Иван Костров

«прикормленного» попкаря. В тюремные контролеры в основном идут люди, жизнь

которых не сложилась то ли в силу отсутствия мозгов, то ли по причине изгнания их из

органов внутренних дел по большей части за пьянство, то ли по еще по каким-либо

соображениям личного характера, например, внутреннего призвания. Поэтому у

подавляющего большинства попкарей те же проблемы, что и у сидящих по другую

сторону двери камеры. Мало того, общаясь со спецконтингентом много лет, они и сами

уже стали неотъемлемой частью системы — тот же жаргон, те же меркантильные повадки,

то же желание по быстрому заработать денег.

Заключенные — народ ушлый, привыкший выживать в любых условиях. Если контролер

женщина, то у нее отбоя нет от желающих пообщаться с ней через «кормушку»:

воркование, комплименты, разговоры «за жизнь», а потом глядишь — пожалела, угостила

чем-нибудь, зеленку или мазь какую принесла из дому, а от этого всего до просьбы

передать близким письмо — всего один шаг. Там, конечно, заплатят (сумму указывают в

письме) и обычно неплохо. Мужиков-контролеров так просто не возьмешь, но и их

«приговаривают». И «ноги» идут, несут важное послание из тюрьмы на свободу, часто

помогающее на суде повернуть дело в нужную сторону…

13. Хозобслуга

Третий корпус Харьковского СИЗО, так называемая «рабочка», являлся местом отбывания

наказания преступников, осужденных к небольшим срокам. В тюремную «рабочку»

можно было попасть по личному желанию или поддавшись на уговоры местной

администрации. О жизни в «рабочке» я знаю исключительно с чужих слов, от тех, кто

действительно отбывал свой срок не в зоне, а в СИЗО.

Основная масса работающих в хозобслуге — это те, кто по тем или иным причинам не

желает или боится попасть в зону. Говорили, что на «рабочку» могут попасть только те, кто отбывает свой первый срок, но я достоверно знаю, что там оставляют и ранее

неоднократно судимых. Все дело в том, что этот осужденный из себя представляет. С

одной стороны, он может быть классным специалистом в какой-то области, необходимым

в данный момент руководству тюрьмы, а с другой, о нем могут походатайствовать со

свободы, в подавляющем большинстве случаев заплатив взятку. Когда я попал после суда в

«осужденку», меня тоже вызывал заместитель начальника тюрьмы по хозяйственной

деятельности и «укатывал» идти к нему на «рабочку» художником. К тому времени я уже

знал, что меня ждет такое же место в УИН-18, рядом с СИЗО, там гораздо проще сидеть

свой срок, поэтому я категорически отказался, несмотря на обещанные «золотые горы» —

скорое условно-досрочное освобождение, свою «шуршу» (мастерскую) и приличное

питание.

Хозяйственное обслуживание такой крупной инфраструктуры, как следственный изолятор,

требовало и соответствующего количества рабочих рук, выполняющих разного рода

«черную» работу, — от ассенизаторов и электриков до поваров и уборщиков («шнырей»).

Многие были заняты на строительстве как внутри СИЗО, так и в «расконвойке» (на выезде

с одним-двумя охранниками) на объектах в городе. Сюда же можно отнести и работы по

строительству дач начальства, выполняемые заключенными из хозобслуги, работу в

действующей на территории СИЗО станции обслуживания автомобилей, в разного рода

мастерских ширпотреба — от «ювелирки» до «художки». На четвертом корпусе —

«больничке» — в качестве санитаров и фельдшеров тоже работали зэки, имеющие

медицинское образование. Там даже был свой стоматологический кабинет, понятно, не для

подследственных. Но о «больничке» чуть позже.

В тюрьме «рабочку» недолюбливали и призирали. Среди заключенных считалось, что

половина работающих в хозобслуге — «обиженные» (это было действительно так), а

другая половина осталась «на тюрьме» из страха попасть в зону. Заключенные из

хозобслуге жили фактически в зоновских условиях — в небольших, по 20-30 человек,

бараках, расположенных на третьем корпусе, и пользовались правом перемещения по

тюрьме (на «тройники» нужен был специальный доступ), свободного посещения бани и

другими прелестями «вольной» жизни в зоне. По большому счету, отсидка в СИЗО во

многом напоминала зону, но имела и свои минусы. Во-первых, любая серьезная бочина со

стороны зэка могла закончиться выдворением его в зону для дальнейшего отбытия срока

наказания, где к прибывшим с тюремной «рабочки» относились крайне негативно. Во-

вторых, условно-досрочно с «рабочки» освобождались единицы. В-третьих, несмотря на

относительно малое количество требуемых для хозяйственных нужд заключенных,

обстановка на «рабочке» больше походила на беспредел — слишком много народу там

пользовалось покровительством начальства. А безнаказанность, как известно, расслабляет, и человек начинает вести себя отвратительно. На «рабочке» не редки были поножовщина

среди заключенных, жестокие избиения, употребление алкоголя и наркотиков. Начальство

это вяло пресекало, но слухи о жутких издевательствах зэков друг над другом доходили

даже до нас. В общем, нормальному человеку там делать нечего!

Из «рабочки» в основном мы общались с баландерами, «парашютистами» (ассенизаторы,

которые приходят по вызову для пробивания вантозом — «парашютом» — забившейся

параши) и редко — с банщиками, шнырями с передач, электриками, если что-то случалось

со светом. Иногда к нам на тройники забрасывали в качестве наказания «спалившегося»

на чем-то зэка с «рабочки». Мы их никогда не трогали, но на первом корпусе в общей хате

с него могли строго «спросить», избить и заставить «выломиться». Эта нелюбовь, кроме

того, что практически вся хозобслуга работала на «оперетту», была обусловлена еще

одним нюансом их жизни: все, кто остался в «рабочке», наживались за счет

подследственных. Попроси баландера ксиву передать — он обязательно потребует плату;

шныри, разносящие передачи, практически всегда что-то воровали для себя из вашей

передачи, а в особо наглых случаях могли не донести чего-то по списку, поменять

качественный чай на вываренные и высушенные на плите «нифеля», отрезать себе кусок

сала, колбасы и т. п. Более-менее знакомым шнырям мы всегда сами давали «пайку», и

тогда была гарантия, что донесут все. Банщики, следящие за температурой воды в бане, если хата не соберет им «пайку», могли в отместку запросто дать кипяток или ледяную

воду.

Через баландеров можно было «промутить» (поменять, продать) хорошие шмотки кого-то

из сокамерников, если в камере заканчивался набор жизненно необходимых

составляющих — курево, чай, сахар, еда. Торг обычно происходил во время раздачи

баланды. Договаривались о натуральной оплате и ее количестве, и через некоторое время

баландер рассчитывался. Через «рабочку» выгонялись на свободу десятки дорогих

кожаных курток, сапог, ботинок, свитеров и не меряно другого самого разнообразного

барахла, «промученного» подследственными. Конечно, паразитировать на таких же, как и

ты — низко и подло. Но с другой стороны, что бы заключенные делали без такой

возможности? Бывало, ни жрать, ни курить нет, а со свободы заехал «зафаршированный

фраерок» в том, в чем его арестовали — кашемировое пальто, шикарные туфли, дорогой

костюм. Все, в том числе и он, понимают, что здесь все эти «навороты» на фиг никому не

нужны. Но ему все равно жалко свои дорогие вещи, и тогда самый опытный в камере при

поддержке остальных с такими же пустыми желудками и скрученными в трубочку ушами

начинает «укатывать» его «промутить» собственные шмотки на благо всех. Обычно рано

или поздно это случается. Очень дорогие вещи к баландерам, конечно, не попадают: у них

уже есть задание от оперов, принимавших новенького и видевших, во что он одет, —

«прислать вещички на базу»…

Так что тысячу раз подумайте, прежде чем оставаться в «рабочке». Хотя, в том мире у

каждого своя дорога…

14. Тюремная валюта

Как и в любом другом замкнутом пространстве, эдаком государстве в государстве, в

тюрьме шкала ценностей совершенно иная, чем на свободе. В связи со строжайшим

запретом на хождение валюты любой страны мира по ее территории, заключенные,

руководствуясь минимально необходимыми «для полного счастья» приоритетами,

установили свою систему эквивалента денег. Самыми главными ценностями в тюрьме

являются чай и сигареты (табак). Есть еще менее значимые «мелочи» типа сахара, сала, колбасы, но если в хате нет чая и курева, хата считается сидящей «на голяках». Поэтому

так удивляются родственники, когда при встрече с адвокатом он передает настоятельную

просьбу от подследственного, чтобы в передачах было побольше сигарет и чая. На чай и

сигареты играют «под интерес»; ими рассчитываются с баландерами за «ноги»; на них

можно обменять вещи, необходимые для поездки в суд, где все-таки хочется выглядеть

получше перед родными и друзьями; на них можно выменять еду.

Если вы заехали в общую хату, вас тут же попросят, если у вас есть, дать сигарет и чая на

«общак» (при нормальной постанове в общей хате имеются две большие емкости под чай

и табак, откуда могут брать все по мере потребности; при «беспредельной» — у вас

просто все отберет «первая семья»). То же самое происходит на «тройниках», где

практически не бывает «беспредела»: чай и сигареты ссыпаются в общие емкости и

расходуются очень бережно. Если кто-то выезжает из хаты, его обязательно снабжают

«пайкой» на дорожку.

Нас с подельниками раскидали по второму корпусу: я сидел на четвертом этаже, Стасов и

Знаменный — на третьем, Черноусов — на втором. Но благодаря баландерам мы все же

общались, передавая через них по возможности ничего не значащие по содержанию или

имеющие значение только для нас записки. Часто приходилось выручать подельников

чаем и куревом, да и я неоднократно посылал к ним «ноги», когда в хате начинались

«голяки».

Был еще один способ «загона» в хату чая и курева — заработать. Я уже писал, что

заключенные, особенно уже имеющие за плечами пару-тройку сроков, «промышляли»

разного рода поделками, которые можно было потом «промутить». Но если на зоне что-то

сделать руками не составляло труда, то в камере, кроме сырья из хлебного мякиша, не

было больше ничего. Вот тут-то и пригодилось мое высшее художественное образование!

Я стал под заказ баландеров и народа из соседних камер рисовать «марочки» — чисто

тюремную ценность, которая вряд ли по достоинству оценивалась адресатом на свободе,

но изготавливалась с особой любовью и обязательно со значением. Это обычный носовой

платок со светлым полем в центре, на котором рисовалась своеобразная поздравительная

открытка. Надо сказать, что занятие это требовало точности (резинкой-то рисунок уже не

сотрешь!), усидчивости и терпения, потому что рисование на тонкой ткани цветными

шариковыми ручками — дело скрупулезное. Зато через несколько часов я бросал на

«общак» 4-5 «кораблей» чая и пару пачек сигарет.

Несмотря на строжайшие запреты, по тюрьме все равно ходили купоны и даже доллары.

Понятно, за хранение можно было лишиться части здоровья (в основном «убивали»,

пытаясь узнать, как это к вам попало и кто ваши «ноги») и угодить надолго в ШИЗО.

Поэтому проплаты деньгами производились в основном со свободы. Таким образом

решались самые разнообразные вопросы — от перевода подследственного в более

лучшую камеру до «утяжеления» передачи.

И все же чай и сигареты — это главная тюремная валюта.

15. Передачи

Тому, кто, слава Богу, никогда не был в тюрьме, довольно тяжело объяснить ни с чем не

сравнимое чувство радости, когда открывается «кормушка» и тебя подзывают для

получения передачи. Все это несколько часов назад было любовно собрано руками

дорогих тебе людей — помнят, не забывают! Кусочек дома, частичка свободы… И тут же

наваливается жуткая тоска, которую я испытывал каждый раз: как они там все это тянут, как отрывают от себя? Ведь им там тоже без меня не сладко приходится...

Родственники, занимающие очередь с 6-00 утра около окна для приема передач и

постоянно общаясь между собой, уже досконально знают, сколько чего вам надо, что

можно, что нет, чего нужно побольше (конечно же, чая и сигарет!). Для заключенного

очень важна регулярность передач. Я знал, что мне принесут передачу в первых числах

каждого месяца, и поэтому мог как-то рассчитать количество выкуриваемых сигарет и

немного потянуть с едой. Естественно, когда кто-то в камере на «тройниках» получал

передачу, в трапезе участвовали все. В общих хатах было по-другому: при нормальной

постанове получивший «кабана» давал на «общак» сколько считал нужным, а остальное

делил со своими «хлебниками» (с теми, с кем он вместе «хавал»). Становились

«хлебниками» в основном те, кто получал передачи, и таким образом удавалось

практически не питаться тюремной баландой. В «хлебники» к получающему хорошие

передачи всеми силами старались пролезть те, кто их не получал. А таких паразитов было

— хоть пруд пруди! «Тройниковские» «куры» практически поголовно питались за чужой

счет, что являлось одним из главных условий при заключении договора с «опереттой». В

связи с тем, что все они были с целым ворохом судимостей, у них не было ни кола, ни

двора, ни тем более близких людей, которые носили бы им передачи.

В лучшие времена и нам с сокамерниками удавалось протянуть несколько месяцев на

домашней еде. Кстати, иногда каким-то чудом горе-поварам с «рабочки» удавалось

«накрутить» что-то более-менее съедобное, например, гороховый суп или подобие борща

из свежей подгнившей капусты, которые еще можно было как-то употребить в пищу. И

тогда мы брали свои «пайки», добавляли туда пару бульонных кубиков типа «Галина

Бланко», крошили колбасу, зелень и получалась довольно сносная еда.

Передачи подследственным разрешалось передавать только близким родственникам —

матери, отцу, сестре, брату, жене, детям. Когда приносила передачу, например, бабушка, могли возникнуть некоторые проблемы, а если сожительница или друг — передачу

вообще не принимали. Это, скорее всего, связано с очередной «уставной» опасностью

умышленного отравления заключенного (может, когда-то такие случаи были?).

Типичный набор летней продуктовой передачи: чай (200-300 г); сигареты без фильтра (20

пачек); сало (500 г); колбаса копченая (1 палка); сыр (400 г); сахар (1 кг); варенье (в

целлофановом пакете, стеклянные банки запрещены, 500 г); бульонные кубики; помидоры, огурцы (1 кг); яблоки или любые другие фрукты (500 г), пару рулонов туалетной бумаги.

Это из долгохранящегося. Передавали еще и некоторые продукты, которые нужно было

съесть сразу, например, вареную картошку, тушеное мясо и т. п., но летом все это могли не

принять. Зимой все свежее в основном заменялось консервациями, сухофруктами. Все, что

вы получаете в передаче, занесено в список, написанный рукой вашего родственника.

Передачу вы принимаете исключительно по списку, который вам предоставляет шнырь.

Если чего-то вдруг не хватает, можно смело засаживать «хипиш» («кипиш») вплоть до

вызова опера — вас обокрали. Вместе с продуктовой передачей можно было передать

ручки, тетради, телевизионную программку, лекарства. Я рассказываю о «положенном»,

но на самом деле у большинства заключенных передачи были гораздо богаче. Дело в том, что система оставалась системой на всех уровнях, не исключая и приема передач.

Родственники подследственных за взятки и подарки договаривались с приемщиками о

передаче некоторых «неположенных» продуктов (алкоголь полностью исключался), можно

было передать практически любую по весу передачу и без очереди. Те, кто ездил сюда по

много месяцев, «решали вопрос» и пользовались такими своеобразными льготами. Мне,

например, на день рождения передали огромный торт (само собой, пришлось угостить

шнырей с передач). Сигареты обычно требовали вынимать из пачек и складывать

россыпью в пакет. Я получал их в пачках, причем даже не вскрытых, что дало

возможность родственникам, пометив одну из пачек маленьким крестиком, время от

времени передавать мне в них короткие записки.

Но это далеко не предел! Как выяснилось намного позже, в тюрьму при желании можно

было затащить мобильный телефон или даже автомат Калашникова (конечно, шутка, но не

такая уж и далекая от правды) — это просто стоило намного дороже. Заметьте, все это

было возможно только благодаря соответствующим «движениям» со свободы. Когда

понимаешь, что весь этот мир насквозь пропитан взяточничеством, особенно обидно

становится, когда те же продажные насквозь менты, не моргнув глазом, вершат над тобой

суд, обвиняя тебя в соучастии в получении взятки…

Говоря о вещевых передачах, нужно коснуться тюремной моды. Естественно, несмотря на

устойчивое мнение среди зэков, что ничего теплее фуфайки в природе нет, подавляющее

большинство заключенных в СИЗО носило цивильную одежду. Некоторые ходили в том, в

чем их взяли при аресте. Кто-то находил возможность перед отправкой в следственный

изолятор переодеться в вещи похуже еще в КПЗ. Большинству же передавали вещевые

передачи с одеждой для теплого и холодного времени года. Типичный подследственный

среднего достатка выглядел примерно так: самый главный атрибут — спортивный костюм;

на ногах — кроссовки или туфли (зимой — возможно полусапоги); для передвижения в

камере — комнатные тапочки. Для бани у него обязательно были припасены «вьетнамки»

или что-то похожее (иначе грибок гарантирован). В «торбе» — пара футболок (зимой — в

идеале теплая тельняшка или что-то типа кальсонного набора); хороший теплый свитер;

три-четыре пары трусов (желательно не типа плавок и ни в коем случае модные «трусы в

задницу», обязательно нейтрального цвета: красный, нежно-розовый и голубой цвета

недопустимы вообще ни в чем); три-четыре пары носков, в том числе теплых; куртка

попроще, но теплая, или фуфайка; на голове в зимнем варианте — теплая вязаная

шапочка; вязаные перчатки.

Но вы не можете себе представить, во что в тюрьме бывает одет народ! Все зависит от

«грева» со свободы или умения «намутить» себе шмоток. Я видел опустившихся людей в

грязных и рваных обносках, сквозь дыры в которых было видно обезображенное сыпью и

язвами тело, и франтов, таскающих за собой по камерам огромные неподъемные баулы с

барахлом. По камере такой зажиточный подследственный ходил в махровом халате, на

прогулку выходил в спортивном костюме за триста долларов, а на суд ездил в дорогой

тройке «от Диора». Такое могли позволить себе только спортсмены-рэкетиры или

авторитетные бизнесмены. Но в связи с ненадежностью положения любого заключенного

в тюрьме иметь такие гардеробы довольно рискованно. Самый идеальный вариант я

описал чуть выше.

Естественно, что все передаваемые вещи тщательно проверялись, а в особых случаях по

заданию оперов иногда даже вспарывали подкладки и отрывали каблуки (туфли со

стальными супинаторами не принимали). Ничего, мы потом все подшивали, матерясь, но

все же понимая, что им за это платят зарплату.

16. «Куры»

Несмотря на то, что я уже много и довольно подробно писал выше об этой уникальной по

своей беспринципности прослойке заключенных, я все же решил посвятить им главу —

оно того стоит.

Для большинства неоднократно судимых внешний мир по ту сторону колючей проволоки

являет собой то же самое, что для нормального человека тюрьма или зона. Они уже не

представляют себе жизнь вне пространства, строго ограниченного стенами с дозорными

вышками на них. В те короткие месяцы, а порой и дни, когда их выпускают по окончании

срока, они чувствуют себя крайне дискомфортно и искренне возмущены отсутствием

«понятий» у обитателей этого чуждого для них мира. Он их бесит и раздражает, нагло

сверкая яркой соблазнительной мишурой, на обладание которой они не имеют никакой

возможности претендовать по банальнейшей причине — полному отсутствию денег.

Однако острое желание есть и пить в конце концов берет верх над чувством

самосохранения. Мысль о том, что деньги можно заработать, никогда не посещала эти

бестолковые головы. Зато деньги можно украсть у тех, кто в поте лица своего, тоже,

кстати, постоянно рискуя пополнить ряды обитателей тюрем, зарабатывает себе на хлеб

насущный собственной головой и руками. И снова тюрьма… Не мудрено, что у таких

моральных уродов нет ни семей, ни родственников — все давно поставили на них крест. А

значит, никто не побеспокоится нанять адвоката, «решить вопрос», принести «дачку».

Почти всегда этот тип заключенных за кусок милицейского сала и курево вешает на себя

кучу нераскрытых «эпизодов», похожих на тот, что совершили они. А какая разница? Все

равно сидеть — одну ты квартиру «выставил» или десять. Причем величина иска

потерпевших для них не имеет значения: иск выплачивается до тех пор, пока преступник

сидит за решеткой, и перечисления столь мизерные, что «терпила» никогда не получит все

деньги за свои украденные материальные ценности назад.

Итак, для меня постепенно вырисовались два типа «кур» — «куры» со свободы, бомжи,

подрабатывающие в ИВС и КПЗ, чтобы не сдохнуть с голода, и «куры», сидящие в тюрьме

или в зоне за совершение преступлений и работающие на оперов за тюремные блага или

обещание походатайствовать перед судом о смягчении наказания (возможность выбора

зоны для отсидки, попадания под льготы и т. п.). Примером первого типа можно назвать

Борю, которого ко мне подсадили в ИВС. Наверняка, он не совершил ничего

криминального, а просто хотел прибарахлиться и элементарно набить брюхо, для чего и

пришел просить «Христа ради» у ментов.

Второй тип пострашнее. Это завербованные заключенные, которые официально работают

информаторами, имеющие кодовые клички и специально заведенное на них дело, куда

подшиваются их донесения. Попадают они под ментовский колпак по самым разным

причинам, но только не по собственным убеждениям. Под такого заключенного-кандидата

опера даже могут сделать «постанову», окрутить его, поставить в безвыходное положение, а затем завербовать. В тюрьме полно разного рода «обиженных» и «галимых», которых

никак не устраивает их теперешнее положение. Это подследственные «без флага, без

родины»; проигравшиеся; запоровшие в прошлую судимость «бока», и теперь не очень

рвущиеся в разборки на «общаке»; «опущенные», которые не хотят в «обиженку»;

«петухи», которые не хотят в «петушатню» — все они попадают под оперские

«разработки». После вербовки их засылают на «тройники», где помещают в хорошие

теплые камеры под какого-нибудь «хозяйственника». Можете мне поверить: на

«тройниках» нет ни одной камеры, где бы ни сидела «курка». Кстати, отличить ее просто: почти наверняка это ранее судимый рецидивист, единственный среди сидящих по первой

судимости в камере, куда вы попали. Он типа «смотрящий» за камерой — опытный,

наглый, болтливый и спящий в полглаза и пол-уха. Его крайне раздражает, когда кто-то с

кем-то шепчется или без его ведома передает маляву в другую камеру. Он должен знать

все «движение». Почему? «Посидишь с мое — поймешь». И бесконечно заводит

разговоры исподволь о вашей «делюге», вроде как интересно ему — как же это так у вас

получилось все? Вот мусора вонючие, честных людей в тюрьму посадили! Но им же, мол,

ничего не докажешь, что вы не виноваты, так ты мне расскажи, я может чего посоветую.

Иногда это выглядит дешево, и все сразу становится понятно, но иногда вас «крутят»

настолько профессионально, что только приобретенный горький опыт, обостряющий

инстинкт самосохранения до паранойи, не позволяет вам задать этому «адвокату»

наболевшие вопросы.

Если «курица» давала мало информации, а тот, под кого она была подсажена, никак не

хотел «колоться», опера, предупредив стукача, что будет какое-то время плохо,

использовали еще одну тактику: в течение нескольких суток через камеру «прокручивали»

человек 10-15. Два-три раза в день открывались двери, кого-то заказывали «с вещами» на

выход и тут же забрасывали одного-двух новеньких. Бывало, с «вокзала» к нам подселяли

такое количество народу, что негде было развернуться! Максимально у нас в камере двое

суток было 9 (!) человек. Спали, само собой, по очереди, да и сидели на наре тоже…

Но следствие у «курицы» тоже шло, и ее время от времени вывозили для допросов,

следственных экспериментов или там еще куда. Их, правда, оберегали и сажали в

отдельные «боксики», пока за ними не приезжала машина. Но работники тюрьмы все

равно недолюбливали эту мразь (не раз «куры» сдавали операм контролеров, и те за связь

с зэками вылетали с работы), и, бывало, «ошибались», сажая их в «боксик» вместе со

всеми. Разборка с опознанным стукачом была молниеносной: его нещадно избивали

(иногда до полусмерти — слишком сильно некоторые страдали от его доносов) и

«выламывали». Рассказывали, что «серьезные пацаны» находили их и на свободе, причем

гниду могли и казнить.

«Под меня» очень долгое время сидел молодой, но уже имеющий три ходки, стукачок —

Гена по кличке Лис. Биография стандартная: специнтернат, «малолетка», «взросляк». Весь

в «мастях» (татуировках), уникально безграмотен (в слове «еще» это чудо умудрилось

сделать четыре ошибки — «исчо»!), но по тюремной жизни плавал как рыба в воде. К его

чести, он обладал уникальным качеством располагать к себе попкарей, баландеров и

улаживать дела с операми. В принципе, уже потом, зная, что он работает на оперов, мне

сиделось с ним спокойно. По крайней мере благодаря ему на Новый год мы выпили

спирта, достали еловую веточку, да и сам новогодний стол был почти как на свободе — и

ольивье, и заливная рыба, и торт. Именно на его шкуре я впервые попробовал сделать

татуировку. Это была выдающаяся композиция! На животе с помощью самодельной

«машинки» из электробритвы я набил ему Иисуса в трех ипостасях — простой смертный,

страдалец на кресте и Бог, на груди от плеча до плеча — ангелочки, держащие в руках

ленту с надписью «Прости за слезы матери», на правом предплечье — мадонну с

младенцем. Оказалось, что ничего сложного в этом нет, как рисовать карандашом, вот

только он извивался от боли, особенно когда «били» живот: игла была сделана из куска

струны, «гуляла» в стержне от ручки и «била» вкривь и вкось, вырывая кусочки кожи. Но

все получилось здорово, хотя тематика… Лис прикладывал к свежему рисунку тряпочку,

смоченную собственной мочой, чтобы не было инфекции и быстрее зажило. А краску

изготавливали из сажи (поджигается кусок каблука, затем коптится специально

принесенная баландой стеклянная банка, с которой аккуратно лезвием счищают сажу в

емкость), перемешанной с водой, мочой и раствором хозяйственного мыла. Пока мы

работали, знакомый попкарь стоял «на шарах», чтобы нас не «зажопил» корпусной

(прапорщик, начальник смены). Изготовление наколок тоже было строжайше запрещено.

Лис тоже прятался на «тройниках», и самым страшным для него был выезд на первый

корпус в общую хату. Он боялся этого панически, и поэтому, когда его «спалили» с

передачей ксивы, где он предлагал за 50 долларов передать письмо на свободу, он умолял

опера, чтобы его не отправляли со второго корпуса. Вернувшись в камеру страшно

избитым и бледным, как стенка, он вечером отправился в карцер на пять суток, но остался

на «тройниках». И все равно эта мутная хитрая рожа крутилась, как могла: он постоянно

договаривался с операми, и в камеру с «вокзала» на день-два въезжали разные хлопцы

«при шмотках», которые он у них «отмучивал» и менял у баландеров, а самые дорогие

отдавал оперу. Пару кожаных курток он даже умудрился выгнать на свободу! Мне было

дико смотреть на это «движение», но ничего поделать я не мог, и не смог бы, даже если бы

захотел.

Таких «кур» под нас с подельниками подсаживали еще много, но Лис являл собой нечто

особенное. Думаю, что мне еще не раз придется вспомнить о нем. Не знаю, насколько

повлияла информация, которую он подавал обо мне, на ход последующего судебного

процесса, но у меня сейчас почему-то не возникает чувства ненависти, когда я вспоминаю

о нем…

17. Шмон

С этим явлением любой взрослый (к сожалению, многие дети и подростки тоже),

живущий в «постсоветском» пространстве, хорошо знаком. Нас шмонает налоговая

инспекция, тем, кто служил в армии, хорошо знакомы шмоны в казармах и «личные

досмотры»; если вы небриты, небрежно одеты и, не дай Бог, выпивши, вас могут

прошмонать доблестные блюстители порядка прямо на улице; офисы предприятий

шмонают разные контролирующе-проверяющие организации, которых скоро станет

больше, чем самих фирм, а потом шмонают их руководителей, отбирая взятки. Нам не

привыкать! Вот только никто из шмонающих никогда не задумывался над тем, как этот

процесс унижает и оскорбляет человеческое достоинство — работа у них такая.

Тюремный шмон — это акция особого порядка, блистающая своей беспредельной

отмороженностью. Его проводят контролеры, собранные со всех корпусов, причем этот

«праздник» на время его проведения обычного попкаря превращает в совершенно

уникальное существо — шмонщика, с напрочь отсутствующими человеческими

качествами. Правда, нет правил без исключений, но обо всем по порядку.

Обычно шмон сваливался на подследственных как снег на голову. Хуже всех приходилось

крайним камерам на этаже, потому что, как правило, начинали именно с них. Остальные

по звукам, доносящимся из шмонаемой камеры, сразу догадывались, что происходит. Со

временем мы уже могли примерно рассчитать время проведения шмона — где-то раз в

месяц, обычно в первых числах (это не означает, что не было внеплановых шмонов, но

они проводились не без причины). Когда я сидел в камере вместе с Лисом, он

договаривался с баландерами или попкарями, и нас предупреждали о шмоне заранее,

бывало даже за день-два. В камере срочно наводился порядок: прятали все

«неположенное» — сплавляли баландерам заточку, выбрасывали «мойки», прятали

«причалы» и распускали «коней». Что-то удачно спрятать в камере мог только зэк,

обладающий большим опытом: у шмонщиков тоже опыта хватало, и иногда на свет Божий

из каких-то неведомых нам «нычек» извлекались предметы, о существовании которых мы

даже не подозревали. Бывалые «каторжане» рассказывали, что когда нужно было надежно

спрятать что-то небольшое, например, деньги, зэки «торпедировались» — сворачивали

продолговатую «торпеду», обернутую целлофаном, и всовывали себе в прямую кишку. Но

и менты знали об этом «тайнике» и часто, особенно на этапах, заставляли делать глубокие

приседания. Еще в прошлом делали «карман» — под грудью делался надрез, и под кожу

всовывалась остро отточенная ложка, которая прорезала пространство между кожей и

ребрами, куда затем вставлялась деревянная дощечка. По мере заживления раны дощечку

периодически вынимали и вставляли обратно. Когда рана заживала полностью, под

грудью, прикрытый складкой кожи, образовывался «карман», в который можно было

спрятать небольшой предмет (например, отмычку, деньги, золотой зуб и т.п.).

Итак, сам процесс. Открывалась дверь и звучала команда: «С вещами на коридор!» Нас

выводили из камеры в коридор и один-два шмонщика вытряхивали все из наших баулов

прямо на грязный пол. Иногда заставляли выносить и скатку, которую прозванивали

металлоискателем. Остальная «шмон-команда» из трех-четырех человек, вооруженная

специальными щупами, крючками и разными другими приспособлениями, призванными

облегчить нелегкий труд, во главе с офицером заходила в камеру и переворачивала там все

вверх дном, с каким-то садистским наслаждением круша весь наш скромно

организованный быт — срывая занавески на нарах, обрезая сплетенные из кусочков ткани

бельевые веревки, ломая сложнейшее приспособление — антенну, которую мы соорудили

из чего только можно было. Мы с ужасом слышали звуки летящих на пол мисок, кружек,

ложек, грохот «киянки» по решетке (не подпилена ли часом?), мат-перемат и веселое

ржание — действительно, что может быть веселее шумного разбрасывания барахла! Если

где-то в нычке находили что-то не особенно страшно запрещенное, то грозно спрашивали:

«Чье?» Камера дружно отвечала, что не знает, что было еще до нас. Прокатывало. Правда, не всегда. Иногда, когда камеру все же заставали врасплох, отобранную «заточку» кто-то

из тюремных старожилов должен был взять на себя и съездить на пару суток в карцер.

Все это обычно длилось около десяти минут, и если камера была «чистой» и ничего

запрещенного не находили, шмонщики шли к следующим беднягам, а нас заводили

обратно. В коридоре кучей лежало «неположенное» — пластмассовые бутыли для воды,

самодельное «мутило» (кипятильник), разное тряпье, которое по каким-то причинам им не

понравилось, обломки нашей антенны, веревки и еще много разного всего, что

представляло ценность для нас, но раздражало их. То, что творилось в нашей камере,

словами не описать — погром! Пол был устелен всем, что можно было вытряхнуть из

сумок и пакетов, сбросить с нар и со стола. Потом, когда мы потихоньку все разбирали, оказывалось, что не хватает нескольких пачек «Ватры», прилично отсыпан чай, пожраны

бутерброды, которые мы приготовили к обеду, бесследно исчез кусок сала… Проходило

несколько дней, прежде чем наша жизнь снова налаживалась. Но не всегда все так хорошо

обходилось.

«Прессонуть» камеру могли еще и на шмоне. Вдруг на очередном шмоне отметалось

такое, что никто никогда не забирал, вплоть до ручек и тетрадей. Или шмон проходил как-

то особенно тщательно и долго, или в вашей хате ни с того ни с сего делали подряд

несколько шмонов… Ответ на то, почему камеру «прессуют», по большей части был

прост: «курица» запорола какую-то «бочину». Хотя был и другой вариант — создание

«нерасколовшемуся» подследственному жестких условий, своеобразное воздействие на

его психику, которое в купе с остальными «оперативными средствами» иногда давало

необходимый следствию эффект. Как раз при шмоне именно этот зэк страдал больше всех: это у него что-то пропадало, это у него «находили» что-то запрещенное, подложенное ему

«куркой».

На первом корпусе шмоны проходили несколько иначе. Всю камеру выводили в коридор,

оставив в ней одного из заключенных за старшего. Это делалось для того, чтобы якобы

соблюсти демократические принципы — все, что будет найдено, он должен видеть своими

глазами и рассказать потом всем, что это не подкинули. На самом деле старший

(«смотрящий за хатой») «решал вопрос» со старшим у шмонщиков. В общей хате всегда

было много «неположенного», например, электрическая печка, самодельные карты, иногда

шприцы (не только для наркоманских утех — многие больные кололи себе лекарства) и

разные другие предметы, которых бы камера лишиться не хотела. «Первая семья» или

«братва», как они себя называли, не просто беспредельничала, занимая лучшие места на

нарах, получая оброк с каждого «кабана» и распределяя обязанности в хате. И у них были

свои обязанности — они должны были поддерживать в камере порядок (главного

«смотрящего», как и всех в «первой семье», знали, а иногда и назначали, «начальники», и

до тех, пока не случалось какое-нибудь ЧП, ему позволялось руководить хатой. Понятно, что половина из них «барабанила на «оперетту»). В обязанности «смотрящего» в том

числе входило и умение найти подход и рассчитаться со шмонщиками. «Первая семья»

хранила специальный запас — три-четыре пачки хорошего чая и пять-десять пачек

сигарет, которые «смотрящий» отдавал старшему шмонщику за то, чтобы он и его бригада

не очень сильно шмонали хату. Так оно обычно и происходило — и волки были сыты, и

овцы целы. Но когда тюремное начальство требовало «показателей» для отчетности,

договориться не удавалось и хата «линяла» на все, что было «нажито непосильным

трудом».

Точно так же и мы, бывало, договаривались со шмон-командой, хотя это было намного

тяжелее сделать, чем в общей хате, а сама такая возможность выдавалась только тогда, когда с ними, крайне редко, не было опера.

18. Карцер

В тюремный штрафной изолятор (ШИЗО, карцер, подвал) можно было угодить как по

официальному обвинению в нарушении режима содержания, так и по причинам, не

зависящим от вашего поведения. К официальным нарушениям можно отнести: драку в

камере, наркотическое или алкогольное опьянение, настойчивые требования об улучшении

условий содержания и возмущения по этому же поводу, хранение запрещенных предметов,

попытку побега, самоубийства, объявление голодовки. Альтернативные причины могли

быть самые разнообразные. Например, когда меня вывозили для очных ставок, допросов

или следственного эксперимента в ИВС (я показывал, как мы со Стасовым укладывали в

машину купленную аппаратуру), по возвращении меня тщательно шмонали на боксиках.

Если бы у меня нашли что-то запрещенное — карцер. По прихоти опера можно было

«упаковаться» в ШИЗО за переданную маляву, неожиданно для вас найденные при шмоне

в ваших вещах «неположенные» предметы, перекрикивание через «решку» с соседней

камерой и т. п. Как говорят, «был бы человек»…

В СИЗО и в зоне штрафной изолятор находится в подвальном помещении, поэтому о

заключенных, посаженных в него, говорят, что он попал «на подвал». В Харьковском

СИЗО «на подвале» находились и камеры, где до моратория на смертную казнь сидели

«вышаки» — осужденные к высшей мере наказания. Бывалые говорили, что когда-то

Харьковская тюрьма была исполнительной, т. е. где-то в ее недрах эти приговоры

приводились в исполнение. Откуда-то из далекого прошлого по тюрьме бродила фраза

«ему намазали лоб зеленкой», означавшая, что кому-то дали расстрел.

Мы проходили мимо камер «вышаков» на прогулки. Страшно подумать, что чувствовали

сидящие в них люди, ожидая своего «последнего этапа»… В случае вынесения судом

приговора о высшей мере наказания кассационная жалоба на это решение

рассматривалась Верховным судом автоматически, даже в случае, если сам

приговоренный ее не подавал, и случалось, что решение первой инстанции отменяли. Мне

довелось общаться с двумя бывшими «вышаками», которым приговор заменили

пятнадцатилетним сроком. Это психически надломленные люди, замкнутые в себе,

совершенно по другому, как-то слишком бережно относящиеся к оставленной им жизни и

способные по-детски радоваться солнышку.

За что я попал «на подвал», я уже рассказывал, поэтому повторяться не буду, а расскажу о

впечатлениях от этой «поездки».

Вечером, после того, как я приехал с суда, меня «заказали без вещей», отвели вниз в

дежурку, где я расписался в постановлении о водворении меня в ШИЗО на десять суток.

Честно говоря, у меня теплилась надежда, что все обойдется. Хрен там!

Вход в карцер находился через коридор с противоположной от «вышаков» стороны.

Большие кованые двери, за которыми были еще два ряда решетчатых дверей, узкий

коридор, в котором с трудом могли разойтись два человека, бетонный пол и десяток камер

в один ряд.

Меня заставили снять верхние вещи (дело было зимой), сложили их в картонный коробок, взамен дали какое-то рванье. Самое неприятное было то, что отобрали фуфайку, которая

могла служить и одеялом, и подушкой. Камера №1, в которую меня поместили, была

размером 2 х 1,5 метра с заколоченным окном и «шубой» на стенах. Две нары, одна над

другой, пристегнутые цепью к стене, отбрасывались только в 22-00. В 5-00 утра меня

будили и из коридора опять наглухо притягивали нары к стене. В левом углу находилось

никогда не чищенное отхожее место, которое у меня язык не повернется назвать унитазом, а около него — малюсенькая табуреточка; торчащая из стены труба, откуда подавалась

вода два раза в сутки, — и все. Кормежка — 1 раз в сутки (половник баланды, в десять раз

хуже обычной тюремной — одна вода, и кусок черного хлеба). В принципе, все это можно

было бы пережить, но в голове намертво засели рассказы о том, как ежедневно

заключенных в карцере избивают до полусмерти, и это отнюдь не прибавило мне

оптимизма. С одной стороны, я понимал, что меня, по идее, избивать не должны, потому

что я все-таки езжу на суд. Если бы у меня были явные следы от побоев, то тюремному

начальству могло не поздоровиться. А с другой стороны, я прекрасно знал, что эти скоты

умеют бить, не оставляя следов. Но даже не это было самым неприятным. В карцере

нельзя было иметь при себе ничего, поэтому я не мог взять с собой мои записи и как

следует подготовиться к предстоящим свободным показаниям. Короче, я был подавлен и

расстроен до невозможности.

Промаявшись до «отбоя», я кое-как попытался умоститься на жестких досках нары и

уснуть. Какое там! Пацаны из соседних камер начали «пробивать» кто сидит рядом и

«надыбали» на двух девушек, получивших двое и пятеро суток штрафного изолятора.

Одна сидела за драку с сокамерницей, а другая, наркоманка, где-то раздобыла «колеса» и

до сих пор была «под кайфом». Первая бодренько ржала в ответ на сальные шутки и

пыталась жутко пошло и плоско шутить сама, а вторая вяло материлась, жалуясь на то, что

ее сильно избили мусора. От скуки я какое-то время обречено слушал эти бредни, которые

иногда все же вызывали у меня улыбку, а потом, найдя какое-то положение, в котором не

так болели уткнувшиеся в доски кости, уснул.

Разбудил меня голос попкаря, который велел слезть с нары и притянул ее к стене. Ага, пять часов утра. Потом он открыл кран, и я смог умыться и попить ржавой воды. Через

полчаса появился знакомый баландер, который, раздавая баланду, сунул мне небольшой

пакет с парой бутербродов, пачкой сигарет и спичками. Я был рад несказанно! Курить в

карцере было запрещено, но братки-заключенные в каждую щель напихали бычков и

спичек с кусочками «чиркала». Подышать дымом можно было после отбоя, когда

контролер прекращал «шариться» по коридору. Слегка перекусив, я тщательно спрятал

сигареты и настроение у меня немного поднялось.

Через какое-то время меня «заказали» на выход, переодели и повели в дежурку. Там

«корпусной» отвел меня в мою камеру, дал пять минут на сборы, и затем мы отправились

на боксики — ехать на суд. Ощущение, что я весь покрыт липкой вонючей грязью, не

покидало меня ни на минуту.

С суда мы вернулись около пяти часов вечера, и меня опять водворили в карцер. Через час

попкарь предупредил, чтобы вели себя тихо: начальник оперчасти будет делать обход.

Весь подвал затаил дыхание. Моя камера была первой, и когда в коридоре раздались

голоса, а затем загремели ключи в дверях, я, несмотря на страх перед неизвестностью, пытался себя успокоить: что бы там ни было, но это закончится раньше, чем у других. В

камеру ввалился краснорожий начальник режимно- оперативной части, пьяный, с

резиновой дубинкой в руке. Я вытянулся по стойке смирно и назвал имя, фамилию и

статью, чувствуя, как от лица отливает кровь. Режимник качнулся в мою сторону, дернув

рукой с дубинкой, и я приготовился к худшему. Но тут попкарь сказал: «Этот на суд

ездит». Красную морду перекосила гримаса разочарования, и он, еще секунду помедлив,

развернулся и вышел из камеры. Когда за ними закрылась дверь, я в бессилии опустился

на табурет: сердце бешено колотилось, холодный пот заливал глаза. Мне не верилось, что

для меня сегодня уже все закончилось. А в коридоре гремели ключи в замке следующей

камеры. Молодому парню с первого корпуса досталось по полной программе — садист,

несмотря на крики, избивал его минут пять, матюгаясь и приговаривая: «Я тебя, падлу, научу, как нарушать режим содержания!» Не тронули кого-то еще в одной камере, а

остальным пришлось не сладко. Особенно сильно кричала наркоманка, которую эта

сволочь била по свежим ранам… Я засыпал под стоны и маты обитателей карцера, в

бессильной злобе перебирая в голове варианты идиотских планов страшной мести.

А наутро, когда нас выстроили на боксиках перед отправкой на суд, проходивший мимо

«наш» опер отозвал меня в сторону и шепнул: «Вызови врача, заболей!» Я до сих пор не

пойму, какое чувство у него возникло при виде меня, но подозреваю, что выглядел я ну уж

очень плачевно. Тем не менее, спасибо ему за гениальную идею! Я немедленно

пожаловался контролеру боксиков, что мне плохо и потребовал врача. Скорее всего, опер

уже поговорил с лепилой, потому что тот, потрогав мой лоб, сказал, что у меня высокая

температура. Тем не менее, я поехал на суд, а вечером, когда меня привели «домой» и я

снова собрался было в ШИЗО, «корпусной» сказал, что меня «подымают» в связи с тем,

что я заболел и есть справка от врача (как выяснилось, содержание в карцере больных

запрещено). Вот так и окончилось мое заточение в штрафной изолятор. Первое, что я

сделал в «родной» камере, — нагрел выварку воды и тщательно вымылся.

Раз уж я коснулся темы «физического воздействия» на подследственных, стоит немного

рассказать о методах ведения допросов и получения нужных показаний во время

следствия.

Целевое причинение физической боли подозреваемому, обвиняемому или осужденному —

это, скорее, правило, чем исключение в нашей пенитенциарной системе. Бьют при

задержании, во время следствия, после вынесения приговора, в местах лишения свободы.

Бьют за дело, за то, что мордой не вышел, бьют, отрабатывая приемы рукопашного боя или

учебные экстремальные ситуации, бьют просто так, сгоняя злость.

В то время по тюрьме ходила, ставшая крылатой, фраза «кума» (начальника тюрьмы): «Да

мне легче списать пять трупов, чем один матрац!» Это действительно было правдой:

человеческая жизнь в тюрьме яйца выеденного не стоит. А ведь в следственном изоляторе

содержатся люди, вина которых еще не доказана и они официально не признаны судом

виновными в совершении преступления! «Сюда просто так не попадают», «невиновные за

забором гуляют», «наказаний без вины не бывает» — общественное мнение всегда было

настроено на то, что раз тебя арестовали, значит, что-то там не чисто. Это тянется еще со

сталинских времен тотального стукачества, когда в одночасье менялось мнение о соседе, с

которым бок о бок прожито десятки лет: «Он все это время маскировался под хорошего

человека…» Ну что тут скажешь, когда к тебе, впервые в жизни угодившему под

следствие, относятся так же, как и к матерому уголовнику-рецидивисту? Почему

задекларированная в УК норма презумпции невиновности на деле — пустой звук, и к вам

еще на этапе предварительного следствия относятся как к уже виновному в том, что вам

инкриминирует обвинение? Почему подследственные должны содержаться в условиях,

несовместимых с элементарными жизненными нормами? Почему, наконец, возможно

невиновный человек должен терпеть все эти унижения? Даже не представляю, кому в этой

стране можно было бы адресовать все эти вопросы…

Вас могут избить в райотделе (а то и прямо на улице), если вы «слишком умный» и

достаете мусоров отказом показать, что лежит у вас в карманах или настойчивыми

требованиями документально объяснить причину вашего задержания, или предоставить

возможность позвонить, например адвокату. Запомните, что для них главное — получить

от вас первые показания или явку с повинной без чьего-либо постороннего присутствия и

таким образом застраховать себя от получения нагоняя за содержание вас под стражей без

причины. И они постараются их у вас получить, уж будьте уверены.

Если вас избили в райотдельском КПЗ, по быстрому оформляется протокол, что вы

оказали сопротивление при задержании. Бывало, когда в СИЗО из райотдела или ИВС

привозили страшно избитого задержанного, врач наотрез отказывался его принимать — в

карточке нужно было указать физическое состояние прибывшего, выслушать и записать

все его жалобы. Такую ответственность тюремные врачи брать на себя не хотят.

Заключенного или отправляют обратно отлеживаться в КПЗ, или правдами-неправдами все

же сбагривают «за бутылку» в СИЗО, где его прячут на «тройниках» до тех пор, пока он не

оклемается.

Время от времени обвиняемых вывозят в следственные кабинеты райотделов, УВД,

ОБОПа, СБУ для допросов, очных ставок и т. п. По идее, каждый раз перед тем, как

покинуть тюремные стены, подследственные должны проходить медосмотр — сдаем, мол,

в целости, сохранности. Этого, конечно, никто не делает. Поэтому, когда они

возвращаются обратно, лепило очень часто опять сталкивается с той же проблемой. Так

или иначе, но менты эту нелегкую задачу сообща решают, чего не скажешь о

заключенных. Многие после одного-двух выездов на допросы наотрез отказываются

выходить из камеры, когда их «заказывают». Я видел последствия таких допросов, после

которых люди неделями мочатся и харкают кровью, не говоря уже об отбитых

внутренностях и жутких гематомах. Вот некоторые из пыток, кроме классического

охаживания дубиналами, применяемых нашими торквемадами для получения

свежеиспеченного обвиняемого.

Вам на голову надевают противогаз (целлофановый пакет), дыхательную трубку

пережимают, и это длится до тех пор, пока человек не начинает задыхаться. Ему немного

дают подышать, затем все начинается снова. Часами. Как вариант, могут под противогаз

плеснуть нашатыря или хлора.

На вашу голову кладут толстый Уголовный кодекс с комментариями и бьют по нему

резиновой дубинкой. Такое ощущение, что вашу голову охаживают кувалдой. Но

рассечений и шишек нет.

На вас надевают старую шинель, плотно застегивают, руки сковывают наручниками и

подвешивают на специальный крюк (приковывают к батарее, трубе и т. п.). Затем бьют

резиновыми дубинками. Следов на теле нет, зато внутри…

Тот же вариант, но избиение происходит набитым песком валенком. Страшная вещь:

внутренние органы получают жуткие травмы, но опять же, снаружи ничего нет.

Ваши руки сковывают сзади наручниками, а затем, вывернув их вверх, подвешивают на

крюк. Через пять минут боль в выворачиваемых плечевых суставах становится

невыносимой.

В исключительных случаях (поимка маньяка, убийцы милиционера, сбежавшего из-под

стражи зэка, особо опасного бандита и т. п.) применяется весь арсенал пыток, о которых

вам когда-либо приходилось читать в самых жутких книгах о фашистах и инквизиции —

иголки под ногти, гениталии в двери и так далее.

Уверен, что с тех пор пыточный арсенал палачей, которых мы с вами содержим на

отчисления из наших зарплат, значительно расширился. Поговаривают, что кое-где уже

пытают током. Собственно, я не удивлен.

Но гораздо хуже приходится обвиняемым женщинам, с которыми у следствия возникли

проблемы. Понятно, что среди садистов-ментов, испытывающих наслаждение от

причинения боли другому человеку, женщины встречаются довольно редко, поэтому

«заниматься» этой «упершейся» будут исключительно ублюдки мужского пола.

Несчастная, попавшая в руки глумливых мужиков-извращенцев в ментовских погонах, по

которым давно плачет психиатрическая лечебница, даже не представляет себе, что ее ждет.

Помимо стандартного набора, о котором я говорил выше, без малейших колебаний

применяемого к ней палачами, даже самое воспаленное воображение не сможет

нарисовать картины тех унижений и пыток, которые порой ей приходится пережить (или

не пережить). Те, кто смотрел печально известную программу Николая Вересня «Без табу»

из-за которой он пробкой вылетел с канала «1+1», помнят ужасающий своими

подробностями рассказ женщины, проведшей в Харьковском СИЗО больше года и

перенесшей уму не постижимые пытки. Могу вас заверить: все это чистой воды правда —

и год без передач, и избиения, и групповые изнасилования, и насильные «опускания», и

все остальное, о чем эта несчастная женщина поведала украинцам, которые, поахав и

всплеснув руками, снова боязливо попрятались в свои квартирки-скорлупки и домики-

футлярчики. Никто уже и не помнит об этом, потому что каждый думает, что такое могло

случиться с кем угодно, только не с ним… Я никого не осуждаю, потому что когда-то тоже

так думал.

Так или иначе, но эта тема еще не раз всплывет в моем печальном рассказе.

19. ОМОН

Говорят, несколько лет назад ОМОН в тюрьме упразднили. Вы не представляете себе,

какое облегчение испытали заключенные, особенно находящиеся в общих хатах первого

корпуса.

Тюремный ОМОН — это два-три десятка молодых здоровенных ублюдков в

спецназовской униформе, вооруженных резиновыми дубинками, и с масками на рожах,

которые должны были обеспечивать порядок в СИЗО. Я не знаю, какие матери их рожали

и чему учили их в детстве, но присутствие мозгов в этих бритых головах на жирных

холеных шеях даже при беглом взгляде вызывало сильное сомнение.

Я уже говорил, что порядок в камерах поддерживался самими заключенными, и если у

кого-то «подрывало крышу» и начинался «хипиш», потасовка, она в редчайших случаях

могла перерасти во что-то серьезное. Все обитатели тюрьмы, исключая «этапки»,

«осужденки» и «рабочку», находились под следствием, и у каждого, несмотря на его место

в тюремной иерархии, теплилась призрачная надежда на то, что если его не оправдают, то

хотя бы дадут срок поменьше. А суд при назначении срока наказания обязательно

учитывал и тюремную характеристику. Так какой же смысл был устраивать в камере

серьезный мордобой или поножовщину, если это могло впрямую повлиять на количество

лет, которые вам доведется провести в зоне? Поэтому больших ЧП, которые не смог бы

утихомирить дежурный по корпусу наряд полупьяных контролеров, практически не было.

Омоновцы явно скучали, и это было самое страшное. Целыми днями они проводили в

спортзале, накачивая свои и без того огромные мышцы и остервенело лупя боксерские

груши руками и ногами. Почему-то они напоминали мне «домашнего» питбуля,

выращенного и натренированного для боя на смерть, но вынужденного скучать без дела и

терпеть хозяйские нежности. Такая собака рано или поздно обязательно сорвется с

катушек и кого-то покалечит. И тюремные омоновцы нашли себе развлечение. Время от

времени (в основном на первом корпусе и в «осужденках» и «транзитках» второго) они

проводили «учения». Происходило это примерно так: двери общей хаты неожиданно

распахивались и в камеру с истошными воплями врывался с десяток омоновцев в масках.

Я не знаю, как называлось это тренировочное «упражнение», но удары рук и тяжелых

ботинок летели направо и налево, круша челюсти и ребра изможденных заключенных.

Иногда вперед запускались одна-две овчарки, которые бросались на заключенных и рвали

на них одежду вместе с кусками мяса. Все, кто мог, старались спрятаться кто куда, лишь

бы не попасть под удары, после которых многие попадали «на больничку». И не дай Бог

кто-то пытался защититься каким-нибудь приемом — ему конец. Сразу вся омоновская

банда переключалась на него и «месила» беднягу до потери им сознания. Можете себе

представить состояние интеллигентного человека, сидящего по «хозяйственной» статье? А

тех, кто знает, что получит по своему обвинению год-два, а то и условно? Но все это

нужно было пережить, перетерпеть ради одного: однажды вернуться живым домой.

Еще эти моральные уроды тренировались на заключенных, когда камеру выводили на

прогулку или в баню, особенно зимой, когда фуфайка значительно уменьшает опасность

нанесения серьезного увечья (из-за этого многие от прогулки отказывались). Сотня

тащащихся на прогулку изможденных заключенных — чем не лакомый кусочек для тех,

кто безнаказанно хочет почесать кулаки? Подследственные проходили, словно сквозь

строй: по бокам идущей колонны выстраивались омоновцы и, выбирая зэков покрупнее,

буквально выбивали их из строя, отрабатывая на них удары руками и ногами. Даже при

следовании в допросные кабинеты от них можно было получить пинок за расстегнутую

куртку, за то, что руки не за спиной.

Их страшно ненавидели «строгачи» и «особисты». Планка у имеющих за плечами много

сроков падает в один момент. Я видел однажды, как омоновец прицепился за что-то к

одному «каторжанину» и тут же был послан куда подальше. Омоновец огрел его

дубиналом, но неожиданно получил такой увесистый удар в морду, что даже лихо

заломленный беретик слетел с головы. Арестанта били трое огромных омоновцев сначала

прямо в коридоре у нас на глазах, потом затащили в кабинет охраны, и вскоре его крики

совсем затихли, хотя было слышно, как его все еще буцали сапогами. Итог — десять суток

карцера.

Нет, это не пересказ отечественного фильма о немецком концлагере или американского о

попавших в плен к вьетнамцам морских пехотинцах! Это реалии Харьковского СИЗО,

которые, уверен, спокойно можно «примерять» и на другие подобные заведения в

Украине.

Несколько скандалов с получением тяжких телесных повреждений и даже смертью

подследственных от рук омоновцев, очевидно, и подтолкнули чей-то начальственный ум в

одну из редких минут просветления при выходе из запоя принять решение о прекращении

беспредела.

20. Тюремная иерархия

В тюрьме среди заключенных не существует четко разграниченной иерархии. Однако все

равно среди общей массы при желании все же можно было выделить те или иные

категории зэков, претендующие на кастовость.

Здесь не любят «хозяйственников», разного ранга руководителей, членов партий и

политических деятелей, офицеров Вооруженных Сил, ментов. Бывшие работники

милиции содержатся в отдельных камерах на «тройниках». Если вы служили в армии,

могут запросто прицепиться от нечего делать, хотя это бывает крайне редко. Если у вас, не

дай Бог, проколото ухо или вы как-то не так пострижены (например, длинные волосы,

панковский «гребень» или выбриты виски), вы можете попасть в серьезные неприятности.

То же самое касается «странных» татуировок.

Почти все, кто впервые попадал в СИЗО, считались новичками и за редким исключением

не имели права голоса. К ним относились снисходительно и внимательно смотрели за их

поведением. Если проходило время, и новичок не «порол бока», его терпели и принимали

в «семью». Собственно, на «тройниках» «семьей» можно было назвать всех обитателей

конкретной камеры. Они, как правило, «вместе хавали», что означало абсолютное доверие

друг к другу, сообща пили чай и делили между собой все, что приходило им в передачах.

Если кто-то из них попадал в ШИЗО, камера его «грела», передавая через баландеров еду

и курево. Если кто-то из камеры ездил на суд, ему отдавались лучшие шмотки. Если кого-

то заказывали «с вещами» и переводили, например, в другую камеру, ему собирали

«пайку» в дорогу. Уборку в камере производили все по очереди, невзирая на чины и

регалии (чуть не забыл: камеры были «экипированы» веником, половой тряпкой, ведром

для мытья пола, вываркой и ведром для мусора, которое раз в день кто-то из камеры

выносил «на коридор»). Даже бывалым «каторжанам» помыть пол в хате на «тройниках»

считалось «не в падлу», хотя они все равно старались увильнуть от этих обязанностей.

Бесспорно, для тех, кто попал на нары впервые, ранее судимый был безоговорочным

авторитетом, и поэтому, несмотря на возможный груз его «боков» по тюремной жизни,

уважение со стороны сокамерников ему было обеспечено, по крайней мере какое-то время.

Он мог потребовать себе место на нижней наре, мог сказать, что «хавает один»,

сославшись на то, что он не знает своих сокамерников (это было редкостью, потому что

система коллективного питания была явно выгоднее).

На первом корпусе была несколько иная «постанова». В общих камерах вновь прибывшего

приглашали в круг, где за питьем чифира он рассказывал «смотрящему за хатой» и членам

«первой семьи» о своей «делюге» и о том, кем он был «по свободе». После этого

определяли, где ему положить матрац. Нары в общей хате представляли собой сплошной

трехъярусный настил, шириной в 2,5 метра («сцену»). В самом дальнем от дверей углу на

нижней наре было место «смотрящего» и братвы из «первой семьи», приближенных к

нему — эдаких камерных авторитетов. Если новенький был «нормальный», его

«определяли» где-то посредине сооружения, на первом или втором ярусе. В случае, если

вновь прибывший был чуханом или плохо одетым деревенским, его место было на

«пальме» — на третьем ярусе нар или на любом ярусе поближе к дючке. Кстати, дючка в

общей хате была одна, и тому, кому срочно захотелось сходить по большой нужде (по

малой в общей хате можно «без спросу»), нужно было на всю камеру орать, не ест ли

случайно кто-нибудь. За чистотой дючки следили «мужики» — еще одна категория, к

которой относился весь простой народ: разные работяги по свободе, полубомжи-чуханы,

деревенские, — кто не имел никаких особенных притязаний по тюремной жизни и

собирался тихо-мирно отсидеть свой срок. «Братва» их не щемила (при нормальной

постанове в хате), а за это «мужики», у которых тоже был свой старший, по очереди

убирали в хате и чистили дючку. В зоне «прожить мужиком» означало спокойно отсидеть

свой срок, работая и не нарушая режим.

Почти во всех общих хатах первого корпуса «первая семья» состояла из настоящего

отребья, еще на свободе пробивавшего себе дорогу кулаками, правда, не лишенного

«духа» и способного поставить себя выше других. Они распределяли «общак», решали

вопросы со шмонщиками, «раскидывали рамсы» в случае возникновения любых спорных

ситуаций или поступления жалоб от кого-то из сокамерников. Собственно, в общей хате

существовала некая преемственность: кто-то уходил после суда в «осужденку», оставляя

после себя «достойного», кто-то из «первой семьи» встречал своего приятеля и

рекомендовал его в «братву», кого-то принимали туда из уважения, зная его по тюрьме.

Таких авторитетов было мало. В основном это были те, кого знали еще на свободе

(бандюки из бывших спортсменов, разного рода блатные, ставшие бизнесменами и

сколотившие в свое время капитал на рэкете и разбое), или кто «чалился» уже не первый

раз и проявил себя в уголовном мире исключительно с положительной стороны. На

уважение претендовали практически все «звери» — лица уникальной «кавказской

национальности», особенно наглые до одури чеченцы. Как оказывалось, все они были

«ворами» или «братьями воров», за что требовали соответствующего отношения к себе.

Ничего, кроме как в рыло, они по большей части не получали. Через неделю-две сидения

на баланде они начинали жрать сало и все, что им было запрещено Кораном («Стены

толстые, Магомет не видит»). Потом окончательно успокаивались, привыкали к жизни с

«неверными» и становились, как все, — тихие и без «воровских» понтов.

Кстати, очень тяжело в тюрьме приходится евреям. Если вы принадлежите к этой

многострадальной нации, то вас называют «жидом», над вами постоянно потешаются,

подначивают и пытаются унизить. Если у вас еврейская фамилия — еще хуже, потому что

будут насмехаться еще и над ней. Лишь некоторые евреи, заработавшие себе авторитет

еще на свободе, хорошо «стояли по тюрьме»: никто не смел даже косо глянуть в их

сторону.

Всех авторитетов попкари и арестанты знали по кличкам. Когда кто-то из них заезжал в

камеру, ему моментально оказывали знаки уважения — соответствующая нара, место в

«первой семье», «грев» в виде сигарет, чая и пайки из передач. Если в какой-то из камер

«достойного» принимали без должного уважения, слух об этом моментально расходился

по тюрьме, и «первую семью» этой хаты по одному могли выловить на боксиках и

заставить ответить за такое отношение.

Еще была тонюсенькая прослойка «стремящихся» босяков, называвших себя

«отрицалово». Они очень аккуратно прощупывали, где и как без вреда для себя можно

было проявить взятые на себя «обязательства». В основном они достаточно нагло вели

себя только с сокамерниками, устраивая от скуки разного рода «качели» и интриги с

разборками. Зато выйдя на свободу, они рассказывали несудимым друганам, что

«отрицали» ментовские постановы и вели себя вызывающе дерзко, открыто проявляли

неповиновение. Если вы увидите у кого-то из молодняка выколотую на ребрах (реже — на

плече или запястье) фашистскую свастику — этот из таких. Можете себе представить,

сколько у такого молодого дурачка менты должны были отобрать здоровья? В 99% — это

чистые понты, чтобы казаться круче среди такой же шантрапы. Многие набивают себе

свастику в зоне за пару недель до освобождения, а потом рассказывают сказки, как они

круто стояли и как менты с ними ничего не могли сделать. Поверьте: если менты захотят

кого-то поломать, они это наверняка сделают, а те, кто все же смог вынести все

нечеловеческие пытки, навсегда остаются инвалидами. Кто из этих молодых, только

начинающих жизнь пацанов сознательно начнет воевать с Системой, поставив ради

сомнительного авторитета на карту свое здоровье, а зачастую и жизнь? Поэтому

«отрицалово» — это в подавляющем большинстве приблатненные молодые

«стремящиеся», на которых по той или иной причине менты пока смотрят сквозь пальцы.

Но правды ради нужно сказать, что встречались мне все же пару раз и настоящие «борцы с

режимом». Это были уголовники со стажем, явно в прошлом отменного здоровья и с до

сих пор сильной волей. Их уважали даже менты, которые знали, что им пришлось вынести

и какой ценой они заработали свой авторитет. Их редко «прессовали», и сидели они, как

правило, в хороших хатах, уже не создавая проблем ни себе, ни тюремной администрации

и не требуя больше положенного.

Низшие ступени тюремной иерархической лестницы занимают «обиженные»,

«опущенные» и «петухи». В то время в СИЗО на первом корпусе специально для них были

отведены две общие камеры — «обиженка» и «петушатня». Да и на втором корпусе тоже

были камеры-отстойники, куда традиционно забрасывали «обиженных». Например, тогда

одна из таких хат была на четвертом этаже, рядом с нашей камерой, в которой я просидел

в СИЗО большую часть времени. В ней постоянно менялся контингент, народ

«каруселил», и мы никак не могли «отбить дупля» что же там происходит, пока один из

контролеров не открыл нам глаза.

В качестве «пресса» заключенного могли ненадолго забросить в «обиженку». После этого

он был уже запачкан. Хотя никто не считал его «обиженным», но проблемы у него

появлялись. Особенно это практиковалось в отношении провинившихся из хозобслуги. В

«петушатню» нормального подследственного «оперетта» никогда не забрасывала даже с

целью «прессонуть». Не уверен, но могло действовать какое-то распоряжение или

инструкция, а, может, это был один из неписаных тюремных законов. В «петушатне» была

своя постанова: своя «первая семья», «смотрящий» — «мама» и своя жизнь, о которой

достоверно мало что было известно, хотя слухов ходило предостаточно. Подробнее я

коснусь этой темы в соответствующей главе.

И, наконец, особенной прослойкой в тюрьме являются наркоманы. О, это уникальные

существа! Я недаром поставил их последними: на мой взгляд, они стоят на ступень ниже

«обиженных» и «петухов». Старые зэки так прямо и говорят: «Наркоман хуже петуха» и

соответственно к ним относятся. Прошло уже много лет, и если тогда в тюрьме

наркоманов было много, то, я уверен, сейчас их стало намного больше. «Спрыгивая»,

благодаря аресту и изоляции с наркозависимости, они начинают приходить в себя и

засовывать свои вечно сопливые носы в «первые семьи», называть себя авторитетами и

вспоминать время, когда они еще были людьми. А таковыми назвать их уже невозможно,

потому что так или иначе, но вся их жизнь подчинена одному приобретенному рефлексу

— найти и пустить по вене. Когда говорят, что наркоман — это несчастный человек, не

верьте. Во-первых, он не человек потому, что ничего человеческого у него не осталось, а

во-вторых, он намного счастливее нас с вами, проводя в своем иллюзорном мирке

большую часть жизни. Я бы их не лечил, а уничтожал, как инфекционную заразу. Пусть

это прозвучит чуть ли не фашистским лозунгом: те, кто сталкивался с наркоманами,

поймут о чем идет речь и наверняка меня поддержат. Посудите сами:

среднестатистическому наркоману, сидящему на цыганском дешевом ширеве, нужно от 5

до 15 долларов ежедневно, чтобы не подохнуть от «ломки». Заработать такие деньги

может не каждый здоровый человек, а наркоша — и подавно. Где взять, когда организм

требует? «Намутить». Среди наркоманов попадаются бывшие спортсмены, выходцы из

«золотой» зажравшейся молодежи и даже представители гуманитариев и коммерсантов,

которые очень скоро становятся неотличимы от основной серой массы — что попало, как

говорят, «ни украсть, ни покараулить». Спортсмены, которые еще не присели «на

систему», т. е. «двигаются» пока еще не каждый день, а время от времени, и в состоянии

кого-то грабануть, что-то из кого-то выбить и т. п., этим и занимаются. Молодые ссыкуны

грабят бабушек и запоздалых прохожих, «выставляют» квартиры и коммерческие киоски.

Те, кто уже «заторчал» по серьезному и теперь ничего, кроме поисков денег или бартера

для покупки ширева, его больше не интересует, а здоровье уже не то, да и духа на

серьезное преступление не хватает, занимаются «разводом лохов» — разного рода

«кидаловом» (аферами). И еще одно: по статистике, один наркоман за свою недолгую и

совершенно бесполезную жизнь втягивает в это болото в среднем от пяти до пятнадцати

человек! Вся эта свора недочеловеков — сплошное преступное кубло, которое

представляет собой реальную опасность для любого общества. В Европе придумали, как

уменьшить риск роста преступности среди наркоманов: есть специальные места, где

конченные наркоманы могут получить «дозу» бесплатно. Нам такая «гуманность» по

понятным причинам не грозит, поэтому любой гражданин нашей страны может стать

потенциальной жертвой изнывающего от желания «двинуться» наркомана. В момент, когда

его никчемный организм просит, он готов пойти на все, лишь бы раздобыть ширево.

Многие, отчаявшись найти деньги, идут в милицию и умоляют дать стакан соломы «на

раскумарку», взамен предлагая сдать любую известную им информацию о местах

приобретения наркотиков. И добрые менты дают, а то и продают наркоту из

конфискованных запасов — чего добру зря пропадать! Кстати, из наркомана,

совершившего преступление, практически никогда не выбивают показания. Его просто на

два-три дня закрывают в камере, и через некоторое время он готов продать родную мать, лишь бы ему дали «двинуться». Он продает, и ему дают.

Я где-то вычитал, что наркоман никогда не пойдет на серьезное преступление. Чушь.

Идут, да еще и на какие! Один бывший боксер под заказ женщины за 500 долларов забил

на смерть ее мужа-алкаша. Группа наркоманов убила и расчленила труп приятеля, который

«зажал» наркотики, разбросав куски тела по канализационным колодцам. Два молодых

наркомана, вломившись в квартиру пенсионерки, замучили ее до смерти, требуя

отложенные на похороны деньги… Примеров можно привести еще много.

Конечно, жаль молодых дурачков и дурочек, которых «присаживают» на наркотики

наркоманы со стажем с далеко идущими целями. Сначала бесплатно пару раз дают

попробовать, а потом говорят, что это все стоит денег — бери, где хочешь. Выбирают

детей из зажиточных семей, и у родителей начинается кошмар… Когда украдены и

«продвиганы» все родительские деньги и ценности, а тайное становится явным, этот

новоиспеченный наркоман приползает на коленях «на хату», где варят «ширку», и умоляет

дать «дозу». Вот тут-то дите и берут в оборот: девочка (а зачастую и мальчик)

«отрабатывает» полученные наркотики своим телом, а пацан идет воровать или «на

линию» — грабить поздних прохожих. Таких примеров — сплошь и рядом.

Запомните: никогда не верьте наркоману, не верьте, что он бросит колоться, никогда не

пытайтесь сделать его своим напарником в любом деле. Я видел искренние слезы в глазах

многих из них, когда они благодарили Бога и тюрьму за то, что «спрыгнули с системы».

Как вы думаете, что они делали в первые часы после освобождения? Правильно: искали

ширево и кололись, чтобы снова уйти в свой мир. Их просто нет с нами, и никогда не

будет.

Основная масса наркоманов получает маленькие срока (часто их берут за хранение или

сбыт наркотиков) — от года до двух. В тюрьме их недолюбливают, но меня поразила

ненависть заключенных и особенно самих наркоманов к торговцам наркотиками. «Они

наживаются на нашем горе». Да кто же вас заставляет покупать у них наркоту — не

покупайте! Мало того: что бы вы делали, если негде было купить ваше сраное ширево? Да

благодарите этого наркодельца за то, что он не дал вам подохнуть! Нет, бьют,

«выламывают» из хат… Ведь известно, что спрос порождает предложение. Другое дело,

когда наркоделец в погоне за наживой предлагает наркотики детям и подросткам в школах, уговаривает попробовать и в конце концов «присаживает» их на эту дрянь — вопросов нет, кара должна быть самой строгой. Но я таких не встречал. Зато не было наркомана,

который бы не «двинул» первый раз одного или нескольких новичков. Вот и делайте

выводы.

В общем, я могу только посочувствовать тем семьям, в чей дом пришла эта беда. Сколько

горя может принести наркоман своим близким! И избавиться от наркозависимости

способны только единицы…

Проведя полжизни в тюрьмах и выходя на свободу, основная масса бывших зэков по

инерции продолжает жить «по понятиям», а многие так никогда и не могут до конца

адаптироваться в «свободском» мире. От безнадеги или от нежелания поменять свой образ

жизни они снова совершают преступления и обретают душевный покой, лишь вернувшись

в привычные условия зоны. Понять, почему это происходит, можно только уяснив суть

замкнутого круга, в который они попадают. Система отработанными способами

превращает их в «лишних» людей, создавая на свободе столько социальных и моральных

проблем, что большинство из них уже никогда не смогут вновь стать на ноги, даже имея

желание «завязать». Вот почему, когда совершено преступление, районные опера первыми

«дергают» ранее судимых по похожим делам, прекрасно зная, что таким образом есть

шанс значительно увеличить процент попадания при поиске преступника.

Социальные корни имеет и патологическая ненависть простого воришки к «кабинетному»

вору и бизнесменам, которые воруют головой, а не руками. Помните монолог волка в

мультфильме «Жил был пес»? «А я тут всю жизнь мотаюсь, и никто мне просто так

косточки не даст…» Вот так и люди-волки «пашут» на преступной ниве, постоянно рискуя

жизнью и свободой, по сути, за гроши, которые они добывают грабежами, кражами и

разбоем. Госслужащие и бизнесмены, по их понятиям, сидят в уютных кабинетах и одним

телефонным звонком за минуту зарабатывают в тысячи раз больше. Обычная зависть?

Наверное, да. Но в тюрьме ненависть доходит до своего апогея и может стать для

коммерсанта настоящим адом. Я сам очень осторожно вступал в перепалки по поводу

статуса и прав «хозяйственников» в тюрьме. «Вы — вонючие бизнесмены, это из-за вас я

пошел воровать! Вас надо мочить и «ставить» ваши хаты. Наворовали у народа миллионы

и жируете». Ох, сколько я слышал подобных разговоров! У меня, конечно, всегда были

аргументы в свою пользу, но спорить можно только тогда, когда вы уверены, что у вашего

оппонента не «сорвет крышу» и он не бросится на вас с заточкой. Нужно видеть, с какой

ненавистью завсегдатаи тюрьмы смотрят на юных бизнесменов, дающих интервью с

экрана телевизора. А в мыслях только одно: узнать бы его адрес и грабануть по выходу на

свободу…

Интересна в социальном плане прослойка заключенных, которые имеют за плечами уже

по несколько «ходок». Это «строгачи» и «полосатики» (соответственно, получившие

строгий и особый режимы). Бесспорно, общаться с ними интереснее и легче, чем с

молодыми ссыкунами, которые еще не нюхали пороха в уголовной жизни и всеми своими

силами стремятся доказать сокамерникам, что они уже чего-то стоят. Обычно у «бывалых»

их «мышиная возня» вызывает снисходительную улыбку и желание подучить дурачка уму-

разуму. Почти у всех, особенно у тех, кто побывал на «крытой» (длительное тюремное

заключение в специальной тюрьме — «крытке», дополнительная мера наказания по

тяжелым статьям или как вид ужесточения режима для неисправимых нарушителей

лагерной дисциплины), напрочь расстроена нервная система. Это выражается в

бесконтрольных вспышках ярости по отношению к охране, реже — к сокамерникам, когда

возникает спор. Их практически невозможно в чем-то переубедить, потому что они

считают себя великими знатоками по всем жизненным вопросам («Просиди с мое…»).

Вам лучше всего следить «за базаром» и иногда поддакивать этим зачастую уникально

безграмотным лекциям. Но зато их знания уголовного мира — глубочайшие.

Меня поразила ненависть, с которой эти зэки относятся к особам женского пола.

Большинство из них не имеют семей или потеряли их во время бесконечных скитаний по

местам лишения свободы. Какими только эпитетами не награждают они женщин!

Единственно неприкосновенной остается мать, в сторону которой я никогда не слышал ни

одного плохого слова. На то недолгое время, когда они «откидываются» на свободу, всегда

находятся спившиеся существа, только первичными половыми признаками

напоминающие женщин, которые и становятся их сожительницами пока эти «бродяги»

снова не «упаковываются». Понятно, что ни одна из таких «временных жен» не будет

носить передачи и не станет ездить на длительные свидания в зону. Поэтому в тюрьме в

присутствии «строгачей» говорить хорошо о женщине считается дурным тоном.

Абсолютное неверие в то, что их ждут на свободе, подтверждается часто цитируемой

тюремной поговоркой: «Попал в тюрьму — меняй жену». Попробуйте сказать такому, что

ваша жена собирается ждать вас годы! Вы будете высмеяны, и вам расскажут сотни

историй о том, как «эти вонючки», пока их мужики «чалятся на киче», пускаются во все

тяжкие, с обязательными личными примерами.

Часто молодые «строгачи» пишут письма в службы знакомств в поисках молодой

вдовушки или разведенки с квартирой, у которой можно будет по выходу пожить какое-то

время. Какие душевные письма получают наивные женщины, как трепещут их сердца в

надежде устроить наконец свою разбитую жизнь! Наивные… Поверьте, ничего, кроме

кошмарной жизни с ними вас не ждет. В одном случае из десятков тысяч переписка с

зэком оборачивается счастливым браком. «Поездив по ушам», ушлый уголовник

приобретает в вашем лице возможность получения передач и удовлетворения своих

половых потребностей. Пока не выйдет на свободу и не поселится у вас. Через очень

короткое время вы ему уже будете в тягость — он не создан для семейной жизни, да и сама

жизнь на свободе быстро отторгнет его, и он снова надолго вас покинет.

Одинокую старушку с жилплощадью ищут себе и вышедшие после 25-30 лет отсидки

«полосатики». На старости лет получить городскую прописку и возможность где-то

приклонить голову — это мечта каждого из них, потому что альтернатива только одна:

подохнуть в зоне, спецприемнике или нищенствуя где-нибудь на вокзале. Вот только жить

они будут по зоновским понятиям до конца дней своих.

Есть хороший анекдот по этому поводу. С «особого» режима вышел зэк и решил жениться.

Нашел себе молодку, охмурил и предложил связать судьбы, на что та согласилась.

Расписались. Живут. Все хорошо, только не спит он с ней, и все тут. Она и так, и сяк, и

приготовит вкусно, и сто грамм нальет — ни в какую, даже попыток не делает. И вот

однажды во время ужина расплакалась она горько, да и говорит ему: «Все хорошо у нас, все ладно. Но объясни, любимый, почему ты меня совсем не хочешь трахнуть?» Он, с

грохотом бросив на стол ложку: «Ты что, совсем с ума сошла?! Мы же с тобой вместе

хаваем!»

21. Контролеры

Не могу себе представить, чтобы кто-то из моих знакомых вдруг пошел работать

контролером в ИВС, СИЗО или в зону. Для меня этот человек сразу бы перестал

существовать.

Я не хочу огульно причислять всех работающих в подобных заведениях граждан к какой-

то низшей человеческой касте, но подавляющее большинство из них действительно

представляют собой бесценный материал для любого психиатра. Нет такого человека, на

которого бы его работа не наложила неизгладимый отпечаток и не изменила бы его

психику. По роду своей деятельности мне приходилось общаться с людьми,

представляющими самые различные слои общества, но мента я вижу издалека. И даже

если это штабной офицер в штатском или шифрующийся оперок, все равно после

нескольких минут разговора с ним я уже точно знаю, что передо мной — мент. А если вы

работаете под его «крышей» или ваш партнер по бизнесу раньше работал в милиции и

возникла экстремальная ситуация, — будьте уверены, что спасена будет только его

собственная шкура. Так уж они устроены, менты. Если в их ряды сдуру, в поисках

романтики, острых ощущений или по какой другой причине затесался нормальный

человек, не берущий взяток, не подделывающий протоколы, не избивающий задержанных,

— ему конец. С волками жить — по волчьи выть, а иначе сожрут. Один из типичных

вариантов, как такого сделать «своим», — завести на него дело, подкинув пакет с «травой»

или маковой соломкой. Или садись в тюрьму, или будь как все. Из сотен тысяч сел, может

быть, один…

Среди ментов тоже есть своя кастовость. К низшим кастам можно отнести «пэпээсников»

(взводы патрульно-постовой службы) и «кротов» (охрана в метро), но ниже всех —

контролеры спецучреждений. Вы представляете себе, что такое «обиженный» мент?

Обиженный своими же, опущенный на дно служебного колодца и приговоренный вечно

сидеть вместе с зэками в спецприемниках, в тюрьмах и на зонах. В тюремные и зоновские

контролеры за редким исключением попадают те, кто вылетел из рядов нашей доблестной

милиции за какие-то провинности или по своей дремучей тупости. Типичная провинность

— алкоголизм. Типичное проявление тупости — неспособность логически мыслить,

принимать решения и выполнять приказы, требующие активной работы мозга. У

начальства такой подчиненный, как старый чемодан: и нести тяжело, и выбросить жалко.

Тогда его рекомендуют для «особо важного задания» — охраны спецучреждения. (Есть

такой анекдот: в УИН «особого» режима разговаривают два зэка. Один: «А чего это на

вышках столько охраны?» Другой: «Действительно. Ну кто сюда полезет?»). Это приговор

и конец карьере. Самый высокий взлет контролера (обычно это сержант или прапорщик)

— стать начальником смены, «корпусным», который отвечает за порядок в корпусе и

вертикальное положение десятка синяков-попкарей, таких же, как он сам. Все двадцать-

тридцать лет рабочего стажа контролера складываются из фактического пребывания под

замком вместе с заключенными, только камерой ему служит более просторный коридор

одного из этажей тюремного корпуса да после смены он может ненадолго сходить

отоспаться в домашней постели. Выходя на пенсию, они не могут найти себе места,

потому что тюрьма для них уже давно стала родным домом…

Каждый из ранее бывавших в стенах СИЗО зэков сразу же пытается наладить хорошие

отношения с контролерами на этаже. Это не просто, потому что попкари ученые-

переученые горьким опытом, и не один из них уже поплатился за контакты с

заключенными увольнением с работы. Как бы сладко ни распускал слюни камерный

балагур, любопытная тетка в погонах всегда помнит, что он обязательно преследует

какую-то цель. Это может быть все, что угодно, — от простого желания пообщаться с

женщиной (женщин среди контролеров СИЗО около 40%) до выполнения какого-нибудь

поручения. Зная всех «кур» в лицо, они или без боязни шли на контакт, или наоборот

отказывались от любого общения. Я потом уже понял, что некоторые «куры»

подсаживались операми не только под конкретных подследственных, но и сообщали обо

всем «движении» на этаже, в том числе, стоя часами «под кормушкой», прислушивались и

давали отчет о контактах контролеров с заключенными. Лис, очевидно, не давал такую

информацию, поэтому большинство из его попыток наладить контакт с попкарями давали

положительный результат. Хорошие отношения с дежурившим на этаже попкарем всегда

приносили свои плоды обеим сторонам: камера подкармливала контролера вкусненьким

из передач, заваривала ему чифир, коротала за разговорами часы его ночного дежурства, взамен получая ценнейшие по тюремным меркам блага — открытую кормушку в летнюю

жару, возможность передать в соседнюю камеру или получить пакован табака или чая и

даже, высунув голову в кормушку, перекинуться с подельником, сидящим на этом же

этаже, парой слов. Бывало, попкари предупреждали нас о готовящемся шмоне; в «свою»

смену можно было без опаски поиграть в карты, набить татуировку, а то и выпить водки.

Однажды добрая тетка принесла мне мазь Вишневского, когда у меня в течение

нескольких недель никак не проходил нарыв на пальце (сдуру выдрал заусенец)…

Из моего рассказа может показаться, что контролеры, в общем, нормальные, чуткие и

сердобольные люди. К великому сожалению, это не так, и я привел вам далеко не

типичные примеры. Это на их глазах творился беспредел в пресс-хатах, где по заданию

оперов выбивались показания и «опускались» подследственные. Это из-за одного из них

умер от инсульта подследственный на нашем этаже, когда в выходной день пьяную рожу

два часа умоляли вызвать лепилу. Это «добрая» попкарша трижды за день вызывала

ОМОН в камеру, где сидел бывший адвокат, настойчиво требующий, чтобы из их камеры

убрали больного дизентерией. Это они вместе с операми паразитировали на заключенных,

«отмучивая» через баландеров вещи и выпрашивая «пайки» у подследственных с их

скудных передач. Все они, как и любой из других тюремщиков, виноваты перед Богом и

людьми за все, что творится за стенами следственных изоляторов и исправительных

учреждений. Какими бы хорошими они ни были, все равно каждый из них представляет

собой кирпичик в мрачном здании жуткой карательно-репрессивной системы.

Нужно было просидеть много времени в камере, чтобы контролеры, присмотревшись к

вам, поняли своими затуманенными алкоголем мозгами, что вы не представляете для них

никакой опасности, и начали если не хорошо к вам относиться, то хотя бы не обращать на

вас внимания. Должно было пройти больше двух лет для того, чтобы я мог послать

попкаря в камеру к знакомым и попросить передать для меня табака и чая. Меня уже

хорошо знали, не боялись, что я кого-то из них заложу (а я никого из них никогда ни о чем

серьезном и не попросил бы!), и поэтому не отказывали.

Практически все контролеры, не зависимо от пола и возраста, к концу дня, особенно в

выходные, когда не было начальства, напивались, как свиньи. Один из них частенько

развлекал наш этаж по вечерам громкими песнями, волая в коридоре до полуночи.

Старожилы рассказывали, как одна моложавая попкарша, напиваясь, регулярно выводила

понравившегося ей арестанта в оперской кабинет, где придавалась с ним блуду, причем ее

похотливые вопли были слышны во всех камерах. В конце концов ее таки уволили. За

деньги можно было на короткое время «заехать» в камеру к «подельнику», приятелю или

на разборку.

Все они участвовали в шмонах. Многие из них наотрез отказывались открывать

«кормушки» в жару, а были и такие, которых я видел только выходя из камеры —

угрюмые, нелюдимые, всех ненавидящие.

Контролеров в тюрьме много. У каждого из них своя работа, и если кто-то в смене бывал

замечен в попытке что-то передать на свободу, его увольняли, а смену «каруселили» —

бросали на разные корпуса, ставили на «вышки» (на охрану периметра СИЗО в

специальных будках на внешних стенах) и тому подобное. Но если смена не «залетает»,

то, как правило, положение ее стабильно и она прикреплена к одному месту. На прогулку

подследственных выводят контролеры прогулочных двориков, контролеры бани — в баню,

«больнички» — в медчасть, свиданки — на свидание, передач — принимают и иногда

вместе со шнырями приносят передачи, боксиков — принимают и отправляют

подследственных в ИВС и суды, а осужденных и «транзитников» — на этапы.

22. Отверженные

Эта та самая тема, которая почему-то интересует многих, особенно женщин. Кто-то когда-

то внушил нашему народу, что в тюрьмах сплошная поножовщина и тотальный

гомосексуализм. Сокамерники Знаменного со смехом рассказывали мне на «боксиках» о

его дебютном заезде в хату. Как положено, его приняли, указали, на какую нару положить

матрац, напоили чаем. Немного освоившись, он задал вопрос, который, видимо, волновал

его больше всего: «Мужики, а как нужно себя вести, чтоб в жопу не трахнули?» Народ

выпал в осадок…

Раньше я считал гомосексуалистов отверженными и несчастными людьми, несмотря на то,

что я достаточно демократичен в этом вопросе и считаю, что каждый вправе выбирать, с

кем ему спать. Нетрадиционная сексуальная ориентация кого-то из бомондовской тусовки

у меня, как и у большинства нормальных людей, вызывала недоумение и даже некоторое

сочувствие. Столкнувшись с этой человеческой проблемой в тюрьме (а там действительно

это становится проблемой), я стал относиться к гомосексуалистам так же, как и к

наркоманам. Вы спросите почему? Попытаюсь объяснить.

Научные исследования давно доказали, что гомосексуализм имеет генетическую природу

и достаточно часто встречается даже в животном мире. Предрасположенный к

гомосексуализму мальчик уже в раннем детстве становится непохожим на своих

сверстников, выделяясь влечением к девчачьей одежде, игрушкам, играм и проявляя

интерес к другим мальчикам как к сексуальному объекту. Должны ли родители бить

тревогу? Бесспорно! Психологи рекомендуют отвлекать и направлять такого ребенка в

правильное русло, рассказывая и объясняя ему природу нормальных человеческих

взаимоотношений. Это, правда, не гарантирует того, что в более зрелом возрасте этот

мальчик все равно не станет гомосексуалистом. Но это уже его личная проблема как

взрослого человека. Гораздо страшнее, когда взрослые гомосексуалисты помогают такому

ребенку «определиться» в его сексуальной ориентации еще в детском возрасте. Сегодня о

такой «помощи» можно услышать сплошь и рядом. Это первый гвоздь — растление и

совращение несовершеннолетних.

Гомосексуалисты, как и наркоманы, являются одной из «групп риска», распространяющей

СПИД — это второй гвоздь.

В нашей стране «голубое» движение пока еще в относительном андеграунде. Но близость

московской элитной тусовки, уже ставшей «фиолетовой», в которой быть

«традиционалом» считается чуть ли не неприличным и иногда напрочь закрывает

движение по «звездной» лестнице, все чаще вызывает и у нас попытки подражания.

Становится все более модным во всеуслышание заявлять на людях о своей

нетрадиционной ориентации. Да и черт бы с ними! Вот только проблема в наших с вами

детях-подростках, которые, наслушавшись из уст своих любимых кумиров призывов к

однополой любви, видя их женоподобные движения и слыша манеру говорить, считают

это модным, крутым и активно перенимают. Недавно прочел в Интернете интересную

статистику: среди опрошенных российских девушек-студенток 87% (!) считают

лесбийские отношения вполне приемлемыми, 71% вполне терпимо относится к

гомосексуализму. Среди опрошенных студентов-юношей терпимо к гомосексуальным

отношениям относятся 48% и 78% не против, если две девушки любят друг друга… Это

третий гвоздь.

Так или иначе я коснулся сексуальной темы. В таком случае нужно поговорить и об этой

душераздирающей проблеме. Тюрьма — это место, где человек не только лишен свободы

передвижения на неопределенный период, но и не способен удовлетворять свои половые

инстинкты. Кто-то скажет, что там хватает проблем и без этого. Конечно, но когда человек

сидит под следствием месяцами, а иногда и годами (я не знал никого, кто бы по самой

легкой «делюге» отсидел в Харьковском СИЗО меньше трех месяцев), хотел бы я

посмотреть на этого скептика! Это в нормальной стране сразу после окончания следствия

в тюрьме разрешены свидания с женой, и для этого есть специальные комнаты

гостиничного типа. У нас длительные свидания с семьей (от суток до трех)

предоставляется только в зоне раз в три месяца. А до этого ваши сексуальные проблемы

являются вашим личным делом.

Кстати, такое же отношение к человеку у нас наблюдается и в армии. Это сейчас служат по

полтора года, а когда-то служили по два, а до этого по три, и разбрасывали солдатиков по

всему Союзу, часто за тысячи километров от родного дома. Никому в «совке», да и сейчас, почему-то не пришла в голову мысль, что солдат тоже мужчина, причем молодой,

пышущий здоровыми инстинктами и нерастраченным адреналином. Самое гениальное,

что смогли придумать генералы — подсыпать в солдатский кисель бром. Не помогало. И

бегали служивые в увольнениях с высунутыми языками в поисках сговорчивых девчонок,

согласных «разгрузить» переполненный энергией организм…

Как-то попался мне на глаза интересный документ — дореволюционный указ для царской

армии за подписью царя Александра третьего. В нем личному составу воинских частей в

приказном порядке предписывалось не менее одного раза в неделю организованно

посещать публичный дом «… дабы от психической неудовлетворенности не пострадала

боеспособность армии». Контроль за обеспечением бесплатного обслуживания

обитательницами публичного дома «нужд армии» был возложен на начальника

жандармерии города, а из муниципальной казны хозяйке публичного дома поступала

денежная компенсация. Вот так. И еще один исторический пример. При армии Александра

Македонского всегда находилась другая армия — проституток, которые в длительных

завоевательных походах не только делали всю необходимую работу по приготовлению

пищи и оказанию помощи раненым, а и обслуживали солдат в постели. О нравах тех

времен история рассказывает много и подробно, поэтому известно, что, кроме женщин, за

армией гнали еще и большое стадо коз, служивших не только пищей, но и для

удовлетворения легионерами половых потребностей. Упустим морально-этическую

сторону всего этого — зато какая забота о простом солдате!

Но вернемся в тюремные застенки. Конечно, никто не занимался самоудовлетворением в

присутствии нескольких пар глаз. Если что-то и происходило, то поздно ночью, украдкой и

без единого звука. Ничего постыдного в этом, в сущности, нет. На мой взгляд это даже

менее стыдно, чем справлять большую нужду на глазах у всей камеры. Однако все

«шифровались», как могли. Кто-то, уверен, пытался длительное время воздерживаться, но

последствия таких воздержаний для мужской потенции могли быть самые плачевные.

Поэтому основная масса, особенно тех, кто уже долго «чалился», не упускала малейшей

возможности «передернуть затвор» («потаскать за шею гуся», «подраконить»). В

принципе, если даже вас «застукали на горячем», никакая кара, кроме подколок и шуточек, вам не грозила.

Некоторые заключенные, которые хорошо «стояли по деньгам», могли позволить себе

договориться с операми и на несколько часов устроить себе в допросном кабинете или

кабинете опера свидание с любимой или какой-нибудь подследственной с пятого корпуса, тоже заплатившей денег за «перепихон» с «нормальным пацаном», или оперской

проституткой (тогда такое свидание стоило от $50 до $100). Можно было «решить вопрос»

и с контролером бани, который на час запускал пару пацанов к паре девах в банный зал.

Рассказывали, что даже банные шныри тоже делали свой бизнес, протаскивая «телочку» в

мужской зал через сливной колодец, пока их не взяли за задницу. Воистину велики

природные инстинкты! Пару раз, когда нашу камеру вели в баню, неожиданно за углом мы

натыкались на идущих из бани женщин. Нас тут же строили лицом к стене, и они

проходили с шуточками мимо. Но каждый чувствовал их спинным мозгом… Разговоров

потом было на целый день. Уверен, что и у них тоже.

Подследственные с открыто нетрадиционной сексуальной ориентацией представляют

собой незначительную прослойку среди обитателей следственного изолятора. Их

называют «петухи», «гребни» или «пидоры», хотя мне до сих пор не понятна этимология

первого названия. Слово «петух» вроде как мужского рода, а таких зэков в самую пору

называть чем-то женским… Ну да ладно, примем это как исторически сложившийся факт.

«Петухов» тоже можно разделить на пришедших со свободы и открыто объявивших о

своей ориентации, на ставших таковыми в местах лишения свободы по убеждению или по

безнадеге и «опущенных», т.е. изнасилованных. Заходя в обычную камеру, «петух» обязан

объявить о своей проблеме, после чего ему укажут место. Это всеми гонимое и

презираемое существо. В общих камерах «петухи» обычно спят под нарами, питаются из

отдельной посуды и ни в коем случае не за общим столом. На дючку они ходят как все, но

их могут заставить ее убирать. «Петуха» нельзя ударить рукой, только ногой, с ним нельзя

здороваться за руку, чифирить, курить одну сигарету. Он может «добить» только ваш

бычок. Нельзя меняться с ним одеждой, брать любые его вещи, в том числе еду, которая

приходит в его передаче. Зэк, скрывший, что он «петух», моментально становится вне

закона. Наказание будет самым жестоким, вплоть до убийства. «Петуха», особенно

попавшего в общую камеру, могут заставить выполнять его «прямые обязанности» —

разгружать сокамерников оральным способом или подставляя задницу. Многие

заключенные с приличными отсидками не гнушаются «нырнуть в шоколадную дырочку»

или «дать на клык» «петуху», особенно если это молодой пацан. При всей дикости и

ненормальности такого способа полового удовлетворения, я не вижу никакой разницы

между «петухом» и тем, кто имеет с ним близость. В сексопаталогии есть четкое деление

гомосексуалистов на активных и пассивных, при этом и те, и другие все равно называются

«гомосексуалистами». Но попробуйте сказать об этом в тюрьме — убьют! Если вы имеете

«петуха», то «во время того, как» он перестает быть неприкосновенным. После полового

акта все правила начинают действовать снова.

«Петух» в нормальной камере — ЧП, по режиму не положено, поэтому начальство

старается сбагрить его в специально отведенные для них хаты. Я уже говорил, что о

тамошней жизни рядовому заключенному известно мало. Говорят, что им там хорошо: все

одинаковые, живут дружно, спят парами, никто друг друга не унижает, хотя я в это не

верю — везде есть свои лидеры и аутсайдеры.

Кроме классического изнасилования, арестанта могли «опустить», помочившись на

избитого или облив мочой из емкости; при свидетелях проведя по лицу и губам даже

находящегося в бессознательном состоянии зэка половым членом; заставив его целовать

дючку, половые органы, пить мочу, есть фекалии.

Однажды к нам в камеру «заехал» восемнадцатилетний ссыкун по имени Леша —

наркоман с квартирной кражей, дальний знакомый по району нашего Лиса. Чувствуя

поддержку авторитетного приятеля, это несчастье быстро освоилось и даже стало хамить

старожилам камеры, в том числе и мне. Я чуть из-за этого с ним не сцепился, но потом он

немного успокоился и мы зажили обычной тюремной жизнью. Прошло недели три. И

вдруг ночью меня будят: «Вставай, есть разговор». Вся камера уже была на ногах, а Леша

сидел на корточках около паруса с опущенной головой. Оказалось, пришла малява от

знакомых Лиса, которые знали этого Лешу по свободе, где говорилось, что он «петух». Я

был в шоке. Леша подробно рассказал, как его два года назад «присадили» на иглу, а

потом, когда негде было взять денег, он отрабатывал дозы, по очереди вместе с какой-то

девчонкой делая минет наркошам на наркоманской малине. А потом его и «облокотили».

Лис, естественно, рассказал бедняге что положено с ним сделать за то, что он не объявил

об этом сразу, и Лешик до невозможности усрался. Мне стало противно все это слушать, да и спать хотелось, и я завалился на нару. Проснулся я под утро от какого-то движения.

Нара Лиса была завешена, и мне было видно, как Лешик над ним «трудится». Все это

было настолько отвратительно, что я накрыл голову подушкой, лишь бы не видеть и не

слышать происходящего. Утром Лешик уже лежал под нарой Лиса, а тот, довольный,

рассказывал, как хорошо, когда в хате есть молоденький «петушок», приводя красочные

примеры из своей «каторжанской» жизни.

Слава Богу, в этот день нашу камеру дергал опер, и увидел под нарой Лешика. Никакие

уговоры Лиса на опера не подействовали, и в этот же день к моей радости несчастье было

отправлено в «петушатню», где ему было самое место. Лис потом еще долго жалел, что

Лешика перевели, вспоминая, как нежно и умело он «это делал»… Что ждет его потом?

Приговор, зона и спецотряд для «петухов» и «обиженных». Все то же отдельное питание, скорее всего работа шнырем и, возможно, ввиду его молодости, теплые объятия какого-

нибудь сидящего большой срок зэка. Думаю, после его выхода на свободу его ориентация

уже не изменится.

Старые зэки рассказывали, что в довоенные времена не существовало понятия «опустить», это пришло вместе с послевоенным «ссучиванием» зон, когда менты столкнули лбами

воров и сук. Вот тогда суки стали «опускать» воров и политических по заданию

оперативных частей лагерей. С помощью верных сук менты стали жестко и эффективно

контролировать зоны. Тогда же ими были введены «масти» (татуировки), по которым им

легче было определять род занятий, количество судимостей и места, где арестованный

отбывал срока. Они же ввели понятие «вор в законе», «крещеный вор». «Настоящему вору

не нужно быть ни в каком «законе», — говорил мне на пару недель заехавший к нам в

камеру дед Коля с семью судимостями. — Сам его образ жизни подтверждает, что он вор.

И если его знают как правильного по воровской жизни человека, то ему больше ничего не

нужно, чтобы стать авторитетным и уважаемым. А сейчас куда ни плюнь — «вор в

законе». Вот только с мусорами в десна целуются, да все чаще слышу, что многие бабки

платят за то, чтобы их «крестили»… Эх… Ну, а как можно стать «вором», ни разу не

побывав на тюремных нарах? А «масти» какие бьют? Раньше за каждую «партачку»

(неудачную татуировку) нужно было ответ держать. Сейчас гляньте — и эполеты, и церкви

с куполами, и пауки какие-то, и целые иконостасы… Да большинство не знает, что там у

него набито! Дурачье, лепят для понтов галимых, да метки для мусоров…»

Я поначалу был удивлен, что все эти разбивки по «мастям», «понятия» и другой бред не

выжигаются каленым железом, а как-то вяленько, нехотя пресекаются. В конце концов я

понял, что на самом деле все это тщательно поддерживалось тюремной администрацией и

находилось под ее неусыпным оком. И мне стало даже жаль всех этих в сущности

недалеких людей, так легко попавшихся в расставленные Системой сети, продолжающих

жить «по понятиям» и создавающих себе дополнительные трудности в и без того тяжелой

арестантской жизни.

23. Тюремная баня

О, это величайшая достопримечательность Холодногорского СИЗО, которой я решил

посвятить отдельную главу своего повествования!

Даже если вас поместили в тюремную камеру на сутки, через пару часов у вас возникает

непреодолимое желание сбросить с себя одежду, залезть под душ, хорошенько намылиться

и смыть с себя непонятную липкую гадость, которой оно почему-то покрылось. Это

ощущение не проходит ни зимой, когда приходится спать в одежде, с головой укрывшись

протертым до дыр одеялом, ни летом, когда задыхаешься и обливаешься потом, а верхнюю

одежду одеваешь только на прогулку. Единственное спасение — это вода, пахнущая

железом, которая течет из старых тюремных труб.

Когда хотелось помыться, мы нагревали выварку воды киловаттным кипятильником и

купались прямо на дючке, поливая себя из кружки. Это практиковалось и в общих хатах

первого корпуса. Но один раз в неделю (у нас, по-моему, по четвергам) был банный день.

С утра приходил попкарь и покамерно отводил нас в баню, которая размещалась на первом

этаже третьего корпуса. Он заводил нас в одно из, по-моему, семи банных отделений

(были больше, были меньше по размеру) и запирал примерно на час. Когда я впервые

попал в это… заведение, я подумал, что нас временно поместили в сортир. Оказалось, нет, это и есть баня. В абсолютно не отапливаемом предбаннике, который, как и сам банный

зал, был выложен потертым сотнями тысяч ног и почерневшим от времени кафелем, вдоль

стены стояли скамьи. Под ногами — сплошное месиво из грязи. На стене кое-где были

прибиты крючки для верхней одежды. Иногда в одном из залов оказывались три-четыре

ржавых шайки. Раздевшись и взяв с собой мыло и мочалку (после первого посещения

бани я попросил адвоката, чтобы мне срочно передали вьетнамки), мы заходили в моечное

помещение, толкнув ржавую металлическую дверь. Тускло горящая лампочка едва

позволяла видеть куда идти, а ноги скользили по лужам грязной мыльной воды,

смешанной с мерзкой слизью, густо покрывавшей кафельный пол. Нестерпимо воняло из

сливной ямы. Горячая вода подавалась из маленьких отверстий двух тонких ржавых труб, проходящих у потолка. Банный зал поменьше имел немного другой интерьер: шесть-

восемь душевых, рассчитанных на двух человек. В лучшем случае из них работали две, и

только в них горел свет, а вода струйкой вытекала из трубы без малейшего намека на

распылитель. Если камера ладила со шнырями, обслуживающими баню, то можно было

рассчитывать на бесперебойную подачу теплой воды. Но бывало, что они давали кипяток

или ледяную воду, под которой помыться было невозможно. А когда время истекало и за

нами приходил контролер, никакие жалобы не принимались — время помывки вышло.

В предбаннике на металлическом тросике висели огромные ржавые тупые ножницы для

стрижки ногтей. Я не представляю себе, чтобы кто-то эффективно смог ими

воспользоваться. Раньше, когда заключенным было запрещено иметь бритвенные станки, в

бане выдавали один станок и лезвие «Нева» на всю камеру (ладно еще, «тройники», а что

такое один станок на общую хату?!) — брейтесь, как хотите. Вот куда нужно было

запускать всякие комиссии и проверки! Пусть бы они посмотрели, как моется общая

камера, как сто человек пытаются за отведенный им на помывку неполный час попасть

под десяток тоненьких струек воды. Пусть бы они посмотрели на изъеденные чесоткой,

клопами, вшами и кожными болячками, тощие от гиподинамии тела, на задницы, которые

от постоянного сидения на нарах покрылись черными гниющими язвами. Сюда, в баню

пожалуйте, господа президенты и директора правозащитных фондов — именно здесь вы

сможете воочию лицезреть следы и шрамы от побоев, насладиться видом разного рода

дерматозов, экзем и псориазов, пестрыми узорами разрисовавших авитаминозные тела…

Да кто вас сюда пустит…

Чем больше было банное помещение, тем оно было грязнее. Когда нас уже хорошо знали и

мы могли, заплатив контролеру, устроить себе внеочередной банный день, в качестве

дополнительной «услуги» разрешалось выбрать зал поменьше и почище. Как бы там ни

было, а подставить тело под струю теплой воды все равно было одним из немногих

тюремных удовольствий.

Я уже был на зоне, когда в Харькове летом 1995 года случилась авария на Диканевских

очистных сооружениях, и все дерьмо поплыло по городу. «Этапники» рассказывали, что в

СИЗО на общую камеру выдавали по выварке питьевой воды в сутки. Целых три недели,

пока не работал городской водопровод, подследственные не могли смыть туалет