Иван Костров

Иван Костров

И равнодушно смотрят небеса...

Пролог

Много уже было написано о тюрьмах. Многие впоследствии выдающиеся писатели — от

Достоевского до Солженицина, от Толстого до Довлатова — пробовали перо на этой

сегодня уже изрядно поднадоевшей обывателю теме. Они поднимали проблемы

социальных корней преступности, методов борьбы с ней государства, содержания

заключенных под стражей, адаптации их в «зоновской», а затем, после выхода из мест

лишения свободы, и в «вольной» жизни. Особенно много такой литературы появилось у

нас в «перестроечные» горбачевские времена, когда потоками лились разного рода

разоблачения «идеальных» коммунистических методов управления самым счастливым и

справедливым в мире государством под названием СССР. После его развала и отделения

от Союза «союзных» республик все болезни бывшего «совка», давно перешедшие в

хроническое состояние, благополучно были унаследованы его новорожденными

независимыми детками. И удивляться здесь нечему: система была налажена, кадры

выращены, ревностные последователи шли за кгбшными идеологами, как собака за

колбасой, все это работало и представляло собой ощутимую силу, эдакое государство в

государстве — внутренние органы (сразу возникает ассоциация с живым организмом),

призванные следить за порядком в отдельно взятой стране. А ведь, действительно,

вдумайтесь: какая махина была создана: агентурные сети, карательно-репрессивные

отделы, структурные подразделения, сеть исправительных учреждений — колоний,

лагерей, «химий» и еще черте чего уму не постижимого — и все это ради того, чтобы

советский человек мог спокойно жить и работать на хозяина — коммунистическую

партию. Неужели у кого-то могла возникнуть иллюзия, что все это в одночасье может быть

расформировано, упразднено, уничтожено? Нет, государство такими вещами не

разбрасывается. Система жива и исправно функционирует с некоторыми поправками на

временные изменения.

Собственно, речь идет не столько о ней, сколько о ее потенциальных клиентах — нас с

вами. Думаю, я вам не открою великой тайны, если скажу, что все мы являемся

возможными кандидатами на «посадку». В наше время социальных потрясений и

экономических катаклизмов, устроенных нам горе-реформаторами, а также

беспрецедентным разворовыванием государственных средств руководителями страны,

лицемерной лжи, доносящейся с трибун самых высоких уровней власти, «козлом

отпущения» становится народ, который, собственно, и наделил этих «избранных» этой

самой властью.

Гениальное выражение безвестного милицейского работника «То, что вы еще до сих пор

на свободе, не ваша заслуга, а наша недоработка» как нельзя лучше характеризует

нынешнее разделение народа на два лагеря: собственно граждан государства и тех, кто

этими гражданами нанят для слежения за порядком. Огромное количество творящегося в

стране беспредела, как с одной стороны, так и с другой, объясняется властью просто:

кризис. Но разве кому-то из мало-мальски образованных украинцев не понятно, что нужно

сделать, чтобы вывести страну из этого кризиса? Разве не понятно, что нужно начать ну

хотя бы со значительного снижения налогов для столь любимого в речах наших

избранников отечественного производителя, дав ему возможность производить тот самый

валовой национальный продукт? Или кому-то нужно объяснять, что, если нечем кормить

солдата срочной службы, его надо просто не призывать? Или что руководители страны

должны быть образцом добропорядочности для своего народа? Уважаемые господа

бизнесмены, не мне вам рассказывать, как вы нажили свои капиталы и сколько

отстегиваете своим «крышам». Простейший арифметический подсчет даст нам очень

интересный результат: против любого, кто позволил себе разовую покупку стоимостью

хотя бы $5.000-15.000, можно сразу возбуждать уголовное дело! Сегодня уровень

заработных плат позволяет лишь единицам иметь роскошные квартиры, дачи, автомобили

и иные атрибуты богатого человека. Эти единицы — действительно достойные люди с

именами мирового значения, получающие соответственную заработную плату. А

остальные? Мелкие или крупные бизнесмены, более или менее удачливые в своих делах,

сумевшие «крутануться» и выхватить свой капитал исключительно из кармана

государства, которое устроено таким образом, чтобы как раз и позволить им сделать это.

Естественно, с далеко идущими целями. Обратите внимание, какая хитрая система: законы

писаны таким образом, чтобы всегда оставалась лазейка, в которую можно сунуть нос, а

затем и лапу. Более чем низкий уровень жизни не оставляет населению выбора между

соблазном рискнуть и перспективой влачить нищенское существование. Большинство

клюют на наживку государства и пытаются заработать сразу и много. Вот тут включается

другой механизм, который начинает отслеживать такого бизнесмена до тех пор, когда с

него уже можно будет что-то приличное взять. По сути, государство ворует само у себя, но

чужими руками, перераспределяя материальные блага из официальной экономики в

теневую. Тот, кто идет на компромисс и начинает отстегивать кровные денежки всякого

рода проверяюще-контролирующим органам, приобретает относительный иммунитет,

правда, отнюдь не гарантирующий ему на 100% неприкосновенности. Непокорные просто

уничтожаются, лишаясь своего бизнеса. Время от времени доблестные блюстители

порядка выволакивают на свет божий дутый скандал, который для посвященных понятен и

прост: кто-то с кем-то чего-то не поделил, и происходит очередной процесс

перераспределения, сопровождаемый жертвоприношением на лобном месте — чтоб

другим не повадно было. Тем самым убиваются сразу два зайца — наказывается

«виновный» и демонстрируется народу сила правозащитников: мол, хлеб свой не даром

едим! Итак, подытожим: государство позволяет народу воровать, правоохранительные

органы изо всех сил доказывают, что для защиты этого самого народа от самого себя

только они являются незаменимыми и необходимыми («Смотрите, кого мы поймали! Вот

они — воры, которые не дают вам нормально жить, из-за которых все вы страдаете!..» и

т.п.), народ платит налоги на содержание этих захребетников, туго соображая, что, по сути, платит дважды, не подозревая, как давно и крепко переплелись наши правозащитники с

уголовным миром... Таковы правила игры, и нужно играть в нее или вообще не лезть во

все это. Но однажды, по тем или иным причинам, ваша «крыша» исчезает, и вы остаетесь

с голой задницей перед сменившей ее неизвестностью. У нас говорят, что те, кто сумел

много заработать, плохо спят по ночам. И не потому, что замки слабые, а потому, что за

ними могут в любое время прийти…

Эти записки как раз и посвящены всем тем, кто так или иначе пытается заработать на

жизнь с помощью иностранного слова «бизнес», которое у нас влечет за собой целый

ворох проблем для предпринимателя. Я постараюсь донести до вас свои личные

впечатления от пребывания в «местах не столь отдаленных» и попытаюсь рассказать о

системе, с которой вам, вполне вероятно (и не дай Бог!), рано или поздно придется

столкнуться.

1. Первые шаги к обрыву

Как и у большинства, мой опыт общения с правоохранительными органами в основном

заключался в дежурствах в студенческие годы в «добровольных» народных дружинах под

началом бравого полупьяного сержанта. Я спокойно жил своей жизнью, как можно дальше

обходя все, что было связано с уголовным миром. Редкие соприкосновения с ним

оставляли отвратительное впечатление и только укрепляли мою уверенность в том, что я

иду правильным путем и нахожусь от этого мира на достаточно большом расстоянии.

Начало 90-х ввергло всех нас в «коммерческий бред», когда кто ни попадя предлагал

составы продуктов, менял КАМазы на сахар, «торговал» редкоземельными металлами и

даже стратегической красной ртутью. Большинство, наслушавшись разговоров о том, как

где-то кто-то «рубанул копейку», кинулось с головой в это, как выяснилось позже,

абсолютно пустое, но модное движение. Меня постигла та же участь. Имея неплохой и

стабильный доход в малом предприятии, в котором я тогда работал, я как-то незаметно для

себя втянулся в весь этот маразм, впрочем, очень скоро разобравшись что к чему.

Результатами этой «мышиной возни» стала огромная деловая тетрадь, вдоль и поперек

исписанная фамилиями, телефонам и коммерческими предложениями на миллионы

рублей. Результатов за полгода — ноль! Зато могучие связи в Москве и Киеве, масса

«деловых» знакомых, многие из которых после первой «коммерческой» пьянки

доверительно предлагали «не заниматься херней», а просто кого-нибудь «кинуть». Но еще

чаще, как только начинались серьезные переговоры, оказывалось, что нет или товара, или

банковских гарантий, или вообще фирмы, которая за всем этим стоит. (В то время ходил

анекдот, который как нельзя лучше характеризовал всю сложившуюся ситуацию:

«Встречаются два коммерсанта. «Слушай, — говорит один, — есть партия тракторов на

миллион рублей. Возьмешь?» «Конечно!» Ударили по рукам, и пошли в разные стороны:

один — искать трактора, второй — миллион рублей»). Правда, на моем пути попадались и

настоящие бизнесмены, которые действительно что-то из себя представляли. Но за ними, на поверку, стояла такая мощная «крыша» из милиции и «братвы», что у меня не

возникало никакого желания под нее залазить и уже ничего не хотелось. Может быть,

именно поэтому я не сделал на этом поприще карьеру и не стал подпольным миллионером

Корейко.

Подытоживая вышесказанное, добавлю, что за всем этим движением, особенно за тем,

которое, не дай Бог, зарождалось без их участия, внимательно следили наши доблестные

органы правопорядка, и везде, где все же выплывала реальная сделка, без них не

обходилось.

Вспоминая все это, я часто думаю: чего мне не хватало? Работа была, на кусок хлеба с

маслом зарабатывал… Нет, черт дернул сунуть пятак в коммерцию! Но тогда казалось, что

у меня получится, заработаю сразу и много, куплю новую квартиру, машину, одену-обую

семью… Настанет новая жизнь… Теперь-то понимаешь, что нужно было в свое время

делать карьеру на комсомольском, а затем на партийном поприще — вот тогда бы

появились шансы занять свободную нишу в постперестроечном переделе государственной

собственности. Но я вместо этого пытался честно батрачить на любимую страну, втайне

надеясь на неожиданный сброс Всевышним на мою голову манны небесной. И он таки ее

сбросил, но какую цену пришлось заплатить!

2. Роковая сделка

Как я уже упоминал, конец восьмидесятых и начало девяностых бросили нашу страну в

пучину безумного турбулентного движения, которое называлось совсем еще недавно

чуждым нам буржуйским словом — «коммерция». Все вдруг почувствовали в себе

коммерческую жилку и бросились зарабатывать «бешеные бабки». Худо-бедно и я

приторговывал, правда, по большей части лицом, но что-то получалось, что-то нет — это

было не столь важно. Главное то, что я знал абсолютно весь лексикон коммерсанта,

умничал с себе подобными и решал проблемы мирового масштаба. И тут объявился мой

московский приятель, с которым мы вместе служили и который возглавлял небольшое

коммерческое предприятие. Встреча оказалась судьбоносной, и вскоре я плотно окунулся в

московскую бизнес-тусовку, внимательно присматриваясь к тамошним правилам ведения

дел, которые не очень отличались от наших, украинских. Но по крайней мере, по

мелочевке там не «кидали», только по крупному, а значит, что-то небольшое вполне можно

было относительно честно провернуть и для Харькова.

Мой сосед и приятель Сергей Стасов (фамилии и имена, названия организаций

изменены), с которым я познакомился после переезда на новую квартиру, в то время

работал бухгалтером в одной частной строительной фирме. Часто, сидя у меня дома за

чашкой чая, он мечтал о том, как было бы здорово, если бы у него была возможность

окунуться в бизнес. «Чувствую в себе силы — потянул бы это дело!» Рядом с офисом его

фирмы находилась штаб-квартира союза воинов-афганцев Н-ского района, и они

«дружили семьями».

Холодной зимой 1990 года совместно с московской фирмой «Россия» афганцы привезли в

Харьков доселе не виданную выставку импортной электроники и разного барахла. Для

Харькова это было событие.

Ко мне прибежал Стасов и радостно сообщил переданную ему начальником афганцев

информацию: всю выставку можно купить у москвичей по демпинговым ценам, а потом

распродать в розницу. Вот только где взять по тем временам большие деньги — 15

миллионов рублей? И тут я вспомнил о Романе Черноусове, который работал в «Банке»

заместителем начальника внешнеэкономического отдела, брате моего давнего приятеля

Жени Черноусова, уехавшего на ПМЖ в США. Я связался с ним, и Роман пообещал

поговорить с управляющим, Иваном Владимировичем Знаменным. Через пару дней нас со

Стасовым Знаменный пригласил на разговор. Он согласился дать нам кредит под залог

товара с выставки! Мы были в шоке. После разговора Роман намекнул нам, что неплохо

было бы поздравить управляющего с приближающимся Новым годом, да мы и сами

понимали, что дело здесь не только в дружеских связях. А вдруг еще когда-нибудь

понадобится помощь банка?

Кредит взяли под афганцев, и покупка товаров с выставки состоялась 30 декабря. Никто

даже не возражал, когда сообща было принято решение подарить Знаменному к Новому

году злополучную видеокамеру…

А в январе меня нашел Роман Черноусов и предложил работу. Его брат Женя собрался

организовать совместное украино-американское предприятие, учредителем которого с

нашей стороны выступит «Банк», а с американской — фирма, в которой Женя был вице-

президентом.

Таким образом вскоре появилось СП «Ю-Банк», с открытыми вакансиями двух

заместителей генерального директора — по коммерции и по маркетингу и рекламе. Роман

предложил мне место одного из замов и попросил помочь найти второго. Я согласился и

по поводу зама по коммерции у меня даже не возникло сомнений — Стасов.

Начали мы работать. Прежде всего мы вместе со Стасовым поехали в Москву, где я

познакомил его со всеми, кого знал, отрекомендовал как своего партнера и дал гарантии, что с ним можно вести дела. Но все равно каждый раз, когда он посещал стольный город, мне звонили мои московские друзья и сообщали о всех его сделках, получая новые

гарантии, что ничего не изменилось.

Я продолжал работать в своем видеопрокате и мотался по делам СП. Через полгода я

почувствовал, что «дело пахнет керосином» — все чаще руководство требовало «откаты»

в виде туго набитых конвертиков, которые мы раздавали направо и налево всевозможным

«крышам». Да и мой ставленник Стасов, слегка расправив крылья на моих связях и

довольно быстро разобравшись что к чему, стал потихоньку рассказывать генеральному

директору, какой он классный парень, как он зарабатывает для фирмы деньги и как я

ничего не делаю, а только зря получаю зарплату. Когда я об этом узнал, моему

возмущению не было предела! Человек, которому я отдал все свои концы в Москве, с

помощью которых он теперь делал себе имя, которого ввел в курс дел, в конце концов

помог устроиться на его теперешнюю работу, за моей спиной поливает меня грязью… Как

я прозевал в нем эту гниль? Правду говорят: чтобы узнать человека получше, нужно дать

ему немного побыть начальником.

В то время я еще мог позволить себе ошибаться в людях. Я не стал унижаться до разборок.

У меня в конце концов была работа в своем прокате, и я, совершенно о том не жалея,

подал заявление об уходе из СП. Как выяснилось позже, это было дальновидное решение: предприятие через несколько месяцев закрылось по неизвестным для меня причинам.

3. Гром среди ясного неба

Начало лета 1992 года не предвещало мне никаких особых проблем. Наше государство

еще в феврале радостно ввело в обращение уникальную бумажку под названием «купон»,

который «на некоторое время» заменивший рубль на пути перехода к национальной

украинской валюте — гривне, о которой тогда поговаривали с легкой усмешкой, не особо

веря в ее реальность. На первых порах купон держался к рублю 1:1 и вяленько

инфлировал, ничем не выдавая своего скорого суперобвала, после которого наши мечты

сбылись, и все мы стали миллионерами.

И вдруг как гром среди ясного неба пришла весть о странной смерти председателя союза

ветеранов-афганцев Н-ского района Белова. Погуляв с женой на дне рождения приятеля и

вернувшись домой изрядно «под шафе», он повесился на кухне. Жена, которой было так

плохо, что она сразу завалилась спать, обнаружила его утром, сидящим на стуле (!) с туго

затянутой на шее петлей. Этот факт, а также ряд других, заставил проводивших

расследование оперов усомниться в том, что это было самоубийство. За время следствия, насколько я знаю, были отработаны несколько версий, а одна из них тянулась в Москву к

чеченцам, с которыми у Белова, как выяснилось, были бизнес-знакомства. От нашей

«управы» туда даже ездил следователь, но все закончилось тем, что он получил по голове

монтировкой, и, не солоно хлебавши, вернулся домой. Насколько я знаю, дело было в

конце концов закрыто по версии «самоубийство».

Естественно, компетентные органы сразу же начали массированную проверку вверенного

Белову союза, с ходу обнаружив кучу всяких недочетов, недостач и тому подобного

«горячего» материала.

Складом афганцев в то время заведовал некто Борзенко, который был «принят»

доблестной следственной группой и раскручен на всю катушку. Ему тут же

инкриминировали ст. 86-прим УК Украины (хищение государственного или

общественного имущества в особо крупных размерах — от 10 лет лишения свободы) в

связи с огромной недостачей товара во вверенном ему складе. И он, как бывший ветеран

войны в Афганистане, мозги которого в свое время «промыли» доблестные ребята из

«первого отдела», просто «слил» всю информацию по явной и тайной хозяйственной

деятельности союза и его руководства. Мало того, желая отбиться от уголовной

ответственности любым путем, он стал «вспоминать» все, что ему было известно о ком бы

то ни было вообще, оказывая «добровольную помощь» следствию. И, между прочим, в

числе множества известных ему фактов незаконной деятельности тех или иных

организаций и личностей, упомянул, что когда-то с его склада бралась видеокамера «для

взятки в банк за предоставленный кредит». Опа! Вот это дело похлеще самоубийства

какого-то ветерана-афганца и хищения барахла со склада! И, просверливая на ходу новые

дырочки в погонах, милицейская братва бросилась к начальству — есть!

Многие помнят, что время тогда в плане финансов было неспокойное. Дебилы-

самостийщики на радостях, что могут теперь воровать без «отстежки» Москве, рубанули

топором по всем десятилетиями налаживаемым связям с Россией. Украина в одночасье

осталась без ничего. Трупы сборочных заводов-гигантов, дышащая на ладан

энергетическая система, минимум полезных ископаемых, самый низкокачественный в

Европе уголь, миллиарды рублей сбережений населения, честно украденных и

поделенных между российскими и украинскими финансовыми кланами — все это отнюдь

не способствовало укреплению веры украинцев в светлое будущее нового независимого

государства и его президента. Нужны были отрубленные на площади головы.

Государственные банки — это святое! Зато выросли, как грибы, разного рода страховые и

трастовые компании, коммерческие банки — чем не вариант отвести удар от ошибок

госадминистрации? Так вот же они, люди, те самые! Фас, ату, порвать!.. Громкие дела

сыпались, как из рога изобилия, трещали задницы финансистов-коммерсантов. Те, кто не

мог откупиться, садились за взятки, хищения и тому подобные на 90% подстроенные

«дела». Иван Знаменный, как выяснилось позже, тоже давно был в «разработке». Ждали

только удобного случая — слишком чисто у него в банке шли дела, и даже сведения от

подсадного кгбэшного информатора не могли дать положительного результата. И вдруг

такая компрометирующая информация!

В Областном управлении МВД срочно была создана следственная группа, в которую для

укрепления вошел даже полковник КГБ. И пошло-поехало…

4. Дело

В жаркий июльский день ко мне в видеопрокат пришли двое и, предъявив удостоверения,

попросили выйти поговорить на улицу. Там уже стояла машина, в которую мне

предложили сесть и проехаться на ул. Совнаркомовскую. Я, совершенно ничего не

понимая, и строя самые фантастические догадки, был доставлен в один из кабинетов

«управы», где мне сказали, что я должен дать показания по факту передачи взятки Ивану

Знаменному за предоставленный кредит.

Через полтора часа мои показания были выброшены в мусорную корзину. Следователь

сказал мне, что я, видимо, не понял, чего он от меня хочет. Его интересовало подробное

описание того самого дня «Х», когда состоялась передача видеокамеры, как, когда, за что и

почему. Я объяснил ему еще раз устно, что ничего такого не было и я вообще не понимаю

сути задаваемых вопросов. Да, кредит брали, но не я и не себе. Аппаратуру видел, на

склад со Стасовым заезжал, что-то там кому-то кто-то отгружал — я что, помню? Это

было больше полугода назад. О видеокамере как предмете взятки понятия не имею.

Сообразив, что так он ничего из меня не вытащит, следователь доверительно раскрыл мне

страшную тайну: Знаменный задержан, сидит у них в камере уже вторые сутки, дает

показания, что брал взятку за кредит. А в другой комнате товарищ Черноусов его

показания подтверждает. А за месяц до этого вызванный для дачи показаний по этому

«делу» товарищ Стасов написал явку с повинной, подробно рассказав, как мы с ним

ездили на склад за видеокамерой для взятки в банк… Честно говоря, у меня бешено

колотилось сердце, и я почувствовал, как меня начинает охватывать паника. Все, что я

смог из себя выдавить, было тихое «Не верю». В ответ счастливо улыбающийся

следователь достал из ящика собственноручно написанные Стасовым показания и сунул

их мне под нос для ознакомления. Так и есть: этого гада действительно вызывали месяц

назад, а он даже словом мне не обмолвился! Я почему-то успокоился и продолжал

настаивать на том, что это все чушь и ничего не знаю. Когда я окончательно надоел

следователю, он пригрозил, что это не последняя наша встреча, чтоб я никому о ней не

рассказывал и не уезжал из города.

Вырвавшись на улицу, я тут же бросился к телефону-автомату и позвонил одному из замов

Знаменного с просьбой о срочной встрече. Через десять минут я уже рассказывал все

подробности происшедшего обалдевшему заму. Оказывается, об аресте управляющего

никто не знал, и он, поблагодарив меня, бросился на работу «наводить порядок». Я с

чувством выполненного долга поплелся домой. Вечером, зайдя к Стасову, я получил на

мой вопрос вполне достойный его ответ: «Я пообещал следователю, что ничего никому не

скажу». Без комментариев.

5. Буря

Если бы я сказал, что ничуть не испугался происшедшего, я бы покривил душой. Конечно

же, воображение рисовало мне радужные перспективы: допросы, показания… Но ни в

коем случае я себя не видел на скамье подсудимых. Это было невозможно в принципе,

никогда, ни за что! У меня возникало ощущение, что я смотрю какой-то низкобюджетный

«совковый» фильм. А в связи с происходящей «охотой на ведьм» в стране это все

леденящей хваткой сжимало горло — страшно, все-таки семья, дети… И все равно не

верилось, что со мной может произойти что-то серьезное. Пожалуй, тогда мне казалось, что я принял правила какой-то рискованной игры с полной уверенностью, что в самой

безвыходной ситуации всегда смогу нажать кнопку «Стоп» и выйти сухим из воды.

Знаменного выпустили через трое суток, предварительно получив с него показания, что он

получил видеокамеру в подарок к Новому году. Его, как потом выяснилось, уговорил

«добрый» следователь: «Вас никто не сможет обвинить в получении взятки — ведь в силу

того, что вы не являетесь должностным лицом как работник коммерческой структуры,

ваши действия не попадают под эту статью». Действительно, в то время в Уголовном

кодексе Украины была статья, точно определяющая понятие «должностное лицо» — это

лицо, являющееся работником государственной, бюджетной структуры и занимающее в

ней руководящий пост. «Банк» был коммерческой структурой (более 50% уставного фонда

в нем состояли из частных вкладов физических лиц), а посему управляющий не являлся

бюджетным работником. По закону он мог получать даже взятки в чистом виде! Поэтому

Знаменный и подписал в присутствии одобрительно кивающего ему головой одного из

ведущих адвокатов Харькова Белкина эти злополучные показания. За что тут же был

освобожден под подписку о невыезде, и, радостно щурясь теплому солнышку свободы,

покинул изолятор временного содержания.

Нас не трогали больше месяца, и нам стало казаться, что все закончилось. Естественно, все мы встретились и обговорили сложившуюся ситуацию. Ничего страшного, казалось,

не могло произойти, а сам Знаменный заверил нас, что «вопросы решены», все улажено и

больше никого дергать не будут. На всякий случай обговорили тактику поведения каждого, и даже простили Стасова, который рассказал, как его запугивали и обещали, что в случае

написания им явки с повинной он по делу будет проходить исключительно в роли

свидетеля. Не знаю, какие мысли возникли в головах остальных, но лично мне все это

было слушать отвратительно. Каждого из нас уже допрашивали, пугая и обещая надолго

посадить, поэтому мы, помня тот панический ужас, который вызывали такие «уговоры» и

видя несчастного Стасова, который блеял, пытаясь оправдаться перед нами, все же

пожалели его. Он снова стал членом команды, дав негласную клятву стоять со всеми до

последнего.

Но в середине августа началось все снова, и теперь делом занялась городская прокуратура.

На этот раз следственную группу возглавила бой-баба, подполковник милиции Алена

Надеенко, человек, которого я буду вспоминать всю оставшуюся жизнь. Она —

классический пример мента в чине в самом худшем проявлении этого слова-клички.

Как выяснилось позже, в недрах УВД уголовное дело было практически похоронено. Но

кто-то где-то как-то кому-то что-то ляпнул. Как?! Пропустить такую возможность

прогнуться и получить повышение? Вы не смогли, зато мы — на раз! И дело передали в

прокуратуру как требующее особого внимания и тщательного расследования, выделив его

из общего расследования по афганцам в отдельное делопроизводство.

Весь август, сентябрь и октябрь нас вызывали в прокуратуру на ул. Студенческую. Было

измарано сотни листов бумаги. Требовали одного — дать показания на Знаменного, что

видеокамера была дана ему как взятка за предоставление кредита. Мне и Стасову

рассказывали, что если мы это подтвердим, то будем проходить по делу в качестве

свидетелей (действительно, в комментариях к статье о даче взятки должностному лицу

говорится, что почти всегда со стороны вымогающего взятку происходит давление на

взяткодателя, а зачастую его ставят в такое положение, когда он не может не дать.

Следствию рекомендовано осторожно относиться к таким ситуациям и возбуждать

уголовные дела по даче взятки только в исключительных случаях). Но какой смысл в этом, ведь Знаменный не должностное лицо! Мне отвечали, что это не мое дело, а мое — дать

показания. Чего я упорно делать отказывался, ссылаясь на незнание механизма получения

афганцами кредита. Тогда Надеенко предупредила, что посадит меня как соучастника

получения (!?) взятки. Я понимал, что «этого не может быть, потому что этого не может

быть никогда», и твердил свое.

В декабре начались аресты. Сначала арестовали Знаменного, за ним — Черноусова, потом

Стасова…

18 декабря 1992 года меня в очередной раз повесткой вызвали в прокуратуру. Я приехал, и

передо мной на стол положили постановления на арест и обыск у меня дома. Мне стало

страшно и смешно. В арест я не верил до последней секунды: даже по материалам

уголовного дела мое участие в нем было слишком малым и явно не требовало моей

изоляции. Ну а обыск-то еще зачем?! Прошел год с момента совершения

инкриминируемого нам «преступления», что можно было найти? Даже если что-то и было,

неужели они меня держат за полного идиота, который еще после первых допросов не

уничтожил бы все улики? Но по дороге в машине мне сказали, что это нужно для

соблюдения процедуры расследования. Ладно. Единственное, что я попросил, чтобы с

меня сняли наручники, пообещав, что я никуда бежать не собираюсь. Мне поверили и

наручники сняли.

Жена и дети были шокированы, когда я вместе с операми появился на пороге. Пришлось

пригласить соседей понятыми — позорище, не знал, куда глаза девать… Опера ничего не

искали, попросили подписать протокол и сказали, что заберут с собой мой телевизор

«Sony». Я тут же предоставил им документы, что он был куплен в Москве в 1990 году, но

они сказали, что разберутся после. Таким образом мою семью перед Новым годом лишили

телевизора, и как оказалось позже, надолго…

Меня отвезли в изолятор временного содержания (ИВС), который находится во

внутреннем дворе областного Управления внутренних дел на ул. Совнаркомовской.

6. ИВС

Итак, в постановлении о моем аресте с мерой пресечения — содержанием под стражей,

подписанным прокурором города Волковым, было предварительное обвинение, в котором

мне в вину вменяли совершение незаконных действий, попадающих под ст. 86-прим

(хищение государственного или коллективного имущества в особо крупных размерах), и

ст. 169, ч. 1 (посредничество в получении взятки должностным лицом). Ну вторая статья

еще туда-сюда, но вот первая — от 10 лет лишения свободы… Понятно, что все это еще

нужно было доказать следственными действиями и подтвердить в ходе судебного

разбирательства, но тогда-то о таких подробностях я понятия не имел! Ход моих мыслей

тогда был чрезвычайно прост: раз санкция на арест получена, значит у Надеенко на меня

есть что-то серьезное. Это позже я узнал, что хищение было «прокурорской» статьей,

чтобы оправдать мой арест и содержание под стражей (по посредничеству в получении

взятки содержание под стражей не предусмотрено).

Величественное здание областного Управления внутренних дел на ул. Совнаркомовской с

незапамятных времен обросло легендами и слухами. Барельеф Феликса Эдмундовича на

фронтоне говорит сам за себя: помнят, чтут. Харьковский ИВС при областном УВД в то

время представлял собой четырехэтажное здание с выходящими во двор «управы» окнами,

которые были закупорены металлическими листами с мелкими, не больше спичечной

головки, дырочками. На первом этаже сего строения находились различные службы и что-

то типа спецприемника для разного рода алкашей и бомжей, которые по каким-то

причинам были отобраны в кулуарах загадочного милицейского механизма. Я пару раз

видел, как мрачные бабы мыли коридоры и такого же вида мужики мели двор. Второй

этаж — ИВС Комитета госбезопасности, то бишь, сегодняшнего СБУ. Камеры там

ухоженные, на двоих, с постельным бельем и без параши — подследственных по

требованию выводили в туалет в конце коридора. Сидели там особые подозреваемые, по

которым следствие вело КГБ. Третий этаж — вотчина УВД и прокуратуры, хотя, говорят,

нынче у прокуратуры и ОБОПа свои следственные изоляторы. На четвертом — кабинеты

для допросов.

Изолятор временного содержания (или камера предварительного заключения, КПЗ, если

вы попали в районный отдел милиции) действительно отвечает своему названию и

абсолютно не предназначен для длительного заключения. В него могли «прикрыть»

исключительно по подозрению в совершении преступления и на срок не более 72 часов,

после чего вам или должны были предъявить обвинение, или отпустить на все четыре

стороны (сейчас этот срок продлен до 10 суток — это действительно страшно…) По

сравнению с ИВС или КПЗ следственный изолятор (СИЗО) считается шикарным

местечком, куда вас отправят уже после подписания прокурором санкции на ваш арест с

мерой пресечения — содержанием под стражей.

Мы вошли в мрачного вида корпус, где на первом этаже в небольшой комнатушке

дежурный сержант приказал мне раздеться до трусов, внимательно ощупав каждый

сантиметр моей одежды. Затем у меня отобрали обручальное кольцо, часы, деньги (благо, их было не много), выгребли все, что было в карманах, вытащили из туфлей шнурки,

которые к моему возмущению просто выбросили в мусорное ведро, ремень из брюк,

велели снять очки. Зрение у меня слабое —5, поэтому из всего происходящего это было

самым неприятным. Объяснили, что стекла могут быть использованы для нанесения себе

телесных повреждений. Сигареты вернули, предварительно отломав у них фильтры. Уже

потом я узнал, что и из фильтра можно с легкостью изготовить что-то наподобие лезвия, слегка подпалив его спичками и пальцами придав расплавленной массе нужную форму.

Когда преображенный таким способом фильтр затвердевал, отчаянные головы могли,

например, вскрыть им себе вены и свести счеты с жизнью или получить желанный отдых

в больничном изоляторе. Ну, а со шнурками и ремнем все понятно — чтобы я, не дай Бог, не повесился в камере.

После этого меня, выпотрошенного и полуслепого, шлепающего спадающими с ног

туфлями, отвели на третий этаж в камеру.

Вот он, длинный коридор с рядами зловещих дверей, которые открываются ровно

настолько, чтоб мог пройти один человек — специальный фиксатор на полу не дает

открыть ее шире. Моя камера была рассчитана на трех человек, но там никого не было.

Сразу в нос ударил специфический запах, который я не могу забыть до сих пор. За мной

закрыли, как-то театрально гремя ключами, двери, и я остался один. Десять шагов от

дверей до окна. Спертый воздух, пропитанный вонью немытых человеческих тел.

Полумрак тускло горящей над дверью лампочки. Камера…

Усевшись на металлические нары с деревянным настилом, я вдруг ощутил ни с чем не

сравнимую тоску и отчаяние. У меня возникло ощущение, что все происходящее я уже

видел в каком-то плохом кино, но происходит это не со мной… Выкрашенные суриком

пошарпанные двери с «кормушкой» посредине, через которую подают еду; голые доски

нар без намека на какой-нибудь тюфяк; две выварки, одна из которых предназначалась для

воды, а вторая служила туалетом — парашей; наглухо привинченный к полу и стене стол с

такой же монолитной скамьей; окно с двойной решеткой и мелкой сеткой, через которую

ничего не было видно; стены с «шубой» — наляпанным на них бетоном, чтобы нельзя

было сделать надпись… Красота… И посреди всего этого роскошества — я… Боже, как

это могло случиться, как я мог дойти до этого, я — человек, который всю жизнь избегал

каких бы то ни было трений с правоохранительными органами?

Пытаться описать чувства, которые сдавили мою грудь железными тисками, практически

невозможно. Перед глазами проносились образы жены, детей, которых я, возможно, не

увижу много лет, стариков-родителей, которые могут не пережить такого позора, друзей, которых обязательно будут тоже таскать на допросы… Смешались обида, позор, отчаяние, безысходность — наверное, такие же чувства испытывает зверь, попавший в охотничью

яму. Сюда же можно добавить лихорадочно перелопачиваемые в мозгу показания, которые

я давал раньше, поиск собственных ошибок, догадки, что же там наговорили

«подельники», попытку определить как же вести себя дальше — полная каша в голове, от

которой через час я уже «сварился». Измученный массой впечатлений организм не нашел

ничего лучшего, чем погрузиться в живительный сон… Я улегся на жесткие нары и

закрыл глаза, но через минуту почувствовал, что по моей шее что-то ползает. Вшей я

видел впервые в жизни, но сразу догадался, что это были именно они. В ужасе я сорвал с

себя свитер, футболку и, вывернув ее воротник, стал с отвращением давить насекомых.

Уничтожив их не меньше десятка, я с опаской прилег снова. Новой атаки, вроде, не было, и я через минуту провалился в темноту.

Меня разбудил лязг открываемой двери: «На выход!» «Неужели отпустят?!» — это первое, что мелькнуло в мозгу. Какое там! Меня повели на четвертый этаж: приехала Надеенко.

Я не стану подробно рассказывать о методах ведения допросов этой женщиной в течение

последующих шести (!) дней моего пребывания в ИВС. Угрозы, мат, запугивания, что

посадят жену, а детей отдадут в интернат, что я получу «десятку» — и все только ради

одного: дай показания, что Знаменный вымогал у вас видеокамеру и получил ее как взятку

за кредит. «Ты мне на хрен не нужен, мне нужен банкир, ты понял? Давай рассказывай все, что знаешь!» Два раза меня допрашивали даже ночью. Но я стоял на своем: такой

информацией не владею. Она бесилась, обзывала меня на все лады, а однажды привела с

собой знаменитого на весь Харьков капитана Горошникова — жуткого краснорожего типа,

о котором рассказывали, что он, будучи за рулем конфискованной машины в дрибадан

пьяный, застрелил гнавшегося за ним на мотоцикле гаишника, отчего стал «вечным

капитаном», выполнявшим для милиции грязную работу, в том числе страшно пытал

подследственных. «Ты знаешь, кто это?» — улыбаясь, спросила меня Надеенко. Я не знал.

Они оба заржали. «Ничего, скоро познакомишься с капитаном Горошниковым!» Я замер от

ужаса: о нем мне рассказывал Знаменный, который познакомился с ним еще при первом

задержании. Но в этот раз мне повезло: уходя, он слегка рубанул меня по загривку ребром

ладони, свалив меня на пол, и пообещал, что скоро опять свидимся. Надеенко внимательно

следила за моей реакцией. Конечно же, мне было страшно! Однако своих показаний

менять я не собирался. Был еще один из ее помощников по фамилии Гаврик, который

попытался взять меня «психологической атакой»: на ночном допросе в течение почти

шести часов он мне задавал один и тот же вопрос: «Куда дели аппаратуру?» Поначалу я

отвечал на разные лады, что не знаю, о чем вообще идет речь, но потом понял, что он

просто давит на мою психику, пытаясь меня сломать и заставить говорить то, что они

хотели услышать. Я тоже отморозился, и стал вместе с ним твердить один и тот же ответ, чем быстро вывел его из себя. Каждую секунду я ждал, что он наброситься на меня с

кулаками, но, видно, такого приказа ему дано не было, и все это время мы, как два идиота, играли в эту странную игру, которая ничем не закончилась. Больше я его не видел.

Окончательно не потерять чувства времени помогали утренняя и вечерняя проверки. Это

тоже был своеобразный ритуал. В хату заходили начальник смены и дежурный по

коридору, арестованные должны были построиться в шеренгу, начальник читал фамилии, а

мы в ответ должны были назвать свои имя и отчество. В это же время дежурный лупил по

решетке «киянкой» — не подпилена ли? Звучал вопрос: «Жалобы есть?», и двери за ними

закрывались. Жалобы были у многих, но никто не обращал на них внимания. Врача могли

вызвать только в случае, если арестованный не мог подняться с нары.

На второй день моего пребывания в ИВС ко мне пришла нанятая моими родителями

адвокат. Эта женщина, как выяснилось, никогда раньше не вела уголовные дела, только

гражданские. Но она вполне могла поддержать меня на предварительном следствии. Я

несказанно обрадовался, когда она, прижав палец к губам (во всех допросных кабинетах

стояла прослушка), украдкой передала мне письмо от моих родных. Прочтя, я тут же

вернул его обратно, но долгожданная надежда все же появилась: они делали все, чтобы

меня освободили под подписку о невыезде. Оказалось, что они мне передавали продукты и

сигареты, но ничего не дошло, все «раздербанили» между собой менты.

После этого почти все допросы проводились в ее присутствии, и прихода адвоката я ждал

как манны небесной — единственная связь с «большой землей». Но несколько раз меня

все же допросили без присутствия адвоката. Надеенко, в отличие от меня, прекрасно

знала, что нарушает закон, но, ласково мурлыкая, убеждала, что «…тут нужно утрясти

одну маленькую незначительную деталь, и все». А я, дурак, соглашался, и вместо

«парочки минут» допрос затягивался на долгие часы.

По прошествии многих лет, когда этот кошмар давно уже позади, я могу с уверенностью

заявить: самые главные ошибки все подследственные делают на предварительном

следствии. Именно тогда решается их судьба, именно первичные показания, несмотря на

методы их получения, прежде всего учитываются в суде. «Ты подпиши, а на суде всегда

сможешь отказаться, скажешь, что было оказано давление», — могут посоветовать

«добрые» сокамерники. Бред! Если обвиняемый на суде начинает вдруг отказываться от

своих первичных показаний, ссылаясь на грубое давление со стороны следствия, ему

потребуются титанические усилия, чтобы доказать, что эти показания не соответствуют

действительности. А если новые показания обвиняемого напрочь перечеркивают

генеральную линию следствия, сведя на нет все его усилия по созданию «железной»

доказательной базы, то суд однозначно станет на сторону следствия. И тогда вам,

наверняка, сидеть по полной программе. Дело в том, что у нас в стране пока не создан (и, скорее всего, этого не случится в ближайшем обозримом будущем) институт независимого

судопроизводства. Практически все судьи, следователи, прокуроры и многие адвокаты

начинали свою карьеру в одной и той же школе — районном отделении милиции. По

большому счету — это одна шайка-лейка… Сделайте правильные выводы.

Жизнь в бизнесе сегодня тяжелая, и каждый бизнесмен может элементарно превратиться в

мальчика для битья. Я бы советовал на всякий случай всегда иметь при себе телефон

надежного, проверенного адвоката, лучше того, который никогда не работал в органах. От

адвоката зачастую зависит исход всего дела, вернее, от его умения получить и передать

необходимую информацию со свободы подследственному и обратно. Я никого не хочу

обидеть, но Система мастерски забрасывает сети, и многие адвокаты, плавая в мутной

воде грязной правоохранительной лужи, заботясь о своей карьере, попадают в них и

начинают на систему работать. Некоторые просто «стучат», выведывая у подозреваемого и

отдавая следствию важнейшие факты, после чего продолжают защиту уже окончательно

запутанного человека, рассказывая ему, как сложно будет «решить его вопрос», и получая

еще большие дивиденды. Повторяю, старайтесь иметь «своего» адвоката, которому вы

доверяете.

А лучше всего — чтите уголовный кодекс, как это делал вечно живой Остап Бендер. Купив

Уголовный и Уголовно-процессуальный кодексы Украины с комментариями, не

поленитесь потратить несколько недель на их внимательное изучение, дабы в самой

неприятной ситуации не пасть лицом в грязь перед «защитниками закона» и хоть что-то

противопоставить правовому беспределу, давно ставшему у нас нормой жизни.

Но вернемся к нашим баранам. Одним из расхожих методов получения интересующих

следствие сведений, наряду с разного рода «выбиванием» их из подследственных,

является подбрасывание к нему в камеру стукача, «курицы». Мне повезло, что меня не

пытали. Наверное, сказалась моя интеллигентная внешность, и они решили, что и так

меня расколют. Сведущие люди предупреждали меня, что могут подсадить кого-нибудь,

кто попытается вытянуть из меня чуть больше того, что я наговорил в протоколы, но кто

же мог подумать, что это будет такой профи!

На вторые сутки ко мне подсадили соседа. Это был типичный бомж, грязный, рваный и

вшивый, которого звали Боря. За плечами у Бори было четыре ходки. Жизнь его долбанула

стандартным для «совка» образом: после тюрем никто не брал на работу, жена бросила, из

квартиры выписали, из документов — одна справка об освобождении. Эдакое ходячее

несчастье. Зато зэковского опыта — море! Он без умолку рассказывал мне истории из

своей нелегкой жизни, за себя и за меня уплетая за обе щеки уму не постижимое варево —

«баланду», которое он любовно называл «борщечок», заедая его хлебом специальной

выпечки, от которого через полчаса раздувался живот от метеоризмов. После еды (в ИВС

кормили три раза в день) он бегал туда-сюда по камере — гулял, поминутно подходя к

дверям и громко и весело «громыхал» в сторону охранника, «попкаря», который, скучая, бродил по коридору, время от времени заглядывая в «глазок». Поражаясь его опыту в

вопросах самозащиты во время следствия, я как-то незаметно для себя все больше стал

подумывать о том, а не спросить ли у него, как мне себя вести в моей ситуации. И он, видимо, чувствуя это, с удивительным артистизмом помог мне. Я таки рассказал ему

некоторые подробности своей «делюги», хотя у меня хватило ума умолчать о

существенных деталях, которых не знало следствие. Он мне что-то там посоветовал,

потом его вызвали якобы на допрос, после которого он сказал, что его, скорее всего,

отпустят. И тут меня осенило: а не передать ли мне на свободу через него маленькую

записку? Так, ничего не значащую, для своего товарища, которому я поспособствовал в

покупке из выставочного товара телевизора «JVC». Я хотел просто предупредить его,

чтобы он не боялся и говорил правду, что купил телевизор через меня. Два слова жене и

детям — мол, жив, здоров. Боря с охотой вызвался сделать это и даже «подсуетился»,

раздобыв у «знакомого» попкаря листок бумаги и карандаш (как выяснилось позже, как бы

вы не просили охрану, вам ни за что не дадут бумагу и ручку в обычной ситуации!). А за

эту услугу он попросил отдать ему мои куртку, шапку и свитер. «У тебя в следственном

изоляторе все равно отберут, жалко, лучше отдай мне».

Утром третьего дня моего пребывания под арестом, меня вызвали для снятия отпечатков

пальцев. Боря сказал, что раз я «поиграл на пианино», то меня точно повезут в

следственный изолятор на Холодную гору, а это сто процентов надолго. «Оттуда мало кто

без суда выходит… А меня сегодня уже здесь не будет». Я печально глядел на его вшивые

обноски, но деваться было некуда, и, когда его как бы выпустили, мы с ним поменялись

одеждой. А вечером Надеенко уже допытывалась, кто такой Саша и откуда у него

телевизор из партии, которая была на выставке… Я с ужасом понял, что Боря был

подсадной уткой и красиво меня развел. Как выяснилось позже, телевизор у моего

товарища Саши сначала отобрали как вещественное доказательство (чего? — никто так и

не понял), но потом отдали, признав честно приобретенным. Я получил великолепный

урок от системы, за который заплатил еще десятком седых волос.

На шестой день меня повезли в холодногорский СИЗО. Слава Богу, очки мне вернули, и я

даже не ожидал, что этот предмет может когда-нибудь вызвать у меня столько радости.

7. СИЗО

Сегодня Харьковский следственный изолятор, который находится на ул. Полтавский шлях, 99, представляет собой шестикорпусное сооружение, в котором содержится до 7.000

подследственных (данные могут «плавать», и наверняка арестантов там уже намного

больше). В те годы СИЗО выглядел следующим образом.

Первый корпус — общие камеры для совершивших преступления по «легким статьям» и

для тех «тяжелостатейников», кто у ментов не создал проблем с получением

признательных показаний, и следствие шло гладко. Туда же «сбагривали» и обвиняемых,

по которым дело уже было закрыто, и они готовились к суду. Условия содержания в общих

камерах были ужасные, и, уверен, остаются такими по сей день.

Второй корпус («тройники») — строгой изоляции для особо опасных (или важных)

подследственных, тех, кого нужно «крутить», кто не признается или кого нужно надежно

изолировать от «подельников» в интересах следствия.

Третий корпус («рабочка») — камеры для хозобслуги, подсобные и рабочие помещения.

Четвертый корпус («больничка») — медицинская поликлиника и камеры, где содержались

заключенные, требующие временного медицинского наблюдения и лечения.

Пятый корпус («телки» и «малолетка») — камеры для подследственных женщин (два

этажа) и подростков, не достигших 18 лет (два нижних этажа). Если в СИЗО попадала

несовершеннолетняя девушка, то она сидела вместе со взрослыми женщинами.

Сейчас, говорят, многое изменилось. Еще тогда тюремное начальство начало строить

шестой «коммерческий» корпус, где за деньги могли бы сидеть в «фельдеперсовых»

условиях те, кто в состоянии был заплатить за просторную камеру с телевизором,

холодильником и кондиционером. Да здравствует капитализм! Этот корпус уже давно

построен и успешно функционирует. Сидят там в основном бизнесмены и спортсмены,

правда, я не знаю расценок, но думаю, не меньше пятидесяти долларов в месяц.

«Малолетка», в связи с повальной детской преступностью, теперь полностью занимает

пятый корпус, а женщин «совместили» с остатками «больнички» на четвертом.

Единственное, за что я был благодарен Боре, так это за то, что он рассказал мне о порядках

в СИЗО. За два дня, проведенных в его обществе, я узнал о тамошних нравах —

«понятиях», и чуть-чуть успокоился: не так был страшен черт, как его малевали. Нет, ни в

коем случае я не хочу сказать, что я был абсолютно уверен в себе! Предстоящая встреча с

посаженными в клетку уголовниками совершенно меня не прельщала. Но, понимая, что

деваться уже некуда, я внутренне старался держать себя в руках: по рассказам Бори, там

нужно было уметь постоять за себя и постоянно«следить за помелом», «за базаром», т.е.

думать о том, что говоришь, иначе можно было попасть в «непонятку», последствия

которой могли быть самые плачевные.

Обыкновенный человек, никогда не сталкивавшийся с пенитенциарной системой,

проезжая мимо холодногорского СИЗО, в лучшем случае почувствует легкий холодок под

ложечкой при взгляде на высоченные стены и корпуса с закрытыми металлическими

листами («баянами») окнами. Тот, кто побывал внутри, почувствует совсем другое. При

приближении к этому заведению бывшего его обитателя обязательно охватит чувство

тревоги, постепенно переходящее в паническое желание как можно быстрее покинуть это

место. И все равно он невольно сверлит глазами толстенные бетонные стены, словно

просвечивая их рентгеновскими лучами, и его воображение моментально достает из

глубин памяти образы — корпуса, этажи, коридоры, охранники, камеры и тысячи

копошащихся в них людей, в немыслемых духовных и физических мучениях ожидающих

свою судьбу.

Тюремный «воронок» без окон доставил меня в СИЗО под вечер. Там меня осмотрел врач,

записал особые приметы, наличие или отсутствие татуировок, и самое главное — есть ли

у меня следы от побоев. Нет. Вяло справился о жалобах на здоровье. Их у меня тоже не

было (главным образом потому, что я понятия не имел о последствиях каких бы то ни

было жалоб вообще). После этого меня «прошмонали» и отвели в один из «боксиков» —

общих камер-распределителей, где вновь прибывшие ожидали развода по местам своей

временной прописки. Многие из новеньких попадали еще и на «вокзал» — в специальную

камеру, где им приходилось по несколько суток ждать, пока начальство определиться с их

«пропиской». Почти час я в одиночестве сидел в боксике размером 6 х 6 метров, где была

одна длинная скамья, окно из стеклоблоков с малюсенькой форточкой и в углу

чрезвычайно вонючее и неубранное отхожее место. Кстати, в СИЗО и на зоне словом

«параша» называют не выварку, как в ИВС и КПЗ, а вполне приличный открытый толчок,

но чаще употребляют слово «дючка».

Потом ко мне подсадили группу около десяти человек, вернувшихся с суда, состоящую в

основном из молодых пацанов: «Опа, братуха, ты шо, первый раз тут?» Первый, говорю, а

сам уже весь напрягся. На мне, кроме обносков с Бориного плеча, оставались мои туфли, довольно приличные. Барахло на мне было моментально оценено взглядами, но внимание

привлекли только туфли, и один из них начал уговаривать меня поменяться с ним обувью.

На нем были стоптанные «колеса», в которых уже до него умерло, как минимум, человек

пять. К тому же летние, плетенка. Я сказал, что мои туфли мне самому пригодятся.

«Братуха, тебе еще здесь чалиться долго, а мне на суд надо в чем-то приличном ездить. Ты

себе еще найдешь, давай меняться». Я уперся, и он начал нервничать, а за ним и

остальные стали внимательно прислушиваться к разговору. Не знаю, чем бы все

закончилось, но в этот момент начали развод по камерам, его увели первым, а за ним и

остальных. Я снова к своему облегчению остался один, но ненадолго. Открылась дверь,

назвали мою фамилию, и я пошел навстречу неизвестности с руками за спиной.

8. «Тройники»

Меня отвели на второй корпус, где находились так называемые «тройники» — камеры,

рассчитанные в далеком прошлом на трех человек, в которых теперь содержалось по

шестеро. В смысле, нар было в них шесть, и это, как выяснилось позже, совсем не

означало, что в такую камеру нельзя было набить до десяти человек. Сам корпус считается

корпусом усиленной изоляции, в котором содержатся подследственные, представляющие

особую опасность — «тяжелостатейники» или такие, которых необходимо было

изолировать от любых внешних связей с «подельниками» по просьбе следствия. Потом я

узнал, что на «тройники» можно попасть еще и по другим причинам — отдохнуть,

поднажиться у своих же «братков-каторжан», спрятаться или «улучшить условия

содержания» по договоренности с операми или соответствующей проплате со свободы.

Зато можно и вылететь оттуда на первый корпус, где в общих камерах, рассчитанных на

40-60 человек долгие месяцы, а иногда и годы содержатся по 90-120 обвиняемых в

результате организованного тюремными операми по просьбе следователей («следаков»)

давления («пресса»), если следствие будет недовольно ходом расследования и даваемыми

вами показаниями.

На первом этаже я получил жуткого вида матрац («скатку»), подобие подушки, огрызки

серого белья, помятую миску, кружку, ложку и за все это расписался. «Попкарь» повел

меня на четвертый этаж, на котором размещались восемнадцать камер, и я был наконец-то

определен в одну из них.

Каменный мешок размером 5 х 3 метров с окном 1 х 1 метр с двумя слоями решеток,

деревянной оконной рамой со стеклами между ними (летом раму убирали) и «баяном»,

позволяющим видеть только полоску неба. Шесть пар глаз уставились на меня (я «заехал»

в хату седьмым). «Привет, мужики!», как учил меня подлец-Бориска. Сработало,

поздоровались. «Куда можно кинуть скатку?» Положить ее было некуда, поэтому пока

пришлось примоститься на стуле. Ночь спали в две смены с каким-то пацаном, а утром на

другой день двоих заказали с «вещами», нас осталось пятеро и мне была выделена нара на

втором этаже около окна.

Если стоять спиной к двери, вдоль правой стены камеры размещалась двойная «этажерка»

с тремя ярусами нар, у противоположной стены — приваренные к полу стол с двумя

табуретами, рядом — умывальник, за ним, в углу, слева от входной двери — дючка, на

описании которой стоит остановиться подробнее. Вполне приличный, такой удлиненный,

металлический эмалированный унитаз, приподнятый над полом сантиметров на 30,

обложенный грубой плиткой. Из стены торчит труба с краном для смыва, а отгораживает

все это сооружение от умывальника бетонная стенка в пол человеческого роста высотой —

«парус». Естественно, качественно смыть за собой струйкой из крана было невозможно.

Но, как известно, голь на выдумки хитра, а заключенные — особенно. Простое

приспособление — «морковка», которое использовали по всему СИЗО, вполне решало эту

проблему. Из старого барахла, плотно обернутого толстым слоем из целлофановых

пакетов, изготавливалась большая пробка, по форме скорее напоминающая крупный

бурак, которой закрывали «очко» и наполняли унитаз до краев водой. Затем пробка с

помощью привязанной к ней веревки вынималась, и поток воды достаточно эффективно

смывал «парашу».

Самое большое неудобство заключалось в том, что справлять свои естественные нужды

приходилось, присаживаясь над дючкой на глазах у всех. Вид был еще тот! Я уже не

говорю о сопутствующих ароматах, которые приходилось вдыхать всей камере. Но все

понимали, что любой из них скоро будет следующим, и отпускаемые шутки никогда не

носили унизительного характера, а были, скорее, традиционными, хотя поначалу ты не

знаешь, куда деваться от стыда: «Фу, что ты жрешь?», «Хвостом помешивай!», «Глаза

режет!» Новичку: «Да, чувствуется, что еще домашними пирогами серишь…» Однако эта

проблема коснулась меня только через девять дней, когда я впервые почувствовал, что

пора опорожнить кишечник. До этого я практически ничего не ел (за первый месяц

похудел на 12 килограммов!) — в ИВС только хлеб и подобие чая, иногда мог съесть

ложку-другую вонючей баланды. Но после того, что мне уже пришлось вынести, это

испытание оказалось для меня не таким уж страшным, и вскоре я к этому, как и все,

привык. Кстати, если кто-то в камере принимает пищу или просто катает во рту языком

леденец, ходить в туалет или пускать газы в этот момент строжайше запрещено.

Коль скоро я несколько нетрадиционным способом коснулся организации питания

подследственных, продолжу.

В СИЗО завтрак начинался в 5-00 утра с раздачи сахара и хлеба — на человека 20 г сахара, полбуханки черного и три кусочка (кусочек — половинка ломтя) белого хлеба. Далее, в 6-00 — собственно завтрак: половник сваренной на воде пшенной, перловой или овсяной

сечки, зачастую с вареными жучками, чай, состоящий из подкрашенного и чуть

подслащенного кипятка, который мы никогда не брали.

Обед в 12-30. На первое вариантов было всего-ничего: борщ из кислой капусты и гнилой

картошки, рассольник с перловкой и гнилыми солеными помидорами, перловый суп и

самое вкусное и желанное из тюремной стряпни — гороховый суп. Второе тоже не

блистало разнообразием: все те же каши, но с добавлением тонких волокон мяса

неизвестного происхождения и комбижира («маргусалина»), который желудок очень плохо

переваривал, обостряя гастриты, язвы, а у кого их не было — обещая устроить. На десерт

— жидкость, весьма отдаленно напоминающая компот из сухофруктов, который мы тоже

никогда не брали

Ужин в 17-30 — остатки того, что было на второе в обед, чай.

О тюремном хлебе стоит рассказать отдельно. Кто придумал эту уникальную выпечку и на

каком хлебозаводе его производят, я так и не узнал. Дело в том, что через полчаса после

употребления такого хлеба живот начинают разрывать газы, вас пучит так, что глаза

вылазят из орбит. Но самая уникальная его особенность в том, что он годится для

изготовления разного рода скульптурных форм, причем, черствея, он становится твердым, как камень! В тюрьме из хлеба изготавливают массу различных поделок,— кубики для

нард, четки, шашки и многое другое. Ума не приложу, как этот хлеб переваривали наши

желудки…

Раз в месяц можно было получить продуктовую передачу от родственников, вес которой

тогда не должен был превышать 8 килограммов. Раз в два месяца можно было получить

вещевую передачу.

9. Камера и ее обитатели

Пишу эти строки, а на улице стоит страшная жара. Невольно мысли возвращаются туда,

где эта жара всегда на 5-7 градусов выше — в тюремные камеры. Дышать нечем, спички

не загораются то ли от отсутствия кислорода, то ли от перенасыщения этого замкнутого

пространства влагой человеческих испарений и сигаретным дымом, неподвижно висящим

посреди камеры синим облаком. Пот струйками непрерывно стекал по телу, все

постельное белье мокрое и вонючее. Даже долгожданная ночь не приносила избавления от

жуткой жары и духоты. Комаров я ни разу не видел, а редко залетающая в камеру муха

через некоторое время замертво падала на пол… Иногда удавалось уговорить дежурного

по этажу на некоторое время открыть «кормушку» и впустить в камеру хоть немного

прохладного воздуха из коридора.

В летние месяцы в тюрьме от жары умирают по 2-3 человека в день, в основном

сердечники и гипертоники, а риск заболеть туберкулезом увеличивается во много раз. Как

бы ни было холодно в камерах зимой, всегда можно завернуться в какое-то барахло и

согреться. Летом же там хоть шкуру с себя снимай…

Вопреки моим опасениям, приняли меня нормально. Пока ничего из того, о чем мне

приходилось слышать на свободе — поножовщина, разборки, «опускания» и тому

подобного не происходило. Да, преступники, да, у каждого тяжелая статья от убийства и

изнасилования до хищения в особо крупных размерах. Ну и что? Во-первых, деваться

некуда, нужно находить общий язык с ними со всеми. Во-вторых, ты и сам вроде как

полноправный член стаи, тоже здесь не просто так. А посему, какие могут быть

проблемы? Могут, но о них чуть позже. Самым главным было то, что я убедил себя в

необходимости сосуществовать на этих восьми квадратных метрах с людьми, которых в

любой другой ситуации я обходил бы десятой дорогой, научиться говорить на их языке,

постараться сделать так, чтобы меня уважали. В конце концов я был уверен, что это не на

долго и меня скоро освободят, а все происходящее со мной — большая ошибка, и там,

наверху, скоро во всем разберутся. Нужно просто какое-то время подождать. Вы даже не

представляете себе, с каким тупым упорством человек в этой ситуации хватается за

каждую соломинку и как страдает, когда выясняется, что это очередной блеф…

Меня окружали в принципе нормальные люди, и, если абстрагироваться от того, что на

каждом из них висело серьезное нарушение закона, с ними вполне можно было ладить.

Старший в камере («хате») был Вовчик — сел за квартирную кражу еще на «малолетку» (в

колонию для малолетних преступников), потом «поднялся на взросляк» (когда

исполнилось 18 лет, его перевели в колонию общего режима). Вышел, снова что-то где-то

украл, и теперь ему дадут строгий режим. Молодой, 23 года. Естественно, по тюремной

жизни плавает, как рыба. Остальные, как и я, по первому разу. Один, Юра, — групповое

изнасилование; второй, Коля, — хищение госимущества; третий, Саша, — разбойное

нападение; четвертый, тоже Юра, — квартирная кража. Самый опытный — Вовчик,

который все всем растолковывал, хотя его безграмотность была потрясающей. Правда,

довольно скоро я понял, что это не предел. Спал он, само собой, на нижней наре.

Я уселся на его нару, предварительно спросив разрешения, и меня начали осторожно

«щупать» — кто я, что из себя представляю, где работал, семья, дети, за что сюда попал.

Попутно меня угостили куревом (здесь, как и в ИВС, запрещены были сигареты с

фильтром), предложили «чифирнуть». От второго я отказался, и, с удовольствием

затягиваясь после недельного воздержания, стал отвечать на вопросы. Рассказывать можно

все, но очень аккуратно, без особых подробностей, особенно по своему делу. Да и о своей

жизни на свободе особо трепаться не рекомендуется. Работал, звезд с неба не хватал, так, середнячком жил. Если кому-то вздумается рассказать сказку о своей крутизне, это может

быть довольно легко проверено: несмотря на строгую изоляцию, между камерами и даже

корпусами все равно налажена связь. Узнают, что наврал с три короба — можно попасть в

большие неприятности. Поэтому главное — быть самим собой, таким, какой ты есть, ни

лучше, ни хуже. Спросили, есть ли у меня вши? Похоже, что есть. Заставили скинуть все

верхние вещи, сложить их в выварку, залить водой и прокипятить (у них был киловаттный

кипятильник, который за полчаса вскипятил выварку воды), а остальные вещи —

футболку, трусы, носки «пробить» на наличие насекомых и гнид. Боже! У меня их был

море! Но Вовчик сказал, что ничего страшного, потому что это проблема практически

всех, кто приезжает из ИВС и КПЗ райотделов. «Проваришься, хорошенько «пробъешься»

и все будет в порядке!»

Узнав, что я никогда ранее не был судим и что «заехал» в хату с хозяйственной статьей, Вовчик успокоился и спросил, не голоден ли я. Как волк! Мне дали бутерброд с колбасой, кусок сала, луковицу, заварили кипятильником в кружке чай. Когда мой желудок начал

работать, меня тут же потянуло в сон, и я увалился на свою нару. Было уже часов девять

вечера, и я проспал до утра сном младенца.

Отбоев и подъемов в СИЗО нет, зато день и ночь горит над дверью «залупа» — 150-

ваттная лампочка, размещенная в сквозном отверстии с решеткой, включающаяся из

коридора.

В 9-00 хаты поочередно начинают выводить на часовую прогулку в специальные

прогулочные дворики, находящиеся вне корпуса, на улице. Можно договориться выходить

и вечером, в 16-00, но тогда утром хату не выведут: можно гулять только 1 час в день.

Дворики — это тоже бетонные мешки, но без крыши, которую заменяет двухслойная

решетка, и сетка-рабица, не мешающие рассматривать плывущие по небу облака или

понежиться на солнышке, когда оно попадает в дворик. Над ними возвышаются

деревянные сооружения, внутри которых бродит охрана. Прогулка, особенно летом, —

одно из немногих приятных развлечений в тюрьме.

Теперь немного о «положенном» и «не положенном» подследственному в СИЗО. Кроме

сумки, мешка, рюкзака или, на худой конец, целлофанового или даже бумажного пакета, в

которые можно было сложить свое барахло, разрешалось иметь: бритвенные и

умывальные принадлежности — станок для бритья (если лезвие — «мойку» — находили

при шмоне вне станка, сразу можно было угодить в карцер) или электробритву (с конца

80-х в камерах установили электрические розетки), мыло, мочалку, полотенце;

минимальный набор лекарств (больным — «свои» лекарства, но никаких

сильнодействующих, которые можно использовать как одурманивающие или

наркотические средства); свое собственное постельное белье; верхнюю одежду —

зимнюю, летнюю, тапки, кроссовки и т.п.; нижнее белье; ручки, тетради, книги — в

принципе без ограничения. Сюда же можно отнести продукты более-менее длительного

хранения, которые передавали родственники в передачах («дачках», «кабанах») — сало,

сухофрукты, чай, копченую колбасу, сыр и т. п., а также сигареты, зажигалку (спички).

Можно было иметь свою посуду — эмалированную миску, кружку (пластиковый стакан),

алюминиевую ложку (стальную могли забрать, потому что из нее делали отличную

заточку), кипятильник для воды. В нашей камере был маленький телевизор

«Электроника», который принадлежал одному из Юр и давал ощутимые шансы не сойти с

ума. Можно было иметь наручные часы, но дешевенькие, потому что иногда по прихоти

шмонщиков их могли и отобрать, хотя это было редкостью.

Запрещены были любые колюще-режущие предметы, в том числе ножницы, поэтому

многие за неимением возможности постричься брились налысо. Однако, как выяснилось

позже, ножницы можно было попросить через оперативника, за которым числилась хата.

Тупые и затасканные, они плохо резали волосы, но все же постричься удавалось. Потом

уже меня научили, как можно сносно постричься станком.

Еще одна проблема — обрезание ногтей. Это нужно было делать, забравшись на третью

нару (чтобы, не дай Бог, не увидел в глазок охранник), высвобожденным из кассеты

лезвием от станка. Ох, и работенка, доложу я вам! Я постоянно резал пальцы рук и

особенно ног, пока в конце концов не понял специфику этой сложнейшей операции. Самое

главное, обрезать ногти нужно короткими неспешными движениями, не пытаясь за один

раз подстричь весь ноготь. Пусть на всю процедуру уйдет час (времени-то — навалом!), зато, может быть, удастся избежать порезов, которые в этих жутких условиях моментально

могли начать гнить и превратиться в опасный абсцесс.

Туго в тюрьме приходится тем, кто не курит. Вообще, пытаться бросить в тюрьме курить

практически невозможно, скорее, можно начать. В камере обычно выкуривается одна

сигарета на двоих для экономии. «Бычки» никогда не выбрасываются в мусор, а

собираются в пакет или коробок про запас, чтобы потом, когда курево вдруг закончится, можно было их покурить. В случае «сигаретного голода» бычки «трусят» —

разворачивают бумагу и высыпают табак на газету, чтобы потом из него можно было

свернуть самокрутку. Я долго учился крутить самокрутки из газетной бумаги — целая

школа! Также использовался «телескоп» — бычки вставлялись один в другой и

наращивались до длины обычной сигареты. От безделья арестанты курят одну за одной, и

дым в хате не выветривается.

В передачах наши родные передавали нам разные продукты, которое нужно было порезать

на «пайки» и поделить между всеми. Как это сделать? На самом деле способов было

изобретено множество — от суровой нитки до заточенного держака обычной

алюминиевой ложки. В харьковском СИЗО, несмотря на регулярные шмоны, почти в

каждой камере была тщательно спрятанная «заточка» — кусочек ножовочного полотна,

обернутого с одного края тряпицей. Заточенное и хорошо держащее остроту, оно как

нельзя лучше подходило для разрезания хлеба, сала, колбасы и тому подобных продуктов.

Если в хате при шмоне находили заточку, наверняка кто-то, обычно старший в камере,

брал ее на себя и «ехал в карцер» суток на трое. Потом все равно договаривались с

хозобслугой — баландерами, и они снова украдкой приносили за соответствующую мзду

кусочек полотна. С помощью «заточки» мало кто решал внутрикамерные проблемы —

слишком это было серьезно, да и потом после такого ЧП пострадала бы вся тюрьма.

Строжайше запрещено было хранить ценности — кольца, цепочки и т.п. (их обычно

отбирали еще в КПЗ), деньги. За хранение денег можно было легко схлопотать 10 суток

карцера. Однако далеко не все подчинялись этому внутреннему распорядку. Были и такие, кто глубоко плевал на него в силу тех или иных обстоятельств, но о них ниже.

10. «Прессы»

Весьма интересно течение времени в тюремных стенах. У меня возникало ощущение, что

оно иногда словно останавливалось. Особенно это было характерно в первые недели,

когда в душе продолжала еще теплиться абсолютно бредовая надежда, что «добрые

дяденьки милиционеры» во всем разберутся и меня закажут «с вещами» на свободу. Вы не

можете себе представить, в каком экстремальном режиме работает мозг подследственного!

И даже если кто-то внешне умеет себя сдерживать и не показывать своих чувств, в его

голове все равно творится несусветное — беспрерывно просчитываются варианты ответов

следователю, возникают картины бедственного положения родных, бесконечные домыслы

о том, что же там наговорили твои «подельники» и тому подобное. Все это ни на секунду

не дает расслабиться, и единственным действенным развлечением, кроме телевизора

(основное время «просмотра» уходило на попытки настроить каналы с помощью ни черта

не берущей антенны, удлиненной с помощью шнура кипятильника), у нас были разговоры

«про жизнь» и споры на самые разнообразные темы, иногда заканчивающиеся легкими

ссорами. Кстати, все обитатели хаты, словно сговорившись, бережно поддерживали

порядок и спокойствие, прекрасно понимая, что многим было достаточно легкой искры,

чтобы наделать бед себе и окружающим. И это несмотря на то, что психологическая

атмосфера в камере, где вынуждены сидеть вместе несколько человек, которые на свободе

не встретились бы вместе даже в своих самых кошмарных снах, мягко говоря, не совсем

располагает к закадычной дружбе.

Но иногда царящая в камере мирная атмосфера могла быть нарушена спровоцированными

действиями одного из заключенных. Нервы у всех на пределе, и поэтому очень сложно

было определить, когда же человек дойдет до того самого предела, за которым у него

«падает планка». Провокатором зачастую выступает «курица», мастерски столкнув

сокамерников лбами. Внимательно следя за разгорающимися страстями, «курица»,

вовремя вмешавшись и «разведя рамсы», приобретает очередной довесок к своему

авторитету в камере. Хорошо еще, если стукач был подсажен к вам в камеру с целью

простого выведывания информации, а не имел совсем другого задания от оперчасти. В

свою очередь оперчасть получает задание от следователя или судьи, которым необходимо

создать одну из ситуаций, способных каким-то образом повлиять на ход следствия или

судебного разбирательства. Это может быть все, что угодно. Например, вы не признаете

свою вину и не сдаете своих «подельников». Тогда опера рано или поздно устроят вам

«пресс». Для этого у них существует целый «джентльменский набор». Для начала

«карусель»: в течение недели-двух каждый день вас «заказывают с вещами» и бросают в

разные хаты. Давление на мозги жуткое. В тюрьме имеет огромное значение стабильность

вашего бедственного положения, какое-то внутреннее самоуспокоение за счет

обустройства в одной из камер, привыкания к ее обитателям, налаженности отношений с

ними. И вдруг все рушится в одночасье. Вы понимаете, что это не просто так, но уже до

чертиков надоело каждый раз по новой рассказывать о себе, отвечать на вопросы, прыгать

с нары на нару, собирать свой нехитрый скарб и снова его раскладывать. Но это еще не

все: с «тройников» могли бросить «на первый корпус», т. е. перевести из более-менее

сносных условий существования в невыносимый кошмар общей хаты. Меня, Стасова и

Знаменного, эта участь минула, но Черноусов таки попал почти на месяц на первый

корпус… Рассказывал, что когда вернулся на «тройники», радовался, словно вышел на

свободу.

Опять же, ваши продуктовые передачи, которые от таких переездов моментально

испарялись — а куда деваться? При «карусели» опера обычно выбирают камеры по

большей части одна хуже другой, в которых сидят «галимые» подследственные — ни

табака, ни чая, ни передач. Естественно, за знакомство приходилось выкладывать «на

общак» часть своих запасов, а то и все, что было. (Гораздо позже я узнал, что многие

просто договаривались с операми, чтобы им в камеру забросили кого-нибудь, кто получает

«дачки»). Мне «карусель» устроили в ходе судебного разбирательства, как раз перед дачей

мною свободных показаний, к которым мне нужно было подготовиться особенно

тщательно. За две недели я поменял четыре камеры, потом был небольшой перерыв, и за

неделю — еще три. Это им не помогло, и тогда при очередном шмоне в моих брюках

«нашли» купон достоинством в 100.000… Я прекрасно знал, кто мне его подкинул, знал и

опер, закрепленный за нашей хатой, но, улыбаясь, сказал, что это хранение

неположенного, и он должен отреагировать — 10 (!) суток карцера. А у меня в суде

свободные показания… Но о карцере я расскажу в свое время.

Следующий способ «прессинга» — переезд в «пресс-хату». Вы попадаете в камеру, в

которой сидят 2-3 человека, и которые давно продались оперчасти за какие-то блага и

теперь активно на нее работают. По большей части это бывшие спортсмены со

здоровенными кулаками. Здесь снова присутствует задание оперов: самым легким будет

создание невыносимых для вас условий жизни, в результате чего вы будете стучаться в

дверь и просить попкаря позвать опера, чтобы он вас перевел в другую камеру

(«выломитесь из хаты»). А опер уже, рассказывая вам как это трудно сделать, пообещает

помочь, если вы дадите показания на того-то или такие-то. Самым тяжелым последствием

может быть так называемое «опускание». Классический вариант — избиение при

посещении бани и обливание мочой. После этого по тюрьме быстро распускается слух,

что такой-то — «опущенный» (для «опущенного» есть еще одно название —

«невыебанный петух»). После этого, даже зная, что человека насильно «опустили» в

пресс-хате, никто из заключенных ни в СИЗО, ни в зоне не подаст ему руки и не сядет с

ним за стол — назад дороги нет. В тюрьме закон простой: лучше сдохни, но не дай себя в

обиду. Кстати, обписаться или опорожнить кишечник от боли при пытках тоже считается

недопустимым («бочиной»), и «запоровший бок» сразу переходит в разряд «обиженных».

Более подробно об этой ступени тюремной иерархии я расскажу в соответствующей главе.

В принципе, в пресс-хате могут срежиссировать и убийство неугодного подследственного.

Но это уже серьезное ЧП и все нужно обставить так, чтобы это выглядело несчастным

случаем. За время, когда я находился в Харьковском СИЗО, ничего подобного не

произошло, но старожилы рассказывали, что самоубийства в пресс-хатах в прошлом были

не такой уж и редкостью… Повторяю: все зависит от задания, поставленного «курам»

операми.

И еще один из вариантов. Время от времени закрепленный за хатой опер «дергает» ее

обитателей на разговор. Попкарь открывает дверь и звучит команда: «По одному!» Ага,

понятно, пришла «оперетта». Здесь преследуется сразу две цели: выслушать жалобы

заключенных, так сказать, с глазу на глаз и получить донесение от «курицы». В камере, где

понятия не имеют о подсадном стукаче (например, у нас в течение первых недель), долгую

задержку кого-то из сокамерников не комментировали вообще. Потом мы знали, что на

того, кто задержался дольше всех, может упасть подозрение. И опера специально могли

долго разговаривать с кем-то, после чего «курица» начинала сеять в умах сокамерников

сомнения: «Слышь, братуха, что-то ты долго с опером базарил… Ты, часом, не

барабанишь на оперчасть?» Причем провокатор прекрасно отдавал себе отчет, что

подследственный не бросится после этих слов на него с заточкой — он первый раз в

тюрьме и понятия не имеет как теперь отмываться. Продолжения обычно не следует, все

сводится к шутке, но дело сделано, и сокамерники уже косо посматривают на соседа.

11. Традиции

Говорить о традициях в тюрьмах — дело неблагодарное. Многие из старых «каторжан»,

кто кочевал по тюрьмам и пересылкам еще в «совковые» времена и имеет огромный опыт

и знания уголовного мира, всегда может уличить меня в неточностях. Поэтому хочу

предупредить сразу: рассказ пойдет о нравах и обычаях, принятых в Харьковском СИЗО в

период с 1992 по 1994 годы. Что там происходит сейчас, не знаю и не имею ни малейшего

желания узнавать.

Тюрьмы и зоны в СССР делились зэками на «красные» и «положенские», в зависимости от

того, какая там была «постанова» (внутреннее управление, власть) — «мусорская» или

«блатная». То есть если в тюрьме или зоне воровская верхушка («положенцы»)

чувствовала себя привольно и начальство относилось к ней терпимо, то учреждение

считалось «положенским», «на положении». Если же братву «щемили», то о тюрьме или

зоне говорили, что она «красная».

Харьковское СИЗО можно назвать «багрово-красным». Здесь поломали многих уважаемых

авторитетов. Попасть в Харьков для известных в уголовном мире личностей еще при

«советах» считалось рискованным. После нашего «Белого лебедя» авторитета тщательно

проверяли на предмет порочащих его «бочин». Естественно, братва «суетилась» и из

«общака» выделялись деньги на то, чтобы «положенца» приняли на должном уровне все

ступени тюремной иерархии, в том числе и администрация. Но она-то как раз и была

самым ненадежным звеном, несмотря на известную любовь к «левым» денежкам. И если

на лапу давали недостаточно или что-то там еще не срасталось, вора в законе могли

встретить совершенно по-другому. При мне был случай, когда один из таких «крещеных»

еще где-то на Соловках, имел неосторожность потребовать от «начальника» чего-то

лишнего. Вместо теплой камеры на тройниках с как минимум тремя «хозяйственниками»

и хорошими «дачками», он был моментально водворен в «подвал» (карцер, штрафной

изолятор — ШИЗО). В этом случае никто не объясняет за что, почему и на какой срок. Ах, так ты великий вор? Никаких проблем! Значит должен «отвечать за базар» со всеми

вытекающими. А вытекающие просты: ты должен стоять за воровские принципы до конца

и терпеть за веру. Дважды в день его «убивали» дубиналами, причем местные садисты это

делали с особым усердием. На третьи сутки побоев и «шизовского» спецпитания он

попросил вызвать оперативника. «Так ты по-прежнему вор?», спросил его опер. «Да какой

там вор… Так, воришка…» Тут же он был отправлен в «тихую» камеру, где смог начать

зализывать свои раны.

Но хватит о грустном. Собственно, традиций в тюрьме хоть отбавляй, хотя и их, говорят

старожилы, основательно поубавилось. Начну со своих впечатлений в первые дни

пребывания в этом «доме боли».

Если за вами не числилось каких-либо «боков» по тюрьме (а это на сто процентов

возможно только в случае, если вы заехали прямо со свободы), если вы «со старта» не

объявили себя «обиженным» или еще кем, если у вас «нормальная» статья (не маньяк, не

насильник малолетних, не торговец наркотиками) и если ваш внешний вид откровенно не

вызывает отвращения, сокамерники отнесутся к вам, по крайней мере поначалу, с

благодушием. Ну, как же, тоже «в торбе», как и остальные! Думаю, что вы хоть однажды

краем уха слышали, что уголовники пьют загадочный напиток из чая под названием

«чифир». Мне тут же предложили чифирнуть, но я, поблагодарив, отказался (кстати, не

везде, но в некоторых хатах не любят слово «спасибо», предпочитая говорить

«благодарю»). Как выяснилось позже, питье чифира в тюрьме и на зоне — один из самых

серьезных и важных ритуалов.

Итак, чифир в тюремных условиях приготавливается следующим способом: берут

низкосортный чай — в основном азербайджанский или грузинский (иногда для запаха

добавляют немного «индюхи», но чистый индийский чай заваривают крайне редко —

горечь невыносимая), отмеряя его количество спичечными коробками («кораблями»). На

литровый «тромбон» холодной воды обычно засыпают 3-4 «корабля» с горкой. Затем, если

в камере есть кипятильник, его опускают в воду и доводят ее до кипения, внимательно

следя за тем, чтобы варево не потекло через край. После первого «подъема» заварки

кипятильник вынимают из розетки и ждут пока чифир успокоится, осядет. Потом его

«поднимают» второй раз. Затем заваривающий берет второй «тромбон» и начинает

«килишевать» чифир — переливать его из одной кружки в другую, таким способом

перемешивая содержимое и немного его остужая. После чего он аккуратно сливает

жидкость в один «тромбон», оставляя в другом остатки заварки («нифеля») — и чифир

готов к употреблению.

Если в камере нет кипятильника или розетки или чифир заваривают в условиях

этапирования — на боксиках, в «столыпинском вагоне» или еще где — используют так

называемые «факела». По большому счету, это все, что может гореть — пачки от сигарет, куски одежной ткани и т. п. «Тромбон» цепляют на ложку, обмотанную полотенцем, и

процедура повторяется, как описано выше. Те, кто уже сидел не первый раз, говорят, что

чифир на «факелах» вкуснее. Лично я особой разницы не почувствовал, разве только

мороки с завариванием намного больше.

Совместное питье чифира — это акт особого доверия ко всем, кто приглашен в круг. Если

вам предложили чифирнуть, это означает, что вам доверяют и уверены, что с «прошлым» у

вас все в порядке (имеется в виду по тюремной жизни). «Тромбон» запускается по кругу и

каждый делает по два маленьких глотка, когда до него доходит очередь. Запрещено

чифирить с «опущенными», «обиженными», «петухами», теми, кто попал в «непонятку»,

но по нему братва еще не приняла решение. В принципе, если вы наотрез откажетесь пить

чифир, ничего страшного не произойдет. Немного поподкалывают вас, типа, «Что, с

прошлым не все в порядке?» или «Что, с мужиками попить чая в падлу?», что скорее всего

отражает легкое беспокойство за свою собственную репутацию: а вдруг что-то с ним и

вправду не так? Дело в том, что от «обиженного» можно «законтачиться», т. е. серьезно

нарушить одно из тюремных табу и снова таки попасть в «непонятку» вплоть до

объявления «обиженным» тебя самого. Но нет правил без исключений: если совместное

питье чифира или «хаванье» за одним столом с «обиженным» произошло по незнанию

(многие скрывают свое «прошлое», но это чревато очень большими неприятностями), это

не считается «бочиной» и прощается.

Современный чифир — это обычный крепкий чай, который мы завариваем в заварнике, а

затем в чашке разбавляем водой, но выпитый без сахара. Некоторые закусывают его

кусочком рафинада или конфетой, но это нужно делать с великой осторожностью, потому

что может «подмутить» — в организме происходит какая-то реакция, начинает бешено

колотиться сердце, и вы выблевываете все содержимое желудка. Питье чифира дает

небольшой прилив сил и легкое возбуждение, совершенно не давая эффекта, подобного

наркотическому или алкогольному опьянению, как почему-то принято считать. Несмотря

на то, что в чае содержится много витаминов, особенно необходимых в тюремных

условиях, плохие стороны явно перевешивают: во-первых, он дико возбуждает аппетит,

словно в момент сжирая все содержимое желудка; во-вторых, после длительного

«сидения» на чифире возникает привыкание к нему, и при попытке «спрыгнуть» или

отсутствии в камере чая у чифириста может несколько дней болеть голова. Именно

поэтому старые «каторжане» так ревностно относятся к наличию в хате чая: они давно и

плотно «сидят» на нем. Заваривать обычный («купеческий») чай можно только из

«вторяков» — остатков заварки от чифира. Если в хате совсем плохо с чаем, остатки

заваривают по два-три раза. Если же чая совсем не было, то «строгачи» варили «жженку»: в кружку насыпали обычный сахар, подпекали его на «факеле», а когда он превращался в

кашицу бурого цвета, заливали его кипятком. Действительно, получившийся напиток тоже

немного бодрил, как кофе, но все равно арестанты отдавали предпочтение чифиру.

Я недаром выше употребил фразу «современный чифир». Довелось мне сидеть с одним

стариком, за плечами у которого было шесть «ходок». Так он показал нам, что такое

настоящий «колымский чифир». На пол-литровый «тромбон» он засыпал четыре

«корабля» чая! После слива осталось треть кружки адского варева, которое никто из нас

пить не смог. И он, довольный, за день потихоньку выпил все сам, каждый раз

рассказывая, как обмельчал нынче зэк.

Находясь в тюрьме, вы рано или поздно получите кличку («кликуху», «погоняло»). В

подследственных камерах (есть еще «осужденки», «транзитки» и «рабочка») поначалу вас

будут называть по имени, но как только появится возможность, вам присвоят новое имя, зачастую настолько меткое и остроумное, что просто диву даешься. Чаще всего, конечно,

«погоняло» возникает как производная вашей фамилии. Если ее можно изменить

«классическим» образом (например, Шева — от Шевченко, Крава — от Кравченко и т. п.), то вам не привыкать. Если ваша фамилия сложнее, то, соответственно, усложнится и ваша

кличка. Она может стать отдаленно напоминающей фамилию или вообще ничего общего с

ней не имеющей и связанной, например с каким-либо вашим поступком. Парень,

сидевший за ограбление ювелирного магазина, получил «погоняло» Ювелир. Группу,

которую «крутили» за получение золота из отходов производства на заводе им. Шевченко, называли «золотыми». Одного за огромные ногти на ногах прозвали Орлом («птичьи»

клички в тюрьме считаются оскорбительными). Меня в разных хатах тоже называли по-

разному, но никогда это не было оскорбительно — Профессор (я ношу очки), Оптика. Но

чаще всего молодежь называла просто по имени, и это в душе очень радовало: значит,

особо я ничем не выделялся.

Ранее судимые подследственные сообщают свое «погоняло» сразу при заезде в хату. Если

он известная в тюрьме личность, то это гарантирует ему законное уважение, если не очень

— избавляет от разного рода мелких «непоняток». «Черные» — кавказцы, негры, арабы и

«желтые» — вьетнамцы, китайцы (да, да их тоже хватает в наших тюрьмах!), как правило, кличек не получают: их заковыристые имена уже представляют собой своеобразную

кличку. Если имя ну уж очень труднопроизносимое, его упрощают или заменяют русским.

Со мной сидел марокканец Рандуан, которому дали имя Дуня (в тюрьме женское имя

могут дать только «петуху», для простого зэка это одно из самых смертельных

оскорблений, но он ничего не понимал и не обижался). На зоне негра из Нигерии по имени

Коллинз, сидевшему аж 8 лет за якобы групповое изнасилование нашей проститутки,

работавшей на ментов, не долго думая «окрестили» Колей.

Если в камеру с «бывалыми» попадает молодой дурачок, собирающийся «по жизни»

тусоваться в уголовном мире — «стремящийся», ему могут «рассказать» и обязать ради

развлечения сокамерников пройти целую кучу разных испытаний, в том числе и получить

тюремную «кликуху» старинным традиционным способом. Его вечером или ночью

отправляют «на решку» (к окну, поближе к решетке), где он должен как можно громче

прокричать: «Тюрьма, тюрьмуха, дай кликуху!» И кто-нибудь из других камер что-нибудь

ляпнет. Вот это что-нибудь и становится его «погонялом».

Коль скоро я коснулся тюремных приколов, хотелось бы подробнее рассказать и об этом

способе «убийства времени» одуревающими от скуки заключенными.

Корни приколов и «проверок на вшивость» тянутся с давних каторжанских времен, а ныне

— с «малолетки», на которой до сих пор все испытания новички проходят на полном

серьезе. Начиная от жестоких избиений «на характер» и заканчивая отгадыванием разного

рода загадок — все это часть вхождения в уголовную жизнь, экзамен, от которого зависит

дальнейшая судьба маленького уголовника. Наверняка многие читали о полотенце,

расстеленном у входа в камеру, и тому подобных испытаниях, которые должен пройти

вновь прибывший. Сейчас всего этого уже нет, но в камерах для малолеток на пятом

корпусе и кое-где «на взросляке» в Харьковском СИЗО нечто подобное можно было

наблюдать. На тройниках, ввиду совсем маленького жизненного пространства и

невозможности, уйти, например, подальше в другой конец камеры от надоевшей рожи,

заключенные, чтобы не сойти с ума друг от друга стараются найти себе занятие. Сделать

это многим чрезвычайно трудно, а некоторым просто невозможно: ни читать толком, ни

писать научиться им в свое время не дали, и отвлечь себя ничем, кроме как бесконечными

разговорами о чем попало, они просто не умеют. И вдруг в хату заваливает «лошок»,

который попал сюда за какую-то мелочь и убедил себя, что теперь он должен приобщиться

ко всему, что здесь происходит. Быстрая «пробивка» показывает, что он полный придурок

и согласен пройти «курс молодого бойца». Старые «каторжане» довольно потирают руки:

несколько дней будет над кем поприкалываться и время пролетит быстрее. Ему «садятся

на ухо» — рассказывают что да как, что положено, что нет, как себя нужно вести и т. п.

(все это с серьезными лицами!), и в частности намекают, что настоящий «бродяга» должен

пройти «прописку». И когда дурачок «кивает гривой» (соглашается), начинается экзамен.

Чего только не напридумывали заключенные! Уверен, что я видел только малую толику

всего арсенала «экзаменационных билетов». «Астроном»: «лошок» смотрит на звезды в

трубу — рукав собственной куртки, а в это время с другой стороны в рукав заливают

«тромбон» холодной воды, которая обливает незадачливого «астронома» с головы до пят.

Почему-то это вызывает смех, хотя мне было искренне жаль этого «стремящегося».

«Мотоциклист»: он присаживается на колени двух сокамерников, а под него ставят тазик с

водой. «Давай, газуй!» Дурачок «газует» и делает вид, что едет на мотоцикле. И вдруг двое

резко убирают колени и «лошок» шлепается задницей в тазик. Брызги, хохот — весело! Но

самым опасным в этих экзаменах могут быть загадки и очень каверзные вопросы, на

которые нужно грамотно ответить или так же грамотно от ответов уйти. Загадки типа

«Сколько болтов в двери камеры?» или «Сколько дырок в оконной решетке?» — это самое

безобидное. Но если испытуемый «поведется» и согласится, например, поцеловать парашу

— ему конец. Очень опасны разговоры, связанные с интимной жизнью. Вот тут нужно

особенно следить за языком. Не дай Бог узнают, что ты трогал свою девушку за половые

органы руками или целовал ее еще куда-нибудь, кроме губ (кстати, зэки с большим

количеством отсидок рассказывают, что любую «бабу в губы целовать в падлу», мол,

неизвестно, что она в этих губах держала…) Это очень серьезная «бочина», и вам

моментально запретят со всеми есть, переложат спать «на пальму» или под нару и могут

начать склонять к гомосексуальной связи, аргументируя это тем, что вы «в непонятке» и

все равно по тюрьме теперь у вас дорога одна — в «обиженку» (специально выделенная

для «обиженных» камера). Запомните: пока вы находитесь в тюремных стенах, отмыться

вы уже не сможете НИКОГДА. Крест этот вам придется нести и в зоне.

Человек с мозгами, над которым решат посмеяться вышеописанным способом, всегда

может «съехать с базара», тактично отказавшись от этого бреда, но при этом никого не

оскорбив. Как это сделать — нужно смотреть по обстановке, здесь рецептов нет. Старая

поговорка «Язык мой — враг мой» в тюрьме особо актуальна.

Кстати, это касается и разговоров о том, как вы «стояли по свободе». Хвастовство о

богатстве и положении может стать «наводкой» на ваш дом. Внимательные зэки через

ездящих на суд могут сообщить своим друганам на свободу ваш адрес. Так было у одного

моего сокамерника, ляпнувшего где-то на «общаке», что все наворованное оставил жене и

теперь их дом — полная чаша. Через пару недель к ней наведались двое громил, которые, заявив, что у них есть вопросы по ее мужу, вломились в дом, сильно ее избили и ограбили

квартиру. Когда незадачливый хвастун узнал об этом и догадался, что это было сделано с

его невольной подачи, он в отчаянии рвал на себе волосы.

Собственный досуг в тюрьме — вещь сложная, требующая четкой организации и даже

некоторого планирования. Я постоянно что-то писал, рисовал, учил английский язык —

иначе можно было сойти с ума. Очень помогал телевизор. Смотрели практически все, но

новостей и разного рода криминальных программ ждали с каким-то особенным

нетерпением. Может, сознание того, что жизнь все равно идет, несмотря на то, что ты в

этих застенках, добавляло некоторый оптимизм? Однако лафа могла закончится в любой

момент: тот, кому со свободы «загоняли» телевизор, по тюремным меркам представлял

собой большую ценность, и бывало, что камеры, где не было телевизора, попросту

перекупали этого заключенного, договорившись за определенную мзду с операми. И когда

владельца вместе с «ящиком» переводили в другую камеру, это была трагедия для всех.

Вопрос о заезде в камеру другого подследственного с «ящиком» обычно решал подсадной: он с опером был на «короткой ноге». И чем качественнее шел от него поток информации, тем «зажиточнее» жила камера.

В тюрьме в личном пользовании можно было иметь шахматы, шашки, домино, нарды.

Строжайше запрещены были карты, хотя с не меньшим азартом и «под интерес»

заключенные рубились, например, в шашки. При желании азартную игру можно устроить

хоть из того, кто дальше и точнее плюнет, и тюремное начальство прекрасно об этом

знало. Но есть незыблемые правила, которые нарушать никому не было позволено. И все

равно колоду карт («стос», «библию») из чего-нибудь изготавливали. В нашей камере я

делал ее из пачек от «Примы». Это было не Бог весть что, но ночью можно было

завеситься полотенцем от «глазка» и немного раскинуть деберц.

Но самая популярная игра в тюрьме, которая ушла далеко в отрыв от всех остальных, —

это нарды. Я умел играть в «длинные» и немного в «короткие», но впервые посмотрев, как

играют настоящие профи, я понял, что не умею играть в нарды вообще. В тюрьме в

основном играют в «короткие» нарды, дающие возможность игрокам в наибольшей

степени раскрыть свое умение и знание игры, шанс рискнуть и эффектно победить. В

нарды играют с помощью пары кубиков («зары», как их называют на востоке, откуда и

пришла эта игра), а значит можно играть и в одну из азартнейших игр в мире — «кости».

Поэтому чья-то идея запрета на карточные игры и разрешения нард все же остается для

меня загадкой.

Неважно, в какую игру вас в конце концов уговорили сыграть, но именно здесь и лежат

еще одни грабли, на которые новички, а также самоуверенные и азартные люди наступают

с завидной регулярностью на радость «старым каторжанам». Есть такое понятие —

«присадить на игру», которое обозначает вовлечь, заставить кого-то начать играть «под

интерес», т. е. на что-то. На «тройниках» серьезная игра «под интерес» — явление

довольно редкое. Это связано с проблемами последующего получения долга или

наказанием должника в случае неуплаты им «по счету». Оперская работа на «тройниках»

поставлена все же лучше, чем на «общаке», и малейший скандал в камере может привести

к тому, что сокамерников без долгих разбирательств просто «разбросают», т. е. переведут в

разные камеры. В общих же камерах, где разного рода разборки бывают намного чаще, не

так жестко пресекаются и являются, скорее, правилом, чем исключением,

несостоятельного должника могут жестоко избить и даже «опустить». Поэтому, если вы

все же не можете удержаться от игры, нужно придерживаться главного правила: никогда

не играть «под интерес» и не играть вообще с незнакомым вам человеком. У нас в камере

от скуки сутками резались в нарды, домино, но все, с кем я играл, были или такими же, как и я, «по первой ходке», или с кем я сидел уже долго и кто не вызывал у меня

подозрений. Дело в том, что даже если вы начали игру «на просто так», это не означает, что вас не могут «запутать» и «развести». Пример. Вас пригласили поиграть (любой

предлог — «А слабо?», «Умеешь — садись!», «Да не бойся, мы не «под интерес», просто

зары покидаем» и т. п.), и вы согласились. Еще один вариант — игра на приседания. В

тюрьме очень слабеешь, мышцы без работы совершенно теряют выносливость, и присесть

несколько десятков раз не только проблематично, но еще и болезненно. И опытный игрок

об этом прекрасно знает. Я однажды с дуру проиграл пятьдесят приседаний (первый и

последний раз!), а рассчитаться нужно было за один присест. Потом месяц я с трудом мог

слезать с нары и выходить на прогулки. А некоторые проигрывали по две сотни

приседаний, и им предлагали «раскроиться» любым другим тюремным эквивалентом.

Хорошо, если у них было чем…

Обязательно за игрой наблюдают несколько человек. Когда вы проигрываете, выигравший

объявляет, что вы ему должны, ну пусть, десять пачек сигарет. Вы ничего не понимаете, он

начинает крик, обращается к наблюдавшим («очевидцам», ни в коем случае не

«свидетелям», за это можно получить в голову!), которые совершенно неожиданно для вас

в один голос подтверждают, что такой уговор был. Вам ничего не остается делать, как

«кроиться», то есть рассчитываться. А потом они делят ваши кровные сигареты между

собой. Такой «развод» не очень приветствуется в уголовном мире и применяется

исключительно к новичкам, которые «зажали» что-то из съестного и не хотят ни с кем

делиться. Однако я видел это не раз.

Другой пример. Вы — азартный человек и уже достаточно долго (по вашим понятиям)

«плаваете по тюрьме». А в нарды (карты, шашки-шахматы, кости и т. п.) вообще играете с

пеленок, о чем, на свою голову, сообщаете окружающим. С этого момента (если вы хоть

что-то из себя представляете с точки зрения поживы), вас начинают «укатывать» сыграть

«под интерес», причем настолько профессионально нажимают на ваши честолюбивые

«кнопочки», что вы соглашаетесь с решимостью «порвать его, как Бобик тряпку».

Серьезная игра «под интерес» никогда не идет с одной партии, обязательно

договариваются о серии, а потом проигравший еще имеет право на отыгрыш. Снова за

вами следят несколько пар глаз, чтобы при любом раскладе были очевидцы. Вы бодренько

начинаете игру и выигрываете «со старта» несколько партий. Да, чуть не забыл: на кону

обычно лежит то, что в данный момент необходимо будущему победителю — от сигарет и

чая до одежды и телевизора. Наличие ставок проверяется перед игрой, хотя могут и

поверить на слово, но потом, в случае проигрыша и отсутствия поставленного на кон,

может прийтись туговато… Могут занять, например, несколько пачек сигарет, чтобы было

что поставить («Потом отдашь…»), — и все, вы «в торбе». Так вот, игра идет пока в вашу

пользу, и вы, воодушевлясь победами, соглашаетесь на предложение подъема ставок —

стандартные шулерские приемы. И вдруг вашему противнику начинает «переть», и вы не

понимаете в чем дело! Оставшись «без штанов», проигравшись в пух и прах, но получив

весьма показательный урок (хорошо, если вы смогли «раскроиться» и лишились только

передачи, с огромным трудом собранной вашими близкими!), вы теперь будете

осторожней с игрой в тюрьме. Для некоторых из заключенных со стажем игра — это

единственный способ не умереть с голоду на тюремной баланде.

Прожив достаточно долгое время в тюрьме, я вдруг отметил для себя одну странность:

очень многие «невыносимые» в психологическом плане условия заключенные создают

себе сами. Всегда находится один-два урода, которые пытаются разрядить свое нервное

напряжение на сокамерниках. Когда в камеру «заезжает» арестант с парой судимостей и

претендует на главенство, настаивая на жизни «по понятиям», — это настоящее бедствие

для ее обитателей, особенно если они впервые под следствием. Конечно, в хате и до него

соблюдались неписаные тюремные законы, но те, которые были приемлемы для ее

обитателей и не доходящие до откровенного маразма. Ну зачем нам, например,

«малолетская» бредятина типа «сало-масло — западло, колбаса на член похожа» и тому

подобное? Нет, бывало, затащит такой «каторжанин» с собой груз идиотских «понятий»,

которых он набрался еще в молодости, и начинается сплошной головняк. «А как вы

хотели? В тюрьме все-таки, привыкайте. Да и чтоб жизнь вам малиной не казалась!» —

радостно отвечает он на наши удивленные вопросы. Да и так, блин, тошно без всего этого

дерьма! Какая тут может быть жизнь, какая малина? Сразу возникает ощущение, что все

это — чистой воды «мусорская постанова», что, в сущности, так и есть. У многих,

особенно попавших сюда впервые, глубокая психологическая депрессия от всего этого

только усугубляется, но большинству на это наплевать — не мои проблемы!

В конце концов любому здравомыслящему человеку становится ясно «откуда растут ноги»

у проблемы психологической адаптации в уголовной среде тех, кто впервые совершил

преступление. Да, уважаемые, это снова Система и ее злые гении. Весь современный

уголовный мир существует с ее позволения, по ее сценарию, полностью ею

контролируется и неразрывно с ней связан. Достаточно внимательно приглядеться, чтобы

понять, что от ее зорких глаз и чуткого уха не ускользает ни одна попытка заключенных

изменить что-то к лучшему, как-то облегчить свою участь — это моментально

пресекается, и все немедленно возвращается на круги своя.

12. Связь

Для общения между собой и со свободой заключенные в тюрьме используют так

называемые «дороги» — хорошо налаженную связь. Попавший на «тройники» бывалый

заключенный сразу же начинает «пробивать» соседей. Тюремные стены достигают

полутора метров в толщину, поэтому есть всего четыре способа связи с соседней камерой: перекрикнуться через окно, поговорить по «тромбону», послать записку («маляву»,

«ксиву») с помощью «коня» или найти «ноги», которые передадут маляву в нужную

камеру или на свободу.

В первом случае все понятно: лезь на «решку» и ори в окно, что может весьма плачевно

закончиться, если злой попкарь, не успевший опохмелиться, вас «зашухарил». После

одного-двух предупреждений вызывался ОМОН и камеру «убивали».

Во втором случае используется простейшее приспособление — тот самый универсальный

«тромбон». Постучав три раза кружкой в стену и получив такой же ответ, ее приставляют

дном к стене и, плотно прижимая к отверстию рот, не спеша, с расстановкой говорят

примерно следующее: «1-2-5, 1-2-5! Это 1-2-4, как слышите?» Убедившись из ответа, что

слышат его хорошо, разговор продолжается дальше. На самом деле слышно очень плохо,

но разобрать все же можно. Иногда подельники, сидящие в несмежных камерах, просят

передать что-то через две-три камеры. Это опасно, потому что на «тройниках» все их

переговоры обязательно сдадут оперу.

«Конь» — одно из самых оригинальных приспособлений, придуманных «зэками». «Коня»

плетут из обычных ниток или, когда их нет, из ниток специально распущенного для этой

цели старого барахла. Из нескольких ниток сплетается тугой канатик, к нему

привязывается небольшой грузик в спичечном коробке — и «конь» готов. Один из

жителей камеры, у которого лучше всех получается «гнать коня», отвечает за него и

называется «конегон».

Для того, чтобы опустить «коня» за окно, нужно приложить немалые усилия. Изнутри

окно прикрывает решетка в виде ставни с ячейкой примерно 4 х 4 см, за ней рама со

стеклами (но обычно одно стеклышко в нужном месте аккуратно вынуто), потом —

мощная толстая решетка с ячейкой 15 х 15 см и уже за ней — «баян» или «карман» —

металлический лист, действительно похожий на оттопыренный задний карман брюк. До

желанной свободы рукой дотянуться невозможно, поэтому используется «причал» —

палка, которую хранить тоже «не положено» и ее отбирают при каждом шмоне, или

«причал» в виде телескопической антенны, хитро скрученной из газет. На конце

«причала» делается паз, куда вставляется «конь». После всех приготовлений он аккуратно

выпускается на свободу. Затем «конегон» трижды стучит ногой в пол, что означает

«Прими «коня!» «Конегон» из нижней камеры высовывает причал и принимает «коня».

Все просто до гениальности! Записка из нижней камеры: «Привет, братва! С самыми

лучшими арестантскими пожеланиями обращается к вам братва из хаты такой-то. Сидим

на полных «голяках». Если есть немного табака и «замутка» чая, подсобите. С уважением, хата такая-то». Если у нас было чем поделиться, то на «коня» цеплялся плотно завернутый

в целлофан пакет, «конегон» трижды стучал в пол, и нижние его принимали. Иногда это

было просто развлечением: писали малявы друг другу, я что-то рисовал… С помощью

«коня» иногда приходилось передавать кусочек сала, сахар, конфеты.

Так называемый «боковой конь», связывающий две соседние боковые хаты — более

редкое явление ввиду сложности технологии его протягивания. Но мне довелось увидеть и

этот процесс. Из двух камер одновременно высовывались «причалы», на одном из которых

висел «конь» с грузом. «Коня» раскачивали до тех пор, пока соседнему «конегону» не

удавалось его подцепить на свой «причал». Иногда на это занятие уходил целый день, и

вся камера была как бы при деле. Не нужно забывать, что весь процесс проходит с риском

быть «спаленным» попкарем, который, по уставу, время от времени должен украдкой

заглядывать в дверной глазок. Мало того, бригада шмонщиков регулярно обрезала

«коней», висящих из окон вдоль стен по ту сторону камер, специальными ножницами на

длинных шестах. Но все равно через день-два «кони» снова висели на своих местах.

С «ногами» дела обстояли посложнее. Передать ксиву через баландеров (заключенных,

оставшихся отбывать свой небольшой срок в тюремной хозяйственной обслуге и

работавших на разноске пищи по камерам) было быстро и без особых проблем. Баландер

за одну записку брал всего пару сигарет или «замутку» чая. Но как всегда, было одно

«но»: на «тройниках» удержаться в баландерах можно было, только работая на оперчасть.

Поэтому большинство ксив баландеры читали и самые важные передавали операм. Но

попросить в камере, где сидели знакомые, чая и курить через них было все же проще и

безопаснее.

Получить письмо от родных или «выгнать» его на свободу можно было только через