Глава двенадцатая

Мэгги хочет действовать. Я это понимаю. Я тоже хочу действий. Но это единственное, чего мы не можем сделать. По крайней мере, я так думаю. Пока мы ничего не делаем, они нас не трогают. Как только мы зашевелимся, они отреагируют.

Интенсивные тренировки обычно помогают мне сбросить напряжение. В дополнение к бегу и простой гимнастике я возвращаюсь к тренировкам в додзё. Есть одно местечко в Корейском квартале. Оно находится в типичном двухэтажном мини-молле: дисконтная техника, карты и сигареты, маникюр и педикюр, рыбный магазин. У додзё есть название, но все завсегдатаи называют его «У сержанта Кима».

Во Вьетнаме мне не довелось повстречаться с Кимом. О нем ходят байки, многие из которых могут оказаться правдой. Он может убить одним прикосновением. Мы все можем убить голыми руками… Я о тех, кто изучает боевые искусства или обучаются рукопашному бою, о «зеленых беретах», «морских котиках», отряде «Дельта» – даже обычных морских пехотинцев учат бить насмерть. Ким состоял в разведгруппе. Они захватили предположительно вьетконговцев. Ким шел с ними, и ему никого не приходилось выбрасывать с «Хьюи»[24], чтобы заставить остальных говорить. Или стрелять в кого-нибудь. Он работал руками.

Заключенных выстраивали в ряд. Они видели крепкого маленького корейца, ростом с них самих, но поплотнее. Он подходил к первому заключенному. Прикасался к нему. Тот падал замертво. Остальные начинали говорить. Вскоре о нем ходили такие легенды, что ему не всегда приходилось убивать. Он просто был Сержантом со смертоносными пальцами.

Тут мне надо кое-что пояснить. Я не знаю, как это изобразить в фильме, потому что это связано с идеями. Кроме того, я не хочу, чтобы у вас сложилось неправильное мнение о Киме. Не думайте, что он жестокий или злобный человек. Это не так.

Большинство людей стыдились Вьетнама. Поэтому они отворачивали свои лица. Я поехал туда с гун хо[25]. Я остался с гун хо. Я хорошо провел там время. Мне понравился Вьетнам. Во многих отношениях. Включая боевые действия. Мне нравилось пытаться быть героем.

Возможно, именно поэтому я не отворачивал лица. Я много смотрел на то, что происходит, и думал об этом. Мы не понимали Вьетнам, а люди не поймут такого человека, как Ким. Генерал Уэстморленд говорил вещи наподобие: «Ориенталы никогда не будут ценить человеческую жизнь так же высоко, как западные люди», «На Востоке жизни много, и она дешевая» и «Как говорят восточные философы, жизнь ничего не стоит»[26].

Это были очень глупые слова. Возможно, из-за них мы даже проиграли войну.

То, что Ким убивает лицом к лицу, глядя в глаза человеку, который собирается умереть, не говорит о том, что для Кима жизнь ничего не стоит. Это говорит о том, что Ким безжалостно честен.

Уэстморленд[27] измерял войну количеством трупов. Он создал зоны свободного огня, где все, что движется, – мужчина, женщина, ребенок, буйвол – считалось врагом, которого нужно было убить. Он опустошал леса и устраивал воздушные налеты. Вот для кого жизнь ничего не стоила. Я не пытаюсь сказать, что мы не должны были это делать. Мы были солдатами. Нашей работой было убивать врага, и мы убивали столько, сколько могли. Но не стоит путать того, кто считает жизнь дешевкой, с тем, кто ее уважает.

Первый этаж додзё предназначен для широкой публики. Здесь преподают тхэквондо, а также очень успешно учат женщин самозащите. Лестница в раздевалке ведет на второй этаж. На ней висит табличка: «Только для членов». С этим связана шутка, которую я объясню позже. Это своего рода частный клуб, который не ограничивается одной дисциплиной и ориентирован на боевые действия.

Когда я оказываюсь там в третий раз за неделю, я понимаю, что меня так и подмывает спросить совета у Кима.

Я переодеваюсь в ги[28] и поднимаюсь наверх.

Найдя Кима, я кланяюсь ему и прошу разрешения поговорить с ним. Я объясняю ему, как согласился на работу с Мэгги и почему думаю, что это настолько серьезно, что Рэй солгал о прослушке. У Кима такое суровое корейское лицо. Я не могу понять, о чем он думает. Поэтому, чтобы передать ему свои чувства, я обращаюсь к нашим общим воспоминаниям:

– Помнишь, как в джунглях птицы переставали петь? Вот что я слышу – оглушительную тишину.

– Почему ты пришел ко мне?

– Я думаю, что почти все мои знакомые, которые могли бы помочь, работают на другую сторону. Я не могу пользоваться телефоном. Я не могу нанять помощь. Я не могу их прослушать. Я не могу себя выдать. Я застрял.

– Аа-а-а, – говорит он, как настоящий восточный мудрец, – хочешь, чтобы я корчил из себя сенсея. Окей. Это я могу. Ты олень, который видит тигра. Олень не может пошевелиться: тигр заметит движение и нападет. Олень не может стоять неподвижно, потому что тигр рано или поздно нанесет удар. Кузнечик Джо, ты усвоил урок? Урок в том, что в джунглях трудно быть оленем. Лучше быть тигром. Как тебе такое наставление? Если хочешь, я дам тебе подзатыльник.

Он смеется. Ему весело.

– Американцы. Насмотрятся фильмов типа «Кунг-фу» и «Карате-пацана», а потом думают, что учитель боевых искусств научит их жизни, а додзё заменит программу двенадцати шагов. Джо, знаешь, чему я учу людей? Я учу их бить друг друга, вот и все. Ты хороший парень, Джо. Хочешь выпить? Пойдем, выпьем пива, возьмем рыбы у моего племянника. Очень свежая, вкусная.

– Нет, спасибо, не хочется.

– В последнее время я пью не только по вечерам. Только пиво, конечно.

– Я должен тебе кое-что сказать, Ким…

– Пойдем в офис.

Я иду за ним и говорю:

– У меня такое чувство, будто я попал в засаду. И это пугает меня до смерти. Я должен был предположить. Во Вьетнаме я научился этому. Понимаешь?

Он жестом указывает мне на стул, а сам идет к маленькому холодильнику и достает две бутылки пива «Харп».

– Ирландцы. Хорошее пиво делают. Выпьешь со мной – я дам тебе хороший совет.

Он открывает бутылки и протягивает мне одну. Он ждет и смотрит, пока я не сделаю глоток.

– Окей. Я расскажу тебе историю в стиле дзен.

Он тоже отпивает и крякает от удовольствия.

– У ирландцев лучшее пиво. Однажды я пошел учиться к японскому мастеру боевых искусств. Очень сильный, очень известный. Он рассказал историю про самурая. Как-то вечером самурай пошел пить. Стал очень счастливым. По дороге домой на него в переулке набросились бандиты. Восемь-десять человек. Самурай очень хороший боец. Он отреагировал. Отбился. Семерых убил, остальные убежали. На следующий день он идет и хвастается учителю, скольких он убил. Учитель отвечает: «Ты дурак. Настоящий самурай знал бы о засаде и пошел домой другой дорогой».

– Я думал об этом, – говорит Ким. – Я ненавижу дзенские истории. Слишком японские. Если бы я был тем самураем, я бы сказал: «Пошел ты, сенсей. Я самурай. Мне нравится драться. Я хорошо провел время. И я не дурак, потому что в этом весь смысл: драться и побеждать восемь к одному».

Он делает еще один глоток пива с большим удовольствием. Он смотрит на меня, пока я не выпью еще. Потом говорит:

– Тебе повезло, что я не японец.

– Почему?

– Если бы я был японцем, я сказал бы тебе возвращаться в свою компанию. Признать свою ошибку и больше их не подводить.

Ким смеется, очень злобно.

– Я люблю японцев. Хай! Если я работаю в «Тойоте», то готов дать им засунуть рычаг переключения передач мне в задницу, лишь бы компании было лучше. Если я работаю в «Хитачи», то сую себе вибратор, напевая гимн компании. Да в жопу этих японцев. Корейцы лучше. Даже американцы лучше. У них каждый сам за себя. Так интереснее.

Я вздыхаю. Не на такой разговор я надеялся. Ким рыгает и улыбается мне. Его стол завален бумагами. Он отодвигает некоторые из них в сторону и открывает большую книгу в мягкой обложке. «Искусство стратегии: новый перевод классической книги Сунь-Цзы «Искусство войны». Он протягивает ее мне.

– Дарю, – говорит он. – Новый перевод. Очень красивый. С одной стороны – идеограммы. Если любишь восточную философию, Сунь-Цзы очень хорош. Лучше всех. Китайский язык. Куда ни глянь – везде начало. Вот…

Он открывает книгу наугад и не глядя опускает палец на страницу. Он указывает на строчку, которая гласит: «Стратегия позиционирования избегает Реальности и нападает через Иллюзию[29]». Он снова говорит:

– Бери.

– Спасибо, – отвечаю я. Не могу отказаться от подарка, пускай у меня есть и другие издания этой книги.

Он одним глотком проглатывает остатки пива и смотрит на меня как на неуважительного гостя, пока я тоже не допиваю свою бутылку. Он забирает ее у меня и отставляет обе в сторону, чтобы позже сдать. Покончив с этим, мы возвращаемся в додзё.

Ким хлопает в ладоши. Все поворачиваются и смотрят на нас. Он жестом указывает на высокого худого чернокожего мужчину с бритой головой. Я его знаю. Он называет себя Ястребом. Прямо как в сериале. Он даже утверждает, что персонаж сериала создан по его образу. Я в этом сомневаюсь.

– Ястреб. Сразись-ка с Джо. Только легкий контакт, – говорит Ким.

Ястреб бросает на меня недобрый взгляд. Я поворачиваюсь к Киму. Я не готов к этому. У меня живот надулся от пива.

– Йоу, братан, – говорит Ястреб, – будем драться или получишь подзатыльник.

Я поворачиваюсь. Мы находим место на матах. Остальные автоматически уступают нам место. Мы кланяемся друг другу. Во мне плещется пиво. Мы занимаем свои позиции. Мы начинаем.

Ястреб ударяет первым. Сразу становится ясно, что он превосходит меня. Он быстрее, сильнее и искуснее. В тхэквондо используется много ударов ногами и специальных приемов для того, чтобы бить сильнее. Для их правильного выполнения требуется большая гибкость. Он опережает меня по одному только типу телосложения. Очень скоро он уже лупит меня куда вздумается.

Я блокирую как могу, позволяя ему бить по предплечьям, плечам, бедрам, но стараясь защитить уязвимые места: глаза, горло, пах, колени. Пропускаю один сильный удар в живот и отступаю назад, чувствуя вкус пива.

Легкий контакт не такой уж легкий.

Инструкторы боевых искусств верят в то, что боль – это учитель. Как и инструкторы морской пехоты. И многие родители. Надо признать, что, даже принимая эти размеренные удары, я концентрируюсь и становлюсь бодрее. Я начинаю ясно видеть Ястреба. Я уверен, что в какой-то момент он решит, что у него есть шанс, и нанесет сокрушительный удар в полную силу. Простая демонстрация его не устроит. Он полон ярости и высокомерия.

Я пытаюсь атаковать. Он блокирует и наносит ответный удар левой рукой мне по шее. Я пропускаю блок. Удар получился резче, чем следовало. Я отступаю назад, мне больно. Он заносит ногу, чтобы пнуть меня в пах.

Вот он – его удар в полную силу.

Я подставляю бедро, и оно тут же немеет. Он знает это. Теперь я еще медленнее, чем в начале.

Он повторяет ту же последовательность. На этот раз бьет рукой мне по глазам, чтобы заставить меня отступить и подставиться под следующий удар. Сейчас я уверен, что он целится в колено, – это не передать словами. Пока подбираешь слова, действия давно закончатся. Это яркая и четкая мысль, но я не могу выразить ее без слов.

Удар в колено меня травмирует – либо немного, либо сильно. На этом поединок закончится. После этого он принесет официальные, но неискренние извинения.

Вместо того чтобы отпрянуть назад, защищая глаза, я шагаю навстречу его руке, намереваясь принять удар лбом. Это опасно для нас обоих. Если я не успею, или он успеет перестроиться, я получу в глаз. В то же время череп – это очень твердая кость, расположенная очень близко к коже. Бить по голове кулаками или пальцами очень опасно. Если он ударит со всей силы и не успеет перестроиться, то, скорее всего, что-нибудь сломает.

Он перестраивается. Но недостаточно. Его напряженные пальцы ударяют о кость прямо над глазом. Моя кожа под бровью лопается. Течет кровь. Это выглядит драматично, но ничего не значит. Ким не останавливает схватку. Мне кажется, что я слышу, как он хихикает. Но я слишком сосредоточен, чтобы быть уверенным в этом.

Ястребу больно, он теряет ритм. А я этим пользуюсь.

Его засада превращается в мою засаду. Но он этого пока не понимает. Возможно, его завораживает блеск моей крови.

Не понимая, он действует по своему плану – ударяет меня в колено. Но я уже слишком близко к нему и продолжаю двигаться. Я поднимаю свое колено вверх, чтобы ударить им по его колену и сцепиться с ним. Я поворачиваюсь, соединяя свою силу с его силой. Я падаю вниз, на мат, и перебрасываю его через себя. Я следую за ним так быстро, как только могу. Я бью его коленями. Сжав руку в тигриную лапу, я царапаю его лицо, касаясь пальцами его век.

Ким хлопает в ладоши, чтобы закончить схватку.

Мы встаем. Кланяемся друг другу. У меня течет кровь. Ястребу досаждает боль в руке. Ким уходит. У него есть другие дела. Я должен был чему-то научиться. Из книги. Или из его истории. Или из всего этого. Если урок не усвоен, виноват ученик, а не учитель, и учителю, право же, больше нечего сказать. А может быть, он просто разозлился на меня за то, что я задавал глупые вопросы, и решил показать мне, что я должен заткнуться и не мешать ему. Все это возможно.

– Считаешь себя крутым, да? – говорит Ястреб.

– Вполне, – отвечаю я.

– Ты не так крут, как я, – говорит он. – Если бы я тебе врезал по глазам, ты узнал бы Ястреба как следует, прежде чем я дал бы тебе подняться.

– Возможно, – говорю я.

Он вдруг усмехается. У него большой рот и крупные зубы. Его улыбка очень широкая и дружелюбная.

– Пошел ты, Джо. Ты нормальный мужик, – говорит он и начинает одно из старомодных рукопожатий с ударами кулаками, локтями, предплечьями и перекатыванием больших пальцев. Я был во Вьетнаме. Все парни так делали. Моя версия устарела, как и версия Ястреба. В наши дни братаны просто показывают пальцами знаки банды. Вы точно такое видели в кино.

Я возвращаюсь в дом. Мэгги готовится пойти на важную вечеринку. Ее устраивает Джон Питерс, которого недавно приняли на работу в «Сони» на должность главы «Коламбия Пикчерз». Говорят, что зарплата составляет 2 700 000 долларов плюс часть прибыли и голливудские привилегии. Тысячи людей в Голливуде могут сказать «нет». Несколько сотен могут сказать «Я согласен» или «Я одобряю». Но только несколько человек могут сказать «Поехали» – и двадцать, тридцать, сорок миллионов долларов будут выделены, потрачены, и фильм будет снят. Таких человек, может быть, пять, или десять, или пятнадцать. Сколько бы их ни было, большинство из них сегодня вечером будут там.

Мэгги пригласила своего парикмахера. Его зовут Фредо. Я несколько минут наблюдаю за его работой. Они меня не замечают. Он болтает о сексуальной жизни звезд. Он снова упоминает историю с песчанкой. Он клянется, что у его коллеги стрижется врач, который извлекал грызуна.

– Фредо, закрой рот и делай меня красивой, – огрызается Мэгги. Как будто она некрасива и это внезапно пугает ее.

Я смотрю в зеркало на ее перепуганное лицо, а затем выхожу из комнаты.

Позже Мэгги спускается вниз. Она умопомрачительная. Прическа, макияж, одежда, туфли – полный комплект. Я не разбираюсь в одежде, но могу сказать, что это платье очень дорогое, из какого-то особенного материала, и оно сшито для нее на заказ. Тот, кто его сшил, очень умен, потому что оно выглядит просто, но постоянно подстраивается под нее, меняется в зависимости от ее движений. Передо мной мимолетно мелькает то ее грудь, то ее длинные ноги, то изгиб ее бедер.

Я, напротив, выгляжу не лучшим образом. На брови пластырь, под глазом фингал, еще и хромаю. Она обеспокоенно смотрит на меня. Затем, опасаясь прослушки, включает музыку. Она спрашивает, все ли со мной в порядке. Я отвечаю, что да. Я даже не пытаюсь объяснить ей про додзё. Я так и не понял, то ли Ким спивается, то ли что. К чему эти слова: «Стратегия позиционирования избегает Реальности и нападает через Иллюзию»?

– Мне хотелось бы, чтобы ты выглядел более презентабельно, – говорит она.

– Слушай, я же твой телохранитель. Я выгляжу нормально для телохранителя.

– Не смешно, Джо.

– Конечно, смешно.

– Я могу наложить грим. Спрятать это.

– Мэгги, ты самая красивая женщина, которую я когда-либо видел. Ты выглядишь прекрасно.

– Я выгляжу как богиня? – спрашивает она. – Вот в чем главный вопрос. Недостаточно быть красивой. Мне это сказал мой первый директор по кастингу. «Быть красивой недостаточно, детка. Красивых много». Он сказал: «Знаешь, что? У тебя отличное тело, и я могу предложить тебе посниматься голой». Я ответила: «Спасибо, не хочу». Он сказал: «Не вороти нос, детка. Мэрилин не возражала, Бейсингер не возражала, вот и ты не возражай». Потом он сказал: «Ты вернешься. Пройдет шесть месяцев, год или два, и ты разденешься. Еще увидимся». Ты веришь, что кто-то может быть настолько грубым, настолько пошлым?

– Ты вернулась?

– Нет. И никогда не вернусь, клянусь.

– С чего бы тебе возвращаться?

– Разве я выгляжу так, что миллионы людей будут готовы платить за возможность подглядеть за мной? Поглазеть на форму моих сисек? Которые еще не были у пластического хирурга, а значит, не могут конкурировать с сиськами Мелани Гриффит? Похожа ли я на человека, в которого ты хочешь вложить миллионы долларов? Я выгляжу настолько сексуально?

– Это уже другой вопрос. Даже не знаю.

– Пошел ты, Джо, – говорит она с улыбкой.

Мы как персонажи мыльной оперы.

Шоферы находятся в секции, отведенной для приезжающих слуг. Там много сплетничают. Это моя работа. Поскольку это вечеринка Питерса и он – новая власть в городе, все хотят поговорить о нем. Сплетни в основном старые. Как с него списали персонажа Уоррена Битти в «Шампуне» – очень гетеросексуального парикмахера, который переспал со всем в Лос-Анджелесе, включая Нэнси Рейган.[30] Несколько шоферов – женщины. Одна из них говорит:

– Бедная Лесли Энн Уоррен – вот кого мне жаль. Одно дело быть замужем за этой свиньей, которая перетрахала весь город, но кто пойдет сниматься в фильм по мотивам этого?

Потом они рассказывают легенду о том, как Питерс пробил себе путь наверх, встретил Стрейзанд, которая сделала его своим продюсером звукозаписи, а затем и продюсером фильма[31].

Я пытаюсь увести разговор в сторону загадочного мистера Бигла. До меня доходит несколько слухов, в том числе два, которых я раньше не слышал. Один из них гласит, что у него болезнь толстой кишки, от его тела исходит неприятный запах, поэтому он не хочет появляться на людях. Другой – что он работает над сверхсекретным проектом для японцев по разработке японских телешоу, которые будут конкурировать с американскими, что «Сони» купила «Коламбию» специально, чтобы мы не заметили, чем на самом деле занимаются японцы.

Я также слышу истории, которые слышал раньше: о СПИДе и о том, что Бигл работает на японцев над технологией производства HDTV, которая за пару лет отправит аналоговые технологии на свалку.

Вечеринка проходит как в помещении, так и на улице. Мы можем видеть часть того, что происходит на заднем дворе. Время от времени я замечаю Мэгги. С такого расстояния она кажется очень соблазнительной и кокетливой. Если бы я был одним из мужчин, с которыми она разговаривает, я бы решил, что она ко мне клеится. Несколько раз я вижу, как мужчины прикасаются к ней. В младших классах школы мы называли это «помацать». Меня это бесит. Но, конечно, она справится и без меня.

Один из шоферов подходит ко мне.

– Вы интересуетесь Линкольном Биглом? – говорит он уголком рта, как старый мошенник из старого детектива или коварный шпион из раннего Хичкока.

– Я просто фанат, – отвечаю я. – Мне нравятся его работы.

– Ну-ну.

– Вы знаете, чем он занимается?

– Я его знаю. – Он подмигивает. – Что, если я скажу, что Линкольн Бигл работает над… Готовы?.. Точно?

– Думаю, да.

– Вы не поверите. Но я все равно расскажу. Потому что это невероятно. Он работает над реинкарнацией Джона Уэйна.

– По-моему, логично, – отвечаю я. – Он бы нам пригодился.

– Нет, вы поймите, эра Водолея закончилась.

– Да, я знаю, – говорю я.

– Это был век духовности. Сейчас мы находимся в эпохе нео-науки. Новой науки, которая выходит за рамки привычного. Где искусство, духовность, технология и биогенетика сливаются воедино. Эти разговоры об HDTV – это чушь. Другое дело – виртуальная реальность. Вот это уже что-то. Вы будете входить в живые сны, звезды смогут говорить с вами и прикасаться к вам. Голливуд всегда брал обычных людей и делал из них звезд с помощью тренингов, рекламы, пластической хирургии, гримеров и парикмахеров. Но все это не приносит результата. Очень затратно. Они хотят вернуться к истокам. Они собираются взять останки лучших старых звезд и, используя генетику и микронауку, реинкарнировать их. Вот над чем действительно работает Бигл. Остальное – для отвода глаз.

Загрузка...