Евгений Коршунов И придет большой дождь…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ БРОСОК ЧЕРЕЗ САВАННУ




ГЛАВА I



1

солнце такое яркое! Петр словно сейчас только заметил, какой чистоты небо над саванной, какая желтая трава, как пахнет горьковатой пылью.

Был самый разгар сухого сезона. Листья гигантских акаций свернулись и пожухли, покрылись тонким слоем пыли, принесенной харматаном — ветром из Сахары. Баобабы, разбросанные по всей плоской равнине, стояли черные, словно обожженные, без единого листочка. Их короткие толстые ветви тянулись к бесцветному, насквозь прокаленному небу, вымаливая хотя бы каплю влаги. Но дождей не было уже два месяца…

Петр вдруг увидел, почувствовал и понял все это удивительно четко и ярко. И ему с чудовищной силой захотелось жить.

Они стояли у обочины пустынного шоссе — четверо: русский, поляк, француз и коренастый круглощекий африканец во франтоватой шляпе из крашеной соломки и с фазаньим перышком, шофер Дарамола. Дверцы их машины, быстроходного темно-зеленого «пежо», были распахнуты настежь.

Солдаты рылись в чемоданах, жадно хватали бронзовые чеканные чаши работы местных мастеров, рвали друг у друга пыльные шкуры гепардов. Они были потны и возбуждены, не спускали пальцев с курков маленьких черных автоматов, зажатых под мышкой.

Особенно им понравилось содержимое чемодана Дарамолы, франта-шофера, известного во всем Луисе хвастуна и покорителя женских сердец.

Офицер, совсем еще парнишка в форме ВВС Гвиании, был растерян. Солдаты явно ему не подчинялись. Их жадные руки тянули к себе все, что они находили в машине, чудом очутившейся здесь, у последней заставы повстанцев, в тридцати милях от Каруны — столицы северной провинции Гвиании.

Один из них, воспользовавшись случаем, схватил кинокамеру.

— Вы снимали Каруну? — крикнул он на плохом английском языке. — Именем армии я конфискую эту штуку.

И тут оцепенение покинуло Петра. Он решительно шагнул к машине.

— Назад! — испуганно крикнул парнишка срывающимся голосом, отступая и угрожающе поднимая автомат. — Назад!

— Отведите нас в штаб первой бригады! — зло выкрикнул Петр. — Майор Нначи разрешил нам покинуть Каруну.

— Вы снимали город! — неуверенным голосом повторил солдат. Он был небольшого роста, и глаза его были полны ужаса. — Вы снимали Каруну!

— У вас есть разрешение на съемку? — сухо спросил офицер-летчик. Он нервничал, поминутно поглядывая на «джип», приткнувшийся под большим кустом у обочины. Из пятнистого «джипа», торчала суставчатая антенна, и радист — массивный, пучеглазый мулат-сержант в танковом подшлемнике разговаривал с кем-то на певучем южно-гвианийском наречии.

— Мы были в штабе, — твердо повторил Петр. — Майор дал нам «о'кэй»!

— Да прекратится ли это когда-нибудь! — неожиданно взорвался Жак и тоже шагнул к машине. — Так мы никогда не доедем до Луиса.

— Они снимали Каруну! — опять сказал маленький солдат. — Они шпионы. Их надо расстрелять!

— Попался бы ты мне, когда я служил в Алжире, — пробормотал по-французски Жак.

— Что? — спросил летчик.

— Ладно. Я засвечу пленку, — устало махнул рукой Петр. — Отдайте камеру…

Мулат тяжело выпрыгнул из покачнувшегося «джипа», окинул взглядом всех четверых и остановил его на Петре — вернее, на небольшом значке, сверкавшем у Петра на нагрудном кармане серой дорожной рубашки.

Значок был из низкопробного желтого золота — ощерившийся лев стоял на задних лапах.

Большие выпуклые глаза сержанта многозначительно прищурились, но, кроме Петра, этого никто не заметил.

— Пропустить! Из штаба сообщили… У них есть разрешение на выезд…

Маленький солдат все еще топтался в нерешительности. Петр почти вырвал у него кинокамеру.

— Езжай! Чего стал! — рявкнул мулат, обернувшись к Дарамоле. — И вы, мистер… Нечего вам тут делать.

Это он крикнул Анджею Войтовичу, молча стоявшему все там же, у канавы, и растерянно наблюдавшему всю сцену сквозь профессорские очки в тонкой золоченой оправе. Потом он опять обернулся к Петру и поднес руку к козырьку.

Офицер-летчик теперь уже знал, что делать, — он подчинялся приказу:

— Езжайте!

Маленький солдат с сожалением смотрел на кинокамеру, пока Дарамола торопливо кидал в багажник распотрошенные чемоданы. Свои вещи он складывал аккуратнее, несмотря на весь страх.

Мотор машины взревел.

Летчик махнул рукой:

— Езжайте!

Жак зло сплюнул и ткнул шофера:

— Ну!

Повторять приказание не пришлось. Первые полсотни миль ехали молча.

Затем Дарамола с облегчением сказал:

— Они хотели нас расстрелять!

— Ерунда! — усмехнулся Жак.

— Нет, хотели. Я понимаю их язык. Они южане.

— Ты трус, как и все твое племя! — отрезал Жак.

Ветер гудел за поднятыми стеклами, врывался в кабину сквозь вентиляционные отверстия на щитке приборов. Пассажиры молчали.

— Никакого приказа из штаба, чтобы нас пропустили, не было, — опять заговорил Дарамола. — Полукровка сам все придумал…

Ему никто не ответил. Каждый был занят своими мыслями, каждый боялся высказать чувства тех нескольких минут у канавы перед маленькими черными автоматами. В том, что эти автоматы могли заговорить, никто из пассажиров не сомневался. Но каждый боялся признаться в этом даже самому себе и, конечно, не желал, чтобы об этом знали другие.

Горло Петра горело, оно было сухим, как саванна. Жак достал из-под своего сиденья рядом с шофером две банки с пивом, ловко пробил их ножом и протянул одну спутникам.

— Андре! Питер!

Войтович отрицательно блеснул очками. Тогда Петр припал к отверстию в банке. Пиво было горькое, теплое, противное, оно впитывалось в нёбо. Горло горело по-прежнему.

Жак отпил половину банки и протянул ее водителю. Дарамола молча взял ее и, не замедляя хода машины, выпил одним глотком. Затем, приспустив боковое стекло, швырнул банку на асфальт. Она покатилась, поблескивая золотистыми боками.

Анджей развернул карту. Квадрат, который пересекала жирная синяя лента, — река Бамуанга.

Жак обернулся на шелест бумаги. Белокурый, зеленоглазый, с кожей, желтоватой от противомалярийных таблеток, он почему-то казался здесь не от мира сего рядом с чернокожим Дарамолой, Петром и Анджеем, красным от солнечных ожогов.

— Если мятежники победили в Луисе, — сказал он, — мы проедем через мост спокойно. Если нет, то, будь я командиром первой бригады, я бы этот мост взорвал.

— До него четыреста миль от Каруны! Даже… — Войтович любил точность. Он пошевелил обветренными губами, подсчитывая. — Даже… четыреста двадцать семь…

— У них есть авиация! — возразил Жак. — Остатки люфтваффе, старые немецкие «фокке-вульфы». Другое дело — смогут ли они попасть в мост.

Никто ему не ответил.

Темнело. Сначала растворились контуры дальних деревьев. Затем расплылись кусты. Темнота стремительно надвигалась из саванны. Дарамола включил фары. И сейчас же в их свете мелькнули два больших шара, мелькнули и погасли.

— Буш-беби, — меланхолично констатировал Анджей. — Из отряда приматов. — Он обернулся к Петру: — Дорогой коллега, все надо воспринимать относительно.

Говорил он это так, будто бы продолжал с Петром давно затеянный разговор. И Петр с удивлением поймал себя на том, что он тоже уже долгое время ведет этот разговор с поляком — молча, в душе.

— Иногда личные шишки приходится просто забывать.

«Но почему нас? Ведь это непоправимо. Очередь. Удар. И темнота. Так нелепо и так… просто».

Это был внутренний голос Петра, который вел разговор с Анджеем с того самого момента — у канавы.

— Я понимаю, — вслух сказал Петр.

— Понимаешь ли? Ведь эти люди совершили неслыханное! Они подняли мятеж и убили премьера — человека, которого считали здесь чуть ли не наместником аллаха на земле! Побудь-ка на минуту в их шкуре. И представь: ты мятежник, ты в патруле, в саванне. Ты не знаешь, как идут дела в Каруне, как ведет себя гарнизон в Зандире, что — в Кадо. Быть может, конница эмиров уже движется на Каруну. А что в Луисе? Чья там власть?

Он помолчал. Жак, полузакрыв глаза, неподвижно сидел на переднем сиденье.

— Чего ж ты от них ждешь, коллега? Эти ребята сами еще не знают, будут ли живы завтра. И в конце концов, они же нас не расстреляли!

Войтович замолчал, вглядываясь в темноту:

— Кажется, подъезжаем к Куранчану. Вот и огни…

— Куранчан? Жак потянулся.

— Приедем — ужинать и спать. Ночью ехать нельзя. Как бы не подстрелили с перепугу. Да и бензин кончается… — Он обернулся к шоферу: — В рест-хаус!

Многоопытный Дарамола хорошо знал дорогу. Вот уже почти пять лет вместе с Жаком он гонял по просторам всей этой огромной африканской страны.

«Пежо» лихо остановился у темного домика с деревянными колоннами, у крутого многоступенчатого крыльца, ведущего на бетонную веранду. В темноте веранды кто-то заворочался. Полицейский в форме деревенской полиции — в красной феске, босой и с дубинкой — поднялся с пола.

— Ужин и ночлег! — крикнул Жак на местном наречии.

— Йе, са, — покорно ответил полицейский и зашлепал босыми ногами куда-то за угол дома.

Затем в доме мелькнул желтый огонек — чиркнули спичкой. Зажегся свет и поплыл из глубины дома к стеклянной двери. Дверь отворилась. На пороге стоял заспанный африканец с керосиновой лампой в руках.

Он поставил лампу на пол и пошел к машине.

— Салям алейкум! — сказал Жак.

— Алейкум салям! — ответил африканец, помогая Дарамоле вытаскивать из багажника чемоданы.

Жак рассмеялся.

— Люблю я северян! Честные, трудолюбивые, покладистые! — Он хлопнул африканца по плечу. — Ты ведь из племени нупе? Так, папа?

— Нупе…

Африканец был средних лет, но ему явно льстило, что его называют папой.

— Никаких новостей, все спокойно?

— Какие тут новости, маста…

— Они ничего не знают.

Жак еще раз хлопнул нупе по плечу:

— Папа, три ужина и радио. Есть у вас радио?

— Йе, са… — равнодушно кивнул нупе. — И пиво?

— Конечно! Еще лет тридцать назад гостям предложили бы не пиво, а орехи кола. Таков был обычай. Теперь же по всей Африке понастроено пивных заводов. Цивилизация диктует свои условия! — усмехнулся Жак.

Все трое вошли в дом следом за африканцем. Это был рест-хаус — дом для приезжих, нечто вроде маленькой гостиницы. Целая сеть таких рест-хаусов была разбросана по всей Гвиании. Их строили англичане для служб колониальной администрации, когда страна была еще колонией, и все здесь сохранилось с тех пор в прежнем виде.

Петр во время своих поездок по стране останавливался уже в добром десятке таких заведений. Они были построены по одному плану, и иногда казалось, что каждый раз приезжаешь в один и тот же рест-хаус. На стене обязательно висели плохо отпечатанные портреты премьер-министра и главного министра провинции, губернаторов. Иногда текст государственного гимна. Здесь же реклама местного пива «Стар» — сияющий гвианиец пьет из высокого стакана.

Меню тоже обязательное. По утрам корнфлекс или порридж — овсянка. Яйца — вареные или жареные, с сосиской или с ветчиной. Можно было заказать жареную селедку. И обязательно тосты, джем, плохой кофе. Масло было соленым — местного производства, самым дешевым.

Обеды такие же безвкусные — порошковый суп «магги», волокнистое мясо с приправой из консервированных овощей, непонятно из чего сделанное желе. Иногда водянистое мороженое.

Все это подавалось в «главном здании». Вокруг него стояли одноэтажные дома, называвшиеся почему-то по-французски — шале. Здесь и останавливались проезжие. Плату с них брали вперед — таково было правило.

Петр опустился в старое пыльное кресло, просиженное и продавленное, и обвел глазами помещение. Оно ничем не отличалось от виденных прежде. Только без фена — огромного пропеллера на потолке: в Куранчане не было электричества.

Нупе — он же и повар, и администратор, и бармен — принес холодное пиво.

Петр потрогал запотевшую бутылку.

— Сегодня утром привезли лед, маста, — объяснил нупе. Анджей молча налил пиво в высокие стаканы — точно такие же, как на рекламе «Стар».

Сейчас же появился неунывающий Жак. Он вырос в проеме двери — на фоне ночи, залитой лунным светом.

— В рест-хаусе никого, — объявил он. — Похоже, что действительно здесь никто не знает о восстании.

Он подошел к грубому столику, на котором стоял поднос с бутылками, и принялся жадно пить.

Затем нупе принес радио. Это был громоздкий ящик, работающий на батареях.

Жак переставил бутылки на пол, и ящик был водружен на столик. Сначала он не подавал никаких признаков жизни. Жак слегка по нему пристукнул. Затем — сильнее. Ящик захрипел. Жак покрутил ручки. Послышалась музыка. Военный марш.

— Каруна.

Петр и не заметил, как за его спиной оказалось человек пять заспанных африканцев — официантов, уборщиков. Они вытягивали шеи.

Затем ломающийся голос диктора сказал что-то на местном наречии. Африканцы вытянули шеи еще больше.

И неожиданно из ящика донесся голос — молодой и сильный.

— Соотечественники, — начал он. — Сегодня войсками нашей республики сметено продажное правительство… Мы поднялись, чтобы покончить с коррупцией и грязными интригами продажных политиканов, чтобы вернуть гвианийцам уважение к самим себе и восстановить доброе имя Гвиании за рубежом…

Мог ли Петр забыть этот голос?

Он невольно дотронулся до золотого льва у себя на груди.

Всего лишь три часа назад он приколол его к нагрудному карману своей рубахи, но увидел этот значок впервые за много сотен миль отсюда — на берегу океана, на пустынном пляже в пригороде Луиса…

2

В тот вечер, несколько месяцев назад, Петр приехал купить свежей рыбы на маленьком импровизированном базаре, возникавшем у самой кромки прибоя, как только сюда подходили тяжелые, разукрашенные цветными узорами лодки рыбаков.

Петр любил смотреть, как они появляются — сначала дальней россыпью точек на медленно колышущейся глади океана, потом стремительно растут, и лопасти коротких весел вспыхивают бронзовым светом в лучах низкого вечернего солнца.

Толпа, в молчании стоящая у самой воды, оживала.

Торговки, пришедшие сюда, чтобы побыстрее и подешевле скупить рыбу, жены рыбаков с детьми, привязанными за спиной, с детьми, цепляющимися за куски материи, обернутые вокруг материнских бедер, стайки мальчишек, носящихся по берегу в сопровождении удивительно тощих, полных восторженного собачьего счастья псов — все это начинало вдруг волноваться, шуметь. И вот первая лодка на гребне зеленого вала — вся в белоснежной пене, в лихорадочном мельтешении десятка сверкающих брызгами весел, — нависала над желтой полосой песка, пожираемой стремительно несущейся на берег волной, и тяжело плюхалась в мелководье. Все кидались к ней и с веселым гомоном, вцепившись в темные, прокаленные солью и солнцем борта, волокли на берег вместе с улыбающимися рыбаками.

Такая же встреча ожидала и вторую лодку, и третью. Потом, когда все лодки были уже на берегу, начинался быстрый и непонятный Петру раздел добычи.

Петра здесь хорошо знали — ему всегда можно было продать что-нибудь совершенно никчемное: то бивень меч-рыбы, то зубы акулы, а то и просто обломок панциря морской черепахи. Но в тот день Петр приехал на пляж раньше обычного часа на полтора — хотелось немного отдохнуть, побыть одному.

Он провел в Гвиании уже около года, дело шло к отпуску. Но Информаг — Информационное агентство, которое Петр представлял в Гвиании, не спешило давать на отпуск разрешение.

Почти пять лет прошло с тех пор, как Петр впервые побывал в Гвиании по путевке ЮНЕСКО. Тогда, еще аспирант Московского института истории, он собирал материалы по истории колонизации страны. Но это продолжалось недолго, Гвианию ему пришлось покинуть не по своей воле. Потом были волнения с защитой диссертации, сменившиеся размеренной и спокойной жизнью старшего научного сотрудника — с библиотечной тишиной и «присутственными днями». Петр располнел. Но эта жизнь, особенно после всего того, что ему пришлось увидеть и пережить за недолгое время пребывания в Африке, с каждым днем все больше и больше тяготила. И он искренне обрадовался, когда однажды ему позвонили из Информационного агентства и предложили зайти для знакомства, которое, к великой радости Петра, обернулось для него работой заведующего бюро Информага в Гвиании.

На аэродроме чету Николаевых встречал советский консул Глаголев. И Петру вспомнилось, как несколько лет назад консул нервничал, когда полицейский комиссар Прайс «выпроваживал» из страны аспиранта Луисского университета Николаева.

Глаголев, с тех пор как Петр видел его в последний раз, очень изменился. Лицо у него было болезненное, желтоватого цвета. Он сильно похудел. И только глаза за толстыми стеклами тяжелых очков были все те же — спокойные, добрые.

— Привет Информагу! То есть магу информации! — шутливо приветствовал он Петра, как будто расстались они только вчера.

Он галантно поклонился Вере, жене Петра, и, когда она протянула ему руку, поцеловал кончики ее пальцев.

— У вас здесь все такие? — рассмеялась Вера.

— Нет, — серьезно ответил Глаголев. — Только я, консул. А мне это положено по долгу службы.

Вера приняла предложенный консулом тон.

— И вам нравится ваш долг?

— Вы в этом еще не раз убедитесь. А пока, — Глаголев сделал приглашающий жест, — прошу ко мне. Моя половина уже приготовилась к приему. Ждет с нетерпением. Особенно, — консул хитро прищурился, — если вы привезли селедку и черный хлеб.

Вера кивнула на портфель Петра.

— Всю дорогу держал на коленях. Никому не доверял. Из аэропорта они поехали незнакомой Петру дорогой.

— Построили недавно, — сказал Глаголев, не дожидаясь расспросов Петра. — И вообще, с тех пор, как ты был в Луисе, здесь очень многое изменилось… — Голос его стал чуть грустным. — Подумать только — пять лет прошло!

Они пересекли город по незнакомым Петру улицам.

— Мы ведь теперь живем в парке Дикойи. В том самом, где ты был гостем на вилле комиссара Прайса. Помнишь? Старик Прайс все такой же, — говорил Глаголев, неторопливо ведя машину и внимательно всматриваясь в темноту, пронизанную белыми лучами фар. — Теперь у него новая идея — мол, полиция служит лишь букве закона и должна быть вне политики.

— А полковник Роджерс?

— Тоже здесь. Старый Симба, покойный президент, после скандала с твоей высылкой отправил его в Лондон. Но, как только Симба умер и в Гвиании все изменилось, Роджерса немедленно вернули обратно.

Они крутили по аллеям огромного парка. То справа, то слева мелькали огоньки. Пахло диковинными тропическими цветами. Здесь было прохладнее, чем в городе, свежее.

— Мы на острове. Чуешь — ветер с океана! Все время продувает. В парке, брат, микроклимат свой, особенный. Раньше ночью здесь не имел права появиться ни один гвианиец, здесь был сеттльмент. Только для белых. Черные — слуги. Понятно? Кстати, Эдун знает, что ты приезжаешь. Ждет, обещает помочь. Это ведь непросто — работать в местной прессе. Это профессия. Да и Томас Энебели будет тебе полезен. Ты им в Москве определенно чем-то понравился.

Глаголев сказал правду. И Эдун, и Томас ждали его приезда. Обоих Петр знал еще по Москве. Познакомились они, когда агентство, где Петр проходил стажировку, послало его взять интервью у участников международного конгресса, приехавших из Гвиании.

В пресс-центре конгресса Петру сообщили, что гвианийская делегация вместе со своим главой Томасом Энебели остановилась в гостинице «Украина».

Дальше не было абсолютно никаких сложностей. И Эдун Огуде, редактор влиятельной газеты «Ляйт» («Свет»), и Томас Энебели, открывший в Луисе магазин «Советская книга», общественный деятель, журналист, бизнесмен, не только ответили на все вопросы Петра, но и согласились написать для агентства серию статей.

Оба оставили Петру свои адреса и обещали помочь наладить работу бюро Информага в Гвиании.

Они встретились в Луисе, в небольшом холле квартиры Глаголева. Встреча была шумной. Особенно обрадовался Эдун.

— Ха! Вот здорово! — хлопал он себя ладонями по бедрам. — Приехал все-таки! Приехал!

Томас Энебели был более сдержан. От него веяло спокойствием и уверенностью, каким-то изысканным благородством, чувствовавшимся во всем: и в осанке, которая подчеркивалась национальной одеждой, похожей на тогу, и в гордом повороте головы. Уже потом, через несколько месяцев, Петр спросил, не принадлежит ли он к какой-нибудь из древних королевских династий Гвиании.

— Мой отец — фермер, — просто ответил Томас. — Короли к нам не заходили…

Раньше, услышав такой ответ, Петр удивился бы: очень многие гвианийцы носили титулы принцев и гордились этим. Еще больше клялось, что состоят в родстве с многочисленными племенными вождями, а уж про количество тех, кто говорил, что приходится родственником премьер-министру, президенту пли министрам, — и говорить не приходилось. Возможно, что в большинстве случаев это было правдой — семейные отношения в здешних краях были необычайно сложны и запутанны. Но Томас не был и не желал состоять в родстве ни с кем из власть имущих.

Он подошел к Петру и спокойно протянул руку:

— Добро пожаловать!

Рука у него была сильная, большая. И рукопожатие получилось крепким, искренним.

Лицо его светилось открытой, спокойной улыбкой — честной, доверчивой, располагающей к дружбе.

Через несколько дней Петр переехал от Глаголева в отель «Мажестик» — он не хотел стеснять гостеприимного консула, а дом для бюро Информага, и заодно для жилья, только еще подбирал. С Эдуном к нему пришел незнакомый гвианиец — невысокого роста, стройный, с тонким умным лицом. Держался он очень уверенно.

— Принц Самуэль Нванкво, — представил его Томас, — секретарь Союза журналистов Гвиании.

— Меня зовут Сэм, — Нванкво церемонно протянул руку Петру. — Очень рад познакомиться…

Это был третий из «неразлучных», как называли в Луисе Эдуна, Томаса и Сэма.

— Если вам нужна помощь, можете на меня рассчитывать, — важно сказал Сэм, но, не выдержав явно не свойственного ему тона, вдруг хлопнул Петра по плечу и хитро подмигнул: — Ну, теперь кое-кто у нас попрыгает!

Петр понял, что Сэм имел в виду. Бюро Информага должно было распространять материалы о Советском Союзе, поступающие из Москвы: статьи, фотографии, книги, брошюры.

Петр окунулся в это дело с азартом. Он любил играть в шахматы, и порою ему казалось, что он ведет длинную, в сущности, бесконечную партию с опытным, умным противником, имеющим в запасе бесконечное количество ходовых комбинаций: британская информационная служба была явно недовольна тем, что гвианийцы узнавали о Стране Советов, как говорится, из первый рук. Тем более что интерес ко всему советскому в Гвиании непрерывно рос.

3

Петр медленно шагал по твердой полоске песка, уплотненного приливом, вдоль уходящего вдаль берега.

Тяжелые валы прибоя глухо разбивались о песок, и пестрая пена шипела и таяла. Крабы, напуганные шагами Петра, суматошно разбегались с его пути, зарывались в песок.

Вокруг не было ни души — только желтая гряда дюн, океан и небо. И Петр даже вздрогнул от неожиданности, когда за поворотом берега, метрах в тридцати впереди себя, вдруг увидел дерущихся африканцев. Вернее, это было уже финалом явно недолгой схватки: невысокий ладный паренек в спортивной куртке резко ударил ребром ладони по шее другого — худощавого в длинной национальной одежде, руки которого держал третий участник драки — плотный, коренастый крепыш, чье мясистое лицо было изрыто глубокими шрамами оспин.

Тот без звука рухнул на песок. Парень в спортивной куртке оглянулся и заметил Петра. Он что-то тревожно крикнул, и рябой крепыш, схватив в охапку безжизненное тело, подтащил его к линии прибоя и тяжело бросил в воду.

— Стойте! — крикнул Петр, но оба уже карабкались по склону дюн, не оглядываясь и пригибаясь.

Вода закружила беспомощное тело, потащила за собой. Затем медленно надвинула тяжелый зеленый вал. Петр бросился ему навстречу.

Его сбило с ног, ударило о песок. На секунду он потерял сознание, но сейчас же пришел в себя, оказавшись в водовороте песка и мутной, пронизанной солнечном светом воды, не зная, где дно, где берег, где небо.

Он раскинул руки, пытаясь вырваться из давящего зеленого мрака, и вдруг почувствовал, что его пальцы во что-то вцепились. В этот момент вода отхлынула — и он остался лежать на песке почти у самой линии прибоя. Левая его рука держала полу длинной одежды человека, уткнувшегося лицом в плотный, сырой песок. Новый вал с ревом надвигался на них. Петр изо всех сил рванулся к берегу — это спасло его. Вновь нахлынувшая громада воды обрушилась позади, тяжело ударила Петра по ногам, и пена побежала по спине — светлая, легкая, ласковая. Подождав, пока вода схлынет, он резко рванулся вперед, еще раз, еще… Он тащил человека подальше от воды, к дюнам. Потом, уже на песке, перевернул его на живот и, согнув в поясе, положил на свое колено вниз лицом. Из ноздрей и рта человека полилась вода.

Перевернув спасенного на спину, Петр прильнул к его рту и принялся вдувать воздух. Через минуту человек застонал, еще через несколько минут он уже сидел. Взгляд его был мутен и безразличен.

Петр в изнеможении откинулся на еще прохладный песок, лучи утреннего солнца грели ласково, от мокрой рубахи уже поднимался чуть заметный легкий пар. Он почувствовал, что спасенный им человек внимательно смотрит на него, но не оборачивался, надо было что-то сказать, а Петр не знал что. Он боялся, что тот, сидящий рядом, начнет благодарить. От этой мысли Петр чувствовал себя неловко. И, чтобы опередить слова благодарности, он вдруг резко сел и деланно веселым голосом сказал:

— С возвращением с того света, приятель!

Фраза прозвучала фальшиво, но спасенный в ответ кивнул.

Лицо его было по-девичьи нежным, черты — тонки. Большие миндалевидные глаза затенялись густыми ресницами. Он был коротко пострижен и тщательно выбрит. Тонкая ниточка усиков подчеркивала твердые линии волевого рта.

И вдруг Петр понял, что это лицо ему знакомо, что он видел его много раз — в газетах, в местной кинохронике, по телевидению.

— Майор… Нначи? — неуверенно спросил он. Африканец кивнул.

— Боюсь, что вы опять впутались не в свое дело… мистер Николаев.

Майор грустно и как-то виновато улыбнулся, с усилием встал.

— Я вас не сразу узнал. Я привык видеть вас в форме, — ответил Петр, тоже вставая и удивляясь про себя, что майор его знает.

Нначи словно прочел его мысли:

— Не удивляйтесь. Кто же в Гвиании не знает героя операции «Хамелеон»?

— Но зато уж вся Гвиания знает человека, кто силами своего батальона пытался поддержать Патриса Лумумбу, — в тон майору ответил Петр.

— Это был мой долг. К сожалению, в Конго было все гораздо сложнее, чем мне казалось, — сухо сказал Нначи.

Они медленно шли вдоль берега, разговаривали так, будто ничего не произошло. И Петр понял, что майор чувствует себя неловко — точно так же, как и он, Петр. Да, этот блестящий офицер гвианийской армии, прославившийся тем, что, командуя батальоном ООН в Конго, требовал решительных действий в поддержку Патриса Лумумбы, никогда не бывал в подобных ситуациях.

Они подошли к месту стоянки автомашин, и майор потрогал ручку дверцы старенького «фиата»: она была заперта.

Нначи облегченно вздохнул, и Петр не выдержал:

— Думаете, они похозяйничали и здесь?

Он подчеркнул слово «они», словно ему было известно нечто большее, чем то, что он сам видел на пляже.

Майор резко вскинул голову, губы его плотно сжались. Но он сейчас же улыбнулся:

— Во всяком случае, именно из-за них вы не получите медаль за спасение утопающего. Ни вы, ни я и, уж конечно, ни они — никто не скажет об этом властям.

В последней фразе было предупреждение — мягкое, но решительное, и Петр понимающе кивнул.

Нначи сел в свой «фиат» и тронул было машину с места.

— Бай-бай, — вслед ему поднял руку Петр.

— Бай, — улыбнулся Нначи и вдруг остановил «фиат», на мгновение задумался, открыл дверцу, подошел к Петру, решительно сунул руку в карман, вытащил оттуда и молча протянул ему маленький значок: золотой лев поднялся на задние лапы.

— Может быть, вам это очень скоро пригодится. Кто знает? Ведь вы, журналисты, порой оказываетесь в таких переделках, что…

Петр отвел руки Нначи.

— Спасибо. Я нырял не за золотом.

Лицо майора стало жестким. Он отвернулся и пошел к машине.

— Бай-бай, — сухо сказал он уже из кабины.

— Бай! — ответил ему Петр.

И в этот момент потрепанное желто-зеленое такси, минуту назад свернувшее с асфальта автомобильной дороги и пылившее по пляжу в их направлении, остановилось рядом с «фиатом» Нначи. Из машины поспешно вышел африканец в ладном светло-сером костюме с красным галстуком «бабочкой» и элегантной тростью.

— Извините, господин майор, я чуть не опоздал!

— Зато вам, дорогой Нагахан, не пришлось купаться, как нам с мистером Николаевым, — улыбнулся майор.

Нагахан метнул в Петра такой взгляд, что тому на мгновение стало не по себе.

— Что случилось?

В его голосе был испуг.

…И вот теперь, много недель спустя, этот значок все же оказался на груди Петра.

ГЛАВА II


1

А между тем еще вчера вечером, когда они въезжали в Каруну, Петр даже и не предполагал, что увидит когда-нибудь этот значок опять.

Вечерело. Они ехали по затихшей, спокойной саванне, и Жак, бывший здесь много раз, то и дело указывал куда-нибудь в сторону от дороги:

— Там, милях в двадцати, большая деревня. Я покупал там шкуры. Бывало, жители строили дорогу для грузовиков ровно на один раз. Только чтобы вывезти груз. И саванна опять проглатывала ее. А вот в стороне, милях в пятидесяти, — деревня, во главе которой стоит женщина…

Жак застенчиво улыбнулся.

— Когда-то я бывал там частенько. Там живет моя девушка. Королевской крови. Иногда она приезжала ко мне в Луис. А недавно написала — выходит замуж. Я послал ей денег.

Перед самой Каруной пришлось остановиться. Колонна зеленых армейских грузовиков сползла с асфальта на пыльную, сухую землю саванны. Солдаты соскакивали с машин, на ходу рассыпались в цепи. Они бежали в сторону одинокого здания с радиомачтой.

Жак пристально наблюдал за всем этим. Лицо его напряглось.

— Маневры? — спросил Петр. — Играют в войну.

Жак натянуто улыбнулся.

— Засада на местных девочек!

В Каруну они въехали уже в сумерках.

— В «Сентрале» номер стоит до девяти фунтов в сутки. Пусть там живут американцы, у них денег много, — серьезно заметил Жак. — Мне это не по карману. Да и вам, вероятно, тоже. Ничего, при отеле есть домик фирмы, где я работал. Если он пуст, попробую вас там устроить. А сам переночую в одном месте, у друзей.

Петр промолчал. В конце концов, в «Сентрале» есть номера и подешевле — он знал это хорошо, потому что останавливался в этом отеле пять лет назад.

Пять лет! Как летит время! Петру стало чуть грустно. Пять лет назад он приехал сюда восторженным, безумно влюбленным в Африку мальчишкой с душой, доверчиво распахнутой для всех и для всего. Он был тогда не один. У него были друзья — Роберт Рекорд, австралиец, его коллега по Луисскому университету, художница Элинор Карлисл, Стив Коладе, лидер левой профсоюзной молодежи. В Луисе его ждал профессор Нортон, его научный руководитель.

Незадолго до этого страна получила независимость, в ней все кипело, клокотало. Профсоюзы набирали силу. И, пытаясь, вернуть себе потерянные позиции, колонизаторы пошли на провокацию.

Им нужен был «красный заговор», чтобы разделить профсоюзы, бросить в тюрьмы рабочих-руководителей, запугать правительство молодой республики «коммунистической опасностью».

Как кстати пришелся им тогда приезд в страну молодого советского ученого Петра Николаева! Операция «Хамелеон» — так был закодирован план резидента британской разведки полковника Роджерса, простой и надежный. Полковник, казалось, учел все, все продумал, все рассчитал. И все же операция «Хамелеон» провалилась — слишком много друзей оказалось в Гвиании у этого парня из Советского Союза.

Многое изменилось с тех пор.

Умер профессор Нортон — прямо на пляже, ремонтируя свою любимую лодку. Элинор уехала в Лондон на несколько дней и осталась в Англии. Следом подался Роберт Рекорд.

Потом несколько раз из глухого английского городка приходили в Институт истории открытки — Элинор и Роберт поздравляли Петра с Новым годом. Петр отвечал на поздравления, но так и не решился задать вопрос — нашли ли они наконец счастье, в поисках которого в свое время приехали в Гвианию, а затем уехали из нее?

Жак петлял по переулкам, выбирая путь к «Сентралу» покороче.

— Гвианийский Сен-Жермен! Центр феодальной аристократии, — презрительно говорил он, когда машина медленно ползла по ухабистому, неасфальтированному и темному переулку и вдруг за очередным поворотом оказывалась перед массивными глиняными стенами, покрытыми белыми и коричнево-красными узорами и залитыми светом мощных прожекторов.

По углам плоских крыш, выступавших из-за стен, торчали острые зубцы — в традициях местной архитектуры. Около наглухо запертых ворот сидели мрачные полицейские в красных фесках.

Петр знал, что за стенами — дворцы местных вождей и владык, феодалов из саванны. Владыки носили важные титулы и окружали себя пышной свитой. Они изредка приезжали в Каруну — надменные, с лицами, закрытыми наполовину кисеей, укутанные в белые ткани, как куклы. На голове обязательно красовалась чалма — розовая или зеленоватая.

Между кисеей, закрывающей рот и нос, и чалмой, надвинутой на лоб, масляно поблескивали тупые глазки, полузакрытые жирными веками. Расплывшиеся лица были по-бабьи круглы.

Владыка саванны тяжело вылезал из черного американского лимузина. Слуги развертывали перед ним ковер. Телохранители свирепо орали и размахивали секирами — ленточными пилами, разрезанными по диагонали и заточенными до остроты бритвы. Секиры шаркали по асфальту, высекая фонтаны голубых искр.

И зрители, распростертые в пыли, знали: голова любого из них может слететь с плеч. Без суда, без следствия. И никто ничего не скажет ни здесь, в Каруне, ни даже в Луисе — далекой столице Гвиании на берегу Атлантики.

2

Жители Каруны были в большинстве своем южанами.

Английский полковник Дункан, завоевавший для короны ее величества эти края и заработавший таким образом титул лорда, прельстившись отличным климатом, решил превратить, древний город в столицу колониальной администрации. По его приказу узкая ниточка железной дороги связала Луис, морские ворота колонии и глиняный город султанов.

Затем потянулись в Каруну клерки-южане, уже облагодетельствованные плодами ранней колонизации, мелкие чиновники, торговцы. Они были куда расторопнее северян и легко могли договариваться с англичанами.

Феодалы хмуро смотрели на пришельцев, в большинстве своем христиан. Южане, пошедшие на службу к колониальной администрации, легко отказались от религии своих отцов. И носителям ислама, которым аллах, по их словам, повелел распространить религию правоверных от песков Сахары до берегов океана, было не по Себе. Но английские офицеры уже доказали, что отлично умеют находить замену непокорным владыкам: в роду всегда найдется какой-нибудь племянник, готовый при первом же удобном случае спихнуть дядюшку и сесть на его место, вождя племени, если вдруг тот чем-нибудь не угодит колониальной администрации.

И эмиры молчали в своих глиняных замках, не смея поднять зеленое знамя священной войны мусульман — джихада. Густая злоба закипала в их ожиревших сердцах, будоража ленивые, застывшие, как лава, тяжелые мысли. Теперь они ненавидели Каруну и презирали ее.

А город между тем процветал. Здесь появились банки, конторы, учреждения. Был основан и университет. Молодежь, собираясь в аудиториях, думала совсем не над тем, над чем хотелось бы эмирам. Например, задавались вопросы — на каком основании эмиры имеют собственные суды и судят людей по собственным законам? Зачем эмирам собственная полиция? Почему нужно платить еще и подати обитателям этих облезлых глиняных замков?

Но эмиры пока молчали, как тупо молчали они в сенате провинции, приезжая сюда на сессии с большой свитой. Затем, когда сессия сената кончалась, эмиры отбывали в свои владения. И пустели их дома в пригороде Каруны.

Все это было Петру знакомо. Хотя Информаг не баловал читателя статьями своего корреспондента о событиях в далекой Гвиании, Петр старался как можно чаще путешествовать по стране. Особенно интересно было ездить вдвоем с Анджеем Войтовичем, польским корреспондентом, бродягой по натуре и ученым по складу ума. Войтович постоянно жил в соседней стране — в Богане, но нет-нет да и наведывался в Гвианию с планом очередного путешествия, изучив заранее справочники и путеводители. Обычно он останавливался у Петра.

Они встретились впервые год назад, Войтович, узнав адрес бюро Информага в посольстве, запросто явился к Петру и представился:

— Я — ваш сосед. Корреспондент Польского телеграфного агентства. Польский африканец или африканский поляк. Давайте дружить, коллега.

Глаза его, голубевшие за льдинками золотых очков, смеялись, и маленький, обожженный до красноты нос задорно морщился.

Он говорил по-русски очень правильно, с легким приятным акцентом, как говорят иногда в Прибалтике. И хотя он был явно намного старше Николаева, Петр почувствовал себя так, будто встретился со старым другом.

Потом он узнал, что Войтович уже больше десяти лет странствует по Африке, переезжает из одной страны в другую, а жена его — доцент Варшавского университета, где он, после войны демобилизовавшись из Войска Польского, преподавал историю, ни разу не приезжала к нему.

Он был маленький, сухонький, очень подвижный. Африканское солнце прокалило его насквозь, высушило, опалив кости и выдубив кожу.

Петру он напоминал одновременно Вольтера и Суворова.

Анджей Войтович органически не выносил покоя. Приехав в Луис, он два-три дня бродил по городу. Покупал новые, выпущенные в его отсутствие почтовые марки, изучал полки книжных магазинов. А потом вдруг как-нибудь во время обеда заводил разговор о том, что где-то в районе озера Чад есть целое поле гигантских глиняных горшков, врытых в землю, о происхождении которых никто из местных жителей ничего не знает.

— Мы тут совсем обюрократимся, — укоризненно и лукаво говорил он при этом Петру. — И ты хорош, журналист! Зарылся в бумаги, забыл про ветер странствий. А ведь как хорошо в саванне! Давай-ка все бросим и…

Устоять перед соблазном было трудно. И опять, в который раз, дорожная красная пыль отмечала их следы на просторах Гвиании.

Так было и теперь, когда они с Анджеем отправились в поездку вместе с бизнесменом французом Жаком Ювеленом на его зеленом «пежо» по всему северу страны.

Жака Ювелена в этих краях знали хорошо. И когда в отеле «Сентрал» Жак уверенно подошел прямо к портье, тот сразу же заулыбался:

— Опять в наши края, мистер Жак?

— На день-другой. Все по-старому?

— По-старому, — развел руками портье, широкоплечий и широколицый южанин. — Хотите остановиться в нашем отеле? Но у вас ведь знакомых — половина Кауны.

— Я не миллионер, — покачал головой Жак. — Да и друзья мои тоже. Лучше скажи-ка мне — шале свободно? То, где я обычно останавливаюсь…

— Минуточку.

Портье вышел в соседнюю комнату.

— Шале свободно, — сообщил он, вернувшись. — Но… один джентльмен… хотел бы с вами поговорить.

Жак удивленно вскинул голову.

— Со мною?

Портье казался смущенным.

— Да, сэр.

Ювелен пожал плечами.

— Может быть, кто-нибудь из бывших сослуживцев? — Он обернулся к своим спутникам: — Один момент, господа. Я сейчас.

Портье отступил, пропуская его за стойку, затем предупредительно открыл дверь, ведущую во внутренние помещения.

Петр и Анджей, устало облокотившись на конторку портье, равнодушно разглядывали холл отеля: после долгого пути сквозь саванну его холодный порядок казался отталкивающим. Жак появился минуты через две-три. Губы его были плотно сжаты, глаза смотрели жестко и зло. Но это длилось лишь мгновение. Он шумно вздохнул, с усилием улыбнулся в ответ на вопросительные взгляды Петра и Анджея.

— Так… ничего… Одна старая история с моим прежним бизнесом.

Он опять улыбнулся, уже более естественно, взял большой бронзовый ключ с деревянной грушей, протянутый ему портье, и кивнул:

— Парни, пошли!

Они вышли из холла, Жак — первым. В дверях Петр пропустил Войтовича вперед. Тот шутливо отказался, и пока они топтались на месте, Петр, случайно обернувшись, увидел, как из-за стойки портье вынырнула невысокая плотная фигура африканца в просторной национальной одежде и сейчас же юркнула вверх по лестнице, ведущей на второй этаж.

Петру почудилось было в этом человеке что-то знакомое, но Войтович подтолкнул его к двери, и Петр забыл о нем.

Шале оказалось маленьким симпатичным домиком неподалеку от «Сентрала». Седобородый старик северянин в новенькой красной феске из фетра, с поклоном встретивший их у входа, взял тяжелый ключ, отпер рассохшуюся дверь и поспешно принялся распахивать крашенные желтой краской деревянные ставни, прикрывавшие окна. За день крытый гофрированным железом домик раскалился, в нем было душно.

Тусклая лампочка без абажура осветила голые стены пыльного холла. Три плетеных кресла, грубый колченогий столик да пустые деревянные полки — вот и вся меблировка.

— Ничего? — весело спросил Жак, окидывая насмешливым взглядом холл.

— Чудесно!

Войтович тотчас же принялся расставлять по пыльным полкам бронзовые чаши мастеров Бинды, покрытые тонкой искусной резьбой, — главный трофей этой поездки.

— Чудесно, — повторял он, прикрепляя к гвоздям, покрытым все той же желтой краской и торчавшим из стены, пушистую, потрескавшуюся шкуру гепарда.

В комнате стало уютнее, но все равно в голову так и лезла угрюмая мысль, что здесь давно уже никто не останавливался.

Петр заглянул в спальню. Две огромные, унылые кровати, покрытые грязноватыми парашютами москитных сеток, в которых запутались и высохли многочисленные насекомые, напоминали катафалки. На полу лежал толстый слой пыли.

Но вот вернулся старик сторож, ходивший куда-то за бельем. Он постелил хрустящие пестрые простыни, включил видавший виды холодильник. Холодильник затрясся, загрохотал и вдруг деловито загудел, заурчал совсем по-домашнему.

И Анджей и Петр уже успели вымыться под тепловатым (холоднее вода не бывала!) душем. Жак к этому времени разложил на столе луисскую газету, а на ней нехитрый ужин — привезенные с собой консервы.

Старик, спросив, не нужно ли чего еще, вышел.

— Да, — вдруг вспомнил Жак, — Питер, я тут видел для тебя подарок. Кити. Пусси-кэт. Не сбежал ли?

Он исчез и через минуту вернулся, держа под мышкой белого пушистого котенка. У котенка были большие розовые изнутри уши и красные глаза.

— Отличное животное!

Котенок, прижавшись к полу, беспокойно принюхивался. Затем разинул зубастую пасть и протяжно мяукнул.

— Шарман! — восхитился Жак. — Прелесть.

— Хорош, — согласился Петр.

3

Котенок противно орал всю ночь. Войтович сладко похрапывал, не обращал ни на что внимания. Петр же ворочался с боку на бок. Котенок замолкал, но через некоторое время начинал орать снова.

Наконец, зажав голову между двумя тощими подушками, Петр провалился в тяжелый сон. И сейчас же проснулся.

Было уже светло. Войтович шагал, громко топая, по комнате в пижаме, украшенной непонятными зелеными цветочками, и громко пел нарочито скрипучим голосом:

— Окити-пупа, секондари-скул…

Слова были полнейшей бессмыслицей. «Окити-пупа» — название одного из глухих городишек Гвиании, «секондари-скул» — школа второй ступени.

Анджей пел, когда бывал в хорошем настроении. Сейчас громче обычного, явно, чтобы разбудить Петра. Вот он остановился, повернул к Петру свой облупившийся нос. Его золотые очки весело сверкали.

Петр выругался и сел на кровати.

— Проклятый кот! Орал, не давал спать…

— Разве?

Анджей искренне удивился.

— А я вот тут встал пораньше и подумал, коллега… Когда он начинал утренний разговор такой фразой, Петр испытывал нечто вроде зубной боли. Эта фраза означала, что сейчас в тщательно разработанный маршрут будет внесено еще одно — уже которое за время поездки! — изменение.

Петр был не против изменений вообще, но хотел знать о них заранее. И вообще, он в последнее время не любил неожиданностей.

— Это у тебя чиновничье, — поддевал его Войтович. Не преминул он заявить это и теперь.

— Ничего не поделаешь, — согласился Петр. — Ты сам себе хозяин. А у меня в Луисе целое бюро. Штат. Сейчас наверняка натащили уже кучу счетов: и за бумагу, и за краску для ротатора. А телетайп наверняка опять испортился. Так где этот мерзкий котище?

— Жрет. Отдал ему банку сливок. Так вот что я придумал…

В этот момент у самой двери трижды подряд торопливо просигналил «пежо». И сейчас же ворвался возбужденный Жак.

— Я всегда говорил, что в этой чертовой стране порядка никогда не будет! — заорал он с порога. — В стране переворот. Убиты премьер Севера — Бенда, Запада — Олутола, и… — он задержал дыхание… — и, кажется, премьер Гвиании сэр Табукар.

Жак молчал, наслаждаясь произведенным эффектом.

— Кто? — наконец вырвалось у Петра.

— Молодые офицеры. Ночью. Сейчас в городе патрули, но никто пока толком ничего не знает.

Петр бросился одеваться.

— Недаром кот так орал ночью, — пробормотал он.

Они поспешно вскочили в машину. Шофер Дарамола был сер от страха. Даже перышко на его франтоватой шляпе, казалось, поникло.

— Дрожишь? — поддразнил его Жак. — А все твои земляки, южане. Их работа! Вот подожди — сейчас эмиры объявят джихад…

Дарамола молчал. В его выпуклых глазах был неподдельный ужас.

— Поехали ко дворцу Победы, — резко приказал ему Жак.

— Но… солдаты…

— Нужен ты им! — фыркнул Жак. — Ну!

Мимо шале по улице промчался разрисованный желто-зелеными разводами броневик. На пыльной броне устроились угрюмые солдаты, настороженно уставив во все стороны стволы автоматов.

Навстречу то и дело попадались легкие танки с закрытыми люками. Они кружили по городу, весело лязгая гусеницами. Неподалеку, на поле учебного аэродрома, ревели моторы. Три старых «фокке-вульфа» взлетели и принялись барражировать над притихшим городом.

Дарамола вел машину неуверенно, прижимаясь к домам. Однако ко дворцу проехали беспрепятственно.

Петр хорошо знал этот дворец — белоснежный купол, старинные пушки у решетчатых ворот. В нем жил человек, имя которого на Юге Гвиании произносили с ненавистью, а на Севере — с благоговением и восторгом. Бенда, потомок знаменитого имама, поднявшего больше ста лет назад знамя джихада в этих краях и утвердившего ислам на месте некогда могущественных языческих королевств, сам отличался фанатической религиозностью.

Любимым занятием Бенды были экспедиции в просторную саванну — для обращения в мусульманство язычников. Обращал их Бенда разом — целыми племенами по триста-четыреста человек. Убитых при этом никто не считал.

Бенда, «сильный человек» Гвиании, повелитель всех мусульман страны, ненавидел Каруну, ненавидел Луис. Многие удивлялись, почему Бенда не захватывал власть — остановить его не смог бы никто.

«Конечно, я мог бы сесть в кресло премьер-министра, — в минуты откровения говаривал он. — Но что мне делать там — в Луисе, в этой вонючей сточной канаве? Там только грязь и разврат. Даже министры, которых я туда послал, испортились: крадут и берут взятки. Мерзость!»

Самому ему брать взятки и воровать нужды не было: эмиры выделяли ему многие тысячи фунтов на «нужды партии Севера».

И вот теперь дворец Бенды, попасть в который иностранные послы порой считали куда более важным, чем к премьер-министру всей Гвиании, лежал в развалинах.

Со всех концов притихшего города сюда тянулись молчаливые толпы.

Когда «пежо» затормозил в густой тени великана манго, дворец все еще был оцеплен. Растерянные полицейские, вооруженные карабинами, в стальных касках, стояли, сидели группами вдоль белых стен, из-за которых виднелись черные развалины еще вчера белоснежного купола и шел дым. Пахло жжеными тряпками.

Жители Каруны ко дворцу не подходили. Они стояли мрачной толпой вдоль асфальтовой ленты шоссе, метрах в ста от развалин, и тихо разговаривали.

Жак повертел головой и насторожился. Группа гвианийцев стояла кружком в стороне от дороги, рассматривая что-то в траве. Жак поспешно направился туда. Петр и Анджей пошли за ним.

— Базука, — уверенно сказал француз, присев на корточки около толстого снаряда, оказавшегося в центре кружка любопытных. — Снаряд от базуки. Восемьдесят пять миллиметров, американское производство, термитная начинка.

Он привстал и из-под руки посмотрел в сторону дворца.

— Базука против глины!

— Маста, а вот еще…

Оборванный мальчишка-северянин показывал куда-то в траву.

— Гильза! Всего один раз и выстрелили. Прямой наводкой.

Полицейские собирались уезжать. Они молча влезали в высокие грузовики, крытые брезентом, на котором было написано «райот полис» — «полиция против мятежа». Вид у них был растерянный. То, что здесь произошло, было уже не райот — бунт неорганизованной толпы: дворец был взят штурмом регулярной частью армии Гвиании. Такого еще не бывало.

Сквозь пролом — широкий, заваленный глиняными обломками взорванной стены, какие-то угрюмые люди выносили пестрые узлы. Их поспешно складывали на длинную платформу-трайлер, прицепленную к мощному оранжевому трактору. Кто-то махнул рукой, трактор загудел. Люди уселись в трайлер и поехали. Одновременно тронулись и грузовики полиции.

И тогда осторожная толпа стала потихоньку подступать к покинутому дворцу. Сначала она перешла широкую площадь, затем осторожно приблизилась к закопченным стенам. И остановилась. Главные ворота были приперты большим колом. Рядом зияла пугающая пустота дверного проема, ведущего в проходную, где раньше всегда дежурила охрана.

Наконец кто-то решился. Остриженный наголо смельчак в пестрой одежде южанина робко вошел в черноту. И сейчас же оттуда раздался его испуганный вскрик. Это словно подстегнуло толпу. Люди, давя друг друга, втискивались в дверь.

Прямо за дверью была комната охраны. Пол этого помещения темнел кровью. Она давно уже свернулась, и на нее осела пыль. Теперь на полу лежал густой и пушистый коричневый ковер. Кое-где на нем четко отпечатались следы тяжелых солдатских ботинок. Полицейская дубинка, залитый кровью берет полицейского — все это вплавилось в густую коричневую пасту.

Было видно, что человек умирал здесь долго и мучительно, исходил кровью час, может быть, два…

За проходной начинался двор, заросший зеленью. Еще несколько часов назад здесь был образцовый порядок. Теперь по клумбам, по газонам поспешно шагали любопытные жители Каруны, которые раньше и мечтать не смели о том, чтобы попасть во дворец.

Само здание напоминало яичную скорлупу, с размаху расколотую сверху. Черные потеки тянулись от купола по стенам вниз, из высаженных взрывом окон клубились дымки. Было удивительно тихо. Так тихо, что отчетливо слышалось, как тонко журчит вода, падающая из развороченной трубы водопровода.

Яркое солнце безжалостно светило сверху, сквозь пробитую крышу, освещая изнутри комнаты, засыпанные обломками мебели, штукатурки, блестками стекла.

Душно тлели ковры, сухо пылали яркие дорогие ткани…

Петр обошел дворец и попал на задний двор — цементный, пустой. В его длинной серой стене была еще одна проходная. Здесь тоже шла тяжелая борьба — телефон был разбит вдребезги, на полу бурые коврики крови.

За проходной открывался другой двор, полный длинных роскошных автомашин последних марок. Здесь уже бродили любопытные. А рядом, вдоль ряда цементных каморок, жилья челяди, сидели женщины. Не понять — были ли они старые или молодые. Они сидели, прислонившись к стене, накрыв головы покрывалами, посыпанные голубым пеплом, и тихо раскачивались.

Было что-то жуткое, сиротливое в этом безмолвном, мерно раскачивавшемся ряду горестных фигурок. Петр поднял фотоаппарат, потом побежал догонять Войтовича и Жака Ювелена, прошедших вперед и уже стоявших у стены небольшого цементного строения. Старик северянин что-то говорил им, показывая на стену. Войтович щелкал фотоаппаратом. Оглянувшись и заметив Петра, он махнул ему:

— Давай сюда!

— …и когда наш господин выбежал, — рассказывал старик, — они его схватили. Сначала они застрелили шофера — вот та большая машина — видите? Он уже завел мотор… Потом они поставили нашего господина вот здесь — у стены этой уборной, и солдат поднял пулемет. Тут выбежала старшая жена господина. «Во имя аллаха, — умоляла она, — убейте и меня!» Солдат начал стрелять. И господин и жена упали. Но господин обманул их: его невозможно убить. Его душа вылетела и превратилась в голубя. Потом она превратится в леопарда и вернется, чтобы отомстить.

Старик был дряхлый, шепелявый. Он говорил на местном языке, и Жак то и дело переспрашивал его.

— Господин брал меня в Мекку, — сказал старик. — Видите? Он ткнул пальцем в свою грязноватую чалму.

— Он был святой человек…

Петр нагнулся к стене. Она была прочерчена голубой бороздой — наискосок, словно кто-то прошелся тупым зубилом. В одном месте бурело расплесканное пятно. На земле тоже запеклась кровавая лужа. Здесь же валялся куриный пух…

— Наверное, курицу резали, — фыркнул Жак.

Старик стоял, не уходил. Затем он робко напомнил о себе:

— Батуре, даш, — что значило: «Белый человек, милостыню…»

Войтович протянул монету. Старик моментально спрятал ее в складки своего одеяния и потащился на передний двор искать новых слушателей.

— Думаешь, все-таки его убили? — спросил Анджея Петр.

— Куда отсюда выскочишь! — махнул тот на бетонные стены.

— Надо уезжать, — мрачно заявил Жак. — Я работал в этих краях пять лет, северян знаю… Быть здесь большой резне. Ведь убили премьера-то! Слыхали, что говорит старик?

4

Вернуться в шале, сложить вещи и прихватить с собой котенка было делом нескольких минут. Улицы по-прежнему пусты. Лишь броневики и «джипы», набитые солдатами, носились по ним на бешеных скоростях. Да еще с аэродрома время от времени взлетали старенькие самолеты, которые, покружив немного над городом, улетали куда-то в саванну.

— Только бы не закрыли дороги, — встревоженно пробормотал Жак.

Но дороги закрыли.

Едва они проскочили дворец Победы, как увидели впереди толпу. Люди тесно стояли в пыльной желтой траве по обочинам дороги и с веселым интересом наблюдали за мечущимся человеком в голубой рубахе летчика, но без форменной фуражки. Он с криками размахивал пистолетом перед носом у остолбеневшего от испуга толстяка северянина. Солдаты в надвинутых на лбы касках тем временем выкидывали из розового «мерседеса» толстяка какие-то тряпки. Три женщины, закрывши лица, испуганно жались друг к другу на заднем сиденье.

— Не знаешь, что происходит? — потрясал пистолетом летчик. — В Кадо, говоришь, собрался? А это кто? Жены?

— Да я… — Пухлые руки толстяка тряслись. — Бизнесмен…

— Везешь награбленное?

Толстяк мотал головой. Толпа была довольна спектаклем. Кое-кто из солдат тайком улыбался.

Неизвестно, чем бы кончилось дело, если бы не появился зеленый «пежо» Жака. Зрители оживились — зрелище обещало стать еще интереснее — в машине сидели иностранцы!

Нервный летчик на мгновение растерялся. Но только лишь на мгновение: внимание толпы подстрекало его.

— Поворачивай в город, — сурово приказал он толстяку, который тотчас же поспешно кинулся в машину. — И чтоб я тебя не видел!

И он решительно направился к «пежо».

— Всем выйти! — заорал он во все горло, черпая уверенность в собственном крике. — Сдать оружие!

— Что? — не понял Петр.

Он вылез первым с котенком на руках.

— Отдавайте ваши пистолеты!

Петр недоуменно огляделся, словно этот вопрос относился не к нему. Толпа затихла и ждала.

— Отдайте ваш пистолет! — менее уверенно повторил летчик. Мяу! — дурным голосом заорал в этот момент котенок. —

Мяу, мяу, мяу!

Он больно царапнул Петра по руке, укусил его, вырвался.

Мяу! — еще громче заорал котенок, очутившись на асфальте, и, задрав хвост, кинулся в высокую придорожную траву.

— Стой! — закричал Петр. И кинулся вслед за ним.

Летчик замер с разинутым ртом. Вид у него был такой удивленный, что один из солдат не выдержал и хихикнул. Второй хохотнул. И вся толпа разразилась хохотом.

Летчик рассвирепел.

— Убирайтесь в город! — бешено заорал он на пассажиров «пежо», пытаясь спасти лицо. — Выезд из Каруны запрещен. Вон отсюда!

— Я никуда не уеду без котенка, — зло, но спокойно отрезал Петр, потирая расцарапанную руку. — Кто у вас начальник?

— Убирайтесь! — Летчик не находил слов от бешенства. — А то… а то…

— Поехали, Питер, — раздался из машины презрительный голос Жака. — Конечно, котенка жалко, но этот псих сдуру еще начнет стрелять.

Петр демонстративно медленно полез в машину.

— В штаб! — решительно сказал он оцепеневшему Дарамоле.

Анджей и Жак промолчали.

Штаб оказался всего лишь в миле от места происшествия. Но не успел Дарамола остановить машину напротив въезда, проделанного в заборе из новенькой колючей проволоки, над которым красовалась прибитая к шесту зеленая вывеска «Первая бригада», как к ним подскочил возбужденный офицер — мулат с ручным пулеметом.

— Здесь запрещено останавливаться! — хриплым голосом закричал он.

Но Петр уже выбрался из машины.

— Мне нужно поговорить с командиром, — шагнул он навстречу офицеру. — Нам нужен пропуск на выезд из города.

В этот момент в воротах показался офицер без фуражки, со свежей повязкой на голове. Он держал в руках лист бумаги, на ходу делая какие-то пометки. Рядом, отдуваясь, семенил коротышка европеец в непомерно широких шортах и гетрах. Он возмущенно пучил глаза и орал:

— Это безобразие! Останавливают, обыскивают!..

— Хорошо, хорошо, — не отрывая глаз от бумаги, устало говорил ему офицер. — Я уже распорядился. Вас проводит сквозь заставы «джип»…

— Я здесь не босс! Вот он босс! — кивнул Петру мулат и кинулся через дорогу, крича на пассажиров затормозившего было грузовика: — Не останавливаться! Проезжай! Проезжай!

Раненый офицер оторвал глаза от бумаги… И Петр узнал его.

— Майон Нначи?

Да, это был он, майор Нначи.

— Вы?

Нначи попытался улыбнуться, и болезненная гримаса исказила его лицо.

— Вы ранены?

Нначи дотронулся до повязки, устало покачал головой:

— Ерунда!

Он опять поморщился, но тут же овладел собою.

— Вы хотите уехать из Каруны? Жаль. Западные журналисты цеплялись бы за каждую возможность здесь остаться.

— К сожалению, я должен уехать, — вздохнул Петр. Остаться в Каруне, когда начинаются такие волнующие события, — это ли не было заманчивым?

Майор помолчал немного, затем сунул руку в карман, лицо его стало серьезным:

— Но теперь-то вам придется взять мой маленький сувенир.

Он вытащил руку из кармана — и Петр увидел на его ладони золотого льва. Не дожидаясь ответа, майор решительно приколол значок к карману рубахи Петра, и тот не посмел отказаться.

— Не снимайте его до Луиса, — сказал Нначи. — Хоть на пять-десять процентов я буду уверен, что вы доедете туда живым…

Коротышка европеец, нетерпеливо дожидавшийся в своем «мерседесе», стоявшем на дороге перед самым «пежо» Жака, окончания разговора и не спускавший с них глаз, скривился.

И в этот самый момент из ворот лихо вылетел «джип». Здоровеннейший солдат в расстегнутой до пояса рубахе, обнажившей мокрую грудь, махнул им рукой.

— Езжайте за ним, — кивнул Нначи на «джип».

— Поехали! — весело гаркнул солдат и, не дожидаясь ответа, нажал на газ.

— Спасибо, — сказал майору Петр.

Тот смущенно улыбнулся и пошел назад, не отрывая глаз от бумаги.

— Поздравляю с подарком! — подмигнул Жак, когда Петр садился в машину.

— Если каждый командир повстанцев будет одаривать нас золотом, — протянул насмешливо Войтович, — то стоит ли покидать Каруну?

Петр не ответил на шутку.

— Гони за «джипом»! — приказал он Дарамоле и сам удивился резкости своего тона.

На пропускном пункте, где только что командовал нервный летчик, распоряжались теперь солдаты. Здоровяк из «джипа», посланного майором, успел уже обо всем с ними договориться.

Солдаты с грохотом откатили с дороги ржавые железные бочки и вяло взяли под козырек.

«Джип» лихо помчался вперед. Так они миновали еще одну заставу, затем другую… У развилки «джип» остановился. Оттуда крикнули:

— Дорога на Луис! Здоровяк козырнул:

— Езжайте, дальше постов нет!

Сержант лихо развернулся, «джип» взревел… и они остались в одиночестве на шоссе, ведущем на юг.

Через несколько миль их остановили: пост впереди все-таки был. Но значок сделал свое дело.

В рест-хаусе, в какие-то мгновенья снова пережив все события последнего дня, Петр почувствовал, что не может съесть ни крошки. Он вздохнул, отодвинул от себя тарелку супа.

— Не могу!

— Напрасно!

Войтович уплетал за обе щеки. Глаза его задорно сверкали. Не страдал отсутствием аппетита и Жак.

— Вот когда я воевал в Алжире, — со вкусом рассказывал он…

Петра мутило. Он встал из-за стола и пошел к выходу, а перед глазами был ржавый ковер запекшейся и запылившейся крови, полицейская дубинка, простреленный берет…

— Нет, вы в Алжире вели разбойную войну, — донеслось до него.

Это Войтович «заводил» Жака.

Петр вышел на крыльцо. Ярко светила луна. Саванна казалась серебряной. Звонко трещали цикады. «Совсем как у нас в Крыму или на Кавказе», — подумал Петр.

Где-то завыла гиена. Ей ответила другая. Глухо ударил барабан, потом еще раз и пошел, то удаляясь, то приближаясь. Это ходил ночной сторож.

5

…Второй раз, после случая на пляже, Петр встретил майора Нначи уже в Луисе.

Петр вышел из серого, недавно построенного здания почтамта. Он отправил статью в Информаг об открытии в стране колоссальных залежей нефти и ажиотаже, разгоревшемся вокруг этого события.

Неожиданно чья-то рука легла ему на плечо. Петр резко обернулся. Нначи смотрел на него, застенчиво улыбаясь.

— Вот видите, мы и встретились, — сказал он. — Только вышел из дому — смотрю, вы… Знаете что, — он помолчал, словно не решаясь что-то предложить, — я бы хотел с вами поговорить…

Со времени знакомства на пляже Петр успел разузнать о майоре Нначи побольше. Гвианийские журналисты и, конечно, всезнающий редактор крупнейшей луисской газеты «Ляйт» Эдун Огуде говорили о нем как о самом образованном офицере во всей армии.

Нначи был родом из небольшого горного племени, независимого и гордого. Отец его всю жизнь трудился на маленькой оловянной шахте: он был и владельцем ее, и единственным рабочим. Старый Нначи желал своему сыну иной судьбы, но для горцев все пути были закрыты: люди равнины смотрели на «дикарей» с презрением. Зато районный комиссар — англичанин сулил молодым горцам блестящее будущее, если только они завербуются в колониальную армию.

Молодой Нначи оказался отличным солдатом. Инструкторы отметили его дисциплинированность, сообразительность, жажду знаний. У него было и еще одно достоинство — он был христианин и окончил миссионерскую школу. И вот кадет Нначи очутился в Англии, в привилегированном военном училище в Сандхерсте. «Светлая голова, — говорили о нем преподаватели, — этот далеко пойдет».

Земляки тянулись к Нначи. Южане, северяне, жители Поречья забывали у него в комнате давние распри между своими племенами и жадно слушали юношу с мягким и тихим голосом. Нначи читал запоем, большую часть свободного времени проводя в местной библиотеке, и умел завести вдруг такой разговор, за которым его однокашники не замечали, что давно уже минула полночь. Чаще всего спорили об армии. Инструкторы Санд-херста твердили: армия должна быть вне политики. Ее дело — выполнять приказы законно избранного правительства.

— Но если правительство идет против народа? — спрашивал кадет Нначи. — Если правительство приказывает стрелять в народ?

Кадет Даджума, нетерпеливый, вспыльчивый, немедленно срывался с места и, потрясая кулаком, кричал, что такое правительство должно быть свергнуто.

Кадет Нагахан, всеми силами старающийся походить на инструкторов-англичан, лощеных, сдержанных, словно роботы чеканящих слова команд, молчал, любуясь игрой своего фальшивого бриллианта, стекляшки, оправленной тем не менее в настоящее золото: это кольцо прислал ему дядя, Джеймс Аджайи, видный в Гвиании человек.

— Вы только посмотрите, что у нас творится! — кричал Даджума, возмущенно расхаживая взад и вперед по тесной комнате Нначи. — Политиканы рвут у народа все. Мало того, что они грабят Гвианию, они натравливают гвианийцев друг на друга. Южан-христиан на северян-мусульман и наоборот. Что изменилось от того, что вместо английского генерал-губернатора в том же дворце сидит нынешний премьер-министр? Вот погодите, умрет президент, Старый Симба, и от нашей независимости не останется даже названия. Политиканы продадут страну кому угодно — кто больше заплатит!

Нначи сдержанно улыбался. Даджума был его другом, и мысли у них были общие.

Школу Нначи окончил с отличием, но в характеристике, отправленной из Англии в министерство обороны Гвиании, подчеркивались как блестящие способности молодого офицера, так и его левые настроения.

— Это пройдет, — сказал генерал Дунгас, командующий и единственный пока генерал в только что созданной армии Гвиании. — Куда более важно, что он хороший солдат.

С войсками ООН Нначи был в Конго. Правда, его тогдашнее начальство осталось им не совсем довольно: майор слишком откровенно симпатизировал Лумумбе. Но генерал Дунгас не дал делу хода, а когда Нначи вернулся в Гвианию, назначил его командиром бригады. Правда, при этом майору пришлось уехать из Луиса подальше — в Каруну.

Нначи в гвианийской армии любили. Старый генерал называл майора «сынок», часто зазывал его к себе домой и каждый раз, оказавшись побежденным в очередном споре с молодым офицером, вздыхал по одному ему известной причине. В глубине души генерал презирал себя за свои слабости, за свою карьеру, за то, что вся жизнь его прошла под командой чужестранцев — под флагом чужой державы.

Генерал в душе завидовал молодым офицерам, произносившим в его присутствии дерзкие речи о многом таком, о чем в былое время старик боялся и думать…

— Может быть, зайдем ко мне? Выпьем чего-нибудь холодного, — предложил Нначи. — Моя квартира рядом, вот в этом зеленом доме.

Он указал рукой на многоэтажное здание в стиле модерн, возникшее совсем недавно почти в самом центре Луиса.

— Вообще-то я живу в Каруне, но по делам службы приходится часто бывать здесь.

Нначи не договорил, что номер в отеле «Континенталь», соответствующий положению командира бригады, ему не по карману. Квартиру в Луисе он снимал вместе с майором Даджумой. Была она небольшой: спальня, холл и крохотная кухня. Холл обставлен недорогой стандартной мебелью: стенка, маленький бар, низкий столик между диваном и креслами. Зато стены были увешаны охотничьими трофеями: головы антилоп, гепарда, шкуры бабуина, зебры, удава. На полу стояло трехметровое чучело крокодила.

— Холодного пива?

Не дожидаясь ответа, майор открыл маленький холодильник, вделанный в бар, достал оттуда запотевшие бутылки.

Он налил пиво в высокие термосные стаканы и протянул один Петру.

После душной луисской улицы ледяное пиво показалось Петру удивительно вкусным. Он залпом опустошил стакан, и Нначи сразу же наполнил его опять.

— А вы почему не пьете? — спросил Петр, заметив, что его собеседник отставил свой стакан.

— Это, наверное, смешно, но я трезвенник, — улыбнулся Нначи.

И сразу же глаза его стали серьезными.

— Я хотел вас спросить вот о чем… Вы не могли бы описать мне людей… Ну, которые тогда… на пляже…

Петр кивнул. Он хорошо помнил тех двоих: невысокий ладный парень в спортивной куртке и плотный, коренастый крепыш.

— А не заметили вы в них… ну, чего-нибудь необычного? Постарайтесь припомнить. Это очень важно.

Петр задумался:

— Кажется, ничего особенного. Впрочем, один… на лице его мне показалось, следы оспы…

Нначи внимательно посмотрел на него.

— Вы… уверены?

И в этот момент дверь из прихожей в холл отворилась. Три офицера гвианийской армии вошли один за другим и удивленно замерли, глядя на Петра, сидящего напротив Нначи.

— Это мой друг, мистер Николаев, — сказал Нначи, вставая. Петр тоже встал.

— Майор Даджума, — представился тот, кто вошел первым. Лицо его было широко и добродушно, нос почти плоский, белки больших черных глаз навыкате, в желтых прожилках.

Он крепко сжал руку Петра. Вторым представился лейтенант Окатор, совсем еще мальчик — с тонким лицом и нервными губами. Рука его была сухой и хрупкой.

— Мы вас знаем, мистер Николаев, — очень серьезно сказал он. — И уважаем вас.

Третьим был комендант арсенала капитан Нагахан. Он стоял у самой двери, широко расставив ноги и заложив руки за спину. И в военной форме он выглядел франтом, как тогда, на пляже. Его щегольскую трость с успехом заменил стек, а на пальцах сверкали драгоценные камни. Но главное было в манере держаться. Подбородок капитана был высокомерно поднят, во взгляде было нескрываемое превосходство над каким-то там штатским, хоть и европейцем.

Он церемонно поклонился.

— Очень рад, — сказал он официально и строго.

Нначи с интересом посмотрел на него, вздохнул, но ничего не сказал. А Петр сразу принялся прощаться. Его не удерживали.

ГЛАВА III

1

Посол правительства ее величества в Гвиании не спал уже вторую ночь.

Резиденция сэра Хью выходила прямо на залив. Почти сто лет назад здесь была построена вилла «в колониальном стиле» — с колоннами, верандами, галереями и обязательными чугунными пушками у ворот. Теперь ее окружал густой, отдающий сыростью старый парк.

Сэр Хью в Гвиании был большим человеком, и местные власти старались выказать ему всяческое уважение. Они, например, объявили прилегающие к резиденции улицы «бесшумной зоной». Об этом сообщали грозные надписи на дорожных столбиках, строго-настрого запрещавшие шоферам пользоваться клаксонами, без чего гвианийцы вообще себе езды не представляли.

Когда сэр Хью впервые узнал об этой любезности властей, он лишь безразлично пожал плечами. Он не обращал внимания на такие мелочи, как автомобильные сигналы. От ушедших в прошлое колониальных властей ему осталось «сложное хозяйство»: местные политиканы были искусны в интригах, каждый из них рвался к власти любой ценой. Лондон же требовал, чтобы сэр Хью обеспечил стране «стабильность»: в Гвиании обнаружились огромные запасы нефти, энергичные американские нефтяники уже ковырялись в болотах побережья и в дебрях тропического леса. Правда, с помощью сэра Хью британская компания «Бритиш петролеум» уже обошла соперников, но… ухо нужно было держать востро!

За несколько дней до событий в Каруне сэр Хью пригласил к себе полковника Роджерса, советника шефа местной контрразведки, и комиссара Прайса, советника управления полиции.

Полковник Роджерс, проваливший пять лет назад операцию «Хамелеон», чуть не погубил заодно и карьеру самого посла. Хорошо еще, что тогдашний президент Гвиании, Старый Симба, неожиданно умер: он в последнее время посматривал на сэра Хью косо. Да и этот Прайс! Он тоже постарался тогда нагадить и Роджерсу, и сэру Хью, выпустив арестованного Николаева.

Но сейчас было не до старых обид.

И Роджерс и Прайс получили приглашение явиться в резиденцию сразу после захода солнца. Это означало: ровно четверть восьмого.

Они подъехали к резиденции одновременно, но Прайс нажал на акселератор и первым прижался радиатором своего «мерседеса» к решетке ворот. Полицейский козырнул и принялся их поспешно отпирать. Миновав просторный и тихий двор, вымощенный каменными плитами, между которыми пробивались зеленые полоски жесткой травы, Прайс подрулил к самому козырьку подъезда, остановился и вышел из машины. Сейчас же к машине подбежал гвианиец, сел в нее и повел на задний двор, в гараж.

У подъезда Прайс задержался, поджидая Роджерса.

— Хелло, чиф! — весело, как ни в чем не бывало встретил он полковника.

— Хелло!

Полковник чуть поморщился — Прайс, как всегда, был навеселе.

Но тот сделал вид, что не заметил гримасы Роджерса. Да ему было и наплевать на гримасы этого «погорельца» — так Прайс про себя именовал полковника.

Роджерс знал, что Прайс его не любит, да он и не искал симпатии Прайса, презирая его за пьянство, за унылый, вислый нос, за долговязую нескладную фигуру, за то, что тот откровенно копит деньги и не уходит на пенсию, хотя ему давно бы пора уже выращивать розы в каком-нибудь тихом уголке Англии. Но до открытых столкновений у них не доходило. И сейчас полковник, изобразив на своем обычно бесстрастном лице наилюбезнейшую улыбку, хотел было пропустить Прайса в дверь первым, но тот задержался.

В его глазах Роджерс прочел вдруг вызов и удивленно остановился:

— Вы… что-то хотите мне сказать?

— Вот именно, — ответил Прайс, загораживая дорогу. От него густо несло спиртным.

Роджерс слегка отступил.

— Если речь идет о чем-то серьезном, то не здесь и не сейчас…

Он старался сохранить выдержку.

— Вы опять лезете к Николаеву, — тихо, но очень твердо отчеканил Прайс, приблизив к Роджерсу свое лошадиное лицо. — И я вам советую, слышите? Оставьте парня в покое!

— Да как вы смеете! — Голос Роджерса сорвался от ярости до свистящего шепота. — Вы… Вы…

— Хотите взять реванш за «Хамелеона»? — Прайс говорил холодным и жестким тоном. — Поверьте мне, жажда мести и сведение личных счетов никогда не приводили к добру. Потешите свое самолюбие, но повредите делу империи… то есть…

Роджерс злорадно ухватился за оговорку.

— Империи? Это вы все еще служите прошлому, сэр. Я же… Он не договорил: Прайс уже не слушал его, глаза старого полицейского были пустыми, он отвернулся и вошел в дом.

Роджерс на минуту задержался, перевел дыхание. Но собраться ему удалось не сразу: эта старая полицейская лиса угадала то, что Роджерс тщательно скрывал даже от самого себя: он ненавидел Николаева. И если других противников он устранял спокойно и безразлично, словно снимая с доски шахматные фигуры, то с этим русским мальчишкой было все по-другому. Он стал личным врагом. Нет, Роджерс не разрабатывал какие-то специальные планы против Николаева, но если этот парень сам ухитрялся подставляться под удар… Какого черта, например, ему нужно было болтаться на пляже, когда…

Полковник вздохнул (теперь он был спокоен) и вошел в просторный холл, где уже как ни в чем не бывало вышагивал на своих журавлиных ногах Прайс.

В холле было прохладно — неслышно работали скрытые кондишены. Холл напоминал музей. У двери стояли два огромных барабана — один с женскими признаками, другой — с мужскими. Они были привезены из Ганы. По стенам на прочных стеллажах расставлены деревянные скульптуры. Здесь были фетиши — непонятные существа, в которых смешались черты людей, зверей, птиц, змей и ящериц; в позах безграничного покоя застыли фигуры «предков», украшенные бусами, наряженные в яркие тряпочки. На некоторых из них сохранились бурые потеки — следы жертвенной крови. По поверьям, в них жили души давно умерших.

На стенах висели маски — огромные, страшные, окаймленные рафией, похожей на крашеную солому. Это были настоящие обрядовые маски, а не подделки для европейцев.

Одна стена была целиком отведена под оружие: от старинных португальских ружей и современных самодельных самопалов — до вилкообразных ножей бамелеке, прямых туарегских мечей, хаусанских кинжалов, луков с отравленными стрелами.

По закону Гвиании, пробитому сквозь равнодушие местных министров одним энтузиастом-англичанином, сорок лет жизни отдавшим собиранию и сохранению знаменитой гвианийской скульптуры, подобные сокровища запрещалось вывозить из страны. Но сэра Хью это не беспокоило: по сравнению с теми сокровищами, которые его страна продолжала вывозить из Гвиании, все это было сущим пустяком.

Каждый раз, бывая здесь, Роджерс любовался коллекцией, находя в ней все новые и новые приобретения. Его увлекала африканская скульптура. Это и неудивительно. Редко кто из европейцев, живших в Гвиании, удерживался от коллекционирования.

2

Сэр Хью взял себе за правило — давать посетителям побыть несколько минут наедине с его коллекцией. Ему льстило внимание знатоков к его хобби, которое в будущем могло обеспечить довольно кругленькую сумму: Европа сходила с ума по «примитивному искусству» Африки.

И сейчас он дал гостям целых двадцать минут побыть в этом музее, затем легко сбежал по лестнице — загорелый, сухощавый, в голубом костюме яхтсмена. Костюм означал, что беседа будет неофициальной.

Роджерс и Прайс именно так это и поняли.

— Хэлло! — весело бросил посол на ходу. Они обменялись рукопожатиями.

— Джентльмены, я предлагаю перейти на веранду… Посол сделал приглашающий жест и, не дожидаясь ответа, легким шагом прошел к раздвижной стеклянной двери.

Веранда была большая и просторная, она выходила прямо к темной ночной воде бухты Луиса. В кажущемся беспорядке здесь были расставлены глиняные горшки разных размеров — белые, синие, красные, в них росли причудливые тропические растения.

Все трое уселись в плетеные кресла. Слуга-гвианиец в белоснежном кителе пододвинул каждому по маленькому, так называемому «питейному столику», аккуратно положил на столики небольшие салфетки из рафии.

Другой слуга принес сода-виски со льдом.

— Ваше здоровье!

Посол поднял тяжелый хрустальный бокал. Прайс и Роджерс последовали его примеру.

На веранде было прохладно. С океана тянул свежий бриз, пахнущий солью. Бриз шелестел в кронах пальм, нависших над верандой, невидных в темноте. Напротив блестела цепочка огней, там был порт. Маленький огонек полз туда по черной воде — утлое каноэ с керосиновой лампой на носу. Было удивительно тихо.

— Тихо, — сказал Роджерс.

— Тихо, — подтвердил посол, поднося бокал к тонким губам. — Но не на Юге.

Он имел в виду Южную провинцию, где только что прошли выборы в провинциальный парламент и до сих пор бушевали страсти. Оппозиция утверждала, что результаты выборов были фальсифицированы.

Роджерс уже привык, что все свои неприятности посол сваливает на него:

— Эти болваны не знают удержу. Даже организовать выборы как следует не могли. Вот вам и результат…

— Но вы-то должны были знать, на что пойдет оппозиция! Ведь она развязала настоящую гражданскую войну.

— Наши соотечественники эвакуируют семьи, — меланхолично заметил Прайс.

Лицо Роджерса потемнело.

— Вы же знаете гвианийцев, сэр Хью…

— Политиканов, — уточнил посол.

— Хорошо, политиканов. Вы знаете, что для них потерять власть — это потерять все.

— Дейли бред, — вставил Прайс.

— Да, да, хлеб насущный. Это вам не Англия. Если у нас политик сломает себе шею, он не умрет с голоду…

— И ему не надо кормить многочисленную родню, — последовало уточнение все того же Прайса.

— А что в Гвиании? Если кто-то дорвался до министерского поста, все министерство будет забито его родственниками. Или теми, кто сможет ему дать хорошую взятку. Зато родню своего предшественника он немедленно выкинет с насиженных мест.

Посол кивнул.

— Если же предшественник успел наворовать на государственной службе, «вкусил власти», он будет стараться вернуться всеми силами!

— А если не успел?

Прайс меланхолически потягивал виски.

— Такого случая еще не было. Если человек не берет взятки, его просто считают дураком. В Гвиании политика — кратчайший путь к обогащению. Иначе ее здесь никто не рассматривает. Сколько миллионов нахапал нынешний министр хозяйства?

Посол прищурился.

— Пять? Десять?

— По нашим данным — до пятидесяти. И все эти миллионы — в швейцарских банках.

— А мы даем им займы, — съехидничал Прайс. Сэр Хью недовольно поморщился.

— Не забывайте, что в этой стране у нас особые обязательства…

Прайс иронически прищурился.

— Конечно, мы создали здесь витрину западной демократии. И вот она действует: последние выборы в парламент — сплошное жульничество!

Сэр Хью усмехнулся.

— Вы рассуждаете как коммунист, дорогой Прайс!

— На старости лет я вступил в компартию.

— Все шутите…

— Если бы.

Лицо Прайса потемнело.

— Мне больно видеть, как на глазах разваливается то, что осталось от империи. Нас поддерживают лишь феодалы Севера, да и то… Что мы знаем о происходящем в их глиняных замках?

— Севером занимается один из наших лучших агентов, — возразил Роджерс.

— Черный? — скривил губы Прайс.

— Европеец. Человек с опытом и хорошо знающий те края. Он и сейчас где-то там.

— И вы ему верите? Трудно представить себе, чтобы порядочный человек…

Прайс не окончил фразу и с презрением пожал плечами.

— У меня есть средство заставить его работать, — жестко отрезал Роджерс.

Прайс покачал головой.

— И все же, джентльмены, вы никогда не задавались вопросом: почему мы, порядочные люди, все время выступаем в союзе с какими-то подонками?

— Слишком сильно сказано, дорогой Прайс! — невольно поморщился сэр Хью. — Конечно, есть дела, за выполнение которых берутся далеко не все. Но ведь без черной работы не обойтись даже в самом благородном предприятии.

— И все же я думаю об этом все чаще и чаще…

Голос Прайса был трезв, сухие воспаленные веки, испещренные красными прожилками, подрагивали.

— Вы стареете, — неожиданно для самого себя мягким голосом заметил Роджерс.

— Нет, это не угрызения совести, — парировал Прайс. — Но даже в предсмертной исповеди мне не в чем себя упрекнуть.

Он поднял взгляд на посла.

— Вы ведь не будете отрицать, что покойный Симба, президент этой страны, был глубоко порядочным человеком?

— О покойниках или не говорят… — начал было шутливым тоном сэр Хью.

Прайс поморщился.

— Конечно, я всего лишь старый полицейский. Мое дело — борьба против нарушителей закона. А если законы нарушаем мы?

— Куда вы клоните, дорогой Прайс? В голосе сэра Хью прозвучала едва заметная угроза. Роджерс холодно кивнул: этого выживающего из ума старика следовало одернуть.

— И теперь между нами и людьми Симбы — линия фронта. У меня дурные предчувствия, ваше превосходительство, — закончил Прайс.

Посол допил и отодвинул стакан.

— Да, я тоже иногда чувствую себя так, будто мы пируем во время чумы. И эти беспорядки на Юге… Они как пожар. Вот об этом-то я и хотел с вами поговорить.

Роджерс пожал плечами.

— Мы контролируем ход событий. Он подобрал губы, сухо кашлянул.

— Через месяц мы объявим на Юге военное положение и введем туда верные войска. Наши агенты проникли в армейскую подпольную организацию «Симба» («Лев»), которую возглавляют молодые офицеры.

— Значит, в Гвиании все еще есть порядочные люди, — про себя, но достаточно громко, чтобы быть услышанным, заметил Прайс.

Посол досадливо поморщился, но обратился к Роджерсу:

— Правительство в курсе? Роджерс пожал плечами.

— Вы ведь знаете, что, если здешний министр получает пакет с надписью «совершенно секретно», о содержании пакета знают все: от его любовницы до лифтера.

— Что ж, вы правы. Чем меньше они знают, тем лучше. Но чем недовольны офицеры? Ведь это мы их сделали тем, кто они есть! Или их подстрекают?

— Чтобы быть недовольными, — вмешался в разговор Прайс, — ничьи советы не нужны. Если мы знаем обо всех здешних безобразиях, то думаете, гвианийцы ничего не знают?

В голосе Прайса была нескрываемая ирония.

— Вы знаете, например, очередной слух о министре хозяйства?

— Какой? — дипломатично уточнил посол.

— У министра есть список всех компаний — и местных, и иностранных. А в списке проставлено — сколько с кого. Хапнул взятку — отметил крестиком. Так вот, на днях приходит директор одной европейской кампании. А прощаясь, дарит министру часы — золотые, с бриллиантами. Тот взял. А потом вызывает секретаря, племянник у него работает, и говорит: «Скажи этим болванам, чтоб больше часов мне не носили! У меня их целый ящик уже скопился. Пусть несут наличными. Предупреди».

Все рассмеялись.

— Но как же все-таки с нашими бунтовщиками? — спросил посол, все еще улыбаясь.

Роджерс сделал большой глоток виски.

— Если признаться, то этот заговор нам очень нужен. Правительство Гвиании, кажется, начинает все серьезнее относиться к… — он скривил губы — …независимости. Кое-кто здесь стал забывать, что без нас в стране начнется хаос.

— Эдун Огуде в своем «Ляйте» из номера в номер твердит, что нашу политику можно охарактеризовать так: «Уйти из Африки, чтобы остаться в ней». Если мы научились разбираться в африканцах, то и они раскусили нас, — меланхолично заметил Прайс. — Эти парни — способные ученики.

Посол возразил.

— Лично я предпочел бы вернуться к разговору о «Симбе». Заговор выгоден нам во всех отношениях. Пусть молодежь немного припугнет кое-кого из стариков. А когда мы придем на выручку, местные министры поймут, что нельзя плевать в колодец, без которого нельзя обойтись!

— «Стариков» — вроде покойного Симбы. Но их не так уж много и осталось, — с горечью заметил Прайс.

Роджерс обернулся к нему с нарочитым сочувствием.

— И все-таки вы, дорогой коллега, идеалист. Что ж, это в общем-то неплохо. Именно идеалистам Англия обязана своим величием.

— Прежним величием…

Прайс с трудом поднялся из кресла.

— Позвольте мне откланяться, джентльмены. Мне что-то действительно нехорошо в последние дни.

Он слегка поклонился и пошел к двери, твердо ступая негнущимися ногами.

3

В тот же вечер бригадир Ологун, заместитель командующего армией, устраивал прием. Особого повода для этого не было. Просто каждый житель Луиса, занимающий «положение», был обязан раза два-три в год устраивать прием у, себя в доме — этого требовали приличия.

Но сегодня бригадир готовил прием с особым удовольствием. Несколько дней назад на секретном совещании у премьер-министра было решено, что после выполнения плана «Понедельник» он получит генеральское звание и станет во главе армии Гвиании.

Нынешний командующий, генерал Дунгас, должен был уйти в отставку «по состоянию здоровья». Так намечено было объявить в газетах. А затем… Да, бригадир Ологун должен был навести наконец-то порядок в стране. И он был полон решимости это сделать.

Прием удался. Офицеры приехали к бригадиру даже с Севера. Само собой были здесь и офицеры с Юга.

Пожимая им руки, Ологун мысленно отмечал их фамилии в секретном списке: этого под арест, того в отставку, третьего на учебу за границу. Одни должны быть повышены, другие — переброшены из столицы в провинцию. Но это все предстояло объявить лишь в понедельник, а сегодня была только пятница…

Пестрая толпа крутилась в саду виллы бригадира. Он мысленно отметил в ней несколько парней из контрразведки — в обязательной национальной одежде. Они со скучающим видом бродили между гостей и прислушивались. Один знакомый офицер из специального отдела изображал «свободного фотографа», представителя довольно распространенной в Луисе профессии. Таких фотографов на приемы никто не звал, но они приходили. Гости на всех приемах были одни и те же, и фотографы знали их адреса. Фотографии доставлялись на дом — и редко кто отказывался заплатить за них несколько монет.

Офицер из разведки наводил фотокамеру на майоров Дад-жуму и Нначи — командиров первой и второй бригад. Оба значились в списке — «в отставку», для начала. Но если данные об организации «Симба» подтвердятся… Ологун посмотрел на ничего не подозревающих майоров с некоторым сожалением.

Сейчас они мирно беседовали вдвоем, чему-то смеялись.

Расходитья стали в полночь.

Последними уходили Даджума и Нначи. Бригадир любезно провожал их через сад. Слуги погасили свет. В небе тускло мерцал месяц.

Неожиданно Нначи взял бригадира под руку.

— Мистер Ологун, мы бы хотели поговорить с вами… Сказано это было таким тоном, что бригадир вздрогнул и невольно попытался вырваться.

— Спокойно!

Это было сказано уже Даджумой. Он держал свою руку в правом кармане брюк.

— Если будете шуметь, мы вас застрелим.

— Да как вы смеете! Бригадир отступил.

— Вы забываете, с кем говорите! Я — заместитель командующего!

— Вот об этом мы с вами и хотели поговорить! Майор Нначи шагнул к бригадиру.

— Что вам известно о плане «Понедельник»?

«Предательство! — мелькнула мысль у бригадира. — Они узнали о предполагаемой операции…» И другая: «Надо предупредить контрразведку…»

— Итак, что вам известно о плане «Понедельник»? — твердо повторил Нначи.

— Я не понимаю…

Ологун лихорадочно думал, как выиграть время.

— О плане «Понедельник», разработанном англичанами и утвержденном на заседании у премьер-министра. Между прочим, вы ведь там тоже присутствовали.

Голос Нначи был спокоен и тверд.

Ологун внезапно нагнулся и изо всех сил ударил майора кулаком в живот. Майор повалился на Даджуму.

Ологун отпрыгнул назад и в сторону, повернулся и, петляя между кустов, кинулся к забору.

«Только бы перескочить через забор… Только бы добежать… А там — буш, кусты, трава…» — лихорадочно думал он.

— Стой! — донесся сзади голос Даджумы. — Стреляю! «Тра-ах, тра-ах…» — сухо треснули револьверные выстрелы.

Пули пропели над головой. «Тра-ах, трах…» Мимо.

До забора оставалось уже несколько шагов! Вот он! Бригадир ловко подтянулся, сел на забор… И в этот момент что-то сильно ударило в спину. Он уже не слышал выстрела, падая лицом вниз по ту сторону забора… Последнее, что он увидел, было небо, серебряное от света луны.

— Ушел, дьявол! — выругался Даджума. — Придется начинать немедленно. Можешь идти?

Нначи все еще корчился, держась за живот:

— Сейчас, одну минутку…

Он закусил губу и выпрямился.

— Пошли…

А через полчаса маленький военный самолет уже уносил майора Нначи на Север — во вверенную ему первую бригаду армии Гвиании. В то же время броневики второй бригады, поднятой по тревоге, мчались к дому премьер-министра.

Охрана была предупреждена, и начальник караула — высокий, узкогрудый сержант, — четко козырнув майору Даджуме, возглавлявшему нападающих, решительно распахнул дверь в дом и пошел впереди — показывая кратчайший путь к спальне премьера. Затем приказал своим людям проследить, чтобы никто не смог бежать из дома, бросившись в желтые воды лагуны. Но это было ни к чему, так как премьер-министр, сын саванного Севера, плавать не умел. Да он и не опустился бы до того, чтобы бежать. Будучи правоверным мусульманином, он был твердо уверен, что аллах распоряжается его судьбой и все, что случится, уже заранее решено на небесах.

Он не высказал удивления, даже когда офицеры ворвались в его спальню — пустую комнату аскета.

— Именем революционного совета… — сказал, задыхаясь от волнения, майор Даджума, — вы арестованы.

— Я оденусь, — спокойно ответил премьер-министр. Даджума кивнул.

Перепуганный слуга принес белую чалму, белые кожаные туфли без задников, пышную белую тогу, принялся помогать хозяину.

Офицеры деликатно отвернулись.

Все было закончено в несколько минут.

Премьер-министра вывели из дворца и посадили в тесный броневик. Еще три броневика стояли по концам короткой улицы, направив стволы пушек в темноту ночи.

— Где министр хозяйства?

Даджума недовольно посмотрел на часы.

— Что они там с ним возятся?

Дом министра хозяйства высоким каменным забором примыкал к резиденции премьер-министра. Два броневика стояло у его распахнутых настежь железных ворот. Рядом держали наперевес автоматы солдаты из второй бригады.

Даджума пробежал мимо них. Он знал, где спальня министра, ему не раз приходилось бывать здесь на длившихся до утра пирах, когда двери всех комнат распахивались настежь, чтобы показать, в какой роскоши живет хозяин особняка.

Посвечивая себе фонариком, майор прошел по короткому коридору. Дверь в спальню была распахнута. Свет фонарика падал на толстую фигуру в ночной рубашке, стоявшую на коленях посреди комнаты.

Один из офицеров держал под прицелом автомата другого офицера и толстяка. Толстяк плакал:

— Десять миллионов, пятнадцать…

Увидев Даджуму, офицер с автоматом облегченно вздохнул.

— В чем дело? Чего возитесь? — крикнул майор.

— Вот… миллионы обещает… Офицер повел автоматом на министра.

— А Олу…

Он кивнул на другого офицера.

— Я же ничего не сказал! — взмолился тот. — На черта мне его миллионы.

— Я все отдам… Вот… я выпишу чек…

Министр, путаясь в ночной рубашке, полз на коленях к Даджуме.

— Сволочь!

Даджума с ненавистью ударил его ногой в лицо:

— Жирная свинья! Падаль! Пошли! Министр упал. По полу растекалась лужа.

— Стреляю! — брезгливо сказал офицер с автоматом. — Ну? Он поднял оружие.

Второй офицер подбежал и пхнул министра ногой в жирный зад.

Втроем они выволокли министра из дома. Затем его подхватили солдаты. Его тащили как мешок, а он стонал и по-бабьи причитал.

Запихнуть в узкую дверцу броневика удалось эту тушу с трудом: толстяк цеплялся за броню, брыкался, визжал…

Даджума крикнул:

— Поехали!

Броневики рванулись через Луис — к лагерю второй бригады.

И тут слуги премьер-министра опомнились. Проскользнув мимо караула, оставленного Даджумой, один из них кинулся в резиденцию английского посла.

Майор Даджума привез захваченных им премьер-министра и министра хозяйства в штаб второй бригады. Они были заперты в маленьком чулане без окон, рядом с комнатой узла связи.

— Север… Север… Север… — бубнил радист. — Как дела, Север?

Север не отвечал.

— Попробуй Юг, — приказал Даджума. — Как у них? Юг ответил быстро:

— Ведем бои. Окружили резиденцию премьера провинции. Сильное сопротивление. Пришлите помощь.

— Теперь Поречье. Поречье не отвечало.

— Ч-черт… — вырвалось у Даджумы. — Вот, что значит начать раньше!

Вызвал Юг. Оттуда опять просили о помощи — броневики. Надо было что-то решать.

Вбежал возбужденный лейтенант Окатор. Щелкнул каблуками, доложил:

— Эти идиоты упустили генерала Дунгаса.

— Что-о-о?

— Они остановили его, когда он выезжал из дому. Растерялись. Генерал приказал им убираться с дороги и… уехал.

— Куда?

Лейтенант пожал плечами.

— Неизвестно! Он помедлил.

— И еще… Куда-то исчез капитан Нагахан. Охрана арсенала забаррикадировалась и отказывается выдать оружие без приказа коменданта.

Даджума стиснул зубы.

С каждой минутой положение становилось все хуже. И майор принял решение:

— Лейтенант Фабунси, вы остаетесь за командира в Луисе. С первой ротой я пойду на Юг — там в Игадане бои. Вторая рота — на Поречье. Третья и четвертая — здесь. Найдите и немедленно арестуйте командующего. При малейшем сопротивлении — стреляйте. Понятно?

И через несколько минут шесть броневиков понеслись из Луиса по дороге на Игадан. Даджума ехал в машине с пленниками.

Еще через полчаса пять броневиков и три грузовика с солдатами помчались по восточной дороге…

До Игадана было ехать в общем-то недалеко: всего сто миль, до столицы Поречья, Адалики, в четыре раза дальше.

— Юг, Юг… — кричал в телефон радист броневика Даджумы. — Как дела?

— Ведем бои, — отвечал Юг.

— На чьей стороне гарнизон в Даде? (Этот город лежал как раз на полпути между Луисом и Игаданом.)

— Неясно. По нашим сведениям, части из Дады вышли на Игадан. За кого они — пока не знаем. Попытаемся остановить…

— В Даде всегда были лояльные части, — спокойно сказал премьер-министр. — Вас повесят.

Это были его первые слова с момента ареста. Министр хозяйства впал в прострацию. Даджума не ответил.

— Вызывай опять! — приказал он радисту. Но ни Север, ни Юг не отвечали.

Майор посмотрел на премьер-министра. В темноте тот был похож на большую неподвижную куклу. Да, такой не пощадит… Никого…

— Стоп! — неожиданно приказал Даджума водителю. Броневик остановился. — Вылезайте.

Колонна остановилась. Рассветало. Пленники вышли из броневика и прислонились к зеленой броне машины. Было еще темно, но чернота неба стала пожиже, звезды блекли, гасли одна за другой.

Даджума смотрел на пленников, зябко ежившихся у броневика. Премьер-министр старался держаться неестественно прямо, а министр хозяйства стоял, опустив плечи, обвисший, как мешок.

И жгучая ненависть захлестнула вдруг Даджуму. Он ненавидел этих двоих за свое полуголодное детство, за нищету своих родителей, за пренебрежительные взгляды преподавателей военной школы в Англии, за всех тех, кто и теперь, обогащаясь, разворовывал Гвианию, произнося при этом громкие слова о свободе и братстве, о необходимости жертвовать настоящим ради будущего. И Даджума захлебнулся яростью.

— Пошли! — почти выкрикнул он, вырывая из кобуры револьвер. — Пошли! Туда!

Узкая сырая тропинка, словно тоннель, прорубленный в чаще темных зарослей, вела к смерти. И те двое поняли это.

Премьер-министр шагнул первым. Смерти он не боялся. Его жизнь была в руках аллаха, если аллах решил отнять ее — значит, так ему было угодно, значит, тому и быть.

Министр хозяйства, глянув помутневшими глазами в спину удалявшейся фигуры в белом, словно очнулся.

— Нет! Нет! — нечеловеческим голосом закричал он. — Я хочу жить! Вы не смеете!

Он упал и пополз к ногам майора.

— Не надо… Я ухожу в отставку… Клянусь душами предков! Я буду жить один. Тихо, тихо — в деревне… Я все отдам… Все! И в банках в Швейцарии, и…

Даджума поднял револьвер. Он увидел в прорези прицела бабье, расплывшееся лицо… Рука опустилась. И в этот момент он услышал пулеметную очередь.

Министр опрокинулся навзничь.

Даджума оглянулся. Лейтенант Окатор, судорожно вцепившись в приклад ручного пулемета, стрелял с руки. Глаза его сумасшедше блестели. Потом тихо опустился на обочину и закрыл лицо руками. И тут только Даджума вспомнил о премьер-министре. Тот стоял на тропинке, прислонившись спиной к дереву.

Даджума шагнул к нему. И в этот момент премьер-министр стал тихо сползать по стволу, все быстрее и быстрее. Его ноги подгибались, как ватные. И наконец он упал — сначала на колени, а потом лицом вниз — на сырую землю тропы.

— Мертв! — сказал Окатор, подбежавший к нему первым. Он перевернул мертвого на спину.

— Не выдержал… Сердце!

Даджума подошел и наклонился. Он долго вглядывался в лицо, знакомое ему с самого детства по портретам. Оно и сейчас было спокойным и властным, словно ничего не произошло, ничего не изменилось. И Даджуме показалось, что он прощается со всем, что было в его жизни до этого момента, что мертвец словно бы открыл ему дорогу в другую часть жизни — пугающую, тревожную.

Он осторожно прикрыл лицо мертвого своим платком. Выпрямился. Снял фуражку, минуту постоял, прижимая ее к груди. Затем круто повернулся и решительными шагами направился к броневику.

Через два часа отряд вошел в Игадан. Броневики Даджумы подоспели вовремя: у полицейских казарм и у дворца премьера Юга шел бой.

Хорошо обученные, прекрасно вооруженные солдаты отряда «антимятежной» полиции одну за другой сметали пулеметным огнем волны атакующих солдат и горожан. Но как только к казармам подошли броневики, огонь оттуда разом прекратился.

Даджума приказал повернуть к дворцу премьера.

Его осаждали солдаты, пришедшие из Дады — они тоже примкнули к повстанцам. Броневики навели свои пушки на красные стены кирпичного здания, и Даджума через мегафон предложил осажденным немедленно сдаться.

Огонь прекратился, но дворец покинули лишь женщины и дети. Премьер разрешил уйти всем, кто не хочет умирать. Он приказал жене забрать детей и идти. Жена прижалась к нему, заголосила.

— Иди! — сурово приказал премьер и отвернулся. И лишь когда его первенец, сын, наследник, курчавый шестилетний малыш, прижался щекой к его крепкому бедру, в лице премьера что-то дрогнуло. Но он совладел с собой и даже не оглянулся, когда слуга тащил прочь рыдающего ребенка.

Он отстреливался до последнего патрона из старой армейской винтовки…

ГЛАВА IV

1

Петр так и не дотронулся до еды. Было решено пораньше встать, чтобы еще ночью, ближе к рассвету, успеть к мосту через Бамуангу.

Слуга повел их, освещая путь керосиновой лампой к домику, выделенному для ночлега. Лампа прыгала в такт его шагам, и свет ее вырывал из сгустившейся темноты то одинокие кусты, то стволы редких деревьев, то углы других домиков, уже занятых приезжими.

— Вот мы и дома, — устало сказал Войтович, швыряя на большую кровать свой потрепанный портфель. Ему с Петром отвели одну комнату на двоих, другую, соседнюю, Жаку.

Слуга поставил на пол лампу и молча ушел, осторожно притворив за собою дверь.

Петр огляделся. Все было как в Каруне. И здесь над огромными кроватями висели грязноватые антимоскитные сетки, и здесь по углам пылилась десятилетняя паутина, а на раковине умывальника лежал огрызок мыла.

Войтович шумно фыркал и плескался под душем, смывая с себя красную пыль саванны. Он исколесил уже большую часть Африки и давно смирился с самыми невероятными неудобствами. Здесь была свежая вода, постель и крыша над головой, он с удовольствием поужинал и выпил бутылку пива. Он был доволен жизнью.

— Иди мойся! — весело предложил он Петру, появляясь из ванной. — Горячей воды нет, но зато вдоволь холодной. — Он фыркнул и потянулся. — Ну и устал же я!

С размаху бросился на необъятную, скрипучую кровать и сейчас же захрапел.

Даже холодный душ не снял напряжения. Петр вылез из старой, пожелтевшей от времени ванны, надел пижаму — голубую, еще московскую, и вытянулся на постели.

Но сон не шел. Несмотря на то, что окна были распахнуты настежь, в комнате было душно. К тому же Анджей громко храпел. Его храп сливался с какафонией звуков ночной саванны: треск цикад, какие-то шорохи, чей-то писк. Время от времени взвывали шакалы, им отвечали лаем собаки. Ритмично бил глухой барабан ночного сторожа.

Лев… Симба… Что крылось за всеми событиями в стране? Почему Нначи так навязывал ему эту безделушку? А поведение сержанта там, в саванне, вдруг увидевшего золотой значок?

2

Лишь под утро Петру удалось забыться ровно на полчаса.

— Эй! Эй! — раздался почти сейчас же голос Жака. — Вставайте!

Войтович оборвал храп и, не открывая глаз, опустил ноги на пол.

— Вставайте, коллега!

Петр чиркнул спичкой и зажег свечу — он всегда возил их с собою.

— Готовы?

Жак стоял у окна, вырисовываясь черным силуэтом на фоне серебристо-лунного света.

За окном урчала машина — это Дарамола прогревал мотор.

Рест-хаус спал. Поеживаясь от предутреннего холодка, они вышли из домика. Дарамола открыл багажник и принялся поплотнее укладывать дорожный скарб.

— Холодно? — спросил его Жак.

Шофер молча кивнул — он был одет в толстый коричневый свитер, шею закрывал шерстяной шарф, щегольская шляпа с короткими полями и перышком глубоко надвинута на уши.

Наконец все заняли свои места. Машина заурчала громче и осторожно, словно нащупывая дорогу, принялась выбираться из лабиринта гравиевых дорожек и декоративных кустов.

Попетляв, Дарамола вывел ее на пыльную дорогу, бегущую через спящий городишко, а затем машина вырвалась на прямую ленту шоссе.

Было еще темно, и «пежо» летел по коридору света, прорубаемого фарами. Черные придорожные кусты стремительно набегали и откатывались назад. Иногда прямо из-под колес вырывались тяжелые птицы и тут же садились на обочину. В одном месте Дарамола крутанул рулем и объехал убитого дикого козла, лежавшего на краю шоссе. Животное вышло ночью на дорогу и было сбито, видимо, в темноте тяжелым грузовиком.

Жак, сидя рядом с Дарамолой, внимательно вглядывался в темноту. Лицо его было напряжено, он чуть подался вперед.

— Неужели что-нибудь видишь? — удивился Петр. Жак усмехнулся.

— Не хуже гепарда в ночной саванне! В Алжире надо было стрелять первым и без промаха. И при свете, и в темноте. Иначе бы я не сидел сейчас с вами в этой машине…

На шоссе то и дело встречались свежие зеленые ветки. Они лежали одна за другой — на ровном расстоянии друг от друга. Дарамола притормаживал.

Ветки означали, что впереди ночуют грузовики каравана, везущего арахис — с самого Севера, из Каруны — к океану, к пыльным складам порта Луис.

И действительно, ветки приводили прямо к черным грузовикам с прицепами, доверху груженными мешками. Иногда под машинами мелькали огоньки маленьких костров — это значило, что водители проснулись и готовятся в дорогу.

Они обогнали несколько таких караванов, уже тронувшихся в путь. Отдохнувшие водители спокойно уступали дорогу, приветливо махали рукой. Все грузовики шли с Севера — они вышли еще позавчера, и вряд ли кто-либо из шоферов знал, что за события происходили в стране.

Навстречу не попадалось ни одной машины, и это тревожило. Жак молча разглядывал карту, взятую у Войтовича, и кривил губы. Он подсчитывал мили, оставшиеся до моста.

Все они хорошо знали этот мост через Бамуангу. Собственно, мостов было два. Бамуанга в этом месте разливалась необыкновенно широко, и как раз посредине нее находился большой зеленый остров. Когда-то на этом острове был рынок рабов. Южные племена приводили сюда пленников, захваченных в схватках с соседями, преступников, осужденных старейшинами на продажу в рабство, иногда даже родственников. Но это уже бывало редко — только в очень неурожайные годы, когда племя почти умирало с голоду.

С северного берега Бамуанги на остров тоже прибывали рабы. Их приводили северные племена.

До острова надо было добираться на утлых каноэ сквозь быстрины и каменистые пороги. Часто эти суденышки, набитые скованными и связанными людьми, опрокидывались и шли ко дну. Строители моста, забивавшие сваи в илистое дно реки, наткнулись на такое кладбище скелетов, скованных ржавыми цепями.

Отсюда рабы-северяне продолжали свой путь на юг, к океану, а южане — на север, к Сахаре. Одних загоняли в тесные трюмы кораблей белых работорговцев, других — в длинные глиняные сараи Каруны.

Одни умирали в океане, их трупы выбрасывались за борт акулам. Другие — в песках Сахары, когда их гнали на Север, к арабским владыкам. Многие гибли прямо в Каруне: их оскопляли для гаремов — евнухи ценились особенно высоко.

Теперь знаменитые сараи в Каруне, в которых когда-то держали рабов, стояли пустыми — целые заброшенные кварталы. Но рабство все же кое-где сохранилось. Жак рассказывал, что пограничный патруль недавно наткнулся в Сахаре на брошенный грузовик «мерседес», кузов которого был забит мертвыми скованными людьми — их везли на продажу в Саудовскую Аравию. Грузовик — старая, изношенная машина — испортился, и работорговцы бросили его вместе со своими жертвами.

Власти Гвиании вели с работорговлей жестокую борьбу. Работорговцев время от времени ловили, судили, сажали в тюрьмы. Но газеты то и дело сообщали о новых случаях задержания караванов «живого товара».

Остров на Бамуанге уже давно лишился былых доходов. Правда, здесь до сих пор сохранилась деревушка; ее жители рыбачили, обслуживали мост и маленькую электростанцию. На берегу реки стояла и фабричка по производству фанеры.

Мост был красивый, из ажурных стальных конструкций. Он повис легкой серебряной паутинкой через голубую Бамуангу, отражавшую бесконечно высокое синее небо и два холма, удивительно похожие на женские груди. Обычно солнце садилось как раз за этими холмами. Закаты здесь были исключительно красивы: желтые, оранжевые, малиновые, даже зеленые…

Петр все мечтал приехать как-нибудь сюда — хотя бы на неделю — и собрать целую коллекцию закатов: снять их на цветную кинопленку, со всеми их переливами и фантастическими цветосочетаниями. Он даже присмотрел место, откуда лучше всего снимать — с вершины одного из холмов, прямо от четырехгранного каменного монумента-памятника английскому путешественнику, открывшему направление течения красавицы Бамуанги.

На вершине холма было пусто. Ветер шелестел сухой травой, бросал ее на чуть заметную, давно заросшую тропинку, карабкающуюся от подножия холма. Человеческая нога ступала сюда редко.

Зеленая медная доска на монументе высокопарно сообщала, что путешественник «умер в Африке и за Африку».

Действительно, его убили какие-то фанатики не так далеко отсюда, доверчивого идеалиста-открывателя, считавшего, что он выполнял здесь волю всевышнего. Но именно он проложил путь экспедиционным войскам английской королевы Виктории, поспешившей десятки лет назад прибрать к рукам этот лакомый кусочек континента.

Соотечественники поставили открывателю памятник в знак благодарности и забыли о нем. Их памяти хватило лишь на ханжескую надпись — «…за Африку». Было бы гораздо честнее написать «…за Англию», но ханжество победило.

3

Рассвет, как и темнота, наступает в Африке удивительно быстро: прямо на глазах гаснут звезды, небо светлеет, становится холодно-серым, затем чуть теплеет, появляются легкие голубоватые тона, в них добавляется немного золота. Золота становится все больше, голубая краска превращается в синюю — и не успеваешь оглянуться, как вокруг уже все блестит и сияет в ласковых еще пока лучах утреннего солнца.

Именно в такой момент Петр и увидел долгожданный мост.

Увидел и всем своим существом напрягся и почувствовал, как взволнованы его спутники. Сейчас у них у всех была одна и та же мысль: удастся ли миновать или нет?

Дорога сузилась, выбежала на насыпную дамбу. Дарамола снизил скорость.

Было удивительно тихо и пустынно вокруг. С дамбы открывался вид на широкую серебряную равнину реки и на холмы на том берегу. Там стояли какие-то машины, но какие — разглядеть было пока невозможно.

Из маленькой полосатой будочки у въезда на мост вышел человек. Он зевнул, потянулся. Потом повернул на шесте, воткнутом в землю, большой желтый круг, вырезанный из жести. На одной стороне его было написано «стоп», на другой — «гоу», «проезжай».

Сейчас круг был повернут к «пежо» надписью «стоп». Но пока в этом не было ничего необычного. Мост узкий, и машины могли идти лишь одна за другой, в одну сторону. Встречные машины на другом берегу в таком случае спокойно ожидали своей очереди — когда желтый жестяной круг повернется к ним стороной «гоу».

По обоим концам моста стояли будочки с телефоном, и специальные смотрители ловко и быстро регулировали движение.

Иногда на мост вползал маленький пестрый тепловоз, волочащий за собой длинную цепь вагонов. Тогда въезд для машин, закрывался с обеих сторон — мост одновременно был и железнодорожный, и автомобильный, и пешеходный.

Смотрители неторопливо помахивали флагами в желтую и черную клетку, что означало — путь для проезда свободен.

Сейчас, судя по всему, все шло своим обычным чередом.

Петр вылез из машины и подошел к въезду на мост.

— Доброе утро, — приветливо кивнул ему смотритель в рваном шерстяном свитере и соломенной шляпе, давно потерявшей форму.

— Доброе утро, — ответил Петр. — Все спокойно?

— Не, са.

Смотритель широко улыбался.

— Здесь всегда все спокойно. Это вот там… — Он кивнул на противоположный, южный, берег и понизил голос: — Шоферы отказываются туда ехать… Сплошной разбой на дорогах! Только позавчера бандиты в масках остановили грузовик и забрали все деньги, которые только сумели найти у пассажиров.

— А больше ничего?

— А что может быть еще? Смотритель пожал плечами.

Отсюда было видно, как с южного берега на мост вползали огромные грузовики. Они шли медленно, один за другим.

— Солдаты? — вглядевшись, спросил Петр.

— Что им здесь делать? — удивился смотритель и из-под ладони принялся вглядываться в даль. — Нет, не солдаты… Пустые грузовики возвращаются из Луиса.

Теперь и Петр разглядел, что это возвращались порожние машины. Вот они миновали первую половину моста, перекинутого с того берега на остров по середине реки, исчезли в зелени деревьев, затем выползли на вторую половину.

— Ну что?

Войтович подошел и принялся щелкать фотоаппаратом.

— Вроде бы все нормально.

Грузовики приближались. Они были украшены пальмовыми ветками — символом оппозиционной партии Юга, откуда они возвращались. Оппозиция предупредила, что будет уничтожать все машины, не несущие ее эмблемы.

Уже на мосту напарники шоферов срывали ветки с радиаторов и бросали их в Бамуангу: здесь был район правящей партии, здесь нужна была другая эмблема — куриное перо.

Наконец грузовики пересекли мост и стали осторожно сползать на дамбу. Шоферы что-то кричали смотрителю на северном наречии и, не останавливаясь, проезжали дальше. Когда с моста сошел последний грузовик, смотритель на минуту зашел в свою будочку, вернулся и повернул желтый круг стороной «гоу».

Петр и Анджей пошли через мост пешком, но «пежо» скоро нагнал их. За рулем сидел Жак. Дарамола выскочил из машины и услужливо открыл дверцу. Он сиял.

— Что, спас свою жизнь? Ишь какой веселый! — подтрунивал над ним Жак.

— Йе, са… Теперь я дома. Здесь уже живет мой народ…

— Смотри, как бы твой народ не спалил мне машину.

— Ноу, са… Не спалит. Я привяжу пальмовую ветку…

На другом конце моста стояла полицейская машина с радиоантенной. Сами полицейские пили пиво в маленькой лавчонке у дороги.

— Позавтракаем? — предложил Жак.

— Впереди — Омогин. Там позавтракаем. И позвоним заодно в Луис, — предложил Войтович.

ГЛАВА V

1

— Омогин…

Дарамола обернулся и радостно закивал головой: здесь уже была земля его племени.

Они въехали на улицы тихого городка, столицы самого южного эмирата в Гвиании. Дальше начинался пресловутый Юг. Нашествие племен, сто лет назад пытавшихся пробиться к побережью Атлантики под зелеными знаменами ислама, разбилось здесь о стойкое сопротивление жителей лесной зоны, защищавших свои земли и свободу, своих богов, свои обряды и обычаи…

Да и северяне, жители жаркой и сухой саванны, видимо, не решились идти дальше — в глубь бесконечной и мрачной тропической чащи, в мангровые леса, в гибельные малярийные места, к гнилым лагунам.

Они дошли до первых лесов, переправились через великую Бамуангу и осели здесь, смешавшись с местными жителями. Их вождь стал эмиром, властителем этого края, основателем династии эмиров Омогина.

Петр уже не один раз бывал здесь.

В центре города стоял дворец эмира — небольшое здание с традиционной куполообразной крышей и узкими, похожими на бойницы окнами, окруженное невысокими белыми стенами. Стены были грязноваты — их давно уже не подбеливали.

Деревянные рассохшиеся ворота еле держались на петлях. Они были распахнуты. Двое полицейских дремали в тени, примостившись на маленьких скамеечках. Люди входили и выходили, растекались по просторному двору, исчезали в дверях глиняного здания, стены которого были разрисованы полинявшими узорами.

Казалось, полицейские ни на кого не обращают внимания. У ворот торчали старые, потемневшие от времени резные коновязи — колья, вбитые в землю. Дальше простиралась площадь. Она замыкалась с одной стороны стенами дворца, в которых были проделаны довольно просторные ниши с овальными сводами: вероятно, раньше здесь располагались торговцы; с другой — примыкавшей к дворцу под прямым углом оградой гарема. Двери в ограде были распахнуты настежь, но входили туда и выходили лишь женщины, прикрывая лица платками, наброшенными на голову. Здесь же стояла маленькая мечеть. К ней вели цементные ступени — на них в ленивых позах полулежали-полусидели старики в чалмах. Их губы шевелились, сухие пальцы перебирали четки.

Лица стариков были не негритянского, а арабского типа — удлиненные, с тонкими чертами. Они были заметно светлее кожей, чем жители Юга, коренные обитатели местных краев.

С третьей стороны к площади примыкало здание суда эмира. В его архитектуре было нечто от пирамид, крыша была в рогообразных зубцах. Здание возвышалось на каменной площадке, окруженной со всех сторон ступенями. Ступени же заменяли скамейки для ожидания: на них располагались целые семьи, пришедшие, чтобы предстать перед судом алхаджи — старейшин, судящих согласно корану и воле эмира. И наконец, четвертая сторона площади выходила на базар — большой и шумный; типичный африканский базар. Здесь стоял шум и гам, орали включенные на полную мощь — для привлечения покупателей — маленькие транзисторные приемники, вывешенные на столбах навесов, под которыми расположились торговцы, ругались женщины, визжали голые ребятишки. Покупатели и продавцы торговались во весь голос, стараясь перекричать друг друга, размахивали руками, призывали в свидетели богов и прохожих.

И те и другие знали подлинную цену товару, который они покупали и продавали, знали, во сколько товар им в конце концов обойдется. Но торговля была не торговлей, если бы торговец не заламывал сразу же фантастическую цену, а покупатель не сбивал бы ее не менее чем наполовину.

В другой бы раз Петр непременно попросил Жака остановить машину: он любил бродить по базарам, любил присаживаться на корточки и долго, от души торговаться из-за какой-нибудь деревянной фигурки, заодно рассказывая торговцу, из какой части страны она привезена, объясняя ее художественные достоинства и недостатки. В конце концов, оба бывали довольны сделкой, а жена Петра, после того как он возвращался в Луис из очередной поездки, принималась для приличия ворчать на него — дом постепенно превращался в музей.

Войтович тоже смотрел на базар жадными глазами — в этом они с Петром были абсолютно схожи, но ничего не сказал, когда «пежо» промчался по пустой утренней площади и ворвался на дорогу, похожую на зеленую аллею, обсаженную деревьями манго, ведущую к рест-хаусу.

Жак сейчас же попытался позвонить в Луис. Но телефонист на станции сказал, что связь почему-то прервана. Жак фыркнул:

— У них здесь и в обычное время связь «почему-то» не действует, а в такое…

— А ты-то что волнуешься? — спросил Войтович. — Ему, — он кивнул на Петра, — приходится, у него в Луисе семья. А ты холостяк. Впрочем, как и я.

Жак рассмеялся.

— Что ж, о холостяке уж некому и вспомнить, что ли? Кроме того, у меня бизнес.

Да, бизнес не оставлял Жаку времени для скуки. Английская химическая компания, в которой он служил, издавна торговала в Гвиании парфюмерией. И Жак, отвечавший за сбыт крепких духов, дешевой пудры и кремов, десятилетиями предназначавшихся для красавиц джунглей и саванны, колесил по стране, проверяя торговую сесть.

Вот и в этой поездке он останавливал машину почти в каждой деревне, забегая на десяток минут в какую-нибудь лавочку, и оставлял там новые образцы товаров, которыми был нагружен багажник «пежо».

Плутоватый Дарамола с согласия Жака и сам был не прочь опрокинуть на себя небольшой флакончик духов, чем немало способствовал своему успеху у местных дам, которым он (опять же с согласия Жака) иногда подносил коробку новой пудры или какого-нибудь крема, пахнувшего совершенно неотразимо.

Впервые Жака Ювелена Петр увидел в советском посольстве: француз допекал дежурившего стажера, круглолицего здоровяка — студента Института международных отношений, требуя у того учебник русского языка для иностранцев.

И когда появился Петр, приехавший в посольство за московскими газетами, стажер с приятной улыбкой ловко спихнул француза ему, доказав тем самым, что кое-чему в дипломатии уже научился.

Жак объяснил свое желание изучить русский язык тем, что хотел поехать в Москву представителем какой-нибудь французской фирмы, здраво полагая, что торговля между Францией и СССР будет все расширяться и расширяться. Знание русского языка, говорил он, делало бы его кандидатуру желанной для любой из солидных фирм.

Жак сразу же попросил Петра давать ему уроки русского языка. Петр подумал и согласился. Но за это Жак должен был заниматься с ним французским.

2

Когда выехали из рест-хауса, погода окончательно испортилась.

— Не было бы дождя, — Петр с опаской посмотрел на тяжелые, низкие облака.

Хотя сезон дождей еще не наступил, было все же похоже, что надвигается тяжелый тропический ливень — сплошной поток воды, во время которого машины еле ползут по шоссе, зажигая фары и сигналя как в тумане. Но и это спасает не всегда. После каждого ливня на дорогах остаются исковерканные автомобили: иные столкнулись со встречными машинами, иных просто занесло на повороте.

— Если будет дождь, придется ехать помедленнее, — поддержал Петра Жак. — Дорога будет здесь плохая — узкая и разбитая.

Все взглянули на Дарамолу.

Тот сидел за рулем, лихо сбив на затылок шляпу и мурлыкая про себя какую-то веселую песенку.

— Радуешься? — спросил Жак.

— Йе, са, — весело ответил Дарамола, и лицо его расплылось в улыбке. — Теперь я дома.

Тучи сгущались. Саванна становилась мрачной, золото сухой травы поблекло, красная земля на обочинах потемнела, стала багровой. Потянул легкий ветер, побежал волнами по морю высокой и желтой слоновой травы, забился в листве раскидистых акаций, жесткой и пыльной.

Но вот желтая стена осталась позади. Миновали голый каменный холм, и сразу за ним открылась черная, как бы обуглившаяся, равнина.

Маленькие белые цапли с деловитым видом важно перешагивали на тоненьких ножках, то и дело задумчиво опуская к земле длинные и острые клювы.

— Фермеры выжигали траву, — сказал Жак, глядя в окно. — Цаплям есть чем поживиться.

— Особенно хороши жареные кузнечики, — блестя очками, сказал Войтович и тронул Петра локтем. — Вы не пробовали, коллега?

Петр отрицательно качнул головой.

— А зря! Отрываешь задние лапки и крылышки. Затем удаляешь голову и внутренности… Деликатес!

— А мне они напоминают по вкусу папье-маше, — возразил Жак. — Хотя, когда я был в Алжире, в некоторых барах жареную саранчу подавали к аперитиву. По пять франков за штуку. Это считалось высшим шиком!

— Для кого шик, а кочевникам порой приходится неделями питаться жареной саранчой. Запасут впрок, разотрут в порошок, а потом разбавляют водой.

Войтович нахмурился.

— А ведь сколько стран еще недавно жило за счет бедной Африки, да и сейчас…

Он махнул рукой.

Неожиданно впереди показались ржавые бочки из-под бензина, выкаченные на дорогу. Рядом с ними на обочине стояла армейская палатка. Полицейский с карабином махал рукой, требуя остановиться.

— Откуда едете? — спросил он.

— Из Омогина, — твердо ответил Жак. — А что? У вас здесь что-нибудь происходит?

— На моем участке нет, а дальше не знаю, — добродушно улыбнулся полицейский и пошел в палатку, где сладко спали два его товарища. Дарамола покрутил головой:

— Дождь… Большой дождь идет…

ГЛАВА VI

1

Генерал Дунгас понимал, что его спасло только чудо. И это неожиданно вернуло ему энергию, которая, как ему казалось, покинула его навсегда почти год назад.

Тогда, сразу же после выборов в парламент Гвиании, выборов, которые бойкотировались оппозицией и не могли быть признаны законными из-за вопиющих случаев нарушения конституции правящей Северной народной партии, группа молодых офицеров явилась к нему для переговоров.

Генерала вообще всегда тянуло к молодежи, и он охотно принял этих майоров и капитанов. Но то, что он узнал от них, ужаснуло его. Офицеры говорили, что армия готова подняться, что это будет спасительная операция на заживо гниющем организме Гвиании. Сначала они даже увлекли генерала своей горячностью, но он вовремя опомнился и… обещал подумать.

Офицеры ушли обескураженные. Они так и не дождались ответа. А время между тем было упущено. Премьер-министр сумел договориться со своими коллегами по прежнему кабинету, принадлежащими к оппозиции; они не устояли перед министерскими портфелями, которые им были предложены. Новое правительство было сформировано, и генерал успокоился.

Дунгас вообще не любил волноваться. Вся жизнь его была размеренной, спокойная жизнь доброго человека. Он любил проводить все свое свободное время в кругу семьи или на стадионе — председательствуя на футбольных встречах армейских команд и вручая победителям почетные кубки.

Но самым счастливым периодом своей жизни он считал вторую мировую войну. Нет, в войне он ле участвовал — он тихо и мирно ведал складами оружия и боеприпасов в одной из соседних стран, мирно пил пиво в офицерском собрании, охотно соглашался быть почетным гостем на свадьбах офицеров и воспитывал своих десятерых детей.

Характер у него был уравновешенный, службу он любил и знал, ни в какие распри гвианийских политиканов не вмешивался, и когда встал вопрос, кого назначить командующим армией взамен старого анлийского генерала, и правящая партия, и оппозиция единогласно предложили бригадира Дунгаса.

Бригадиру было присвоено генеральское звание, и он стал командующим. Он не отказывался, хотя потом потихоньку тосковал по прежней спокойной жизни — по офицерскому собранию, по веселым свадьбам, на которые теперь занятый большими делами уже принимать приглашения не мог.

Прошел год. И вдруг генерал почувствовал, что над его головой сгущаются тучи. Это случилось после того, как однажды к нему приехал министр информации Джеймс Аджайи.

В глубине души генерал недолюбливал этого самоуверенного и хитрого политикана, сменившего уже несколько раз свои политические убеждения и партийную принадлежность.

Они познакомились еще в Англии, где оказались в одно и то же время. Правда, генерал не очень часто встречался с будущим министром, но имя Джеймса Аджайи уже тогда гремело в кругу гвианийских студентов.

Только что окончилась вторая мировая война, и студенты из Гвиании вдруг открыли для себя целую шестую часть мира, о которой они абсолютно ничего не знали раньше и за чтение книг о которой в Гвиании им грозила тюрьма. Они вдруг получили возможность вкусить запретного плода — и литература о Советском Союзе шла среди них нарасхват.

Новые идеи волновали и будоражили. Гвианийцы толпами ходили на собрания английских коммунистов, раскрыв рты слушали ораторов. А ораторы были совсем не похожи на тех англичан, которых они привыкли видеть в Гвиании. У этих не было собственных автомобилей, собственных вилл и чернокожих слуг. Они держались со студентами-африканцами как равные с равными.

И очень скоро среди гвианинцев появились свои последователи Маркса. Во время коммунистических митингов и демонстраций их всегда можно было видеть в первых рядах, они вступали в схватки с полицией и чувствовали себя героями, когда после настойчивых протестов белых английская полиция вынуждена была их выпустить, ограничившись строгим внушением.

В это время и появился в Лондоне Джеймс Аджайи. Он приехал сюда героем и сразу стал одним из лидеров землячества. Тому были свои причины. Аджайи уж имел образование — отец, племенной вождь Джон Аджайи, оплатил его учебу в университете Гвиании, что принесло молодому Джеймсу диплом инженера-строителя.

Хорошая взятка открыла молодому инженеру путь на работу в одну из местных компаний, принадлежащую, естественно, англичанам. И тут так удачно начатая карьера вдруг прервалась: молодой Джеймс набил физиономию своему коллеге-англичанину, когда тот насмешливо усомнился в том, каким способом Джеймс приобрел свой диплом.

Конечно, папе Джону пришлось в свое время раскошелиться, чтобы администрация университета закрыла глаза на кое-какие пробелы в знаниях Джеймса, но посвящать свою жизнь возне на строительных площадках молодой Аджайи не собирался. Не хотел этого и папаша Джон.

— Зачем образованному человеку работать? — искренне удивлялся он. — Ведь даже шофер не моет машину сам, а нанимает мальчика. В нашей стране, слава богу, еще хватит людей, которые ничего больше не могут, как только работать…

Джон Аджайи был богат и гордился тем, что, кроме титула и денег, оставит своему старшему сыну и наследнику образование.

…Англичанин оказался неплохим боксером и джентльменом. Расквасив Джеймсу нос, он протянул ему руку и предложил выпить в знак примирения: все-таки в те времена не каждый из гвианийцев осмелился бы поднять руку на европейца, а европейцами считались все светлокожие, кроме индусов, сирийцев и ливанцев.

Они выпили в соседнем баре и расстались друзьями. Однако кто-то донес в дирекцию об этом инциденте, и папаше Джону рекомендовали на время отправить несдержанного наследника куда-нибудь подальше от Гвиании, хотя бы в Лондон.

Папаша Джон так и поступил, а чтобы сынок не бил баклуши, обязал его изучать право и вернуться адвокатом. Эта профессия считалась в Гвиании самой почетной.

Когда Джону сообщили, что его неугомонный отпрыск увлекся идеями «красных», он нисколько не удивился и не возмутился.

— Это, — говорил папаша Джон в кругу семьи, — хорошо. Пусть перебесится там, за морем, а сюда возвращается солидным человеком. Не надд бить посуду в собственном доме.

Так оно и случилось. Джеймс довольно быстро пришел к выводу, что «красные» — чудаки или просто неудачники. А он жаждал удачи, и ему до сих пор было обидно, что после драки с англичанином не англичанину, а ему пришлось покинуть родные края и отправиться в холодный и мокрый Лондон.

…После того как Джеймс Аджайи вернулся к родным пенатам с дипломом юриста, папаша Джон прожил недолго. Он оставил Джеймсу титул вождя, три поместья, несколько доходных домов, а также солидный банковский счет и кучу надежных акций.

2

Дело шло к получению Гвианией независимости. В стране вдруг появилось превеликое множество различных партий и организаций, объявивших себя «борцами за свободу»: народ в них был самый разный — от племенных вождей, вроде папаши Джона, и преуспевающих бизнесменов — до студентов, мелких чиновников и журналистов.

Молодой Аджайи примкнул к вождю Колоколо, лидеру «Действующей партии», партии племени, населяющего Южную провинцию. Вождь отнесся к нему благосклонно: с этим лондонским юристом было о чем поговорить. А через три года Джеймс Аджайи был уже генеральным секретарем «Действующей партии», вторым лицом после вождя Колоколо, членом парламента провинции.

Все, казалось, шло хорошо. Но приближалась официально намеченная дата получения Гвианией независимости, и чем ближе был этот день, тем яснее становилось Джеймсу, что он опять — второй раз в своей жизни — поставил не на того конька.

Хитрые британские юристы состряпали для Гвиании конституцию, по которой получалось, что в любом случае феодалы Севера будут иметь в парламенте абсолютное большинство мест. Меньшинство было великодушно предоставлено другим партиям — в том числе и «Действующей партии» во главе с вождем Колоколо. Для Джеймса Аджайи это означало крах всех его надежд.

Но пока «Действующая партия» правила в «своем районе», на Юге, вождь Аджайи вкусил от власти. Например, он помог Кое-кому получить лакомый подряд от провинциального правительства на постройку новой дороги, на расширение государственных плантаций гевеи — дерева-каучуконоса, на… Словом, в его власти было такое множество доходных возможностей, что благодарности от облагодетельствованных бизнесменов поступали широкой рекой. Никто не удивился, что молодой вождь вдруг оказался владельцем нескольких фабрик. На одной из них собирали радиоприемники из деталей, поступающих из-за моря. Продукция считалась «местной» и налогами не облагалась. Компаньоном Аджайи был тот самый англичанин, с которым он повздорил несколько лет назад.

Все это здесь было в порядке вещей. У каждого, кто хоть как-нибудь соприкасался с властью, появлялись фабрички и дома, росли счета в банках и дети отправлялись учиться за границу.

И все же не одни лишь деньги влекли Джеймса Аджайи. Никто не был так щедр на праздниках, никто так ловко не наклеивал на потные лбы танцоров, приглашенных, чтобы повеселить собравшихся, новенькие пятифунтовые бумажки — целые состояния, например, для семьи бедняка северянина.

Вождь Колоколо добродушно говорил своей свите:

— Этот далеко пойдет! Вот дайте только нам получить власть…

Британский флаг уже давно был торжественно спущен на городском стадионе Луиса, уже премьер-министр с Севера поселился во дворце рядом с дворцом финансового магната, ставшего министром хозяйства, уже «Действующая партия» заняла скамьи оппозиции в парламенте.

И тут… Генеральный секретарь «Действующей партии» Джеймс Аджайи сообщил правительству, что оппозиционная «Действующая партия» готовит государственный переворот. Лидеры «Действующей партии» во главе с вождем Колоколо оказались за решеткой. Главным свидетелем обвинения на процессе, готовящемся против них, должен был выступить Джеймс Аджайи.

Возмущенные коллеги по «Действующей партии», неискушенные в политике, решили рассчитаться с ренегатом наипростейшим способом. Когда он появился в парламенте Юга, они кинулись на него с кулаками.

Вот тут-то деньги, щедро разбрасывавшиеся Аджайи где только можно, и сделали свое дело: в парламенте у него оказалась довольно внушительная группа сторонников, тоже пустивших в ход кулаки, и… парламентские кресла.

Разыгравшееся сражение удалось прекратить лишь полиции, которая с помощью слезоточивого газа разогнала почтенных «представителей народа», выпрыгивавших прямо из окон, к превеликому удовольствию собравшейся толпы.

Самому Джеймсу расквасили нос и посадили под глаз здоровенный синяк. Центральное правительство распустило провинциальный парламент, а сторонники вождя Аджайи создали новую партию, которую и нарекли «Демократической».

Потом, уже после суда, надолго упрятавшего вождя Колоколо и его сподвижников за решетку, Джеймса били еще несколько раз — просто прохожие, узнававшие его на улице. Однажды у него даже чуть не сожгли автомашину, но вмешалась полиция. Кое-кто обещал заетрелить его при первой возможности.

У Джеймса появилась привычка скрывать свое местопребывание — он не ночевал в одном и том же своем доме больше двух ночей подряд. Кроме того, он нанял телохранителей и окружил свою виллу в Луисе массивной стеной.

Его «Демократическая партия» вступила в коалицию с правящей. И хотя на последних выборах в парламент избиратели дружно проголосовали против него, Джеймс не унывал.

Премьер-министр назначил его сенатором и вручил ему для начала портфель министра информации. Для начала…

Так Джеймс и принял этот портфель. Во время присяги нового кабинета он глядел на премьер-министра и думал:

«И эта кукла правит Гвианией! Неграмотный фанатик, тупой феодал… Нет, моя страна заслуживает, чтобы ею управляли просвещенные люди…»

И в голове его родился новый план. Этот план и привел его к командующему армией Гвиании генералу Дунгасу.

3

Он сидел в небольшой комнатке, заменявшей генералу гостиную. Дом был большой, двухэтажный, с разного рода пристройками. По местному обычаю, в нем жила многочисленная родня хозяина — дяди и тети, племянники, племянники племянников. Сам генерал давно уже запутался, кто кем ему приходится, да порой и не знал, сколько же человек живет в его доме и питается от его щедрот. Об этом в Гвиании даже неприлично было спрашивать: если ты выбился в люди, ты обязан помогать родне, ты обязан выводить в люди всех этих племянников и племянниц, устраивать на работу тетушек и дядюшек, за кого замолвить словечко, кого поддержать десятком фунтов. И вполне естественно, что господин министр информации нашел, что командующий живет не слишком богато.

Мебель в гостиной была основательно потерта, стены давно следовало бы перекрасить. Да и ковер на полу тоже не мешало бы заменить… Но генерал, видимо, не придавал этому значения.

И Джеймс Аджайи вспомнил, как кто-то из его друзей смеялся над чудаком генералом, который не берет «благодарностей» от офицеров за повышение в чинах.

Джеймс с интересом рассматривал фотографии, висевшие в застекленных рамках на стенах — одинакового формата, строго по ранжиру. В них была вся история жизни генерала.

Вот он сидит малышом на коленях у отца, напряженно уставившегося в аппарат. Мать стоит рядом, прислонившись к плечу отца, и тоже смотрит прямо в объектив. Вот молодой кадет, получающий диплом за отличную учебу в английском военном колледже. Молодой офицер с товарищами по выпуску — обычная групповая фотография с преподавателями — английскими офицерами в центре… На стадионе… Свадьба: хозяин дома под руку с молодой женой выходит из церкви. Офицеры скрестили шпаги над их головами, рты широко разинуты.

Все это Джеймс уже много раз видел в семьях знакомых офицеров — примерно одни и те же события, одни и те же моменты в жизни, которые считается совершенно необходимым запечатлеть на пленку. А вот это… Это бывает не у всех: хозяин дома командует почетным караулом на встрече английской королевы. Вот он идет, чуть поотстав от королевы… Вот она прикалывает ему на грудь орден… А здесь он уже в генеральской форме.

Джеймс усмехнулся.

Что ж, генерал пользуется авторитетом в армии. Это даже хорошо.

— Добрый вечер!

Хозяин дома стоял на пороге в домашней рубахе, красиво вышитой яркими узорами, принятыми в его племени. Он был невысок и грузен, а без формы, в которой его привык видеть министр, казался еще ниже.

Легкие брюки, на йогах простые резиновые сандалии.

— Добрый вечер, ваше превосходительство!

Джеймс проворно встал, подбирая полы своего национального костюма, похожего на римскую тогу, и чуть приподнимая шапочку, походившую на ночной колпак.

— Садитесь, садитесь, — добродушно замахал руками генерал. — Прошу без формальностей, как дома… Что будете пить? Виски? Бренди? Пиво?

Джеймс выбрал пиво, и слуга, один из родственников генерала, принес на подносе две запотевшие бутылки «Стар».

— Ваше здоровье!

Генерал приподнял стакан и отпил из него.

— Ваше здоровье!

Министр последовал его примеру.

Пиво было холодное, и оба неторопливо наслаждались им.

— Шумно нынче на Юге, — наконец завел издалека речь министр.

— Да, неспокойно, — согласился генерал.

— Ни на кого нельзя положиться, — продолжал между тем министр.

— Да, да, никакого порядка.

— Полиция ненадежна. — Министр медленно, но верно шел к цели своего визита. — А как армия?

«Вот оно, начинается», — уныло подумал генерал.

Он твердо верил, что армия должна быть как можно дальше от политики, от хитроумных интриг этих болтунов-политиканов, от их бесконечных междоусобных дрязг и свар.

Иногда он думал, что армия — это единственное учреждение в его стране, где люди еще остаются честными, и старался не видеть и не слышать, что просходит вне стен казарм. И вот является этот болтун, продажная душа, и начинает разговор о…

— Так что же, ваше превосходительство, вы скажете насчет армии?

Аджайи отхлебнул пиво и вдруг, глядя прямо в глаза генералу, сказал твердо и отчетливо:

— Армия, только армия может спасти Гвианию!

Джеймс умолчал, что в таком случае он с удовольствием возьмет на себя роль гражданского советника военного правительства. Потом, когда военные докажут, что управлять страной не умеют (в этом Джеймс был абсолютно уверен), встанет вопрос о создании гражданского кабинета. Вот тогда-то, после того как нынешние соперники Аджайи будут устранены, он и скажет свое последнее слово.

Но пока он хотел лишь одного: чтобы армия вмешалась в события на Юге, чтобы оппозиция была раздавлена хотя бы на время.

— Полностью с вами согласен, — перебил он генерала, пустившегося в рассуждения о необходимости дисциплины в армии и о том, что политика, если ее допустить, разрушит армейское единство. — Но… насколько мне известно…. — Он внимательно посмотрел на генерала: — …в армии уже идут политические разговоры. Кое-кто даже строит определенные планы.

И генерал понял. Понял, что министру известно и о визите молодых офицеров. Понял он и на что министр намекает этим своим разговором: или армия поддержит «Демократическую партию», или…

Нет, недаром он не любил Аджайи, недаром ему так не хотелось соглашаться на эту встречу, о которой министр просил его два дня назад по телефону.

Вождь Аджайи сидел спокойно, как у себя дома, допивая вторую бутылку пива, которую принес ему все тот же родственник генерала. И, глянув на его бесстрастное, сытое лицо, генерал вдруг возненавидел этого политикана.

— Нет, — с твердостью, неожиданной для самого себя, сказал он. — Нет, армия будет стоять вне политики. Я не знаю, о каких разговорах среди моих офицеров вы говорите. Допускаю», что-нибудь и болтают. Молодежь есть молодежь. Но, во всяком случае, они болтают наверняка меньше, чем кое-кто в стенах парламента или даже в самом кабинете. Кашу на Юге заварили политики, пусть они и расхлебывают!

Министр вежливо улыбался.

— Ваше здоровье!

Он поднял стакан с пивом и заговорил о последних скачках.

И тут генерал вдруг почувствовал, что энергия оставляет его. Ему показалось, что он выложился весь, что все его силы были вложены в слова, которые теперь уже никогда не вернешь. Он почувствовал пустоту и усталость. Из глубины души медленно поднималось тупое безразличие ко всему: к министру, к карьере, к самому себе…

На прощание министр жал ему руку особенно крепко, и, если бы генерал знал его меньше, он бы подумал, что сегодня приобрел еще одного искреннего друга. Но генерал понимал, что это не так, и чувства брезгливости и холодного страха овладели им.

4

Прошло несколько месяцев. И опять к генералу явились те же молодые офицеры.

Их было пятеро: майоры Нначи и Даджума, бородатый командир третьей бригады подполковник Эбахон, комендант арсенала капитан Нагахан и совсем еще молодой лейтенант Окатор.

Говорили лишь Нначи и Даджума, остальные молчали. Задумчиво теребил густую всклокоченную бороду мрачный Эбахон. Нагахан тщательно изучал свои холеные ногти. Нервно ерзал в кресле Окатор.

А Нначи и Даджума все говорили. И, выслушивая от них горькие упреки в отказе спасти страну, генерал про себя восхищался ими и соглашался с ними, соглашался и отрицательно покачивал головой.

Он даже не удивился, когда они рассказали, что бригадир Ологун в ближайшее время будет поставлен правительством во главе армии и что генерала предполагается отправить на пенсию «по болезни» куда-нибудь в одну из заморских столиц.

Лицо его оставалось непроницаемо спокойным: это было все, на что у генерала еще хватало сил. Он устал, так он и сказал майорам.

— Хорошо, — Даджума помолчал и вдруг спросил: — А какую позицию займете вы, ваше превосходительство, если произойдет…

Даджума не договорил. Пауза была многозначительна. Генерал не отвечал.

Офицеры вопросительно смотрели на него. В глазах Нначи мелькнуло сожаление — или это генералу только показалось?

— Я выполню свой долг! — наконец твердо сказал генерал и встал, давая понять, что разговор окончен.

Это был самый легкий ответ, не требовавший ни раздумий, ни терзаний, ответ, требовавший лишь подчинения присяге, воинскому долгу и многому другому, что генерал считал единственно ценным и непреходящим в мутном водовороте гвианийских событий.

— Значит… Даджума медлил.

— Я выполню приказ премьер-министра.

— А если такого приказа не последует? Глаза Даджумы буквально впились в его лицо.

Генерал ничего не ответил, кивнул, повернулся и вышел из комнаты.

Офицеры переглянулись.

— Жаль старика, — сказал Нначи. Даджума пожал плечами.

5

В ночь, когда произошел переворот, генералу не спалось: его терзали предчувствия. И он нисколько не удивился, когда в дверь его спальни вдруг забарабанил ординарец — старый солдат-северянин, служивший генералу вот уже почти два десятка лет.

— Маста… маста… — громко шептал он за дверью, стараясь не разбудить жену генерала. — Маста… откройте…

Генерал вскочил. Вот уже несколько дней он держал наготове парадный мундир — со всеми орденами и регалиями, именное оружие — саблю, подарок английской королевы.

Он знал, что ему суждено умереть, и он хотел умереть красиво, как солдат, или, как по его мнению, должен был умирать солдат.

Проснулась жена, села на кровати.

— Спи, спи… — сказал ей генерал. — Это… маневры. Я приеду утром…

Он вышел из спальни. Ординарец тоже был в полной парадной форме. Генерал удивился, но сразу же сообразил, что он сам давал ординарцу приказание почистить и приготовить свой парадный мундир, а старый солдат позаботился также и о собственном.

— Маста…

Теперь уже солдат шептал совсем тихо:

— Ко дворцу премьер-министра пошли броневики. Я их узнал по знакам на броне — они из второй бригады…

В коридоре тускло горела пятнадцативаттная лампочка, лицо солдата казалось серым.

— И два грузовика с солдатами… к электростанции… Лампочка мигнула раз, другой и погасла.

— Уже…

Голос солдата дрожал от волнения:

— Я велел шоферу подготовить машину. Она у ворот…

И тут генерал почувствовал, что энергия возвращается к нему. Ему показалось, что он почуял запах пороха, с которым был знаком только лишь по маневрам. Он внутренне весь подобрался, он, генерал, не участвовавший ни в одном сражении, и отчаянный восторг вдруг охватил его душу. Может быть, вся его жизнь была именно ради этого момента, и этот момент наконец настал…

Его зеленый «мерседес» пулей вылетел из ворот, завернул за угол и…

— Стой!

Грохнула очередь из пулемета.

По мостовой навстречу машине бежали люди в военной форме. Другие выскакивали из грузовика, приткнувшегося у обочины.

— Стой! Стой! — кричали они и стреляли в воздух.

Шофер резко нажал на тормоз, машина словно споткнулась и замерла на месте.

Генерал успел заметить, как его ординарец выставил в окно ручной пулемет.

«И когда он успел его раздобыть?» — подумалось генералу.

— Убери эту штуку! — решительно приказал он солдату. — Открой дверь!

Тот положил пулемет на сиденье и выскочил из машины, привычно распахивая заднюю дверцу.

Генерал вышел из машины и встал, широко расставив ноги, рукой оперся на эфес сабли… Сейчас он выглядел точь-в-точь как на параде, каким его привыкли видеть солдаты и офицеры, идущие парадным английским шагом — два коротких, один длинный — мимо командующего, под марш военного оркестра…

Солдаты приближались, мягко шлепая по асфальту своими брезентовыми, оклеенными резиной сапогами с короткими голенищами. Первым подбежал молоденький лейтенант, запыхавшийся, с маленьким черным автоматом в руке.

— Смирно! — раскатистым басом, каким он привык командовать на маневрах, рявкнул генерал и сам удивился строгости и решительности своего голоса. — Это еще что за безобразие, господин лейтенант?

Лейтенант стоял перед ним в положении «смирно», подбросив руку к козырьку фуражки.

— Па-а-а-чему беспорядок?

Солдаты превратились в статуи, там, где их застиг приказ.

— Па-а-а-чему стрельба?

В голосе генерала бушевала ярость.

— Господин лейтенант!

— Слушаюсь, ваше превосходительство!

— Поставить караулы у моего дома. Никого не впускать, никого не выпускать! Я еду в штаб и оттуда пришлю указания. Выполняйте!

— Слушаюсь! Лейтенант опять козырнул.

— Сержант Окигбо! — выкрикнул он в сторону стоящих по стойке «смирно» солдат. — Поставить караулы у дома командующего. Никого не впускать. Ждать приказа.

Он опять козырнул генералу и так и замер, пока командующий садился в машину. Он даже осторожно прикрыл за ним дверцу.

И только когда зеленый «мерседес» уже скрылся за углом, лейтенант вдруг со всей силы ударил себя кулаком в лицо и разрыдался бессильными мальчишескими слезами.

— В штаб полиции! — приказал генерал шоферу.

Им владела необычайная энергия, мысли были четки и быстры.

«Наверняка повстанцы захватили штаб армии, — про себя размышлял он. — Я бы на их месте сделал то же самое. Молодцы мальчики… Но мы еще посмотрим, кто кого. Мы еще посмотрим».

Генерал был уверен, что штаб полиции еще не занят. Вряд ли офицерам удалось вовлечь в заговор своих коллег из полиции, которая издавна находилась на более привилегированном положении, чем армия. Да и полицейских в стране было намного больше, чем солдат, к тому же силы полиции уже не раз испы-тывались в деле — в подавлении всяческих волнений и демонстраций.

Действительно, в штабе полиции было все спокойно. Часовые удивленно вскочили, увидев в столь необычное время командующего армией, взяли на караул.

— Немедленно вызвать бригадира Акатолу, — резко бросил он прибежавшему дежурному офицеру. — Поднять части по тревоге!

И уже через несколько минут в полицейских казармах, расположенных рядом — буквально в нескольких шагах, взвыла сирена.

Бригадир Акатола явился, на ходу застегивая мундир.

Генерал уже сидел в его кабинете и за его столом. В другое время бригадир возмутился бы этим вторжением — пусть даже вторгся и сам командующий армией, но теперь генерал ему просто не дал для этого времени.

— Судя по всему, произошел бунт в армии, — сразу же начал генерал, как только Акатола появился на пороге кабинета. — Что вы об этом знаете?

Бригадир не знал ровным счетом ничего.

— Тогда что вы намерены делать?

«У тебя бунт, а спрашиваешь ты меня», — злорадно подумал бригадир, но вслух ответил, медленно подбирая слова и стараясь выиграть время: мысли его после вчерашнего приема у заместителя командующего армией еще путались.

— Я… полагаю… необходимо известить премьер-министра…

«Как же! — злорадно мелькнула мысль у генерала. — Ищи его! Мятежники наверняка начали именно с его дворца! Это вам не полицейские офицеры».

— Что ж, попробуем!

Генерал снял трубку телефона и подул в нее.

— Не работает? Хорошо, пошлите мотоциклиста. И… мотоциклистов по городу посмотреть, что творится… Окружить это здание мобильными частями полиции. Затем пошлите мотоциклистов… в арсенал, на военно-морскую базу… в казармы запасного батальона… в…

Он называл части, стараясь не пропустить ни одной, кроме второй бригады.



Загрузка...