Игрушка для хищника

Глава 2

Он швырнул меня в машину, сам усевшись на переднее сидение.

А я…

Я даже боялась поднять на него глаза, — только рассматривала огромные, невозможно огромные крепкие руки на руле, со вздутыми венами, с ужасом понимая, что этим рукам ничего не стоит раздавить мне горло.

Кажется, он был спокоен, — и это после всего, что только что случилось! По крайней мере, дыхание его оставалось ровным.

Украдкой перевела взгляд на лицо, — действительно спокойное, как будто высеченное из мрамора, — вот ни одной эмоции.

Такое же неестественно огромное, как и все остальное в нем, — широкие скулы, уверенный подбородок… Он мог бы показаться красивым, если бы не то, кем он был. От таких мужчин задыхаются, глядя на них. Но рядом с этим можно было задохнуться только от ужаса.

Он повернулся ко мне, — и я сжалась еще сильнее. Его глаза, стоило только им скользнуть по моему лицу, полыхнули … Яростью? Чем-то темным, опасным, обжигающим. Никогда не видела такого взгляда.

— Тихо сидеть, — бросил он. Вроде и негромко, но у меня все внутри перевернулось от этого голоса.

И от того, как он начал буравить мое лицо полыхающим взглядом еще больше потемневших черных глаз.

Вот как будто физически его чувствую, — обжигает, елозит, шершавым колючим прикосновением ведет по коже, от лба по щекам, до подбородка и снова возвращается к глазам, вспыхнув еще сильнее.

— И не дергайся, — голос звучит спокойно, но я замираю так, что даже дрожать перестаю.

И внутри разрастается понимание, — лучше не дергаться. Не просить, ни о чем не спрашивать, — а и правда, сжаться и вести себя так, как будто меня здесь нет. Будто я кукла неживая, — иначе очень скоро так и будет.

Он навис надо мной, и я закрыла глаза от ужаса.

Но огромные руки только пристегнули ремень безопасности, и…

Мне на голову накинули мешок.

— Руками не дергай, чтобы не связал, — полыхнул мне прямо в ухо его ледяной голос вместе с обжигающим дыханием. И рука снова сжала мое горло.

Я только кивнула, так и не раскрывая глаз.

Не знаю, сколько мы ехали, — время сжалось для меня в один миг кошмара.

Кошмара, в котором, как подсказывал мне разум, я, хотя бы могла вздохнуть, — ведь все самое страшное случится после того, как машина остановится.

Услышит ли меня этот человек?

Где-то внутри все же поднималась слабая надежда, — меня с кем-то спутали. И сейчас он просто слишком разгорячен этими убийствами и перестрелкой. А после… Может, когда остынет, то поймет, что я — совсем не та, кто ему нужна?

Но эта надежда была такой наивной, что даже мне самой было смешно.

Никто не станет разбираться, — понимала я.

Меня просто увезли, как живое мясо, — и наверняка то же самое случилось и с остальными девчонками.

Директор интерната с его гостями — просто младенец по сравнению с этими людьми. А, значит, самое худшее ждет меня, когда эта дорога закончится…

Машина остановилась так же резко, как и сорвалась с места.

Рука, запястья которой шире, чем мое горло, схватила меня за плечо и поволокла вперед, периодически подталкивая в спину.

А после меня швырнули на каменный пол, — счастье, что я успела выбросить вперед руки, — тоже, совершенно рефлекторно, едва ощутив, что лечу.

— Можешь снять мешок, — раздался его голос.

И, сбросив с лица эту тряпку, я начала пятится к стене, видя, что от его спокойствия не осталось и следа. Передо мной был зверь. Рычащий, сверкающий глазами, тяжело и жадно дышащий, и… Неуклонно наступающий на меня.

* * *

Опомнившись, я вскочила на ноги.

Сейчас — совсем не время переживать шок!

Возможно, эти несколько минут передышки — единственные, когда можно еще как-нибудь спастись.

Бросилась к двери, несмотря на звуки выстрелов, — может, пронесет, а, может, поймать пулю — не самое худшее в моей ситуации? В том, что последует дальше и в том, что после всего этого я вряд ли останусь в живых — я уже не сомневалась. Наверняка этот больной будет меня держать здесь и насиловать до тех пор, пока не убьет! Или не отдаст потом на растерзание остальным!

Но дверь оказалась заперта.

Я почти взвыла, — разве он мог успеть? Да и щелчка я не услышала…

Но все же — смог.

Несколько раз еще изо всех сил дернув, поняла, что это — напрасно. Ее не заело и не заклинило, — она действительно заперта.

Обхватив себя руками, я медленно, по всему периметру отправилась изучать помещение, трогая руками стены.

Темно. Слишком темно, — но я все же надеялась что-то нащупать.

Разве может быть так, чтобы не было ни единого отверстия, никакой щели наружу?

Даже в подвалах и бункерах они должны же быть!

Но я лишь стерла себе пальцы о шершавые каменные стены.

Ничего. Ни одной щелочки. Ни единого просвета.

И даже если из всех перестреляют — вряд ли мне это поможет.

Вдруг никто не догадается заглянуть сюда?

Тогда я просто погибну от жажды…

* * *

Время замирает в темноте.

Кажется, — проходит вечность, пока я все так же, уже бессмысленно слоняюсь вдоль стен, уже даже и не надеясь что-то отыскать, — просто не могу сидеть и ждать.

Звуки снаружи стихли, — или у меня что-то выключилось, и я больше их просто не воспринимаю?

Свет полоснул по глазам, — дверь распахнулась настежь и тут же закрылась.

На этот раз я очень отчетливо расслышала, как в замке провернулся ключ, как щелкнул замок.

Я рассмотрела его не сразу, все еще ослепшая, слепо моргая.

А когда рассмотрела, захотелось снова не видеть.

С ободранной кожей.

В крови, стекающей с плеча и залившей бедро.

С бешенством, — настоящим, неподдельным бешенством в огромных черных глазах, которые, кажется, сейчас разрослись до пределов моей жизни и впитывали в себя мой ужас.

Рвано дыша, он приблизился ко мне в несколько шагов.

— На колени, — рявкнул, потянув за волосы вниз, заставляя меня упасть.

Резко рванул замок на штанах, — и тут же мне в лицо уперся его возбужденный, обжигающе-горячий, огромный член.

— Не надо, — я почти заскулила, панически мотая головой из стороны в сторону.

— Просто заткнись и открой пошире рот, — он легко зафиксировал мою голову и, надавив на скулы стальной хваткой, таки заставил меня это сделать.

Нет так противно, как просто панически ужасно.

Широко распахнув глаза в немой мольбе, я вся затряслась от мерзости происходящего.

Но ему, кажется, было все равно, — наоборот, дыхание стало только более тяжелым и рваным, глаза почернели, лицо застыло в каком-то жутком оскале напряженного возбуждения.

Может, — он просто из тех, кому нравятся страдания, нравится брать женщин вот так, — силой, через протест, через слезы и боль?

Или мое сопротивление только распаляет его?

Резким толчком его огромный, невозможно большой член проник внутрь, заполняя меня до горла, — до судорожных спазмов.

Я снова дернулась, но тяжелая рука прижала мой затылок, вдалбливаясь еще резче, еще сильнее.

Во рту и в горле все обожгло. Я захлебывалась и задыхалась, тряслась и задыхалась снова, пока он вдалбливался в меня, будто поршнем, раздирая, перекрывая кислород, — до тех пор, пока в глазах не темнело от нехватки кислорода, — и тогда он слегка отстранялся, давая мне легкую передышку, — но ненадолго, снова начиная проталкиваться в самую глотку, — жадными, рваными, такими жесткими толчками, как будто действительно собирался разодрать меня, проткнуть мне горло, задушить своим огромным членом.

«Это закончится» — твердила я себе, чтобы окончательно не сойти с ума. «Не может же он делать это вечно. Это должно закончится очень быстро».

Теперь он уже не обращал внимания на то, что я задыхаюсь, — толчки усилились, стали быстрее, хватка на моих волосах — настолько сильной, что, кажется, отсюда я выйду без волос, — если выйду вообще.

Наконец он глухо зарычал и вышел из меня, изливаясь горячими струями прямо на лицо.

Пытка закончилась, — а я все не могла ни отдышаться, ни перестать дрожать.

— Вытрись, — он отпустил мои волосы, и я повалилась всем телом на ледяной каменный пол, который теперь, кажется, обжигал меня насквозь. Все еще судорожно ловя ртом воздух.

Испоганенным этим монстром ртом, который даже не успел узнать настоящего поцелуя.

А ведь у меня там, в нормальной жизни, которая кажется теперь невыносимо далекой, был парень…

Были первые цветы и первые свидания…

И я с таким волнением ждала того самого первого поцелуя!

И того, что последует за ним!

О, Боже!

Ничего теперь не будет, — понимаю, глядя в черные, страшные, совсем нечеловеческие глаза.

Не будет той, прежней жизни, в которой прошлое мне хотелось забыть, как страшный сон.

Будет теперь только этот вот кошмар, и он, мой мучитель, — до тех пор, пока не уничтожит, не растопчет, не растерзает окончательно, и…

И все. Вся моя жизнь, вместе с планами и мечтами на этом закончится…

Сверху на меня полетела пачка салфеток, и я тихо заскулила, обтирая лицо, чувствуя, как в горле все саднит так, будто меня там били кулаками изнутри.

— и он снова схватил меня за волосы и поволок к мешкам, сваленным в дальнем углу.

Бросил на них, и сам повалился рядом, снова тяжело задышав.

Неужели? Опять? Неееет! Волны паники ошпарили меня с новой силой.

Но вскоре раздался храп, и я поняла — он просто отрубился.

Видимо, сказалось ранение и усталость.

Проведя рукой по бедру, нащупала липкую кровь.

Она так и не перестала сочиться, и, возможно, ранение на самом деле довольно серьезное.

Есть ли у меня шанс, что он от него загнется? Или истечет кровью?

Наверное, нет. Такие, как он, должны разбираться в ранах, — и, значит, было бы это по-настоящему серьезно, он бы отправился за помощью, а не пришел бы меня насиловать.

Так что это, быть может, мой последний и единственный шанс!

Провела ногтями по израненному бедру, — такое прикосновение он должен ощутить, если спит не слишком крепко, — но нет, мой мучитель даже не дернулся, только коротко фыркнул сквозь сон — и захрапел снова.

Выдохнула, стараясь дышать совершенно бесшумно, и потянулась к его штанам.

Вот он, — заветный ключ от моей свободы!

Неужели так просто?

Даже губу закусила, чтобы не выкрикнуть от радости!

Но расслабляться нельзя, совершенно! Один неверный жест, — и кто знает, каким кошмаром все это закончится?

Осторожно, стараясь не издать ни единого шороха, я очень медленно начинаю отступать в двери, через каждый шаг оглядываясь на монстра.

Нет. Даже не шевелится. Может, и правда его серьезно подстрелили, и он вовсе не спит, а без сознания?

Но к таким, как он, — сожалений нет и быть не может! Так что, если он до смерти истечет тут кровью, — это не мое дело. Не мое, — и точка!

Проворачиваю судорожно дрожащими пальцами ключ, — все еще не веря, все еще ожидая подвоха.

Но все на удивление проходит благополучно, — выдыхаю второй раз, дернувшись, когда замок начинает предательски скрипеть, — вот будто по венам этот скрип визгом, — и отмираю, понимая, что он все так же не шевелится. Главное только не хлопнуть со всего размаху дверью, — понимаю, уже почти оказываясь на свободе…

Выскальзываю наружу, изо всех сил стараясь не торопиться, — прикрыть дверь как можно тише, как можно спокойнее, — и замираю. Прямо выбивает дух.

Потому что передо мной, — лишь маленький клочок песка, заваленный камнями. А дальше, уже через несколько шагов, — обрыв. И бушующее, злое море, бьющееся о скалу в каком-то яростном бешенстве.

Даже голова закружилась, — мое счастье, что не ринулась бежать, сломя голову, иначе…

Острые глыбы далеко внизу, по которым плещутся волны, будто щетинясь, говорят мне о том, что никакого «иначе» у меня бы не было!

Осторожно обхожу дом, стараясь ступать мелкими шажочками и на носочках, как бы тяжело это сейчас не было. Не на вертолете же мы сюда добрались, а, значит, дорога должна быть! Но, — кто знает, кого здесь можно встретить, — очень сомневаюсь, что монстр в этих хоромах живет один.

И я не ошибаюсь, — внизу раздаются какие-то голоса. Только мужские, насколько я могу слышать. Справа широкая дорога с несколькими домиками по обеим сторонам, — видимо, та, по которой мы сюда и добирались, а вот слева — две узенькие тропинки, петляющие между кустов…

Очень высоких кустов, за которыми меня никто не увидит! Тем более, что начинает темнеть.

Теперь уже не до раздумий и осторожности, — всего один-единственный шанс!

И я, сломя голову, понеслась по тропинке вниз.

Плевать, что пару раз растянулась, ободрав скулу и колени. Плевать, что кусты какими-то колючками рвали кожу на плечах и ошметки платья. На все плевать, — лишь бы только выбраться отсюда!

Но… Черт!

Со всего размаху налетела на высокую ограду.

Металл, слишком частые прутья для того, чтобы можно было в них протиснуться, и высота… Примерно четыре моих роста, и ничего — совершенно ничего, за что можно было бы зацепиться ногой!

— Нееееет!!! — забыв об осторожности, уже просто заорала в отчаянии, вцепившись в толстые прутья руками.

Чертово заграждение! Я ведь была так близко!

Легкие разрывало — и от быстрого, невероятного для меня бега и от отчаяния. Будто сойдя с ума, я начала пинать эту проклятую ограду, как будто от этого она могла исчезнуть или отойти в сторону!

Совсем почти стемнело, а я, все так же задыхаясь, просто опустилась, — или, скорее, просто съехала по ней вниз, прижавшись спиной, снова задрожав от сухих, не желающих, не способных литься из меня слез.

«Может, еще все обойдется» — пронеслось в голове. Может, они все уснут, и я потихоньку выскользну по большой дороге, по которой мы сюда приехали?

И сама усмехнулась себе в ответ.

Конечно, наверняка там есть охрана, — такие, как он, вряд ли оставляют проезд к своему дому открытым.

Интересно, а сколько времени я смогу прятаться в этих высоких кустах?

Метнулась в сторону, уже пробираясь наощупь, держась за эту самую бесконечную ограду.

И заорала от ужаса, когда вдруг почувствовала на своем плече чью-то руку.

Одним рывком от притянул меня к себе, и я, как в камень, впечаталась в огромную мощную грудь. До боли в ребрах, до искр из глаз. В нос тут же ударил его терпкий резкий запах.

Как? Ну — как??? Он же, по идее, подняться не мог???

— Хочешь, чтобы тебя разорвали собаки, да? — его дыхание, слишком близкое, опалило меня так, что снова подкосились ноги.

Глаза метали молнии.

— Тебе так не повезет, — схватив за волосы, он толкнул меня к широкому стволу дуба. — Ты пройдешь все круги того ада, который приготовила для других, дрянь. — Сначала — я, — его рука до боли сжала мой сосок, снова заставляя меня прикусить губу до крови. — Потом — мои парни, — все вместе, скопом, и даже без очереди, — рука сжалась на моем горле, а вторая резко проехалась по телу вниз, задрав подол платья. — А потом, возможно, я и отдам тебя собакам, если там что-то еще останется.

Его палец резко вошел в меня, тут же пронзив щемящей болью.

— Не нужно, — еле выдохнула я, закрывая глаза и чувствуя, как кружится голова от ужаса, а к горлу подступают спазмы. — Вы… Вы с кем-то меня путаете. Я… Ничего… Ничего не сделала! И… Меня будут искать! Мой отец, мои братья, они подымут шум, и вас найдут, вас…. Отпустите меня, сейчас, пожалуйста, — и, клянусь, — я ничего никому не скажу!

Глупо, наверное, было думать, что моя неловкая ложь на него подействует, — на того, кто, не задумываясь, расстрелял всех, кто был в том ночном клубе. Но я цеплялась за соломинку. За любую соломинку, которая хоть как-нибудь могла бы мне помочь.

— Знаю я, кто тебя искать будет, — он снова зарычал, а глаза полыхнули такой ненавистью, что от нее стало страшнее, чем от огромных рук. — Может, я только и жду, чтобы они меня нашли!

— Не надо, — еще одна жалкая попытка. — Пожалуйста…

— Блядь, просто заткнись! — он громыхнул кулаком по стволу в миллиметре от моей головы. Наверное, если бы удар пришелся на меня, проломал бы череп. — Заткнись, пока я тебя не пришиб, сука. — Я буду ебать тебя где захочу, как захочу и сколько захочу! А ты будешь просто молча раздвигать ноги и открывать рот, и очень стараться, чтобы я остался доволен, — его глаза лихорадочно заблестели, как у психопата, почернев его сильнее, если это вообще только возможно.

В меня тут же с силой вбился еще один палец, — так сильно, что впилась ногтями в кору дерева и дернулась.

— Не нравится так? Не нравится? — его жуткие глаза оказались совсем рядом с моими, прожигая насквозь, просто испепеляя. — А девочкам, которых ты привезла — должно было понравиться? Они знали, на что их отправляют?

— Я… Не… Вы точно меня с кем-то путаете! — Боже, он просто психопат! Самый настоящий! Но, может, если я сумею до него достучаться, проникнуть словами сквозь марево этого безумия, он действительно поймет, что ошибается? Ведь ему явно нужна не я, он принимает меня за кого-то другого!

— Ни с кем я тебя не путаю, Света Лиманова. Ты живешь с бабушкой, учишься хореографии и привезла сюда группу девочек на растерзание голодным уродам.

О, Боже. Боже, Боже, Боже.

Он точно, совершенно точно — псих! Но… Этот псих знает обо мне все! Откуда?

— Думаешь, смерть — худшее, что может случиться в этой жизни? — теперь он заговорил вкрадчиво, снова будто обнюхивая мое лицо, — а от этого тона мне стало еще страшнее, чем от его рева. — Нет, Светттта, — рокотом полоснул по нервам, раскатывая «т». — Есть намного более ужасные вещи. И ты прочувствуешь на себе каждую из них.

— Что с ними? — он толкнул внутри меня пальцы, и все тело пронзила судорога.

Зачем я спрашиваю? Наверняка, они оказались в таком же плену, что и я…

— С ними как раз все будет в порядке, — оскалился он, накрывая мою грудь и сжимая ее своей огромной ладонью. — А вот ты переживешь все то, что готовила для них.

— Я… — мои глаза распахнулись в шоке. — Я ничего для них не готовила! Кроме программы!

Боже, — что у него в голове? Что я кому, по его мнению, там готовила?

— Заткнись, — и снова удар по стволу у моего виска. — Просто заткнись, — голос опять переходит на рев. — Слишком много ты говоришь. Хватит разговоров.

Пальцы выскользнули из моей плоти, подарив секунду облегчения.

Но лишь на миг.

Резко впечатавшись между ног коленом, он раздвинул мои ноги, будто раздирая их.

Обеими руками рванул платье, разорвав его на этот раз до конца и отшвырнул в траву.

Я всхлипнула и только зажмурилась, впившись ногтями в кору еще сильнее.

Говорить, умолять, увещевать, — уже нет смысла, я это поняла.

Это конец. Он же сейчас просто разорвет меня, я ведь видела его огромный член! Это меня просто убьет!

По щеке сползла слеза, упав на его плечо.

Нет, я не собиралась его разжалобить, я уже ничего не собиралась. Просто приготовилась к смерти, — болезненной, мучительной. Вот и все. Вот и все закончилось. Все мечты и планы на будущее. Меня не станет здесь. Этой слезой я, наверное, просто попрощалась со всем тем, что могло бы быть у меня в жизни, со всем, о чем мечтала.

— Не сметь! — прорычал он, хватая меня за скулы. — Не корчи здесь из себя несчастную невинность! И в глаза мне смотри!

Я зажмурилась еще сильнее — непроизвольно. Все во мне протестовало против того, чтобы его звериный облик был последним, что я увижу в этой жизни. Хотелось отключиться, представить себе напоследок что-то хорошее, будто и не со мной все это сейчас происходит.

Но он не дал.

Хлеснул по щеке рукой, — не больно, но это ведь пока. Он может ударить и сильнее, это я уже прекрасно поняла.

— В глаза, — рявкнул он, и я их открыла. Задохнувшись от судорожной яростной ненависти, с которой он на меня смотрел.

А дальше… Дальше начался мой ад.

Он провел глазами по моему телу внизу, — да так, что этот взгляд я ощутила, будто каленое железо, каждой клеточкой. Замедлился на груди, а после — между раскрытых ног, где по-прежнему оставалось его колено.

Подхватил меня руками за бедра, разводя ноги еще шире, почти распиная меня у этого дерева.

Его глаза полыхнули какой-то жуткой ненавистью вперемешку с похотью, когда он снова вернулся взглядом к моим глазам.

Он подхватил меня под колени и поднял выше — так, что теперь ему не приходилось больше наклоняться, его лицо оказалось на уровне моего.

Звук расстегнувшейся на штанах молнии показался мне просто оглушительным, — и я с трудом сдержалась, чтобы снова не зажмуриться, — он же порвет меня, Боже, я после этого не выживу, это просто не может в меня уместиться!

Залихорадило мелкой дрожью, когда я ощутила его огромную головку у своего входа.

— Блядь, он этого не умирают, — зашипел он, наверное, прочитав весь ужас в моих глазах и впечатывая меня в ствол дерева еще сильнее, если это только вообще возможно. — Не делай такой трагедии. Вот из этого — не делай. Раньше надо было думать.

Боже! Ну, — о чем? О чем я должна была думать, и в чем это чудовище меня обвиняет?

Я заскулила, но, поймав его угрожающий взгляд, снова закусила губу.

И в этот момент он резким толчком ворвался вовнутрь.

Боже!

Обожгло так, как будто меня действительно просто разодрали изнутри. В глазах потемнело, от невозможной боли тут же окатило ледяным потом.

Он застыл, — наверное, любуясь той невыносимой мукой, которая читалась на моем лице, — ведь, наверное, только ради того, чтобы увидеть ее, он все это и делал. Но почему тогда в его глазах вдруг на какое-то мгновение утихла ярость и появилось какое-то… изумление?

Снова схватил мои скулы и так пристально заглянул в глаза, как будто собирался еще и взглядом проникнуть в мои внутренности, как и членом. Как будто мог увидеть там что-то, кроме обжигающих слез.

— Это ни хера не значит, — пробормотал, кажется, не очень уверенно, и, наверное, сам для себя.

— Ты что, — при этом всем дерьме сама собиралась оставаться чистенькой? — и расхохотался. Так жутко, что, скорее, именно этот смех, а не свист пуль будет теперь звучать в моих ушах целую вечность. Вечность, которой у меня, увы, не будет.

— Какая же ты сука, — выхрипел, начав резко двигаться во мне. — Еще хуже, чем я предполагал!

А меня, кажется, разрывало на части.

В тот момент, когда он остановился, замер, казалось, ничего хуже уже быть не может, — боль была адской, будто раскурочивает там все изнутри.

Но, стоило ему начать толчки — жадные, сильные, жесткие, — и я поняла, что то было только началом. Меня как будто перемалывало в фарш, а ему было совершенно наплевать.

И капля пота, стекающая по его виску.

Рваное, тоже какое-то злое, яростное дыхание…

Вот что теперь станет моим самым жутким кошмаром, от которого не спасет и забытье…

С каждой секундой его глаза снова превращались в глаза разъяренного зверя.

И толчки внутри меня, разрывая, опаляя болью, становились все яростнее.

Как будто бы он не похоть свою ненормальную удовлетворяет об меня, а действительно убивает, — и убивает с наслаждением, каким-то странным, маниакальным, запредельным.

Я мечтала о том, чтобы потерять наконец сознание, — но, увы, природа, и та — не сжалилась надо мной.

Хотелось закрыть глаза, — но страх перед новой болью, перед которой он, как я уже поняла, не остановится, не давал мне этого сделать.

Даже криков не было, — какой-то булькающий вой от жуткой боли поднялся было из глубины, но погас в горле, стоило лишь его глазам предостерегающе полыхнуть яростью в который раз.

Он начал долбить меня собой, как сумасшедший, подхватив под ягодицы так, что, наверное, содрал кожу.

Я елозила всем телом по дереву, как тряпичная кукла, из которой просто вышибли дух.

Ошпаренная ужасом и болью, мечтая лишь о том, чтобы все это закончилось.

Это ведь должно закончится, — от девчонок, что шептались, я слышала, что это никогда не бывает долго.

Но на этого зверя законы природы, кажется, не распространялись.

Луна уже поднялась над головой, а он только двигался все яростнее.

Нет, это не закончится, — скорее я умру.

Наконец он глухо зарычал, и, вытащив из меня свой огромный агрегат, брызнул на живот и грудь горячей струей.

— Никакого от тебя удовольствия, — выдохнул он, рвано дыша и придавив меня грудью еще сильнее. Прикасаясь к моему лбу своим, пачкая меня своим потом, своим запахом, своим дыханием. — Хоть и сладкая и узкая… Научись делать так, чтобы с тобой мне было хорошо.