил Хоботок. — Меня подарили Сийму, когда ему исполнилось четыре.

— Мне тоже когда-то было три года … и один год, — сказала Мурляна. — А спроси, сколько мне сейчас лет?

— Сколько тебе лет? — спросил Хоботок.

— Мне семь тысяч лет… Ты хоть знаешь, сколько это?

— Это столько же, сколько отсюда до нашего дома и обратно?

Мурляна подняла левую лапу, растопырила на ней пальцы, пересчитала их и кивнула:

— Да, ровно пять раз столько… Знаешь, Хоботок, что я тебе скажу: я не могу быть моложе, даже если бы и захотела, потому что я школьная кошка. Ведь мне нужно было явиться на открытие первой школы в далекой Шумерии. Потому что ни одной школы не открывают без школьной кошки, и я была вовремя на месте. Спроси у кого хочешь… А теперь скажи мне, чего ты тут сидишь такой грустный?

Мурляна была так приветлива, что Хоботок осмелел и поведал ей свою историю.

Мурляна внимательно выслушала его и сказала:

— Мне все ясно. Ты ни в чем не виноват. В уличном происшествии виноват папа: почему он не разрешил тебе идти вместе с Сиймом? Я с ним об этом еще поговорю … А в том, что ты опоздал на урок, виноват парень с грязными ногтями. А то, что ты тут зря ждешь — это моя вина. Сегодня же прибью к двери большую табличку: "Просьба всех опоздавших и сачкующих обращаться лично ко мне. Школьная кошка Мурляна". А внизу нарисую одну незабудку и одну забудку, для красоты. Вот увидишь, получится очень красивая табличка.

Мурляна на миг закрыла глаза, словно представляя, как это будет выглядеть, потом важно пошевелила усами, кашлянула и продолжила:

— А теперь — за дело! Ты хочешь учиться. Хоботок? Это похвально. Я принимаю тебя в школу. — Она три раза похлопала Хоботка по плечу и торжественно произнесла: — По случаю этого важного события я спрашиваю у тебя, Хоботок, хочешь ли ты быть хорошим учеником?

Глаза у Хоботка округлились до предела. Он ответил:

— Да, я хочу быть очень хорошим учеником.

Мурляна доверительно заглянула ему в глаза, приложила лапу ко рту и шепотом сказала:

— Тогда я открою тебе огромную тайну. Дай честное слово, что не проболтаешься.

— Честное слово, — прошептал Хоботок. — Я не проболтаюсь.

— У очень хорошего ученика всегда глаза открыты, уши открыты, а рот закрыт… Ты хочешь о чем-то спросить? Спрашивай смелей.

Хоботок действительно хотел о чем-то спросить, только точно не знал, о чем. Мурляна не дала ему на размышление ни минуты. Она подмигнула — мол, вперед, за мной! — и Хоботок поспешил вслед за ней.

Мурляна завернула за угол, пролезла сквозь кусты, завернула за другой угол, остановилась у подвального окошка, в котором был выбит один квадратик. Она села, одернула свою манишку и сказала:

— Я могла бы впустить тебя и с главного входа, потому что все двери открываются сами собой, стоит мне только три раза пошевелить левым усом. Но у всех школьных кошек свои собственные ходы. Сюда никто не может войти без моего разрешения — даже директор.

— А кто такой директор? — спросил Хоботок.

— Директор — самый главный человек в школе. Все должны с ним здороваться первыми, только я не должна, не считая воскресенья, субботы, пятницы, четверга, среды, вторника и понедельника… Проходи — милости прошу!

Хоботок заглянул в подвал. На полу возвышалась черная громадина, что-то вроде машины, но только без колес. От нее в разные стороны отходили толстые кривые трубы, а дальше были темные закоулки. Но Сийма там не было. И других учеников тоже не было.

— Где же Сийм? — озабоченно спросил Хоботок.

Мурляна быстро приложила лапу ко рту и многозначительно сказала:

— Меньше слов, больше дела.

Хоботок покраснел со стыда, что уже успел забыть наставление Мурляны. Он быстро просунул в окно хобот, затем голову и правую ногу — и застрял. Так сильно его раздули мальчишки.

— Погоди, я тебе помогу, — подскочила к Хоботку Мурляна и стала его подталкивать сзади. Пыхтела, сопела — и знай себе толкала.

Хоботок почувствовал, как острые края стекла все сильнее врезаются ему в бока. Он отважно терпел, но под конец взмолился:

— Хватит! Больше не толкай! Я становлюсь от этого только толще! Вдруг еще лопну!

Мурляна перестала толкать Хоботка, помогла ему выбраться, сама залезла в подвал и сказала:

— Эх, ты! Сила есть — ума не надо! Дай-ка сюда твой хобот!

Хоботок, ничего не подозревая, протянул ей хобот. Мурляна схватилась за него зубами и стала тянуть. Хоботок от этого чуточку удлинился и похудел, но острые зубки Мурляны могли, чего доброго, разорвать ему хобот.

— Ой-ой, ты порвешь мне хобот, — захныкал Хоботок, смертельно испугавшись.

Тут и Мурляна перепугалась. Она отпустила хобот и сказала, подбадривая:

— Держись, Хоботок! Дела пошли на лад! Ты попробуй влезть хвостом вперед.

Хоботок, пыхтя, стал делать новую попытку: он сунул в окно правую заднюю ногу, затем — левую и — снова застрял.

— Что, если я потяну тебя за хвост, — предложила Мурляна и стала тянуть.

Хоботок все удлинялся и удлинялся, а Мурляна все тянула и тянула, пока вдруг — бац! — не шлепнулась на пол, в зубах кончик хоботкова хвоста.

— Ну вот, что ты наделала! — плачущим голосом сказал Хоботок. — Оторвала мне мой маленький хвостик.

Гоп! Мурляна одним прыжком очутилась снова на окне и стала поучать Хоботка:

— Кто хочет стать большим и умным, тот не распускает нюни из-за какого-то малюсенького хвостика.

— А я и не распускаю нюни, — прохныкал Хоботок. — Просто я не могу сдвинуться с места.

Мурляна внимательно ознакомилась с обстановкой и призналась:

— Да, теперь ты засел плотно, как пробка. Этот номер мы не рассчитали.

Рассуждения Мурляны совсем вывели Хоботка из себя. Он стал изо всех сил вырываться и топтался до тех пор, пока нечаянно не наступил на пробку в собственной ноге. Тут же послышался легкий свист. Бедный толстяк на глазах терял лишний вес. Теперь он уже без труда проскользнул в окно и шлепнулся на пол подвала. Но вместо радостного возгласа из его уст раздался испуганный крик: "Я истекаю воздухом … Я …"

Мурляна, которая с огромным интересом следила за резким похудением Хоботка, подскочила к нему, заткнула пробку и сказала:

— Правильно гласит народная мудрость: не было бы счастья, да несчастье помогло… Больше у тебя нет таких пробок?

— Нет, — сказал Хоботок слабым голосом. — Он был очень напуган: с каждым новым приключением жизнь его подвергалась все большей опасности.

— Жаль, — вздохнула Мурляна — Я бы очень хотела себе такую же пробку. Я бы так накачала себя велосипедным насосом, что все собаки обходили мы меня стороной.

— И хвостика у меня больше нет, — вздохнул Хоботок.

— Ты только о себе волнуешься, — упрекнула его Мурляна. — А ты подумай о том, как несчастен сейчас твой хвостик, что остался без тебя…

Она подняла хвост Хоботка с полу, смазала слюной и приклеила его обратно:

— Теперь он держится еще крепче, чем раньше. И мы можем начать свой поход. Прежде чем мы приступим к учебе, я хочу показать тебе свою школу. Ведь с сегодняшнего дня это и твоя школа — от подвала до чердака…

Итак… вот это здесь котельная. С нею ты ознакомишься поближе, когда заинтересуешься дымом и огнем.

Теперь идем в раздевалку… Или ты струсил? Рвешься домой?

Хоботок действительно струсил и рвался домой. Но он упрямо сказал:

— Нисколько я не струсил…

Мурляна одобрительно кивнула, пошевелила три раза левым усом — и дверь котельной бесшумно отворилась.

Мурляна с Хоботком вошли в просторное низкое помещение. Перегородки делили его на темные клетки. Но зверей за проволочной сеткой не было, только пальто были.

— Вот это раздевалка, — сказала Мурляна. — Но это название неправильное. Ведь на каждое пальто или плащ всегда приходится два ботинка, две туфли, два валенка или две сандалетки. Ты когда-нибудь видел, чтобы ученик пришел в школу в двух пальто и одном валенке? Скажи честно, видел?

— Нет, не видел, — ответил Хоботок.

— Вот и я не видела. Значит, правильнее назвать ее обувалка, а еще точнее-туфлекидалка, потому что тут не обуваются, а только кидаются туфлями. Хочешь посмотреть, как это делается?

— Как? — простодушно спросил Хоботок, ведь он был в школе первый день и еще не знал жизни.

— А вот так! — ответила Мурляна, промчалась под вешалками, — и вмиг все туфли, ботинки и сандалии оказались в воздухе. Они летели тяжело, как вороны, но свистели, как ракеты. Мурляна исподлобья следила за ними и сказала:

— Лучше пойдем-ка отсюда.

Это было дельное предложение, да только оно запоздало. Усталые туфли стали шлепаться вниз — шлеп-шлеп. Некоторые падали Хоботку на спину. Ему это было нипочем, ведь он был резиновый. Зато Мурляна каждый раз взвизгивала, когда попадало в нее. Уже на пороге ей на лапу шлепнулся кед с длинными шнурками — она стрелой выскочила из раздевалки.

Мурляна и Хоботок бежали по узкому коридору. Мурляна на ходу объясняла:

— А другое очень приятное место — столовая… Вот и она.

Столовая была длинным помещением, в ней стояли три длинных стола. У всех столов были ножки, и все столы были покрыты клетчатой клеенкой.

Мурляна велела:

— А теперь спроси, зачем на столах клеенка?

Хоботок спросил:

— Зачем на столах клеенка?

Мурляна ответила:

— На этот счет существует два научных мнения. Первое: клеенка легко моется, а второе: если край клеенки отогнуть, то по ней, как по желобу, можно вылить суп на колени рядом сидящему. Только ты, Хоботок, этого не делай. Это озорство, и за это тебя будут ругать.

Толстые ноги Хоботка отнялись при одной только мысли, что он может наозорничать и его будут ругать. Он испуганно спросил:

— А если какой-нибудь маленький мальчик нечаянно выльет на кого-нибудь суп, его тоже будут ругать?

— Нет, не будут, — успокоила Мурляна, — если нечаянно, то похвалят… Теперь давай ознакомимся с классами.

Они повернули в другой коридор. Он был длинный, как улица, только чуточку короче, и машины по нему не ехали. По обе стороны его были белые двери, а на дверях висели желтые блестящие таблички, а на табличках были разные черточки и буквы. Мурляна объяснила:

— Эти черточки называются цифрами, но они не очень важные, а вот буквы очень важные… Спроси, почему они очень важные?

— Почему они очень важные? — спросил Хоботок.

— А потому, — ответила Мурляна, — что без этих букв ученики не смогли бы быть лучше и умнее других. А теперь ученики "а" классов считают, что они гораздо лучше учеников "б" и "в" классов, а ученики "б" классов гораздо лучше учеников "а" и "в" классов, а ученики "в" классов гораздо лучше учеников "а" и "б" классов. Сам посуди, как много тогда получается самых лучших и самых умных учеников.

На одной двери не было ни черточек, ни букв. Мурляна остановилась около нее и сказала:

— А это живой уголок. Мой самый любимый уголок. Я сюда прихожу развлекаться, когда какой-нибудь хулиган выведет меня из себя. Здесь жизнь бьет ключом!

Стены живого уголка были увешаны листьями, мхом, шишками, букашками, жучками и паучками, бабочками и птичками. Но уголок был вовсе не живой. Все букашки лежали в коробках и были насажены на иголки, а птицы были нарисованные. Только одна зеленая птица с кривым клювом и длинным хвостом не была нарисованная, а сидела на ветке. Но и она не шевелилась.

Хоботок осторожно сказал:

— Они все молчат.

— Они и должны молчать, — многозначительно сказала Мурляна, — потому что я еще не пошевелила своим правым усом. Как только я это сделаю, здесь будет столько шуму, гаму и щебета! Даже эта лягушка с сонным лицом, что сидит в банке, и та заквакает.

— Так пошевели усом, — попросил Хоботок. — Я очень хочу послушать, как они будут щебетать и квакать.

— Это так интересно — заслушаться можно, — уверила Мурляна. — Но … во время уроков мы не можем позволить себе этого удовольствия. А знаешь, из-за кого? Вот из-за этого зеленого кривоклюва, который сидит на ветке. Характер у него тихий, но зато очень зычный голос. Как только он гаркнет: "Дур-рак! Дур-рак!", так все ученики во всех классах вздрагивают, а это, с педагогической точки зрения, очень вредно. Давай лучше заглянем в химический класс. Это тоже очень приятный класс.

Хоботок послушно шел за Мурляной и думал:

— Как в одной маленькой кошке умещается столько премудростей? Она ничуть не больше меня, а все знает. А как красиво она умеет говорить! Иногда сразу и не поймешь, о чем — так красиво и умно. Я хочу прилежно учиться, чтобы тоже стать таким умным и тоже так говорить, чтобы другие не понимали.

В химическом классе были маленькие столы и большие шкафы.

— А что в этих шкафах? — спросил Хоботок.

— Я не могу тебе сказать, — ответила Мурляна. — Потому что в шкафах такие хрупкие банки, бутылки и трубки, что ты можешь разбить их какой-нибудь неосторожной мыслью.

— Я вообще не буду ни о чем думать, — пообещал Хоботок.

— Тогда я скажу, — снизошла Мурляна. Она приложила лапу к губам и взволнованно зашептала:

— Если из этих банок кое-что налить в эти бутылки, а потом бутылки соединить между собой стеклянными трубками и подогреть на огне, — хочешь увидеть, что будет?

— Хочу, — так же взволнованно прошептал в ответ Хоботок.

— Ты увидишь это, как только я пошевелю своим правым усом, — пообещала Мурляна. Она сделала глубокий вдох, шевельнула своим правым усом — раз, шевельнула своим правым усом — два… чихнула и сказала:

— Нет, давай лучше не будем. Потому что как только в бутылках и трубках начинает кипеть и булькать, у меня появляется неудержимое желание свистнуть. А стоит мне свистнуть, как какая-нибудь круглая бутылка со страшным треском разлетается на мелкие кусочки. В чем суть этого загадочного явления — ученые еще изучают… Продолжим наш поход…

Хоботок недоверчиво хмыкнул и сел на пол. Им овладело легкое сомнение, не водит ли его Мурляна за нос.

— Ты не устал? — участливо спросила Мурляна.

Хоботок ничего не ответил, только поморгал глазками.

Мурляна присела рядом и сказала:

— Ты, наверно, думаешь, что я просто хвастаю? Да? Отвечай, чего молчишь?

Хоботок сжался в комок. Честно говоря, он немного перепугался, что разозлил Мурляну.

— Вовсе я не думаю, — ответил он едва слышно.

— Не отпирайся, — Мурляна строго помахала хвостом, — ведь это видно по твоему лицу. Но я докажу тебе, что ты неправ, дорогой Хоботок! Сию же минуту докажу!

Она шевельнула своим правым усом — раз, шевельнула правым усом — два, шевельнула правым усом — три: и на столе перед ними вдруг появилась странная круглая бутылка. Под дном бутылки горел огонь. Бутылка была заткнута пробкой. Из пробки торчали кривые трубки и уходили в другие бутылки. По трубкам лилась дымчато-серая жидкость. А в бутылках булькало и клокотало.

Хоботок виновато взглянул на свою обиженную учительницу. Ее лицо было нахмурено и странно сморщено: она сложила губы трубочкой, как бы для свиста, но в то же время пыталась их сжать, чтобы свист не вырвался наружу. Она в отчаянье покачала головой, присела на задние лапы, зажала передними лапами уши — и как свистнет!

В тот же миг круглая бутылка разлетелась на мелкие кусочки.

Мурляна чихнула на это и сказала укоризненно:

— Вот видишь, что ты натворил своим недоверием … А теперь давай поживее смываться отсюда.

Хоботок во весь дух бежал за Мурляной, а сам чуть не плакал: первый день в школе — и уже такая неприятность. Как бы этот первый школьный день не оказался для него последним…

Справа и слева с резким хлопаньем открывались двери. Из них высовывались удивленные лица. Раздавались испуганные вопросы: кто? что? где?

— Ой-ой-ой, — заохал ошалелый от страха Хоботок. Он, будто в тумане, поднялся вверх по одной лестнице, потом вниз — по другой, потом влез через полуотворенную дверь в длинное узкое помещение, у которого одна стенка была низкая — вообще не доходила до потолка… Здесь он потихоньку пришел в себя.

Мурляна заметила, что Хоботок сильно потрясен. Она подошла к нему, похлопала по плечу и сказала:

— Правильно говорят, что с наукой шутить нельзя. И что наука требует жертв — тоже правильно. Поэтому выше хобот, Хоботок! Чувствуй себя здесь, как дома. Ведь школа — второй дом ученика, разве не так?

Хоботок вдруг понял, что очень устал. Он спросил:

— А своя кровать у меня тут есть?

— Нет, братец, в школе кроватей не бывает, — покачала головой Мурляна. — Школа — дом без кроватей. И знаешь, почему? По очень простой причине. Если бы у каждого ученика была в школе своя кровать, и все ученики спали бы и видели сны, то все эти сны между собой так перемешались, что никто не смог бы их распутать … А теперь посмотрим, что происходит в зале.

Она прыгнула на стул, который стоял у низкой стенки, и заглянула вниз.

Мурлянины слова успокоили Хоботка. Он еще раз глубоко-глубоко вздохнул, затем, следуя примеру своей наставницы, прыгнул на другой стул и тоже посмотрел вниз.

Они находились на балконе, а внизу простирался зал. Это было огромное помещение. На него нужно было взглянуть несколько раз, чтобы целиком увидеть. И какое это было беспокойное помещение! Казалось, что оно все время скользит влево, где были высокие окна. А из окон скользили навстречу длинные солнечные лучи.

Хоботок во все глаза смотрел вниз. В первый раз он увидел только колышущиеся ряды учеников и теть, во второй раз — длинные скамейки, на которых сидели ученики и тети, в третий раз — стол, на котором были цветы, а вокруг стола — опять тети и один дядя.

Ученики и тети, которые сидели за столом, играли в интересную игру. Одна тетя называла имя, все равно какое, главное — чтобы это было имя ученика. Тот, чье имя называли, подходил к столу, кланялся, потом поднималась из-за стола другая тетя, прикалывала ему к пиджаку или платью цветок и садилась, а дядя вручал какой-то маленький плоский предмет. Конечно же, это был шоколад! Все играющие улыбались, и зрители — тоже. Но все были при этом странно серьезными.

Хоботок тоже стал серьезным. Он вдруг почувствовал себя в этом огромном загадочном помещении маленьким и глупым. Разве что золотые пылинки, танцующие в воздухе, были еще меньше и еще глупее, чем он… Но сегодня он не сокрушался оттого, что глупый. Думаете, почему? Да потому, что теперь он был учеником и у него была надежда поумнеть. Ему теперь разрешалось сидеть на балконе и наблюдать за интересной игрой. За это право он был готов перенести в десять раз больше страданий, чем выпало на его долю, когда он добирался сюда.

Хоботок вздрогнул: внизу назвали имя Сийма. Сийм подошел к столу. Когда он возвращался на место, одна тетя помахала ему рукой. Это была мама. Хоботок сиял от счастья, что Сийму тоже дали шоколадку и что мама тоже была среди других теть. Хоботок был готов прыгнуть с балкона.

— Сийму тоже дали шоколадку! Сийму тоже дали шоколадку! — твердил он Мурляне.

Но Мурляна не разделила его восторга, она объяснила:

— К счастью, это не шоколадка, а ученический билет. Шоколадку ученик сразу бы съел — и дело с концом, а из ученического билета он всегда может узнать, сколько ему лет и как его зовут.

— А мне тоже дадут ученический билет? — робко спросил Хоботок.

— Дадут, — резко ответила Мурляна. — Всему свое время. А теперь — живо в класс, торжественное собрание сейчас закончится. Меня еще ждут дела. Ой-ой, если бы ты только знал, сколько дел у школьной кошки! Но я не жалуюсь. Нет высшей радости, чем служить науке.

Они спустились по лестнице и очутились в третьем коридоре. Мурляна затолкала Хоботка в пустой класс и сказала:

— А теперь запомни, что я тебе скажу: держи глаза нараспашку, ушки на макушке, а рот — на замке! И еще: про меня никому ни слова! Я терпеть не могу, когда обо мне сплетничают. Кто это делает — пусть пеняет на себя. У меня доброе сердце, но месть моя ужасна.

Хоботок забился в дальний угол пустого класса и ждал. От нечего делать он рисовал кончиком хобота в воздухе маленькие круги и пел песенку:

Он успел пропеть свою песню ровно один раз и еще немного, как из коридора донесся мелкий топот, будто приближалась огромная сороконожка. Дверь распахнулась, в класс вошла учительница, а за ней — толпа учеников, и среди них был Сийм.

Учительница сказала:

— Смотрите, ребята, это — ваш класс.

Ученики смотрели во все глаза.

Хоботку очень хотелось подбежать к Сийму и воскликнуть: "Сийм, я здесь!" Но его удерживало предостережение Мурляны. Пришлось ждать, когда Сийм заметит его сам.

Но Сийм разглядывал класс, как им велела учительница. Чем дольше он смотрел, тем яснее понимал, что это его класс, что он мечтал именно о таком классе, с партами.

Учительница сказала:

— А теперь пусть каждый выберет себе парту и соседа.

Все стали выбирать. Но это было совсем нелегко: каждый хотел самую лучшую парту и самого лучшего соседа. Парты были все одинаковые, зато соседи — разные. Наконец, каждый нашел себе место. Только одна девочка с красивыми веснушками не нашла, и Сийм тоже не нашел. Он все осматривал класс и размышлял.

Как странно, живет себе человек, живет, и не знает, что где-то есть класс, который ждет его, а потом он приходит и видит: действительно, есть такой класс.

Сийм поразмышлял бы еще — у него всегда в запасе было несколько хороших мыслей — но тут учительница сказала:

— Марис и Сийм, вы бы не хотели сесть за одну парту?

Девочка с красивыми веснушками сказала:

— Я бы хотела.

А Сийм сказал:

— Мне все равно, с кем сидеть, — и сел рядом с девочкой.

Хоботок как неприкаянный топтался в углу: куда же он сядет, если место рядом с Сиймом занято?

Учительница взяла со стола огромную книгу и, глядя в нее, стала читать оттуда имена учеников. Тот, кого она называла, вставал из-за парты и тихонько говорил: "да". Потом учительница спрашивала у него, знает ли он буквы и умеет ли читать. Некоторые умели читать, некоторые знали только буквы, а некоторые умели читать и буквы тоже знали.

Волнение Хоботка все росло. Он подумал:

— Когда учительница меня вызовет, уж тогда Сийм меня увидит. А сесть я могу к нему на колени.

Учительница захлопнула книгу, так и не вызвав Хоботка. Хоботок был в растерянности. Что делать? И дальше молчать? Но тогда никто не заметит, что он в классе.

Учительница стала спрашивать у детей названия цветов, птиц и зверей.

Ученики знали из цветов василек, и одуванчик, и василек, и незабудку, и василек, и розу, и гвоздику, и снова василек… Кактуса никто не знал, и еще многих красивых цветов не знали.

Из птиц никто не знал трясопузку, а из котов — морского кота. Хоботок судорожно сжал рот, чтобы его познания не выскочили наружу.

Потом учительница стала спрашивать, сколько дней в неделе, да сколько времен года, да сколько ног у человека, да сколько — у собаки. Сама-то она знала, но все равно спрашивала, чтобы узнать, знают ли это ученики. Учительницы так всегда делают.

Ученики все правильно ответили. Тогда учительница спросила:

— У кого еще четыре ноги?

Марис подняла руку и сказала:

— У нашей собачки тоже четыре ноги. Учительница сказала:

— Собачек мы уже называли, а еще у каких животных четыре ноги?

Дети подумали немного и стали выкрикивать:

— У кошки. И у коровы тоже четыре ноги.

— Правильно, — сказала учительница, — только, пожалуйста, отвечайте по одному. У кого еще четыре ноги? Думайте, думайте.

Дети думали, думали… Тут терпение Хоботка лопнуло, и он протрубил на весь класс:

— У меня тоже четыре ноги.

Класс переполошился. Все захотели увидеть, кто это такой, у кого четыре ноги. Учительница сказала:

— Я не вижу, кто это сказал. Встань, пожалуйста. Хоботок в два прыжка очутился у парты Сийма. Сийм со стыда залился краской.

— Хоботок, — крикнул он и поднял своего друга на руки.

"Теперь он поставит меня на парту, чтобы все видели", — подумал Хоботок.

Но не тут-то было! Сийм, наоборот, постарался его спрятать: вначале засунул за пазуху, но задние ноги остались торчать из-под полы, потом засунул в парту, но туда Хоботок не влезал. Тогда Сийм спрятал его за спину, потом в отчаянии попытался запихать в карман брюк, но под конец усадил его на парту между собой и Марис и отвернул лицо, будто он вообще не знает Хоботка.

Хоботок строптиво подумал: "Ах так, если Сийм не хочет меня замечать, то и я не буду замечать его". Он вскочил, оперся передними ногами на крышку парты и воскликнул:

— Я здесь!

— Ого! Глядите, резиновый слоник! — восторженно закричали дети. Но никто не стал ахать да охать, как тетя с зонтиком или парень с грязными ногтями. Учительница тоже оставалась спокойной. Она спросила:

— Ты кто такой?

— Я Хоботок! Я тоже знаю буквы! Я умею без бумаги и карандаша писать букву "о".

— Покажи, как ты это делаешь! — закричали дети.

Хоботок до предела раскрыл рот и округлил его. Рот действительно был похож на букву "о". Ученики громко выразили свое одобрение, потому что узнали еще одну премудрость. Это вдохновило Хоботка, и он воскликнул:

— Я знаю много цветов. Кактус, незабудка, забудка, а еще драч… нет, драч — это птица…

Сийм приложил палец к губам и прошептал:

— Грач…

— Не мешай, — сказал Хоботок, — нет, драч, потому что он драчун…

— Помолчи, — толкнул Сийм Хоботка в бок. Хоботок рассердился и крикнул:

— Ты никогда не даешь мне говорить, а сам ничего не знаешь!

— Уж во всяком случае я знаю больше тебя, — поддел его Сийм.

— Нет, не знаешь, — крикнул Хоботок. Вдруг он вспомнил утреннюю возню Сийма с носками и сказал: — Вот ты не знаешь, что надел утром три носка, а я знаю!

Сийм наклонился, посмотрел себе на ноги — Хоботок был прав. Но его ничуть не обрадовало, что нашелся потерянный носок. Он еще сильнее покраснел, украдкой сердито пихнул Хоботка и обозвал его балдой.

Хоботок собрался было поднять крик, но тут вмешалась Марис:

— Сийм, зачем ты бьешь маленького умного слоника?

Хоботок задвигал ушами. Он молодцевато выпрямился, от радости покрутил хоботом и сказал:

— У нас во дворе живет еще одна интересная птица — трясопузка!

— Трясогузка, — плачущим голосом сказал Сийм.

— Нет, трясопузка, потому что она трясет пузом, — заверил Хоботок. — И папа тоже говорит "трясопузка".

— Замолчи! Неужели ты не видишь, что все смеются над тобой? — жалобно взмолился Сийм.

Хоботок огляделся вокруг: меньше всего ему нравилось, когда кто-то смеялся над ним. Он увидел вокруг насмешливо-веселые лица ребят, и рот его захлопнулся.

— Говори, Хоботок! Говори! — закричали все вразнобой.

Хоботок будто воды в рот набрал. Он застыл, как изваяние, только его длинные ресницы вздрагивали.

Учительница сказала:

— Сядьте все на свои места, дети.

Все расселись. Марис тоже села, а перед этим крикнула:

— Вот до чего вы довели Хоботка. — Она нежно погладила его и хотела взять на руки. Но Хоботок вырвался — он очень не любил, когда его жалеют, и придвинулся поближе к Сийму.

Учительница стала перечислять, какие вещи нужно детям взять завтра с собой в школу: одну тетрадку в широкую линейку и одну — в клеточку, и букварь, и учебник по математике, и пенал. Но игрушки с собой брать не стоит.

Тут прозвенел звонок, и ученики могли идти домой, так как сегодня больше уроков не было.

Сийм вышел из класса последним, портфель в одной руке, Хоботок — в другой. Сийм дулся. Хоботок тоже дулся.

На лестнице сидела Мурляна, но теперь она была большая и круглая, втрое толще прежней Мурляны. Она ничего не сказала, только приподняла левую лапу — нет, на этот раз она не стала пересчитывать свои пальцы — и показала ладошку. В ней была точно такая же пробка, как в ноге у Хоботка.

Хоботок ничего не сказал.

Мурляна подмигнула левым глазом и указала кончиком уса на дверь. Но таблички на ней не было. В нижнем углу мелом было написано: "Из дальних странствий возвратясь, ты друга не забудь".

А под ним был нарисован цветок. Хоботку этот цветок был незнаком.

Сегодня папа пришел домой с радостным лицом и сразу же направился в маленькую комнату. Мама тут же пошла за ним.

Сийм сидел за столом и рисовал синий автобус. Хоботка не было видно. Он был под кроватью. Он всегда залезал под кровать, когда его будущее было мрачным.

— Ну, школьник, здравствуй! — сказал папа Сийму. — Как дела?

— Не знаю, — ответил Сийм.

Папа удивился:

— Кто же знает, если ты сам не знаешь?

Сийм рисовал синий светофор.

— Завтра я пойду в школу один, — сказал он. — Другие дети ходят одни.

— Конечно, один. Ведь ты уже большой мальчик, — согласился папа. — А почему твой светофор синего цвета?

— Другие карандаши потерялись, — сказал Сийм.

Папа огляделся вокруг — желтый карандаш валялся посреди комнаты, а кончик зеленого торчал из-под кровати. Папа сказал:

— Твои карандаши под кроватью, помяни мое слово.

— Тут нет карандашей! Тут я!

Папа с укоризной сказал:

— Хоботок, Хоботок, разве ты не знаешь, что жить под кроватью вредно для здоровья?

Из-под кровати послышалось сердитое сопение, а потом Хоботок сказал:

— А это не вредно для здоровья, когда ты говоришь "трясопузка" вместо "трясогузка"?

— Я могу тебе возразить, — сказал папа. — Врачи советуют произнести каждое утро до еды три раза "трясопузка".

— А когда маленький игрушечный слоник произносит "трясопузка", то все ученики смеются над ним, — донесся несчастный голос.

— Откуда ты это знаешь?

— Знаю.

Папа многозначительно кашлянул и сказал:

— А я знаю то, чего ты не знаешь!

Из-под кровати с любопытством высунулся хоботок. Он был усыпан веснушками, которые тоже глядели с любопытством. И голос с любопытством спросил:

— А что это такое, что ты знаешь?

— Я знаю, что ты сегодня ходил в школу.

Хоботок немного отодвинулся.

— Это тебе Сийм сказал?

— Нет.

— Ты, наверно, видел, как я стоял за деревом?

— Вот именно. Поэтому запомни раз и навсегда: когда прячешься за деревом, никогда не выставляй хобот наружу.

Хоботок целиком высунулся из-под кровати. Два зорких глаза изучающе посмотрели на папу — доброе у него лицо или злое. Лицо было совсем не злое.

— Мурляна оторвала мне хвост, а потом приклеила обратно, — с важностью сообщил Хоботок.

— Какая еще Мурляна? — спросили Сийм, мама и папа в один голос.

Хоботок испугался, что сболтнул лишнее, и собрался полезть обратно под кровать, но тут мама сказала:

— Хоботок, оставь свои фокусы. И живо вылезай из-под кровати. Как ты посмел один идти в школу! Какой ты непослушный!

Хоботок испуганно посмотрел в сторону стенного шкафа.

Папа перехватил его взгляд и воскликнул:

— А вот и плоды непослушания: Хоботок заболел. Нужно срочно уложить его в постель!

Про шкаф папа не вспомнил. Настроение у Хоботка улучшилось. Он беззаботно воскликнул:

— Я не болен, я здоров!

Папа серьезно сказал:

— У тебя корь: вон, весь хобот в красной сыпи.

Хоботок объяснил:

— Это не сыпь, это веснушки.

Сийм смочил палец, потер одну красную точку и сказал:

— Никакие это не веснушки. Это просто красным карандашом нарисовано.

Вдруг Сийм что-то заподозрил. Он полез под кровать, немного повозился там, потом встал, в одной руке горсть карандашей, а в другой-пустая коробка, и сказал плачущим голосом:

— Ну, конечно, это мои цветные карандаши, которые пропали, и у всех кончики обломаны.

— Хоботок, что это значит? — спросила мама. Хоботок стал объяснять:

— Это у меня веснушки. У Марис тоже были веснушки, а учительница с ней совсем не ругалась.

— У какой Марис? — спросила мама.

— А у той, что не разрешила Сийму меня бить.

— Что я слышу, Сийм? — удивился папа. — Ты бил в школе своего маленького игрушечного слоника?

Сийм перешел в наступление. Он громко воскликнул:

— А чего он говорит в классе разные глупости — все, о чем ты дома говоришь, и что я натянул три носка, и …

— Разве нельзя говорить правду?! — еще громче закричал Хоботок. — Уже и правду говорить нельзя!

Мама крикнула:

— О каких трех носках вы толкуете?

Сийм рассказал ей историю с носками.

Мама облегченно вздохнула, что загадка разрешилась. Она не любила загадок. Она любила, чтобы все было ясно.

Хоботок тоже вздохнул облегченно, как после долгого плача. Казалось, все вопросы разрешились благополучно. Но тут Сийм выудил из-под кровати свой новый учебник и захныкал:

— Смотрите, что здесь начиркано!

На задней обложке учебника черным карандашом была нарисована круглая, как шар, кошка.

Папа внимательно пригляделся к ней, словно она была ему знакома, и спросил:

— Хоботок, кто это?

Хоботок тоже посмотрел на кошку и сказал:

— Я думаю, это Мурляна.

На этот раз никто не спросил, кто такая Мурляна. Сийм еле сдерживал слезы. Мамин взгляд был устремлен на шкаф. Папа кивнул ей, взял в руки Хоботка и сказал:

— Да, дружок, мама очень верно сказала: всему есть предел. — И засунул Хоботка в шкаф.

В комнате было тихо и темно. Только уличный фонарь отбрасывал на штору слабый свет. Время от времени он покачивался, и тогда казалось, будто по малюсеньким клеточкам шторы ползают малюсенькие плюсы и минусы. Но это только казалось так. Плюсы вообще не могут ползать, потому что у них нет ног, и у минусов тоже нет. Вот мухи ползают по шторе вверх-вниз. Но все время они тоже не ползают, иногда летают и жужжат.

Сийм уже спал, но не совсем, а только чуть-чуть: как раз засыпал. Вдруг ему показалось, что кто-то постучал. Тихо-тихо.

— Это, наверно, Хоботок, — решил Сийм. — Ему в шкафу скучно, вот он и стучится.

Хотя Сийм и был всерьез обижен на Хоботка, он все же от души сочувствовал ему. Сийм тихонько постучал в дверцу шкафа и приветливо спросил:

— Ты чего стучишься, Хоботок?

— Вовсе я не стучусь, — послышался грустный приглушенный голос.

— Кто же стучался?

— Ты сам стучался.

— Сейчас-то стучался я, а кто стучался раньше?

— Я не стучался. Я думал.

— О чем ты думал?

— А о том, что маленькому игрушечному слонику ничего нельзя делать. В школу ходить — и то нельзя, сразу запирают в шкаф.

— А ты не чиркай в чужих учебниках, — пожурил его Сийм.

— А я и не чиркал в твоем новом учебнике!

— Интересно, кто же это сделал? Папа? Или мама?

— Это папа, — решил Хоботок.

Сийм фыркнул: так смешно было представить, как папа рисует в его учебнике кошек. Но Хоботку он строго сказал:

— Не болтай глупостей!

Некоторое время царила тишина, а потом из шкафа донесся радостный голос:

— Я знаю, кто это сделал! Это Мурляна!

— О какой Мурляне ты все время твердишь? — спросил Сийм.

Снова молчание. Хоботок раздумывал, говорить о Мурляне или нет. Наконец, он все же решил сказать. Бояться ему было нечего — самое худшее было уже позади.

— Мурляна — школьная кошка, — сказал он. — Ей семь тысяч лет…

— Таким старым никто не может быть, — сказал Сийм.

— А вот она может. Она мне сама сказала.

— Она наврала.

— Нет, Мурляна вообще не врет. Она не разрешила про нее никому рассказывать, а я все равно проговорился. Вот она и набедокурила, чтобы меня упрятали в шкаф.

Сийм, конечно, не поверил ни одному слову Хоботка, но не стал его прерывать, потому что хотел загнать его вопросами в тупик.

— Интересно, как кошка добралась до моей книжки? — начал он свой допрос.

— Она взяла ее из твоего портфеля, а еще взяла твой черный карандаш. Залезла под кровать и стала чиркать.

— Может, ты знаешь и то, как она попала в нашу квартиру?

— Очень просто. Она пошевелила левым усом, и дверь сама открылась. А когда она шевелит правым усом, все начинают летать.

— Кто — все?

— Букашки-таракашки и зеленый попугай. Я сам видел.

— Где ты это видел?

— В живом уголке.

— Странно, почему я не видел! Я тоже был в живом уголке. Мы перед торжественным собранием обошли всю школу. А этот зеленый попугай просто-напросто чучело. Ты подумай сам, если бы тебя набили ватой, ты бы смог летать?

— А вот он хлопал крыльями и кричал: "Дур-рак! Дур-рак!" А стоит Мурляне свистнуть, как раздастся страшный взрыв!

— Ты сам слышал?

— Да. Мурляна научит и меня свистеть. Я уже немножко умею.

— Ну-ка посвисти, я послушаю.

— В шкафу нельзя свистеть. В шкафу темно.

Сийм не сомневался, что историю с Мурляной Хоботок сочинил для того, чтобы вырваться на свободу. Для игрушечного слоника хитро придумано! Но пора было спать, и Сийм сказал:

— Давай теперь спать, Слоняйка. Мне завтра рано вставать. Ведь я должен идти в школу.

— Мне тоже рано вставать. Я тоже должен идти в школу, — сказал Хоботок.

— Нет, нет! И не надейся! — испугался Сийм. — В школу ты больше не пойдешь! Тебя никто не выпустит из шкафа!

Хоботок озабоченно сказал:

— Но тогда Мурляна сильно разозлится. Она снова придет и исчиркает всю твою книжку.

Сийма не испугали угрозы Хоботка. Он устало сказал:

— Хватит болтать, никакой Мурляны вообще не существует, потому что кошки не умеют свистеть и рисовать тоже не умеют.

Хоботок оторопел:

— Откуда ты это знаешь? — взволнованно спросил он.

— Знаю — и все. Ты эту Мурляну выдумал!

Сийм говорил так убежденно, что совсем сбил Хоботка с толку. А что, если кошки действительно не свистят и не рисуют? Если Мурляна — это чистая выдумка? Тогда… тогда нет никого, кто пустил бы его в школу.

А эта мысль была такая грустная, что Хоботок бросил ее на полпути и уснул.

У Сийма тоже глаза закрылись, но тут снова кто-то постучал. Теперь уже явственно. Стучались в окно. Сийм от страха спрятался с головой под одеяло. Потом осторожно выглянул. В углу окошка что-то поблескивало. Сийм вылез из кровати, подкрался к окну и увидел, что за окном сидит попугай из живого уголка, а в клюве у него листок бумаги. А на нем корявыми печатными буквами что-то написано. Эти буквы-то и блестели.

Сийм открыл окно. Попугай шумно влетел в комнату, сделал над ней круг, выронил из клюва записку и, прокричав "Дур-рак! Дур-рак!", улетел.

Сийм поднял записку и прочитал:

— Хоботок, — виновато прошептал Сийм.

Из шкафа не донеслось ни звука. Сийм открыл дверь.

Хоботок, расстроенный, спал. Сийм схватил его на руки, стал тормошить, приговаривая:

— Проснись, Слоняйка! Милый Слоняйка, проснись!

— Чего я опять натворил? — спросил Хоботок сквозь сон.

— Ты ничего не натворил, — успокоил его Сийм. — Мурляна прислала тебе ученический билет… Теперь я верю, что это не ты исчиркал мою книжку…

Хоботок вмиг взбодрился.

— Вот всегда так! Никто не верит тому, что говорит маленький Слоняйка! Но потом я всегда бываю прав!

— Я верю, верю, — успокоил его Сийм. — Но что-то мне стало прохладно.

Он уложил Хоботка у себя в изголовье, а сам закутался в одеяло. Когда Сийм согрелся, он сказал:

— Но ты, Хоботок, на наш урок не приходи, а иди на урок к Мурляне. Будем видеться только на переменах.

Хоботок ничего не ответил. На радостях, что снова оказался прав, он заснул.

Чудище-Юдище и Мурляна

Сийм сидел за столом и выводил восьмерки. Делал он это неохотно, потому что должен был писать их так, как показано в учебнике: начинать сверху с середины, потом постепенно заворачивать влево вниз, затем вправо, потом повернуть вверх и прийти на старое место. Это было ужасно нудное занятие. К тому же восьмерки выходили какие-то кособокие и помятые, будто они наехали на дерево. А ведь Сийм изобрел хороший метод, как можно очень просто получить красивую восьмерку: сперва нужно написать обыкновенную цифру три, а потом написать еще одну, повернутую носом к первой. Вот и готова восьмерка! Но так писать не разрешалось. Никто не разрешал: ни учительница, ни мама, ни … Папа, может, и разрешил бы, но у него Сийм не смог спросить разрешения, потому что мама увела его в кино. Поэтому Сийму ничего не оставалось, как писать кособокие и помятые восьмерки. Они нагоняли на него тоску.

Сийм вздохнул и отупело обвел глазами комнату. Взгляд его остановился на Хоботке, который стоял с карандашом в хоботе, крепко прижавшись к косяку двери, и на высоте своей головы проводил черточку.

— Хоботок, что ты делаешь? — удивленно спросил Сийм.

— Ничего, — смутился Хоботок.

— Ты измеряешь свой рост?

— А что толку его измерять? — безутешно сказал Хоботок, прошелся по комнате, прыгнул на диван и уставился в одну точку.

Сийм что-то вспомнил и сказал:

— Хоботок, что-то я тебя давно в школе не видел.

Хоботок с безразличием сказал:

— Ты и не мог меня видеть, потому что, во-первых, на переменках вы так носитесь с Ханно и Эльдуром, что ты даже учительницы не замечаешь, а во-вторых, мои уроки как раз тогда, когда у тебя переменки, а в-третьих, я больше не хожу в школу.

Эта новость удивила Сийма. Он воскликнул:

— Почему же ты больше не ходишь?

— По очень простой причине. Я уже и без того умный.

Сийм недоверчиво посмотрел на него и сказал:

— Если ты такой умный, напиши-ка мне несколько красивых восьмерок.

Хоботок прыгнул на стол, положил передние ноги на лист тетради, чтобы он не помялся, и принялся старательно выводить восьмерки. Он это делал совсем иначе: сперва рисовал маленький круг вверху, потом чуть побольше внизу, а потом соединял их между собой черточкой. Это выходило у него очень ловко. Уже были готовы три восьмерки.

Только теперь Сийм догадался вмешаться.

— Разве это восьмерки? — с упреком воскликнул он. — Это муравьи.

— Нет, не муравьи, — ответил Хоботок. — Муравьи дрыгают ногами. А мои восьмерки не дрыгают.

— У них нет ног, потому. А если ты им пририсуешь ноги, они убегут из тетрадки.

Хоботок пририсовал восьмеркам ноги. Но восьмерки все равно не убежали. Тут Сийм поднял страшный крик:

— Посмотри, что ты наделал! Что завтра скажет учительница, когда увидит эти восьмерки? Ты чего наврал мне, что ты умный, а сам не умеешь писать красивые восьмерки!

Раньше, когда Хоботка отчитывали, у него всегда округлялись глаза. Теперь же он заносчиво поднял хобот и сказал:

— Не знаю, какие восьмерки вам велят писать, но в Мурляниной двоичной системе они пишутся так, как я написал.

Сийм потерял дар речи. Он впервые слышал о двоичной системе. Но не мог же он показать своему игрушечному слонику, что тот знает больше, чем он.

За дверью позвонили. Сийм со вздохом облегчения побежал в переднюю. Когда звонят, ребенок имеет полное право не писать восьмерки. На радостях Сийм забыл отправить Хоботка в маленькую комнату, как он в последнее время делал, когда кто-то приходил к нему.

В комнату вошли Ханно, Марис и Эльдур.

Эльдур воскликнул:

— Симка, айда в киношку. В "Космосе" идет "Чингачгук — Большой Змей".

— Нам надо спешить, — поторопил Ханно. Сийм жалобно сказал:

— Я не могу идти. Я еще уроки не приготовил.

— Потом сделаешь, — посоветовал Эльдур. — У меня тоже ничего не сделано.

— Но я пообещал маме, что никуда не пойду, пока все уроки не приготовлю.

— А тебе еще много осталось? — спросила Марис.

Сийма этот вопрос обнадежил. Он быстро ответил:

— Не очень. Одну страницу я уже исписал, а на другой нужно написать еще три строчки.

— Валяй быстрее, — подбодрил Эльдур.

— Мы пока посмотрим книжки, — сказал Ханно. Его очень интересовали книги Сийминого папы, потому что их разрешалось рассматривать только очень осторожно.

Ребята гурьбой ввалились в комнату. Сийм бросился к столу писать.

Марис подошла к нему взглянуть, как дела продвигаются. Она сделала испуганные глаза и спросила:

— Что ты здесь нацарапал?

— Это восьмерки, — сказал Сийм. — А ноги я им резинкой сотру.

— Они не сотрутся, они нарисованы цветным карандашом, — озабоченно сказала Марис. — Тебе придется вставить в тетрадку новый лист и написать новые восьмерки.

Хоть времени и было мало, Марис заставила себя спокойно сесть на диван. Тут она заметила Хоботка, взяла его на руки и нежно погладила по голове.

Дурное настроение Хоботка как рукой сняло. У него даже появилось сильное желание замурлыкать — так хорошо было ему. Но он взял себя в руки. Что позволено коту, не позволено слону. Вот коту не к лицу, если он, как слон, начнет трубить. И правильно. Если каждый будет делать то, что ему в голову взбредет — карандаш извиваться, червяк рисовать, чайник колоться, а кактус кипеть — какая будет на свете неразбериха!

Мурлыкать Хоботок не стал, но он не смог удержаться, чтобы тихонько не взвизгнуть. И хотя он сделал это тихонько, мальчики все же услышали. Ханно поднял от книги удивленный взгляд, а Эльдур наморщил нос и презрительно усмехнулся.

Сийм, который как раз менял в тетради лист, так растерялся, что нечаянно порвал обложку.

А сам Хоботок так напугался, что со страху онемел и окаменел. Он лежал на коленях у Марис, словно какая-то резиновая игрушка.

Сийм помахал порванной обложкой и несчастным голосом сказал:

— Теперь мне придется и обложку сменить.

Вместо того чтобы утешить друга в беде, Эльдур разгорячился:

— Некогда нам ждать, пока ты тут копаешься. Или сейчас идешь с нами, или мы уходим без тебя.

Теперь разозлился Сийм. Он сказал:

— Идите, если вы так торопитесь. Я вас не просил ждать.

Ясное дело, что на такие слова все повернулись и ушли.

Когда Сийм остался с Хоботком вдвоем, он почувствовал, что они не одни, что в комнате есть кто-то третий. Его не было видно, но он был рядом с Сиймом, где-то за спиной или даже внутри него самого и грыз его.

Не пролез ли этот невидимка в комнату уже тогда, когда Сийм сражался с восьмерками? Уж не он ли толкал его под руку, и поэтому цифры получались такие кособокие? Конечно, это был он. И он же поссорил Сийма с друзьями.

Кто бы это мог быть — этот вредный невидимка?

Сийм думал и думал, пока ему не вспомнилось, что этот негодник докучал ему и раньше. Он вспомнил, что в таких случаях они с Хоботком крепко обнимали друг друга, уходили в какое-нибудь другое место и начинали играть во что-нибудь веселое или тихонько пели, или рассказывали интересные случаи из своей жизни. И всегда это помогало. Тот противный всегда исчезал.

Вдруг это поможет и теперь?

Сийм с надеждой взглянул на Хоботка. Но тот посмотрел на него отсутствующим взглядом. От этого внутри у Сийма заныло еще сильнее, а что хуже всего — захотелось пилить Хоботка. Но он этого не стал делать, а только спросил:

— Ты чего в последнее время такой скучный?

Хоботок грустно улыбнулся, немного помолчал и ответил:

— Ты больше не играешь со мной, потому. Ты стесняешься меня.

Хоботок сказал чистую правду. С тех пор, как Сийм пошел в школу, он уделял ему все меньше и меньше внимания. Игры Хоботка казались ему теперь слишком детскими, а его высказывания заставляли Сийма краснеть за него. Но что-то помешало Сийму откровенно сказать это. Наверно, ему не хотелось признаваться, что он бросил его первым. Поэтому Сийм воскликнул:

— Так давай играть, чего ты сидишь как истукан!

Они направились в маленькую комнату.

Хоботок оживился и, полный надежд, полез в стенной шкаф. Вылез оттуда задом наперед с коробкой кубиков и сказал:

— Давай построим башню "Длинный Герман". Сделаем Германа длинным-длинным.

Они принялись строить. Но кубики были будто круглые, не хотели держаться друг на друге. Получилась какая-то жалкая развалюха, а не башня.

Сийм разрушил ее. Он порылся в стенном шкафу и вытащил оттуда кегли.

— Давай лучше катать шары. Кто собьет кеглю, тот может бросить еще раз.

Они стали катать шары. Но шары были будто квадратные: никак не хотели катиться, а прыгали, как лягушки, — и все мимо.

Сийм сбил кегли ногой. Они устало шлепнулись на пол, будто были из теста.

Сийм мрачно посмотрел вокруг. Ему показалось, что кактус насмехается над ним. Он подошел к цветочному столику, скорчил страшную рожу и сказал:

— Ты дурак!

Но старый забияка не проронил ни звука.

Все вокруг было некрасивым, немым, мертвым. Внутри у Сийма загрызло еще сильней. Ему хотелось кричать.

Но ведь не станешь ни с того ни с сего кричать… Это может показаться по меньшей мере странным.

Всегда должен быть кто-то, кто виноват в нашем плохом настроении.

Сийму не пришлось долго искать виновника. Конечно, это была школа, та самая долгожданная школа, в которую еще два месяца назад он шел с замирающим сердцем. Теперь же он ругал ее.

— И кто только эту школу выдумал?! И кому она только нужна?! А если уж без нее не обойтись, почему она не может быть такой, чтобы дети ходили туда с радостью?! Ведь это так просто! Нужно только, чтобы в школу ходили, как в кино: хочешь — идешь, не хочешь — не идешь. И чтобы учеба была как игра: дети учатся, когда хотят, учат, что хотят и сколько хотят, и чтобы не надо было писать пять строчек восьмерок, когда все люди сидят в кино. Почему это не так? Почему все на свете вообще устроено будто назло детям?!

Но на душе у Сийма от этого ворчания легче не стало. Внутри загрызло просто нестерпимо. Бедный Сийм забрался на диван и стал стучать головой об его спинку.

Хоботок растерянно смотрел на своего старого друга. Он уже был не властен над сердцем Сийма. Поэтому он даже не осмелился начать вслух его утешать.

Он только тихо сказал, кивая и вздыхая:

— Вот оно, хваленое детство, вот она — золотая пора. Как только ребенок идет в школу, появляются свои обязанности, свои заботы.

Интересно, откуда он узнал эту премудрость, во всяком случае не от Мурляны.

Сийм услышал, как открылась дверь. "Наверно, пришли папа с мамой", — подумал он и уже хотел бежать им навстречу. Он спрыгнул с дивана, но дальше не пошел: из передней не доносилось ни разговора, ни шагов. Странно.

Кто бы это мог войти в их квартиру так бесшумно?

Дверь закрылась.

А как же тот — вышел или притаился в передней?

Он хороший или плохой, а может, очень плохой?

У Сийма сильно заколотилось сердце.

Оказалось, тот не ушел, потому что… потому что медленно отворилась дверь и… никто не вошел! В передней тоже никого не было! Но на самом деле кто-то был! Сийм вначале никого не видел, потому что смотрел вверх. Но тут он услышал вежливое покашливание и взглянул вниз: он увидел черную как смоль кошку, в белой манишке и белых носочках. Это была Мурляна собственной персоной. Она кивнула в знак приветствия и сказала:

— Мне очень приятно познакомиться с тобой, Сийм. Честно говоря, мне следовало это сделать уже давно. Но такова участь всех педагогов — с родителями примерных учеников знакомятся в последнюю очередь. И то лишь в том случае, если примерный ученик сачковал или отмочил номер еще почище…

Вдруг Мурляна навострила ушки.

— Что я слышу? — Она повернулась к Сийму правым ухом, озабоченно наморщила бровь и тихо сказала:

— Грызет! У тебя внутри грызет! Это оно!

— Кто? — оторопело спросил Сийм.

— Мой личный враг — Чудище-Юдище. В широких кругах оно известно под названием черного червя, но его научное название Чудовиус-Юдовиус. Мне до сих пор неясно, почему такому противному зверю дали такое красивое имя. Итак, для начала мы его изгоним из тебя, поймаем и спустим в раковину.

Сийм осторожно потрогал свой живот и с опаской спросил:

— А как оно выглядит?!

Мурляна пренебрежительно сказала:

— Оно вообще никак не выглядит. Ни кожи, ни рожи. Каждый из нас чувствовал на себе, как оно грызет, но никто не видел его самого, а только его тень. Поэтому его очень трудно поймать. Но это уж моя забота. Итак, к делу! Через что оно могло залезть в тебя?

Сийм показал пальцем на рот. Он думал, что все, что у него внутри, попадает туда через рот.

— Нет, — сказала Мурляна твердо. — Чудище-Юдище проникает в нас только одним путем — через несделанные дела. Скажи, что ты не сделал?

Сийм припомнил все свои ежедневные обязанности: 1) Снимая ботинки, развязать шнурки! — Сделано. 2) Надеть тапочки! — Надел. 3) Взять из шкафа яблоко и съесть! — Съел… Все было сделано. И он сказал: — У меня все дела сделаны!

Проговорив это, он почувствовал, как Чудище-Юдище стало опять грызть. Когда о нем говорили, оно не подавало признаков жизни. Наверно, надеялось, что про него забудут и оставят в покое.

От Мурляны не ускользнул ход событий. Она быстро учинила допрос:

— Ты стишок выучил?

— Я выучил его уже в школе.

— А листик нарисовал?

— Нарисовал.

— А вам не задавали писать восьмерки?

Сийм пристыженно кивнул головой.

— Как я забыл про них! Мне еще надо написать три строчки восьмерок!

— Это излюбленный прием Чудища-Юдища — напустить дым забывчивости, — сказала Мурляна с видом знатока. — Но оно еще пожалеет о своем низком поступке, как оно жалело неоднократно и раньше. Бери карандаш в руки, Сийм!

Сийм послушно взял карандаш, сел за стол и сказал:

— Мне сперва нужно поменять листок в тетради.

Мурляна вскочила на стол, внимательно обследовала тетрадку Сийма и спросила:

— Зачем?

— Из-за этих восьмерок с ногами.

— Тем легче будет прогнать их отсюда! — сказала Мурляна и громко фыркнула. Тут же три восьмерки кувырком покатились на пол — и страница была чистая. Сийм не стал их разыскивать, а быстро принялся писать школьные восьмерки. Он словно боялся, что эти ногастые прибегут обратно.

Когда была готова одна строчка красивых восьмерок, Сийм почувствовал большое облегчение. Он даже осмелился поднять голову и… задать вопрос, который ему первым пришел на ум:

— Мурляна, а что такое двоичная система?

Мурляна стала медленно, с явным удовольствием, объяснять:

— Двоичная система — это хорошая вещь. Я придумала ее на досуге как-то в воскресенье, когда не смогла пойти гулять в Кадриорг, потому что шел противный дождь, а мой зонтик был в починке.

— Так что же это такое?

— Ну как тебе объяснить? Вот вы в школе пользуетесь десятью цифрами. Но их так легко перепутать, если они к тому же кривые. Вот я взяла и выкинула восемь цифр, оставила только две.

— Единицу и двойку?

— Нет, двойка тоже кривая. Я оставила единицу и нуль. Вот это и называется двоичной системой, когда есть только единица и нуль.

— Ну а если…

— Что — если? Спрашивай смелее!

— А если я хочу написать, что у меня 5 копеек?

— Разве папа дал тебе 5 копеек?

— Нет, не дал, никто их не давал. Просто я хочу знать, как это можно написать.

— А это невозможно написать. Коли у тебя нет копеек, так и нечего писать, что есть. Это называется враньем.

— А это можно написать, что у меня нет 5 копеек?

— Это, конечно, можно.

— А как я это напишу?

— Очень просто. — Мурляна взяла в руки карандаш. — Вначале напишешь нуль. — Она вывела на порванной тетрадной обложке.

— Над нулем нарисуешь единицу, вот так,

а потом перечеркнешь ее другой единицей.

Два пишется так:

, шесть:

, девять:

Правда, очень просто?

— Просто, — признался Сийм. — Дай-ка я тоже попробую.

Мурляна погрозила указательным пальцем правой лапы и сказала:

— Погоди, погоди, напиши-ка еще одну строчку, и тогда поговорим.

Сийм принялся писать. Он писал с ожесточением и старанием. С ожесточением — потому, что хотел быстрее избавиться от Чудища-Юдища. А со старанием — чтобы быстрее услышать, что ему еще расскажет Мурляна. Закончив строчку, он нетерпеливо спросил:

— А теперь мне можно писать цифры двоичной системы?

— Я лично не советую, — дружески сказала Мурляна. — У тебя могут возникнуть недоразумения. Потому что моя двоичная система отличается от той, которой пользуются люди и вычислительные машины. Им неохота чертить единицы вдоль и поперек, поэтому они ставят их в один ряд с нулями. Не веришь — спроси у папы. Например, 5 они пишут так: 101, а 9 — 1001. Правда, смешно?

Сийму больше понравилась двоичная система Мурляны. Он с интересом спросил:

— Мурляна, а ты еще что-нибудь изобрела?

— Есть кое-что, — скромно, но с достинством ответила Мурляна. — Но лучше всего моя теория относительности. Это насчет часов. Нужно, чтобы было двое часов, иначе нет никакой относительности, и теории тоже нет.

Сийм обрадовался. Он давно хотел узнать, что такое теория относительности, и теперь ему представилась такая возможность.

Мурляна продолжала рассказывать:

— Теория относительности — это удивительная вещь. Например, если кто-то очень быстро идет, то его часы начинают идти медленнее, чем у того, кто сидит. И знаешь, как я это доказала? Я поймала молнию, надела ей на шею карманные часы и запустила ее вертеться вокруг земли. Молния бегает быстрее всех на свете, потому что она не что иное как электричество, правда, без проводов и кнопок. Пока ты скажешь один раз "ну", она сделает восемь витков вокруг земли — вжик-вжик-вжик-вжик-вжик-вжик-вжик-вжик! Сама я сидела на крыше школы и смотрела на другие часы. Вот тогда и обнаружилось, что у молнии часы отстают от моих часов.

— А почему так получается, что у того, кто очень быстро бегает, часы отстают?

— По очень простой причине: ему некогда их завести. И под конец часы совсем останавливаются. Сийм понимающе кивнул:

— Если так, то конечно… Но…

— Но третью строчку ты еще не написал, — сказала Мурляна и кончиком хвоста указала на тетрадку.

Сийм принялся за третью строчку. Она пошла у него как по маслу. Когда строчка подходила к концу, Мурляна приготовилась к прыжку. Но Сийм этого не заметил, так он был увлечен выведением последних восьмерок. Они получились у него очень красивые. Как только он поставил точку, случилось что-то неожиданное: какая-то тень выскочила из-под его карандаша и прыгнула на пол. Это было не что иное как Чудище-Юдище.

Мурляна не зевала: она бросилась вслед за ним.

Началась страшная погоня: грязно-серая тень юркнула под кресло, оттуда бросилась в угол, пробежала по книжной полке вверх, потом вниз, прыгнула за диван, потом мотнулась за занавеску, потом вскочила на цветочный столик, оттуда — на пол. Но Мурляна не отставала. Чудище забилось под диван, Мурляна настигла его и там. Чудище полезло вверх по стенке, Мурляна, стуча коготками, полезла за ним. Чудище по потолку удирало от нее…

Сийм и Хоботок, прыгая от волнения, наблюдали за необычной охотой. Они от всей души хотели помочь Мурляне, но ничего умнее не могли придумать, как время от времени кричали: "Мурляна, оно в углу! Мурляна, оно за занавеской!"

Когда Чудище-Юдище бежало по потолку, Сийму и Хоботку было ясно, что на этот раз оно не улизнет. Но что сделала Мурляна? Она для смелости фыркнула и со всех ног кинулась за беглецом. Со всех ног потому, что по потолку медленно ходить нельзя — тут же свалишься вниз.

Чудище-Юдище не ожидало, что Мурляна полезет за ним на потолок. Оно остановилось, чтобы почесать за ухом, и в тот же миг оказалось в когтях у Мурляны.

С победным визгом она спрыгнула с потолка и побежала на кухню. Журчание воды в раковине возвестило об очередной победе над ненавистным врагом.

Благодарные Сийм и Хоботок проводили Мурляну в переднюю. Она уже собралась уходить, но тут вдруг постучала себя лапой по лбу и воскликнула:

— Семь тысяч лет — это вам не семь лет! Я так мило провела с вами время, что вообще забыла, зачем приходила!

— Разве ты пришла не затем, чтобы поймать Чудище-Юдище? — удивился Сийм.

— Нет, его я встретила у вас совершенно случайно, — ответила Мурляна.

— Ты пришла, чтобы поиграть с нами, — решил Хоботок.

— Нет, я пришла посмотреть, что с тобой случилось — ты так долго сачкуешь.

Сийм оторопел: как же так?! Ведь его Хоботок самый примерный ученик и вдруг — сачкует!

Хоботок посмотрел на Мурляну, опустил глаза и упрямо сказал:

— А чего мне в школу ходить — я уже и так все знаю!

— Позволь спросить, что — все? — удивленно пошевелила ушами Мурляна.

— А то… что моя черточка нисколечко не поднялась выше, а стоит все на одном месте, — сказал Хоботок и показал на косяк двери. От его середины поднимались вверх сантиметр за сантиметром черточки Сийма, а в самом низу была проведена одна корявая извилистая черта.

Упрямство Хоботка сменилось грустью. Он сказал, моргая глазами:

— Я вот учусь-учусь, а все никак не вырасту.

Мурляна ободряюще воскликнула:

— Хоботок, дорогой! А зачем тебе быть большим?! Ведь ты не автобус, который возит по утрам детишек в школу, а их родителей — на работу. Автобус должен быть большой, иначе пассажирам будет тесно, они навалятся на детей, и детям будет плохо. Главное — быть не большим, а умным. Взгляни на меня — я не бог весть какая туша, но по крайней мере я знаю, сколько будет дважды два и кое-что еще. А ты спроси у автобуса, хотя бы то, какой сегодня день или сколько стоит "Эскимо" или… как его зовут. Ничего он тебе не сумеет сказать — только протарахтит в ответ. Надеюсь, ты понял, что я этим хотела сказать?

Мурлянины слова утешили Хоботка. Он сказал уже гораздо веселее:

— Да, я все понял. Я больше никогда не буду ездить на автобусе.

Мурляна кашлянула и сказала:

— Это твое дело. Но все же я была бы рада увидеть тебя с поднятым хоботом в ближайшее время за школьной партой. А теперь оставь нас, пожалуйста, с Сиймом одних.

Хоботок понуро поплелся в комнату. Мурляна заговорила вполголоса:

— С педагогической точки зрения хвалить или ругать ученика в его присутствии неверно…

У Сийма заколотилось сердце: какой номер еще мог выкинуть Хоботок?

— … поэтому я и отослала его в другую комнату. Даже если он сейчас и подслушивает наш разговор, приложив ухо к двери, это уже нас не касается. Я должна сказать, что в моей практике редко встречались игрушечные слоники с такой светлой головой и добрым сердцем…

Сийм с облегчением вздохнул.

— … Единственное, чего я пожелала бы ему — это упорства, упорства и еще раз упорства… До свидания, Сийм! Надеюсь, наша встреча не останется последней!

Сийм улыбнулся своей самой милой улыбкой и пробормотал:

— До свидания. Нет… то есть да… не останется последней.

Мурляна еще раз с достоинством кивнула и, по рассеянности забыв открыть дверь, прошла прямо сквозь нее на лестницу.

Сийм ворвался в комнату. Хоботок, который почему-то в это время стоял за дверью, со всего размаху шлепнулся на пол. Сийм воскликнул:

— Запоминай каждое слово, что я тебе скажу, Слоняйка! С завтрашнего дня ты открываешь новую страницу в своей жизни: никакого сачкования!

— Это тебе Мурляна сказала?

— Да.

— Чего она тебе еще сказала?

— Тебе необязательно знать. Будь у тебя хоть чуточку больше упорства…

— Но ведь ты сам говорил, что это очень глупо, что дети должны учиться и тогда, когда им неохота…

— Пожалуйста, не говори о вещах, в которых ты ничего не смыслишь. Одно ясно — ты продолжаешь учебу, потому что… — Сийм усадил Хоботка к себе на колени. — Потому что ты, Слоняйка, не глупый. Это сказала сама Мурляна, она даже больше сказала…

— Что у меня очень светлая голова и доброе сердце, да?

— Ты, конечно, подслушивал за дверью?

— Нет, не подслушивал. Просто я так думаю.

— Рассказывай! Ну ладно, неважно, как это было. Важно то…

— Что ты снова будешь играть со мной и не будешь отсылать в маленькую комнату, когда придут мальчишки.

— Хорошо, не буду. Но ты, пожалуйста, не визжи, когда они в гостях у нас. Они неплохие ребята, только…

— Хорошо, больше не буду визжать. А по вечерам мы станем рассказывать друг другу, что мы делали днем.

— Ладно, а еще…

— А еще…

Они поняли друг друга с полуслова, и это перенесло их в самое начало их дружбы и заставило тесно-тесно прижаться друг к другу.

— Слоняйка, а ты помнишь, как ты свалился в колодец?

— Да, я все помню…

Родители, вернувшись из кино, застали их спящими в кресле в объятиях друг друга.

Хоботок проигрывает войну

Как легко давать красивые обещания и как трудно их выполнять! На другой же день Сийм побежал в кино смотреть индейцев и… затерялся в дремучих вековых лесах. Мир бледнолицых перестал для него существовать и Хоботок — тоже.

Хоботок же утратил малейший интерес к науке. Только одну вещь он еще хотел знать. Дни и ночи он размышлял над нею. Хоботок сидел неподвижно в углу около радио, уставившись в одну точку, и все думал, думал. Со стороны могло показаться, что он спит с открытыми глазами. Но Хоботок не спал, он бился над вопросом: куда уходит дружба? Мяч убегает за куст сирени или поленницу дров, цветные карандаши закатываются под кровать или книжную полку. Папа уходит к друзьям. Яблоко исчезает в животе у Сийма. Все это ясно и понятно. А дружба, куда она уходит?

Хоботок занимался расследованием этого вопроса не из праздного любопытства. У него была четкая цель: как только он выяснит, куда запряталась дружба, он отправится туда — будь это хоть на краю света — и вернет ее.

За этими размышлениями Хоботок не замечал больших перемен, которые происходили вокруг. Вернее, он их замечал, но не придавал им значения.

Ханно и Эльдур стали все чаще наведываться к Сийму. Но они были уже не Ханно и Эльдур, а Зоркий Орел и Быстроногий Олень. Да и Сийм уже был не Сийм, а Большой Змей. Марис неожиданно превратилась в Уа-та-Уа.

Все четверо были ловкими и отважными воинами, каждый из них заслуживал быть вождем. Но, к сожалению, все не могут быть вождями, кто-то должен быть и племенем, иначе некого вести за собой в поход. Договорились, что вождями будут Зоркий Орел и Большой Змей, а Быстроногий Олень и Уа-та-Уа будут их племенами. Каждому — по племени. А чтобы было интересней, племена ходили в поход то с одним, то с другим вождем.

Вожди построили себе вигвамы: Зоркий Орел — в старом пустующем сарае за своим домом, а Большой Змей — у себя во дворе, в узком проходе между поленницей дров и забором. Вигвам Большого Змея был без крыши и боковых стен, зато имелось два выхода. На войне очень важно, чтобы у тебя было одним выходом больше, чем у врага. А еще в вигвам вел потайной — ход — расшатанная доска в заборе, которая запросто отодвигалась. Но об этом никто не должен был знать.

Вожди разрабатывали хитроумные военные планы. Например, Зоркий Орел со своим племенем пробирался через прерию (то есть: напрямик через два двора, которые соединяли их дома) или через вековые леса (то есть: в обход, по улицам) во владения Большого Змея, окружал его вигвам и со страшными боевыми криками атаковал его. Большой Змей и его племя вначале оказывали доблестное сопротивление (то есть: испускали точно такие же дикие вопли), но потом вынуждены были сдаваться в плен и их скальпировали (то есть: снимали у них с головы украшения с перьями).

Зоркого Орла невозможно было атаковать в его вигваме, потому что он всегда запирался изнутри на крючок. Его приходилось вначале выманивать оттуда, и только тогда внезапно атаковать.

Это были очень дружественные военные походы. Ну, иногда, конечно, бывали и разногласия, но какая война обходится без них.

Как-то Быстроногий Олень явился к Большому Змею, держа в вытянутой руке пластмассовый пистолет и прицеливаясь. Как только он вошел в переднюю, он тут же выстрелил. Пуля — деревянная палочка с резиновым наконечником — ударилась в дверь ванной и приклеилась к ней.

— Я больше не племя Ханно, — объявил Быстроногий Олень. — С Ханно вообще нельзя дружить — больно задаваться стал. Давай пойдем на него войной. — И он снова выстрелил.

— Дай-ка мне тоже пульнуть, — попросил вождь Большой Змей.

Ханно разрешил.

Они пуляли в дверь ванной, в дверь кухни, в стену. Быстроногий Олень раз стрельнул в зеркало, но Большой Змей тут же увел его в комнату.

Потом они опять стреляли куда попало, пока Быстроногий Олень не сказал:

— Принеси-ка цветной карандаш, да потемней, а то светлый не будет видно. Начертим на двери круги и будем стрелять по цели. Кто точнее попадет, тот выиграл.

— А как мы потом круги отмоем? — спросил Большой Змей.

— Ототрем. Смочим носовой платок слюной и будем тереть.

Большой Змей был в нерешительности, но он не мог этого показать другим, потому что вожди должны быть решительными. Он отыскал темно-синий карандаш и нарисовал на двери три круга: большой, средний и совсем маленький. Самый маленький был в серединке. Кто в него попадет, получает десять очков.

Быстроногий Олень выстрелил первым. Подряд разрешалось сделать пять выстрелов. И он получил пять очков.

Большой Змей за четыре выстрела заработал только одно очко, но зато в пятый раз попал прямо в десятку.

Быстроногий Олень поморщился и сказал:

— Давай снова. У меня в первый раз плохо получилось. У меня всегда в первый раз плохо получается.

Но и во второй раз у него получилось не лучше. Тогда он сказал:

— В дверь стрелять слабо. Давай бить по слону! — Он указал на Хоботка, который сидел в углу около радио и решал свой сложный вопрос. — Давай посадим его на стол и будем стрелять. Когда пуля попадет в него, он свалится. Будет как на настоящей войне.

Быстроногий Олень уже пошел за Хоботком, но Большой Змей преградил ему дорогу:

— Нет, в слона стрелять не будем.

Быстроногий Олень с недоумением посмотрел на Большого Змея. Но потом, вспомнив что-то, насмешливо сказал:

— Ах это и есть твой Хоботок! Ты все еще играешь с ним!

Большой Змей покраснел. Ему хотелось сказать что-то очень резкое, но он не мог найти подходящих слов и только сопел от обиды.

Из затруднения его спас телефон.

— Это мама! Я забыл ей позвонить, что я уже дома, — с облегчением вздохнул Большой Змей и побежал в переднюю.

Быстроногий Олень остался с Хоботком вдвоем. Хоботок сидел неподвижно, даже глазами не моргал.

Быстроногий Олень коварно усмехнулся, прицелился из пистолета, зажмурив левый глаз, и уже хотел нажать курок, как вдруг Хоботок недовольно фыркнул. Рука стрелка дрогнула. Пуля пролетела мимо Хоботка, угодив в маленький кактус на цветочном столике. Кактус с испугу выскочил из земли, стукнулся головой об окно, отскочил назад и шлепнулся на пол.

В передней Большой Змей говорил по телефону:

— Нет, мы не балуемся. Мы тихонько стреляем по цели. Нет, мне еще есть не хочется, потом поем…

Быстроногий Олень поднял с пола кактус и пулю. Кактус он засунул обратно в землю, а пулю — в пистолет. Потом снова прицелился в Хоботка и нажал курок. Но щелчка не было, пуля осталась в стволе. В чем дело?

Быстроногий Олень вытащил пулю, заглянул в ствол — вроде бы все в порядке — снова зарядил и, повернув дулом к себе, нажал курок. Раздался щелчок, и пуля впилась ему прямо в переносицу.

Быстроногий Олень в испуге выронил пистолет. Тут же в комнату вошел Большой Змей.

— Что за грохот? — спросил он.

— У меня пистолет выпал, — сказал Быстроногий Олень.

— А зачем ты себе пулю на лоб нацепил?

— Я хотел тебя насмешить. Правда, смешно?! А теперь мне пора сматываться.

Быстроногий Олень побежал в переднюю, но Большой Змей не пустил его:

— Раньше помоги мне дверь отмыть!

Быстроногий Олень нехотя вернулся.

Большой Змей отыскал тряпку, смочил ее под краном и принялся тереть. Потом тер Быстроногий Олень. Потом терли вдвоем. Три темно-синих круга исчезли, но на их месте осталось голубое пятно, которое никак не отмывалось.

— Что теперь будет? — озабоченно спросил вождь.

— Скажи, что понятия не имеешь, откуда взялось это пятно, — научило его племя.

— Не болтай глупостей! Кто этому поверит? — разозлился вождь.

— Ну как знаешь, — нагло заявило племя. — И чего ты раскричался, ведь не я сделал эти круги. Сам ты их намалевал!

Вот на это вождь действительно раскричался.

— Больше я тебе не друг! И моим племенем ты тоже больше не будешь!

— Не очень-то и хотелось, — ответило отпущенное на волю племя и гордо удалилось.

Вечером великий вождь отбивал атаки родителей. Пятно ему пришлось признать, но кактус, засунутый вверх тормашками в землю, он отрицал, потому что действительно ничего не знал об этом.

Родители были опечалены, что их любимый сын научился врать, а сын был еще несчастнее оттого, что ему перестали верить.

Но для кого-то сегодняшний день был счастливым. Для Хоботка! То, что Сийм не разрешил в него стрелять, вселило в него новую надежду. Значит, еще не все потеряно!

На этот раз к Большому Змею явился Зоркий Орел. Его правая рука крепко сжимала линейку, к которой был привязан треугольник. Треугольник был забрызган красной краской.

— Здравствуй, брат Большой Змей! — проговорил с достоинством пришелец. — Смотри, какой у меня отличный томагавк. Видишь, на нем следы вражеской крови? А как он летает!

Зоркий Орел сделал зверское лицо, покрутил томагавком над головой и запустил его в сторону дивана. Смертельное оружие пронеслось со свистом, как трясогузка, и мягко опустилось на диванную подушку.

Зоркий Орел сказал:

— Я его сам сделал. Хочешь попробовать?

Большой Змей взял томагавк, сделал тоже зверское лицо, покрутил им над головой и бросил.

Томагавк полетел к цели, как и раньше, но на этот раз он не приземлился на подушке, а перевернулся в воздухе и. описав небольшую дугу, упал на пол.

— Это вовсе не томагавк, а бумеранг, — сказал, оправдываясь, Большой Змей.

Но лучше бы он этого не говорил. Великий вождь Зоркий Орел оскорбился до глубины души. Но он не выдал своих чувств и поучающим тоном сказал:

— Просто ты не умеешь его бросать. Смотри внимательно.

Большой Змей смотрел во все глаза.

Зоркий Орел сделал особенно зверское лицо и изо всех сил швырнул томагавк. Но он почему-то снова перевернулся набок и прилетел обратно.

Зоркий Орел быстро попробовал еще раз… Потом еще… и еще…

Томагавк ударялся или об стенку, или падал на пол, но до цели не долетал.

Зоркий Орел, потеряв самообладание, бросил в лицо Большому Змею обвинение:

— Ты испортил мой томагавк! Раньше я всегда попадал в цель! Больше я никогда не буду давать тебе своих вещей!

Большой Змей не мог согласиться с таким обвинением. Оно показалось ему просто нелепым.

— Как это — испортил? — изумился он. — Просто твой томагавк слишком легкий. Таким томагавком никого не убьешь. Его даже не почувствуешь, когда получишь им по голове.

Это заявление очень возмутило Зоркого Орла.

— Говоришь, не почувствуешь? — закричал он. — Дай-ка я стукну тебя по башке, и увидим, почувствуешь или нет?

Теперь возмутился Большой Змей.

— Дай-ка лучше я тебя стукну, — сказал он с вызовом. — Это твой томагавк!

— А я не говорил, что не больно, это ты сказал, поэтому на тебе и надо попробовать.

Несмотря на сопротивление Большого Змея, Зоркий Орел стукнул его томагавком по лбу.

Удар был не сильный, и Большой Змей убедился, что он был прав. Будь он просто школьник Сийм, он, может быть, и высказал бы это. Но ведь он был индеец, да к тому же вождь — и не мог потерпеть, что другой вождь проверяет на его голове боевые качества своего оружия.

— Ты что — сдурел? — закричал он в гневе и хотел вырвать томагавк, чтобы на унизительный удар ответить тем же. Но противник не собирался без боя отдавать оружие.

Борьба длилась до тех пор, пока не раздался зловещий треск.

Теперь закричал Зоркий Орел:

— Что ты наделал? Недотепа! С тобой вообще ни один нормальный человек играть не может.

— Ни один нормальный человек не делает из линейки томагавка, — ответил Большой Змей.

Это справедливое замечание подействовало на Зоркого Орла, как ушат холодной воды. Но это только внешне. Внутри у него затаилась злость из-за сломанного и поруганного оружия. Он молча подобрал с полу обломки томагавка и вышел.

Несколько дней царил мир. Но тут к Большому Змею снова явился Быстроногий Олень. На этот раз у него была с собой лыжная палка без кольца.

— Смотри, какое отличное копье я себе сделал! — завел он дружеский разговор, но взгляд его рыскал по сторонам.

— Я знаю, как можно запросто убрать кольцо: ногой наступишь на край — хрясть! — и готово… Хочешь, покажу как это делается?

— Не хочу, — ответил Большой Змей холодно, потому что в школе Быстроногий Олень все эти дни избегал его и якшался с Зорким Орлом.

— Не хочешь — не надо, — высокомерно сказал Быстроногий Олень. — А Зоркий Орел сделал себе настоящий томагавк из толстой фанеры, а лезвие из фольги. Он обещал и мне сделать точно такой же…

Большой Змей хранил молчание. Глазки Быстроногого Оленя забегали, когда он сказал:

— Зоркий Орел собирается объявить тебе войну. Он сказал, что ты больно задаешься и тебя нужно проучить.

На лице Большого Змея не дрогнул ни один мускул. Это известие не было для него новостью. Уа-та-Уа уже предупредила его, и он хорошо подготовился к войне. Большой Змей ответил:

— Это мы еще посмотрим, кто кого проучит. — Он открыл стенной шкаф и вытащил оттуда свое боевое снаряжение. Оно было роскошным: пестрый желто-красно-белый щит (круглое сидение от стула), мощный томагавк (старое топорище с железным болтом) и настоящий кинжал (вырезанный из дерева, лезвие обито жестью, а ручка обмотана зеленой изоляционной лентой).

Рыскающий взгляд Быстроногого Оленя так и застыл:

— Откуда жесть достал? — спросил он.

— Папа вырезал из консервной банки … А я сам прибил…

Быстроногий Олень с нескрываемой завистью повертел кинжал в руках, а потом как бы между прочим сказал:

— Давай меняться, я тебе отдам свое копье.

— Да у меня этих старых лыжных палок навалом, — ответил Большой Змей.

— Я отдам тебе свой пистолет.

— Мне папа купит такой же. Их в магазинах сколько хочешь.

То, что Большой Змей отказался, сделало кинжал в глазах Быстроногого Оленя особенно притягательным. Он почувствовал, что должен заполучить этот кинжал любой ценой.

— Послушай, Симка, — начал он уговаривать, — скажи, чего ты за него хочешь?

Большой Змей презрительно наморщил бровь, потому что тот назвал его мальчишечьим именем, и твердо сказал:

— Я ни за что на свете не отдам свой кинжал.

— Тогда сделай мне такой же.

— Это еще зачем? Ты такой задавака, и вообще ты не из моего племени.

Быстроногий Олень многозначительно сказал:

— Я сказал Зоркому Орлу, что я в его племени, но на самом деле я в твоем племени.

Большой Змей задумался. Такая двойная игра показалась ему не совсем честной.

Быстроногий Олень, наверно, догадался о его сомнениях и сказал:

— Это такая военная хитрость. Ведь он тоже пускается на военную хитрость. Это он подослал меня, чтобы я выманил тебя на улицу, а потом позвал его и мы вдвоем напали бы на тебя.

— Прямо сейчас?

— Нет, когда стемнеет. Он боялся, вдруг Марис опять предупредит тебя, а когда темно, мама не разрешает ей выходить.

В глазах Большого Змея загорелся враждебный огонек. Сомнения его полностью отпали.

— Что ж, — ответил он. — Военной хитростью на военную хитрость!

— Знаешь, как мы сделаем? — сказал он. — Будто я ни о чем не знаю. Я засяду в своем вигваме, а ты пойдешь к нему и вы оба нападете на меня, а потом мы с тобой поймаем его и скальпируем!

— А потом ты сделаешь мне такой же кинжал, да? Потому что я теперь твой друг!

— Да, и мы навсегда останемся друзьями. Большой Змей и Быстроногий Олень даже сплясали воинственный танец — так им понравился их военный план и договор о дружбе.

А в углу Хоботок сказал себе:

— Вот теперь мне все ясно! Дружба не закатывается за кусты и не заваливается под кровать — оттуда ее можно было бы легко достать. Как птица перепрыгивает с одной ветки на другую, так и дружба перепрыгивает с одного существа на другое — и попробуй ее удержать!

Решив, наконец, этот трудный вопрос, Хоботок должен был радоваться. Но он, наоборот, расстроился, и это нагнало на него сон. Засыпая, он все же поймал одну радостно трепещущую мысль: "А моя дружба не прыгает!" — и тут же захрапел.

Несмотря на предстоящий военный поход, у Большого Змея хватило выдержки приготовить уроки, поесть и убрать за собой со стола. Когда он все это сделал, он вдруг вспомнил, что после школы забыл помыть руки.

Он взглянул на них объективно: правая рука была грязная, а левая — еще вполне ничего. Это затруднило принятие решения, ведь одну руку невозможно мыть; начнешь мыть правую руку — зря намочишь левую, чистую. После долгого размышления Большой Змей направился в ванную.

Руки вымыты, теперь можно готовиться и к военному походу. До того как стемнеет, было еще много времени, но из дому нужно исчезнуть до прихода мамы. Отправляясь на войну, неразумно сталкиваться с родителями, потому что никогда не знаешь, как они отнесутся к перестрелке.

Великий вождь надел лыжную куртку, туго подпоясался ремнем и заткнул за него кинжал. На голову надел лыжную шапку, на которой красовались яркие перья, вырезанные из картона. В левую руку он взял щит, в правую — томагавк и подошел к зеркалу.

Вид у вождя был впечатляющий. Особенно, когда он делал хищное лицо и махал томагавком. Ге-гей! Сейчас он был готов выступить хоть против десяти вражеских воинов.

Часы показывали, что пора уходить из дому. Большой Змей вырвал из тетрадки лист и написал на нём крупными печатными буквами:

Подумав немного, переправил букву "Ё" на "О" и положил записку на самое видное место — на столик под зеркалом.

Первые двадцать минут он провел безмятежно в своем вигваме: отдирал от поленьев куски коры и, целясь, кидал об каштан; время от времени он любовался своим оружием и перьями на шапке. Потом он стал думать свою давнишнюю думу, как он оборудует свой вигвам, когда настолько вырастет, что летом сможет пойти работать. Прежде всего он настелет крышу, чтобы можно было сидеть в нем при любой погоде, потом он одну сторону забьет фанерой, навесит дверь. А под поленницей дров пророет потайной ход.

Поднялся ветер. Сверху стали сыпаться ледяные иголки. Небо потемнело, но это могло быть из-за черной тучи, которая закрыла собой небо.

На улице зажглись фонари. Хлопнула калитка. Большой Змей украдкой выглянул из-за поленницы. Это пришла мама. Значит, уже был шестой час. Но почему не идет Быстроногий Олень? Вдруг бабушка не выпустила его из дому? Нет, этого не может быть. Скорее он закроет бабушку на замок. А вдруг он попал в когти к Зоркому Орлу? Нет, Быстроногий Олень никому в когти не попадет, потому что у него на самом деле быстрые ноги.

Снова хлопнула калитка. Это был он! Большой Змей выскочил из вигвама и издал радостный крик, что можно начинать военный поход.

— И куда это парень запропастился? — уже который раз спрашивала себя мама. — Пойти поискать? Но где? К какому другу он пошел? И где этот друг живет?

Вдруг с улицы донесся радостный крик Сийма.

Мама выпрямилась, прислушалась и поспешила в прихожую.

На крик проснулся Хоботок и испуганно вскочил. Ему приснился плохой сон. Сейчас этот сон уже развеялся, но у Хоботка отпечаталось в голове, точнее в сердце, что Сийм в опасности и зовет его на помощь.

Хоботок огляделся вокруг. Сийма не было. В передней мама надевала пальто. Выражение ее лица говорило: и где этот сорванец пропадает, пойду-ка поищу его.

Сердце подсказало Хоботку, что он должен сделать то же самое. Незаметно он увязался за мамой и спустился в подъезд.

На улице уже было очень темно. Мама кликнула сына. Никто не ответил. Кликнула еще раз — снова никакого ответа — и, сердясь, вернулась домой.

Хоботок успел выйти во двор на несколько секунд раньше мамы. И благодаря этому он услышал, как скрипнула доска в заборе и увидел темную фигуру, перелезающую в соседний двор.

— Это Сийм, — решил Хоботок. Но он ошибся. Это был Эльдур — Быстроногий Олень. Сийм стоял за поленницей дров, укрываясь от ветра, потому что ему было холодно.

Хоботок быстрыми скачками добрался до забора и пролез через лазейку в соседний двор. Темная фигура в это время пересекала цветочные клумбы, которые разделяли два двора. Скорей за нею!

Темная фигура пролезла сквозь куст, подошла к сараю Ханно и три раза свистнула. Из сарая послышался ответный сигнал, и тут же дверь отворилась. Темная фигура прошмыгнула в сарай. На миг лицо осветилось в темноте — это был Эльдур.

— А где же Сийм? — спросил у себя Хоботок, подкрался к сараю и, приникнув к стене, стал прислушиваться.

— Ты чего так долго копался? — с нетерпением спросил Ханно.

— Я не мог раньше прийти, — уклончиво ответил Эльдур.

— Смотри, что я для тебя сделал!

— Покажи!

Хоботку тоже было интересно взглянуть, что Ханно сделал для Эльдура. Он подкрался к тому месту, где сквозь узкую щель в стене пробивалась полоска света, и заглянул внутрь. Эльдур стоял под электрической лампочкой и любовался томагавком, у которого лезвие отливало серебром, а рукоятка пестрела от разноцветных кусочков изоляционной ленты.

В руках у Ханно был другой такой же томагавк. Ханно сказал:

— Давай сделаем так, что ты навсегда останешься в моем племени. Возьмем к себе еще нескольких мальчишек, и тогда нам никто не страшен. Марис мы больше к себе не возьмем. Она все докладывает Сийму. Кстати, ты выманил его?

— Да, — ответил Эльдур неуверенно. — Но у него такой шикарный кинжал. Рукоятка тоже обмотана лентой, а лезвие из жести.

— Кинжал отберем в качестве военного трофея, — решил Ханно. — За то, что Сийм сломал мой томагавк.

— Но он пообещал кинжал мне.

— Он будет твоим, если хочешь. Нам пора двигаться.

— С Сиймом вообще нельзя дружить, — сказал Эльдур убежденно. — Он еще молокосос — играет с надувным слоником… Идем!

Сердце Хоботка сильно заколотилось. Он должен стрелой мчаться к Сийму и предупредить его о надвигающейся опасности!

Он круто развернулся, сделал огромный прыжок и ударился о чьи-то ноги. Неизвестный громко вскрикнул и, как тень, исчез за домом. Хоботок от испуга сел.

В сарае свет погас. Некоторое время была мертвая тишина. Потом испуганный голос спросил:

— Кто это был?

Другой испуганный голос ответил:

— Это… Это была какая-то птица…

— А вдруг это Сийм вышел на разведку… Бери-ка томагавк и давай одновременно выскочим.

Хоботок, крадучись, стал удаляться от сарая. Он дошел до угла и увидел — кто-то крадется ему навстречу. Хоботок повернул обратно и ускорил шаг, потому что тот шел по пятам. Прижимаясь к стене сарая, чтобы остаться незамеченным, Хоботок добрался до открытой двери. Теперь он услышал топот, который доносился и спереди, и сзади. Бедняжке не оставалось ничего иного, как юркнуть и спрятаться в углу.

— Тут никого нет, — сказал Ханно, стоя на пороге, и изо всех сил захлопнул дверь. — Теперь давай в темпе, а то Сийм еще уйдет домой.

Две пары ног затопали по направлению к воротам. Значит, они пошли в атаку обходным путем — по улицам. Вот здорово! Тогда Хоботок, идя прямиком через двор, успеет раньше, чем они.

В два прыжка он очутился у двери и попытался ее открыть. Дверь не поддавалась. Хоботок был заточен!

— Нет, нет, — захныкал бедный слоник. — Я должен отсюда выбраться! Я должен предупредить Сийма, и тогда он, наконец, поймет, кто его настоящий друг. Тогда он увидит, что есть еще на свете такая дружба, которая не прыгает с места на место, а всегда сидит там, где ей положено. Я должен отсюда выбраться!

Несчастный заключенный в отчаянье бился головой об дверь. Но двери было все равно. Она даже не усмехнулась, видя бесполезные метания Хоботка.

Могущественный вождь Большой Змей дрожал в своем вигваме от холода и нетерпения. Ему следовало бы сходить домой и одеться потеплее, но он не мог. Потому что как только мама увидит, что ее сын трясется от холода, она ни за что не отпустит его снова на улицу. И даже если удастся ее уговорить, это займет так много времени, что неприятель успеет побывать у него, и вся военная хитрость пойдет насмарку.

Чего они так долго не идут? Большой Змей, не отрываясь, смотрел на ворота, так что в глазах зарябило. Половина жителей дома уже вернулась с работы. Наверно, час был поздний. Но те, кого ждал Сийм, все не шли.

— Сосчитаю до ста и, если они не появятся, пойду домой. Не могу же я тут до бесконечности мерзнуть. Да и мама скоро придет искать меня во второй раз и уж тогда он нее пощады не жди, — уяснил для себя обстановку Большой Змей.

Он сосчитал до ста. Потом еще раз до ста. Потом до пятидесяти. Потом до десяти. Потом до трех. Еще раз до трех. И еще… Только он сосчитал три раза до трех, как услышал за спиной скрип. Кто-то отодвинул доску в заборе. Большой Змей сжал в руках томагавк.

— Сийм! — послышался из-за забора приветливый голос. Это была Уа-та-Уа! — Знаешь, Ханно и Эльдур хотят вдвоем на тебя напасть. Эльдур наврал тебе, что он на твоей стороне, на самом деле он на стороне Ханно. Я им сказала, что это нечестно, что я тебе все расскажу, если они так будут делать. Тогда они сказали, что не будут. Но я поняла, что они обманывают, что они ждут, когда я уйду домой. Я и пошла домой, а потом вернулась — ив сарае горел свет. Они как раз держали военный совет. Я до конца не слышала, потому что какая-то страшная кошка свалилась мне на ноги и я так испугалась, что вскрикнула, и они выбежали, но я успела спрятаться за углом. Они идут обходным путем. Беги быстрее домой, пока они еще в пути.

Сийм помог ей проникнуть в свой вигвам. Уа-та-Уа торопливо говорила:

— Нет, теперь Большой Змей и не подумает идти домой.

Чувство холода и безразличия как рукой сняло. На смену им пришло предбоевое возбуждение. Ведь с минуты на минуту мог разгореться жаркий бой!

— Уходи быстрее, — торопливо сказал Большой Змей. — Это у нас такая военная хитрость. Быстроногий Олень только делает вид, что он на стороне Зоркого Орла. На самом деле он мой друг. Я сделаю ему точно такой же кинжал, как у меня.

— Они хотят отобрать у тебя кинжал в качестве военного трофея. Ханно сделал Эльдуру шикарный томагавк. Теперь они друзья — водой не разольешь. Если ты хочешь, я насовсем перейду в твое племя… Сийм! Они уже у ворот…

Зоркий Орел и Быстроногий Олень в полном боевом снаряжении неслышно вошли в ворота и под прикрытием стены дома шаг за шагом продвигались дальше.

Большой Змей на миг растерялся. Кому верить — Быстроногому Оленю или Уа-та-Уа?

Нападающие вышли из прикрытия. В руках у обоих что-то сверкнуло — фольга на острие томагавка. Так и есть — Быстроногий Олень продался! У Большого Змея мгновенно созрел новый военный план: они не будут с Уа-та-Уа ждать неприятеля в вигваме, а спрячутся за большим деревом.

Быстроногий Олень и Зоркий Орел миновали угол дома. Быстрыми крадущимися шагами они отделились друг от друга, чтобы атаковать врага с двух сторон. Все их внимание было приковано к поленнице, за которой должен был преспокойно ждать Большой Змей, ведь он считал, что Быстроногий Олень на его стороне.

Они и не подозревали, что за ними точно так же следят, что за большим каштаном Большой Змей и Уа-та-Уа, готовые к прыжку, ждут, когда они атакуют пустой вигвам. И что тем будет очень легко их сзади скальпировать, прежде чем они успеют в узком проходе развернуться.

Страшный лай в соседнем дворе привлек внимание всех четырех воинов. Лай быстро приближался к забору и так же неожиданно оборвался, как и возник.

Зоркий Орел махнул рукой своему племени: вперед! Еще несколько крадущихся шагов — тут он издал воинственный клич и, размахивая томагавком, ринулся к поленнице. Быстроногий Олень атаковал ее с другого конца. Он был уже почти у цели, как неожиданно кто-то бросился ему под ноги.

Это был Хоботок, весь грязный, в царапинах. Оказывается, в задней стене сарая он обнаружил кошачий лаз и, рискуя жизнью, протиснулся в него, но тут же угодил в лапы к собаке, которая приняла его за кошку и чуть не загрызла. Потом он чудом пробрался в свой двор и, ничего не зная о новом военном плане и о том, что атака уже началась, помчался к Сийму на помощь.

Быстроногий Олень споткнулся и упал. Видно, он сильно ушибся, потому что долго не вставал. Его жалобное хныканье резко прервало ход войны.

На поле боя появились Сийм и Марис. К пострадавшему подбежал Ханно, помог подняться и участливо спросил:

— Что случилось? Скажи, Эльдур, что с тобой?

— Сийм подставил мне подножку, — захныкал Эльдур.

— Коленка так болит, что я не могу шагу сделать.

— Мы стояли за деревом, — сказал Сийм. — Ты споткнулся сам.

— Это, наверно, все та же страшная кошка, которая меня раньше напугала, — решила Марис. — Я видела, как она шмыгнула за поленницу.

Ханно заглянул за поленницу и воскликнул:

— Да она и сейчас тут. Но это не кошка, — добавил он удивленно, нагнулся и поднял Хоботка, который от сильного удара был настолько оглушен, что не мог пошевелить даже кончиком хобота.

— Сийм нарочно оставил его здесь, чтобы я споткнулся, — продолжал придираться Эльдур.

Сийм, негодуя, отпирался, он и понятия не имеет, как Хоботок оказался около его вигвама. Но мальчишки не поверили ему. Ханно сунул Хоботка в руки Сийму и сказал:

— На, цацкайся со своим слоником, вояка! И больше не лезь в войну играть!

Ханно помог Эльдуру доковылять до дому. Марис с несчастным видом поплелась за ними.

Черная туча над городом стала серебристо-серой, и из нее посыпались красивые пушистые снежинки.

Мурляна закончила вечерний обход своих владений, присела на ступеньку, сладко зевнула, из приличия прикрыв рот лапкой, хотя поблизости не было ни души. Она уже хотела вернуться в котельную, на свое теплое место, но тут увидела, что по улице бредет знакомая фигура.

Когда она поравнялась с Мурляной, вовсе не намереваясь сворачивать в школьный двор, кошка воскликнула:

— Хоботок, добрый вечер! Ты куда собрался в такой поздний час?

Хоботок даже не ответил на приветствие — настолько он был выведен из себя. Но он все же остановился и сказал:

— Я собрался на реку Лимпопо.

— Куда, куда? — не поверила Мурляна своим ушам.

— Лимпопо, — повторил Хоботок и хотел продолжить свой путь.

— Погоди! — повысила голос Мурляна, что случалось с нею очень редко. — Лимпопо совсем в другой стороне!

Хоботок остановился и спросил:

— А ты откуда знаешь?

— Хоботок, дорогой, а глобус на что? Ты думаешь, только для мух, чтобы им было, где отдыхать! Вовсе нет! Такой взгляд лженаучный.

— Так в какой же стороне Лимпопо? — нетерпеливо спросил Хоботок.

— Ты хочешь, чтобы глобус явился сюда? Нет, братец, нам придется самим пойти к нему. Идем!

И Мурляна зашагала с поразительной для своих семи тысяч лет грациозной походкой.

Хоботок, волнение которого улеглось и переросло в безразличие, машинально потопал за ней.

Миновав бесконечные лестницы и коридоры, они пришли в живой уголок, в котором хранились и пособия по географии. Не успела за ними захлопнуться дверь, как их оглушило приветствие:

— Дур-рак! Дур-рак!

Зеленый попугай радостно махал крыльями и ласково вращал глазами. Он был несказанно рад, что видит Хоботка, потому что Хоботок был его любимец. Хоботок поднял голову. Дружеское приветствие попугая стряхнуло с него безразличие. Ему вспомнился первый школьный день с его маленькими недоразумениями и огромной надеждой стать когда-то большим и умным. Какой это был чудесный день!

Да, большим и умным… Умным Хоботок уже стал, и теперь он знал, что большим не станет никогда. Как бы хорошо он ни учился, он не вырастет ни на один сантиметр. А Сийм будет расти, и чем больше, тем меньше он будет понимать Хоботка. А это так грустно, что дальше некуда.

Хоботок почувствовал жжение в уголках глаз, он тряхнул головой — на пол упали две капли.

Мурляна деликатно отвернулась, а Хоботок, хлюпая хоботом, сказал:

— Где-то протекает.

Ему приходилось видеть чужие слезы, а своих он не узнал — потому что это были его первые слезы.

Мурляна откашлялась, как это делают учительницы, и сказала:

— Пожалуйста, сядь и расскажи все по порядку, что с тобой сегодня случилось.

Хоботок сел и рассказал. Все шло гладко до того места, где он, чтобы спасти Сийма, самоотверженно бросился под ноги противнику. А дальше слова то сбивались в кучу, то теряли друг друга из виду.

— И он сказал, что я … Я испортил его прекрасный военный план… и… опозорил его…, Что я… делаю его жизнь невыносимой, а это ужасная несправедливость — ведь я хочу ему только… добра. А он ничуть не умнее своих мальчишек! Поэтому я и ухожу на реку Лимпопо!

— Да, — задумчиво сказала Мурляна, — тяжелый случай… И знаешь, почему? Потому что иначе и не может быть.

— Как это не может? Почему он должен играть с этими ужасными пистолетами? Почему я не играю, почему мама не играет, почему папа не играет? Никто не играет, только он играет!

— Знаешь, что я тебе скажу, Хоботок, — ласково ответила Мурляна. — Тебя обидели, а обиженные игрушки все преувеличивают. Но ты зря обижаешься…

— Нет, не зря! — воскликнул Хоботок.

— Тогда, по-твоему, — Мурляна продолжала сохранять спокойствие, — и соска, и погремушка тоже должны обижаться…

— Какая соска? Какая погремушка?

— До того как Сийм познакомился с тобой и разными кисками, утками и мишками, он играл с соской и погремушкой. Они имеют полное право злиться на вас, негодников, что вы их оттеснили…

Сравнение с соской так ошеломило Хоботка, что он потерял дар речи. И кого бы такое не ошеломило?

Мурляна продолжала:

— В каждом возрасте у человека свои игрушки. Мишки и кубики должны отступить перед ружьями и пистолетами. А настанет время, когда Сийм и их будет стыдиться…

Такое предсказание сильно обрадовало Хоботка. Он с надеждой спросил:

— А во что он будет играть, когда он и пистолеты забросит?

— В мысли.

— А когда и они надоедят ему?

— Тогда будет играть с детьми.

— С чьими детьми?

— Со своими.

Хоботок не смог удержаться от смеха, когда представил, что у Сийма когда-то будут свои дети. И тут же в голове у него пронеслась небесно-синяя мысль.

— Тогда я вернусь! Тогда я вернусь с реки Лимпопо! Мурляна растерянно кашлянула, почесала подбородок и спросила сдержанным тоном, который скрывал ее грусть:

— Ты все же окончательно решил уходить?

— Да, я это решил окончательно. А чего он говорит, что я делаю его жизнь невыносимой, если я хочу ему только добра! Я могу все простить, только несправедливость не могу!

— Ну что ж! Давай, я провожу тебя до границы своих владений.

Мурляна рассеянно скользнула взглядом по глобусу, три раза шевельнула правым усом, отчего весь живой уголок ожил, затем взмахнула лапкой, как дирижер, и величавой поступью вышла. Хоботок послушно последовал за ней. Их провожал тысячеголосый хор птиц и букашек, в котором изредка прорывалось кваканье лягушки и неистовый крик попугая:

— Дур-рак! Дур-рак!

В воротах школы Мурляна остановилась и, указав Хоботку дорогу, сказала:

— Мне грустно расставаться с тобой, и все же мне приятно, что познакомилась с таким слоником, расставание с которым печалит, а не радует. В добрый путь, Хоботок!

Глаза Хоботка снова округлились, и он растроганно сказал:

— До свидания, Мурляна. Я пришлю тебе большой красивый желтый банан, как только прибуду на место.

— Спасибо, Слоняйка! Вышли мне его телеграммой, тогда быстрее дойдет. Прощай!

— Прощай!

И Хоботок уверенно зашагал, размахивая хоботом. На свежем снегу после него оставались радужные следы…

Ребята, если кто увидит маленького надувного слоника, разгуливающего одного, покажите ему, как пройти к реке Лимпопо!