Император Николай I

Глава 2. Царского рода

В последние месяцы своей жизни Императрица Екатерина II чувствовала себя из рук вон плохо. Ей в апреле 1796 года исполнилось 67 лет, что по всем представлениям той поры считалось глубокой старостью. Сама она своего почтенного возраста не признавала; на публике старалась держаться, как всегда, с величественной статью, но в неофициальной обстановке чувствовала себя так плохо, что по утрам иногда без посторонней помощи с постели подняться не могла. Да к тому же и ноги беспрестанно мучили, болели не переставая.

Долго стоять она уже не могла, а когда приходила в храм, то готова была упасть без чувств. Силы убывали с каждым днем. Своей доверенной фрейлине, графине В. Н. Головиной (1766–1821), признавалась: «Когда я подхожу к амвону, у меня уже больше нет сил стоять». Да и без таких признаний всем было очевидно, что Императрица угасает…

Екатерину уже мало что воодушевляло. Даже бесконечные сплетни об «амурных делах» придворных, которые раньше так любила слушать за утренним «кофеем», теперь не забавляли. И все же радостное событие случилось.

25 июня 1796 года, в 3 часа с четвертью утра, в Царском Селе, в Большом дворце, невестка Императрицы Цесаревна Мария Федоровна разрешилась от бремени сыном. При благодарственной молитве его нарекли Николаем. В истории Династии Романовых появился Великий князь, впервые нареченный именем Святителя Мирликийского…

Императрица ожидала прибавления с волнением. Ту ночь она не спала, находилась рядом с невесткой и была счастлива, что роды прошли скоро и благополучно. Екатерина II была настолько обрадована, что распорядилась немедленно устроить пушечный салют. Пальба в столь ранний час – было всего пять часов утра! – перепугала немалое число жителей столицы. У Императрицы появился третий внук.

К тому времени в семье Цесаревича Павла Петровича и Цесаревны Марии Федоровны родилось восемь детей. Двое сыновей – Александр (1777–1825), Константин (1779–1831) и дочери: Александра (1783–1801), Елена (1784–1803), Мария (1786–1869), Екатерина (1788–1819), Ольга (1792–1795), Анна (1795–1865). Последний ребенок, сын Михаил (1798–1849), появится на свет, когда Павел Петрович уже будет Императором. Он – единственный «порфирородный» ребенок Павла I.

До конца неясно, почему третий сын Павла Петровича получил имя Николай, но бесспорно одно: имя выбирали не только родители, но и могущественная бабушка. Без одобрения Екатерины II не могло такого произойти. Она зорко следила за всем, что творилось в окружении ее сына Павла, и принимала решения, которые тот обязан был лишь исполнять. Она являлась «Самодержицей» и для родственников.

Императрица была рада появлению у нее маленького внука; двое других уже были большими, женатыми. Первого – Александра – Екатерина женила в 1793 году на принцессе Луизе Баденской (в России – Елизавета Алексеевна; 1779–1826), а второго, Константина, – в феврале 1796 года на принцессе Юлиане Саксен-Кобургской (в России – Анна Федоровна; 1781–1860).

Александр был слишком романтическим и скрытным; Константин же – невероятно грубым и бесцеремонным. Екатерина в последнее время не только не любила, но и с трудом выносила их общество…

Крошка Николай стал отрадой для бабушки. Сразу же после появления его на свет она сообщала своему доверенному корреспонденту барону Фридриху Гримму (1723–1807)[26] в Париж:

«Сегодня в три часа утра мамаша родила громадного мальчика, которого назвали Николаем. Голос у него бас, и кричит он удивительно; длиною он аршин без двух вершков[27] (более 60 сантиметров. – А.Б.). А руки немного поменьше моих. В жизнь свою в первый я раз вижу такого рыцаря… Если он будет продолжать, как начал, то братья окажутся карликами перед этим колоссом».

Потом Николая Павловича будут множество раз называть «рыцарем», имея в виду не только физический облик, но и душевно-нравственные качества. Первой же раз подобный эпитет употребила именно Екатерина II.

Через несколько дней Императрица продолжила радостное описание в письме Гримму: «Рыцарь Николай уже три дня кушает кашку, потому что беспрестанно просит есть. Я полагаю, что никогда еще осьмидневный ребенок не пользовался таким угощением; это неслыханное дело. У нянек просто руки опускаются от удивления; если так будет продолжаться, придется по прошествии шести недель отнять его от груди. Он смотрит на всех во все глаза, голову держит прямо и поворачивает не хуже моего».

Крещение Великого князя произошло 6 июля в церкви Большого дворца в Царском Селе; таинство совершил протоиерей Савва Исаев. Восприемниками от купели стали: брат Александр Павлович и сестра Анна Павловна, представлявшая бабушку. Императрица по нездоровью не могла принять участие, наблюдая за церемонией с церковных хоров.

Младенца внесла в церковь статс-дама Ш. К. Ливен (урожденная Поссе; 1743–1828)[28], которой ассистировали обер-шталмейстер Л. А. Нарышкин (1733–1799) и председатель Военной коллегии граф Н. И. Салтыков (1736–1816). В тот день Николай Павлович получил знаки высшего ордена России – Святого Андрея Первозванного. По случаю крестин в тот же вечер состоялся во дворце парадный обед на 174 персоны.

Поэт Г. Р. Державин (1743–1816) сочинил оду «На крещение Великого князя», где были такие слова:

Через многие годы, говоря о своем рождении, Император Николай I заметил:

«Я родился и думаю, что рождение мое было последним счастливым событием, ею (Императрицей. – А.Б.) испытанным; она желала иметь внука, – я был, говорят, большой и здоровый ребенок. Она меня благословила, сказав при этом: „Экий богатырь“».

Косвенно упоминая о «безрадостности» последних месяцев жизни своей бабушки, Николай Павлович привел в качестве причины неудачную помолвку сестры Александры со Шведским Королем Густавом IV Адольфом (1778–1837)[29]. Он только в начале 1796 года вступил на Престол, а в августе вместе со своим дядей-регентом, герцогом Карлом Зюдерманландским, прибыл в Петербург просить руки царской внучки, Великой княжны Александры Павловны.

Эта партия была желанна Екатерине II; она фактически являлась ее инициатором. Густава принимали с необычайным радушием; на внимание и затраты не скупились. Однако получилось все совсем не так, как предполагала Императрица. В последний момент Король Густав отказался принять условие, чтобы его жена сохранила верность Православию, и отбыл из России[30].

Екатерину от такого демарша чуть не хватил удар. Узнав новость, она первое время не могла вымолвить ни слова. Настроение было самое безрадостное. Преданная ей графиня В. Н. Головина описала вид Императрицы на одном из балов, который давал в Зимнем дворце вскоре после размолвки с Королем Великий князь Александр Павлович:

«Государыня тоже присутствовала на празднестве, она тоже была вся в черном, что я в первый раз видела[31]. Она носила всегда полутраур, кроме совершенно исключительных случаев. Ее Величество села рядом со мной; она показалась мне бледной и осунувшейся… „Не находите ли вы, – спросила она меня, – что этот бал похож не столько на праздник, сколько на немецкие похороны? Черные платья и белые перчатки производят на меня такое впечатление“».

Говоря о печалях бабушки в последние месяцы ее земного срока, Николай Павлович упомянул лишь об одной причине. Существовала и другая, может быть, еще более важная. Вряд ли он о ней не знал: при его любви и интересе к прошлому такое труднопредставимо. Однако Николай Павлович всегда был слишком деликатным, слишком уважал своих предков, чтобы обсуждать, а уж тем более осуждать даже прискорбные их дела.

В данном случае речь шла о желании Екатерины II совершить новый династический переворот: лишить сына Павла прав на Трон, сделав Тронопреемником внука Александра. Первый переворот, в июне 1762 года, направленный против супруга, ей блестяще удался. Тогда группа гвардейских офицеров под главенством Екатерины свергла с Престола внука Петра I Императора Петра III (1728–1762), вскоре убитого[32].

Теперь новый план: лишить сына убитого Монарха видов на Корону. Это была старая идея Екатерины, в последние месяцы принявшая просто маниакальный характер. Однако «проект» осуществить так и не удалось.

За спиной Павла Петровича Екатерина хотела добиться от Цесаревны Марии Федоровны согласия на подписание «Манифеста об отречении». Мария Федоровна хоть и трепетала перед свекровью, но недвусмысленно отвергла подобное предложение. Екатерина была потрясена; она не ожидала такой твердости от этой «неблагодарной нищенки».

Да и другой ход не принес желаемого. Внук Александр, когда перед ним она поставила вопрос о согласии стать Цесаревичем, ничего, кроме каких-то нечленораздельных слов, не произнес. Императрица знала, что Александр «нежный» и «слабохарактерный», и вот лишний раз в том убедилась. Императрица была раздосадована и все время, как отмечали очевидцы, находилась в плохом расположении духа. Екатерина Алексеевна не умела проигрывать и редко была способна принять проигрыш на свой счет…

Естественно, что малютка Николай был далек от всех страстей, бушевавших вокруг Трона. В первые месяцы он оказался вдали и от своих родителей. Сразу же после Крещения Екатерина взяла внука под свое покровительство, лишив родителей возможности даже видеть Великого князя. Так давным-давно, в сентябре 1754 года, поступила с ней, молодой Цесаревной, Императрица Елизавета Петровна, отнявшая сына Павла у матери сразу же после его рождения. Тогда Екатерина страдала, а в своих «Записках» о том говорила как об «акте жестокости». Теперь и она поступила точно таким же образом.

Время шло, и наступило переломное 5 ноября 1796 года. Екатерину II настил апоплексический удар: она лишилась дара речи и потеряла сознание. Последующие 36 часов Императрица существовала, но уже ничего не видела, не слышала и не воспринимала, а 6 ноября отошла. Ее нелюбимый сын Павел Петрович стал Императором под именем Павла I.

Одним из первых указов нового Императора Великий князь Николай Павлович получил чин полковника и был назначен шефом лейб-гвардии Конного полка, первому батальону которого присваивалось имя нового «командира». В мае 1800 года Николай Павлович будет назначен шефом лейб-гвардии Измайловского полка.

Этот эпизод сохранился в его памяти на всю жизнь. Он вспоминал: «Это было в Павловске, я ожидал моего отца в нижней комнате, он возвращался, я подошел к нему к калитке малого сада у балкона; он отворил калитку и, сняв шляпу, сказал: „Поздравляю, Николаша, с новым полком, я тебя перевел из Конной гвардии в Измайловский полк, в обмен с братом“».

Еще Екатерина II определила штат служащих при Великом князе Николае. Кормилицей к нему была назначена русская крестьянка из окрестностей Петербурга Ефросинья Ершова, а няней (бонной)[33] – шотландка Евгения Васильевна Лайон (1776–1842), дочь «лепного мастера», около десяти лет назад приехавшего в Россию. Она неотлучно оставалась в этой роли первые семь лет жизни Николая Павловича.

Именно она первая учила маленького Николая английскому языку, которым он хорошо владел с ранних пор. Она же, сама уже православная, научила Царского сына русской азбуке и читать молитвы на церковнославянском языке, и первую среди них – «Отче наш»[34].

Историк Н. К. Шильдер (1842–1902), составивший первое подробное жизнеописание Императора Николая I, отмечал: «Характер мисс Лайон был смелый, решительный, благородный. Она была весьма вспыльчива, но, как большая часть вспыльчивых людей, необыкновенно добра. Привязанность к вверенному ее попечению Августейшему воспитаннику доходила в ней до страсти, до фанатизма, которые она сохранила до конца жизни».

Лайон не только с любовью пеклась о Великом князе и разучивала с ним «Отче наш». Некоторые ее рассказы Николай Павлович запомнил на всю жизнь. Вместе с русскими дамами она оказалась в Варшаве в 1794 году и провела семь месяцев в тюрьме у поляков, из которой их всех освободила армия легендарного полководца А. В. Суворова (1729–1800). Ужасы польских застенков навсегда запечатлелись в памяти, а ее рассказы немало способствовали тому, что Николай Павлович с ранних лет не любил поляков.

В постоянном штате воспитателей малютки состояли еще статс-дама Ш. К. Ливен и вдова полковника Ю. Ф. Адлерберг (урожденная Багговут; 1760–1839). В правление Николая Павловича госпожа Адлерберг стала начальницей Смольного института.

Указом Императора Павла Петровича от 23 ноября 1800 года воспитателем Великих князей Николая и Михаила был назначен генерал-лейтенант Матвей Иванович Ламздорф (1745–1828)[35]. Это был строгий офицер, смотревший на высокородных воспитанников как на «новобранцев», не делавший никогда скидок и послаблений. Доброй памяти он не оставил.

«Граф Ламздорф, – вспоминал Николай Павлович, – умел вселить в нас одно чувство – страх, и такой страх и уверение в его могуществе, что лицо Матушки было для нас второе в степени важности понятий».

Необходима ремарка. Хотя для Николая Павловича имя Ламздорфа навсегда осталось символом насилия и произвола, он никогда в дальнейшем не питал никакой злопамятности. Мало того, в 1826 году престарелый генерал получил от Императора свой усыпанный бриллиантами портрет. Когда же граф скончался, то Николай I вместе с Михаилом Павловичем присутствовал на его отпевании в церкви.

О первых годах жизни Николая Павловича сохранилось не много свидетельств. Самые ценные – его собственные признания, сделанные в 1830–1840-х годах в форме кратких заметок-воспоминаний, адресованных своим детям. Император всегда и во всем был искренним и открытым человеком, а потому эти его мемуарные реминисценции представляют особый интерес.

Конечно, будучи вполне светским, обладая искусством «политеса», Николай Павлович умел умалчивать о том, о чем говорить в высшем свете было не принято. Как уже упоминалось, он никогда не затрагивал сюжетов и тем, способных хоть как-то задеть честь живых или умерших родственников. Однако если он что-то о чем-то или о ком-то говорил, то такой рассказ всегда правдив.

Цепкая детская память Николая Павловича запечатлела из раннего детства лишь некоторые эпизоды и картины, достаточно выразительно рисующие тот окружающий мир, который открывался взору маленького мальчика. «События того времени, – признавался Николай I, – сохранились весьма смутно в моей памяти, и я могу перечислись их лишь без соблюдения последовательности».

Когда Великому князю еще не было и полутора лет, ему и сестре Анне привили оспу. Дело это было совершенно новое, мода на прививку пришла в Россию из Англии и быстро стала весьма популярной в элитарной среде. Как писал Николай Павлович, «оспа у меня была слабая, у сестры же она была сильнее, но мало оставила следов».

Николай Павлович всегда имел прекрасную память на лица; никогда не забывал того, кто хоть единожды ему встретился. Эти качества проявлялись с юных лет. Он на всю жизнь запомнил лицо Шведского Короля Густава-Адольфа, который второй раз приехал в Россию в ноябре 1800 года и который подарил царскому сыну «фарфоровую тарелку с фруктами из бисквитов».

Еще осталась память о визите в Зимний дворец католических священников в больших «белых одеяниях», при виде которых мальчик «страшно испугался».

В трехлетнем возрасте запомнилось и лицо жениха сестры Александры эрцгерцога Австрийского и палатина Венгерского Иосифа (1776–1847). Свадьба их состоялась 21 октября 1799 года в Зимнем дворце.

В калейдоскопе ранних воспоминаний навсегда осталась встреча с генералиссимусом А. В. Суворовым (1729–1800). Николаю Павловичу тогда было чуть больше трех лет, а прославленному военачальнику – семьдесят. Случилось это в Зимнем дворце, в библиотеке Императрицы Марии Федоровны. Там Николай Павлович «увидел оригинальную фигуру, покрытую орденами, которых я не знал; эта личность меня поразила. Я его осыпал множеством вопросов по этому поводу; он стал передо мной на колени и имел терпение мне все показать и объяснить. Я видел его потом несколько раз во дворе дворца на парадах следующим за моим отцом, который шел во главе Конной гвардии».

В полуторалетнем возрасте Николай Павлович получил и свои «апартаменты» в Зимнем дворце, которые ранее занимал его старший брат Александр. Они состояли из большой гостиной, или «зало» с балконом, и «антресолей в глубине, полукруглое окно которых выходило в зало». Большая часть дневного времени юного Николая проводилась в этом самом «зало», которое служило комнатой для игр.

Согласно старой традиции царские чада благословлялись так называемыми «мерными» иконами, размер которых соответствовал погодному росту ребенка: от рождения и до совершеннолетия. В обширной спальной комнате Великого князя Николая находился столик красного дерева для подобных икон, на которых обычно изображался небесный покровитель. Этой традиции следовали Павел I и Мария Федоровна; эту же традицию неукоснительно соблюдали затем Николай I и Александра Федоровна.

В раннем детстве у Николая Павловича возникли первые дружеские связи, которые потом не прерывались всю жизнь. Это были дети госпожи Адлерберг: Эдуард (Владимир; 1791–1884) и Юлия (в замужестве графиня Баранова; 1789–1864). Хотя они были старше Великого князя, но это не мешало многолетним теплым дружеским отношениям.

При Николае I В. Ф. Адлерберг сделал блестящую государственную карьеру: генерал от инфантерии (пехоты), он в 1847 году получил титул графа, а в 1852 году стал министром Императорского Двора и на этом влиятельнейшем посту оставался двадцать лет.

Говоря о своем раннем житье-бытье, Николай Павлович заметил: «Образ нашей детской жизни был довольно схож с жизнью прочих детей, за исключением этикета, которому тогда придавали необычайную важность». Хранительницей этого самого «этикета» была мать – Императрица Мария Федоровна. При жизни свекрови Екатерины II она очень страдала от того, что ей приходилось получать «позволение» на всё, вплоть до общения с детьми.

Сама же, став Императрицей, Мария Федоровна вдруг начала проявлять необычайное этикетное рвение. Это касалось и отношения к детям, которые видели свою мать далеко не каждый день. Только строгость и холодная чопорность; никакой сентиментальности, никаких признаков нежности. Николай Павлович потом признавался, что он в детстве «страшно боялся не угодить Матушке».

Отношения с отцом, с которым тоже виделись от случая к случаю, были куда более сердечными. Павел Петрович любил своих младшеньких – Анну, Николая и Михаила. Он говорил, что старших детей «у него украли». Ни с Александром, ни с Константином никакой близости не наблюдалось; они были ему почти чужие. Иное дело крошки, его «милые барашки».

Отец дарил необычные подарки. Особенно запомнилась маленькая золоченая коляска «с парой шотландских вороных лошадок и жокеем». Жили в окружении роскоши, но необычайно просто.

«Спали мы на железных кроватях, которые были окружены обычной занавеской… Два волосяных матраса, обтянутые холстом, и третий матрас, обтянутый кожей, составляли саму постель; две подушки, набитые перьями; одеяло летом из канифаса, а зимой ватное, из белой тафты. Полагался также белый бумажный (хлопчатобумажный. – А.Б.) колпак, которого мы, однако, никогда не надевали, ненавидя его уже в те времена».

Николай Павлович был обычным ребенком, оказавшимся с колыбели в совершенно необычных условиях. Ему надо было делать то, что другим детям было незнакомо. Он буквально с первых недель своей жизни был окружен блеском, суетой, роскошью и звуками, с которыми другие знакомились куда в более зрелые годы. Грохот барабанов, крики часовых, гвардейские приветствия сотен молодых голосов пугали, заставляли искать какого-то тихого уголка.

Однако отец был неумолим, не допускал никакого отступления и проявления трусости. Малыш должен любить и почитать то, что дорого и почитаемо родителем. Николай I на всю жизнь запомнил один эпизод, произошедший в Зимнем дворце. Ребенку еще не исполнилось четырех лет, и он страшно испугался шума, производившегося отрядом Конной гвардии, стоявшим в карауле. Павел I, заметивший перепуганного сына, взял его на руки «и заставил перецеловать весь караул».

О последних месяцах жизни отца Императора Павла I у Николая Павловича осталось мало впечатлений; во всяком случае, он никогда о них подробно не рассказывал. Помнился переезд в огромный Михайловский замок в начале 1801 года, который почти всем, в том числе и детям, совсем не нравился.

Павел Петрович ненавидел Зимний дворец. Он навсегда ассоциировался у него с унижениями и оскорблениями, которые он терпел там не только от своей злобной матери, но и со стороны ее многочисленных клевретов и любовников. Весь дворец был пропитан и пронизан ложью, подлостью и развратом. У него даже существовала мысль со временем отдать Зимний дворец под расквартирование гвардии. Ему требовалась другая резиденция, и он в конце жизни ее обрел.

Вскоре после воцарения Павла, по его воле, архитекторы В. И. Баженов (1737–1799) и В. Ф. Бренна (1745–1820) на месте бывшего Летнего дворца начали возводить огромный замок – Михайловский дворец, названный по имени Архангела Михаила, которого Павел Петрович считал своим небесным покровителем. В конце 1800 года постройка монументального здания завершилась, и 8 ноября состоялось освящение, хотя отделочные работы еще продолжались.

Дворец окружали каналы и рвы, в него можно было попасть только по подъемным мостам. Император думал, что получил надежное убежище, а оказалось, что это его гробница…

Переезд Царской Семьи начался в феврале. По словам Николая Павловича, в Михайловском дворце «всюду было очень сыро и на подоконники клали свежеиспеченный хлеб, чтобы уменьшить сырость». Комнаты детей находились над апартаментами отца, и Павел Петрович «часто приходил нас проведывать, и я хорошо помню, что он был чрезвычайно весел».

Привычный ход жизни оборвался 11 марта 1801 года. Около полуночи группа вооруженных заговорщиков во главе с Петербургским военным губернатором графом П. А. Паленом (1745–1826) и генерал-майором бароном Л. Л. Беннигсеном (1745–1826)[36] ворвалась в Михайловский дворец и убила Императора. На следующий день было объявлено, что Павел Петрович «скончался от апоплексического удара». Императором стал старший сын Павла Петровича Александр Павлович, знавший о готовящемся перевороте.

Николай Павлович, конечно же, был не посвящен ни в какие события, связанные со смертью «дорого Папа». Но он прекрасно помнил удивительный случай, происшедший вечером, накануне убийства. В тот вечер трехлетний брат Михаил отделился от Николая и Анны, от воспитательниц англичанок и уселся в углу комнаты с куклами.

Бонны обратили на это внимание и задали вопрос: что он делает? Михаил тут же ответил: «Я хороню своего отца!» После легкого замешательства ему было запрещено подобное занятие. На следующий день отца уже не было в живых. Приведя этот поразительный эпизод, Николай I заключил: «То, что здесь говорю, есть действительный факт».

События печального дня 12 марта начались с того, что мальчика разбудила чрезвычайно взволнованная графиня Ливен. Николаю Павловичу еще не было и пяти лет, но ему пришлось прикоснуться к событиям, последовавшим после.

«Никто из нас не подозревал, что мы лишились отца; нас повели вниз к моей Матушке, и вскоре оттуда мы отправились с нею, сестрами, Михаилом и графиней Ливен в Зимний дворец. Караул вышел во двор Михайловского дворца и отдал честь. Моя мать тотчас заставила его замолчать».

Великий князь Николай присутствовал при душераздирающей сцене, происшедшей в Зимнем дворце между Марией Федоровной и ее старшим сыном – теперь уже Императором Александром I.

«Матушка моя лежала в глубине комнаты, когда вошел Император Александр в сопровождении Константина и князя Николая Ивановича Салтыкова; он бросился перед Матушкой на колени, и я до сих пор слышу его рыдания. Ему принесли воды, а нас увели».

Это рассказ от первого лица. По поводу происшедшего ничего больше Николай Павлович никому не рассказывал, хотя бытуют различные варианты якобы его «повествований».

У Шильдера, например, можно прочитать, что накануне убийства Павел Петрович и сын Николай имели какой-то просто провидческий разговор. Сын спросил отца: «Почему тебя называют Павлом Первым?» «Потому, – последовал ответ, – что не было другого Государя, который носил бы это имя до меня». И тогда Великий князь заявил: «Тогда меня будут называть Николаем Первым». Неизвестно, откуда подобный диалог заимствован; в личных бумагах Николая I указаний на нечто подобное нет.

Смерть отца мало что изменила в повседневной жизни Николая Павловича. Единственное важное и радостное событие – возвращение на жительство в Зимний дворец.

Грозным и беспощадным оставался Ламздорф, который совершенно не считался с происхождением, а за непослушание и нерадивость сек царских сыновей розгами. Любви не было никакой; сплошное принуждение. Говоря о тех временах, Николай Павлович заметил: «Страх и искание, как избегнуть от наказания, более всего занимали мой ум». В лице Матушки не имелось защитника; она целиком разделяла воспитательные приемы Ламздорфа.

Удивительно, что при холодной и бездушной атмосфере, в которой Великий князь провел все свое детство, он не стал бесчувственным светским истуканом. Он был искренним, преданным дружбе и раз данному слову; но порой оказывался упрямым до невозможности. В журнале воспитателей за 1809 год говорится, что он «нисколько не способен ни к малейшему проявлению снисходительности; и, несмотря на все увещания, он совершенно не поддавался на доводы, которые приводили ему».

Обучаться Николай Павлович начал, не достигнув еще и семилетнего возраста. Прилежанием же и успехами не отличался, и нередко «Ламздорф наказывал меня тростником весьма больно среди уроков». В учении Великий князь «видел одно принуждение и учился без охоты».

Матушка не хотела, чтобы сыновья Николай и Михаил стали похожими по своим интересам на их погибшего отца. Она старалась привить им вкус к «общим наукам», предполагая со временем определить их на учение в Лейпцигский университет. Она желала, чтобы они носили партикулярное (гражданское) платье, чтобы перестали «играть в войну» и не изображали из себя офицеров. Интересам и наклонностям младших сыновей она не придавала никакого значения.

Николай Павлович, под стать отцу и матери, уже с юности тоже имел твердый характер и никогда не уступал там, где уступать не позволяли ум и сердце. Ламздорф не раз признавал, что Николай Павлович делает то, что считает нужным; никакие меры принуждения не помогали.

Великого князя называли «строптивым» и «упрямым», но переломить так и не сумели. Своеобразие натуры так и не удалось заглушить и искоренить целой группе преподавателей и воспитателей под главенством такого бескомпромиссного офицера, как Ламздорф. Воспитанник оставался самим собой…

Через несколько десятилетий, вспоминая детство и «незабвенного» Ламздорфа, Николай Павлович признавался графу П. Д. Киселеву: «Наш с братом Михаилом главный наставник был не слишком просвещенным человеком и не отличался способностью не то что руководить нашим ученьем, но хотя бы привить нам вкус к нему; напротив, он был ворчлив, а порою жесток. Любая детская шалость приводила его в невообразимую ярость, он нас бранил на все лады, часто сопровождая свою брань щипками, что, разумеется, было весьма неприятно».

Исходя из личного горького опыта, своим детям Николай Павлович обеспечил совершенно иные условия воспитания и образования. Достаточно сказать, что вскоре после воцарения, в 1826 году, наставником старшего, восьмилетнего сына Александра – будущего Императора Александра II – был назначен Василий Андреевич Жуковский, один из образованнейших и благороднейших людей той эпохи…

Языки Николаю Павловичу давались чрезвычайно легко; он уже с детских лет владел английским, французским и немецким. Русским в полной мере овладел позже и не в последнюю очередь благодаря преподавателю (с 1802 года) полковнику П. П. Ушакову (1779–1853). А. С. Пушкин в 1834 году дал высокую оценку знанию Царем русского языка; подобный уровень был достаточно необычным для петербургского высшего света того времени.

Еще он изучал древние языки, польский, а в зрелые лета начал постигать итальянский. Фрейлина А. Ф. Тютчева очень точно подметила, что Николай Павлович «обладал даром языков».

Николай I, как и многие его современники, в том числе, например, и А. С. Пушкин, французским языком овладел в совершенстве раньше русского. Первые свои письма он писал по-французски, а Священное Писание так почти всю жизнь читал на французском языке, полагая, что церковнославянский язык подходит в первую очередь для церковной службы.

Только латинский язык Николай Павлович не переносил; он не желал его изучать и потому, что он – «мертвый», и потому, что знание его было необходимо для поступления в Лейпцигский университет, а туда ехать он категорически не хотел…

Воспитательное принуждение способствовало тому, что в Николае Павловиче с ранних пор проявилась тяга как раз к военным занятиям, ко всему, что связано с армией, с ее технической и строевой частями. Сначала это являлось скрытым протестом против насилия, а потом подобная заинтересованность стала естественной и желанной.

Из гуманитарных дисциплин его всегда живо интересовала история, особенно история Руси-России, которой он всю свою жизнь отдавался с истинным интересом и удовольствием. В раннем возрасте он уже читал и знал труды историка И. И. Голикова (1735–1801) и русского энциклопедиста М. В. Ломоносова (1711–1765). Многие разделы из монументального сочинения М. Н. Карамзина «История государства Российского», первые части которого появились, когда ему было двадцать лет, он знал наизусть.

Молодому Великому князю преподавался широкий спектр дисциплин. В их число помимо языков входили: политическая экономия, статистика, история права, общая история, русская история, математика, механика, физика. Были еще военные науки, танцы, рисование, пение, фехтование, верховая езда.

Преподавательский корпус был довольно разношерстным; наряду с бесспорными знатоками и интеллектуалами там порой попадались и довольно случайные люди. В обучении применялась сухая немецкая система: «вдалбливание» понятий, определений и оценок, без какой-либо попытки заставить молодого человека думать, размышлять и пытаться искать собственные объяснения. Наоборот, никаких размышлений не требовалось; все ответы надо было лишь вызубривать и повторять без запинки.

Ярких впечатлений почти никто из педагогов не оставил; с их стороны он не чувствовал ни надлежащего внимания, ни уж тем более нежных чувств. Николай Павлович потом признавался, что «генерал-адъютант Ушаков был тот, которого мы более всех любили. Ибо он с нами никогда сурово не обходился…».

Успехи всегда были там, к чему лежала душа. «Математика, потом артиллерия и в особенности инженерная наука и тактика привлекали меня исключительно; успехи по сей части оказывал я особенные, и тогда я получил охоту служить по инженерной части».

Здесь уместно сделать некоторое отступление и обратиться к распространенной системе выводов и характеристик. За редким исключением, почти все авторы, пишущие о Николае I, непременно подчеркивают «недостаточность» его образования, которое выставляется и «поверхностным», и «бессистемным». Исходя из этого, делаются спекулятивные выводы о том, что если бы образование было «соответствующим», то, возможно, он стал бы и иным правителем, «идущим в ногу с прогрессом».

Если же отрешиться от идеологически тенденциозных и бессодержательных дефиниций, таких как «прогресс», и рассматривать ситуацию не с позиции самодовольства последующего времени, а в подлинных обстоятельствах эпохи начала XIX века, то ничего «недостаточного», а уж тем более «ущербного» в развитии кругозора Николая Павловича не было.

Сумма же общих знаний была вполне достаточной для того, чтобы уверенно ориентироваться в окружающем мире. Он не потерял любознательности, а его ум – практичный и аналитический – позволял ему всю жизнь заниматься самообразованием. В этой области он не проявлял ни тени самодовольства и никогда не отрицал, что знает «мало», что уже само по себе подчеркивало неординарный масштаб натуры. Только мелкие, ограниченные люди уверены, что они «все знают», а когда таким персонажам удается прийти к власти, то это уже становится не личным делом, а общественным бедствием.

Он же всегда считал, что не только систематическое образование, но и умные книги приносят пользу уму и расширяют горизонты знания. Не меньшее значение имело и личное общение с умными образованными людьми. На пороге своего сорокалетия признавался графу П. Д. Киселеву: «Если я знаю что-то, то обязан этому беседам с умными и знающими людьми. Вот самое лучшее и необходимое просвещение, какое только можно вообразить; если есть такая возможность, то она положительно предпочтительнее, нежели чтение книг, по крайней мере, я так думаю».

Ему на своем веку приходилось много раз встречаться и общаться с по-настоящему замечательными и примечательными людьми. Эти встречи находились за пределами повседневных административных отношений и интерес для Николая Павловича представляли совсем не служебный. Достаточно назвать только несколько имен, чтобы можно было представить широту ареала этого общения.

Герцог А. Веллингтон, князь К. В. Меттерних, Королева Виктория, Н. М. Карамзин, В. А. Жуковский, М. М. Сперанский, А. С. Пушкин, Н. В. Гоголь, Митрополит Московский Филарет, композитор М. И. Глинка, композитор и музыкант граф М. Ю. Виельгорский, писатель Вальтер Скотт, поэт и мыслитель Иоганн-Вольфганг Гёте, философ виконт Ф. Р. Шатобриан, мистическая проповедница и писательница баронесса Б. Крюденер, художница Л. Виже-Лебрен, писатель и военный теоретик, наполеоновский генерал А. Жомини, социалист-утопист Роберт Оуэн…

Умудренный житейским и государственным опытом, Николай Павлович в конце 1847 года говорил барону М. А. Корфу: «По-моему, лучшая теория права – добрая нравственность, а она должна быть в сердце, независимо от этих отвлеченностей (имелись в виду „общие науки“ и древние языки. – А.Б.), и иметь своим основанием религию».

Что поражает в биографии Николая I, так это то, что он приобщился к Православию всей душой уже с юных лет. Речь не шла об обрядоверии; ритуалов и церемоний было вокруг вдоволь. Однако ни его мать, ни его брат Александр, ни многие другие люди его круга не были до такой степени преданы вере, не чувствовали себя в храме, на литургии так полнокровно и восторженно, как чувствовал себя Николай Павлович.

В конце жизни он признавался: «В отношении религии моим детям лучше было, чем нам, которых учили только креститься в известное время обедни, да говорить наизусть разные молитвы, не заботясь о том, что делалось в нашей душе».

Он любил церковное пение, церковную музыку, как не любил ни итальянскую оперу, ни какие иные формы музыкального творчества. В храме его душа воспаряла, обретала крылья; во время служб на его лице не раз появлялись слезы.

Церковное пение трогало его до глубины души. Как писал Н. К. Шильдер, «уже будучи Императором, он часто пел с певчими, знал наизусть все церковные службы, сам показывал певчим условными знаками, какой петь номер Херувимской Бортнянского[37], и любил выслушивать малолетних певчих, набиравшихся в Малороссии и привозившихся в Петербург».

Он с ранних пор ощущал свою природную русскость, которую не заслоняли и не заменяли ни иностранные языки, звучавшие вокруг, ни вещи, предметы и знаки «Европы», которыми все было пронизано в царских резиденциях.

Замечательную по выразительности зарисовку, относящуюся к 1817 году, оставил камер-паж П. М. Дараган, дежуривший в один из дней при Николае Павловиче. Он отдал ему рапорт по-французски. После этого последовал монолог Великого князя, который с некоторыми вариациями будет потом звучать из его уст многократно:

«Зачем ты картавишь? Это физический недостаток, а Бог избавил тебя от него. За француза тебя никто не примет; благодари Бога, что ты русский, а обезьянничать никуда не годится. Это позволительно только в шутку»…

Император Александр Павлович относился чрезвычайно нежно к своим младшим братьям; но виделись они нечасто. Александр никогда не перечил Марии Федоровне и вообще был в стороне от всех забот, связанных с образованием и воспитанием братьев. Однако его ласковое отношение чрезвычайно ценилось Николаем Павловичем; он навсегда остался ему благодарным, неизменно называл брата даже после его смерти «наш ангел».

Известно точно, когда закончилось детство: 1812 год. Тогда орда Наполеона напала на Россию; вся страна встала на борьбу. Николаю – уже шестнадцать лет; его душа рвется в бой, он умоляет Александра Павловича взять его на войну. Однако вердикт матери непререкаем: не бывать этому.

Николай Павлович продолжал обучение; но каждый день его мысли и мечты были устремлены туда, где решалась судьба и России, и всего мира: на поля сражений. В конце 1812 года армия Наполеона была сокрушена, ее жалкие остатки бежали из Империи.

Примерно к этому времени относится реферат Николая Павловича под названием «Сочинение о Марке Аврелии», написанный по заданию его учителя истории, немецкого языка и «морали» Ф. П. Аделунга (1768–1843), с 1803 года состоявшего при Великих князьях Николае и Михаиле. Шестнадцатилетнему юноше был интересен психологический портрет Римского Императора Марка Аврелия (121–180)[38] – одного из великих правителей древности.

В реферате Великий князь Николай высказал достаточно самостоятельные мысли и соображения, относящиеся к тем задачам, которые неизбежно встают перед каждым правителем Империи. Чем обширнее пространство государства, тем сложнее эти задачи, тем выше уровень нравственных требований, предъявляемых к повелителю. Николай Павлович формулирует здесь и свой взгляд на управление Империей:

«Правление этого Государя (т. е. Марка Аврелия. – А.Б.) вполне подтверждает, что он не говорил пустых фраз, но действовал по плану, глубоко и мудро обдуманному, никогда не отступая от принятого пути». Для Николая Павловича – это великие добродетели, без которых благополучия быть не может.

По сути дела, это те главные принципы «философии власти», которых Николай I придерживался всегда и которые сформировались в молодые годы. За тридцатилетие своего правления он как раз и будет стараться «не говорить пустых фраз», «действовать по плану» и «никогда не отступать».

В молодости Николай Павлович никогда не задумывался, никогда не грезил о роли Монарха. Каких-либо документальных доказательств подобного не существует, хотя иногда в литературе можно встретить и утверждения противоположного характера. Однако матери такая возможность представлялась вполне вероятной. Секретарь Марии Федоровны Г. И. Вилламов (1773–1842) зафиксировал в дневнике 16 марта 1809 года признание Вдовствующей Императрицы: «Она видит, что Престол все-таки со временем перейдет к Великому князю Николаю, и по этой причине его воспитание особенно близко ее сердцу». К этому времени старшие сыновья – Александр и Константин – уже давно состояли в браке, но наследников не имели[39]. Подобными соображениями Мария Федоровна с сыном не делилась…

В начале 1814 года в жизни будущего Императора произошло невероятно желаемое событие. Матушка разрешила ему и Михаилу отправиться в действующую армию, довершавшую в Западной Европе военную кампанию против Наполеона. Вспоминая этот момент, Николай написал: «Радости нашей, лучше сказать сумасшествия, я описать не могу; мы начали жить и точно перешагнули одним разом из ребячества в свет, в жизнь». Все время угнетала мысль, что полки, шефами которых они являлись, вели военные баталии, а вот они сидят без движения в своих опостылевших хоромах.

Из Петербурга братья отбыли в сопровождении небольшой свиты 7 февраля. Но сами они маршрут, скорость и способы передвижения выбирать не могли. Всем распоряжался несносный Ламздорф, который устраивал бесконечные остановки «для отдыха» и прогулки «на воздухе»! Ехали черепашьим шагом и до Берлина добрались за 17 дней, хотя обычно эта дорога не занимала более недели. Как заметил Николай Павлович, это было тяжелым испытанием «при нашем справедливом нетерпении!».

В Берлине произошло одно событие, которое станет скоро для Николая Павловича судьбоносным. На приеме в королевском дворце он впервые увидел дочь Прусского Короля (1797–1840) Фридриха-Вильгельма III шестнадцатилетнюю Фредерику-Луизу-Шарлотту-Вильгельмину[40]. Юноша сразу же проникся к ней необычным и неизвестным ему ранее чувством.

Эта была любовь с первого взгляда, любовь, так навсегда и оставшаяся для Николая Павловича первой и последней. Позже Николай Павлович напишет, что принцесса «с первого раза возбудила во мне желание принадлежать ей на всю жизнь; и Бог благословил сие желание…».

Но в тот момент времени было мало, погружаться в мир романтических мечтаний было некогда. Пробыв лишь сутки в Берлине, Великие князья отправились дальше через Лейпциг и Веймар на Франкфурт-на-Майне. Посетили Императрицу Елизавету Алексеевну, находившуюся на водах в курортном местечке Бруксаль, а затем двинулись на юг через Фрейбург на Базель. Там довелось услышать первые выстрелы войны; союзные войска осаждали крепость, в которой укрепились французы.

Из Базеля двинулись во Францию, куда уже вошла Русская армия, и достигли ее «хвоста». В этот момент случилось неожиданное: прискакал посланец Государя и передал приказ: возвращаться в Базель. Отчаянию не было предела! Проделав такой путь, уже добравшись до армии, приходилось уезжать, хотя душа так рвалась принять участие в сражениях. Но царская воля обсуждению и оспариванию не подлежит.

В печальном настроении вернулись в тихий Базель и там ждали дальнейших приказаний. Скоро они последовали и были такими светлыми, такими радостными. Русская армия вошла в Париж, и Александр Павлович повелевал братьям приехать в столицу поверженной Франции.

Несколько недель Николай Павлович провел в столице Франции, куда уже к тому времени вернулся из изгнания Король Людовик XVIII (1755–1824). Эта глава биографии Николая Павловича не изобилует подробностями. Сам он ничего о том времени не написал; большая часть сведений до сих пор черпается из книги французского биографа Поля Лакруа, вышедшей вскоре после смерти Николая I[41].

Известно, что во время пребывания в Париже Великие князья осматривали различные французские учреждения – от министерств до детских приютов и богаделен. Николай Павлович и здесь проявил свои пристрастия. Он настоял на осмотре военных казарм, политехнической школы, Дома инвалидов.

Париж в апреле и мае 1814 года совсем не походил на город, оккупированный иностранными войсками после капитуляции. Кругом кипела жизнь, а французы относились к иностранным войскам, особенно к русским, с неподдельной симпатией, принимавшей порой характер истерии. Национальное достоинство Франции не было растоптано. Правда, в обозе союзников прибыл этот дряхлый король Людовик XVIII, но это тогда казалось несущественной мелочью.

Русские вели себя безукоризненно! Никаких грабежей и насилий, никакой мести за разоренные и разграбленные в России города, села, церкви и монастыри, за тысячи и тысячи отнятых наполеоновским воинством жизней. Накануне падения Парижа обыватели дрожали от страха за будущее; они ждали в лице русских нашествия беспощадных дикарей, а оказалось, что русские приветливы и учтивы куда больше, чем австрийцы, пруссаки и прочие «союзники».

Императора Александра I чествовали как национального героя. «Да здравствует Император!», «Да здравствует Россия!» – постоянно скандировали толпы на улицах и площадях. Русские чувствовали себя в столице Франции именинниками…

…В Париже у Николая Павловича произошло несколько памятных встреч. Во-первых, он с радостью повидался с другом юности Адлербергом, служившим тогда в лейб-гвардии Литовском полку. Вскоре Адлерберг займет место адъютанта Великого князя.

Состоялось знакомство, а затем сближение с одним из героев Отечественной войны, тогда генерал-лейтенантом Иваном Федоровичем Паскевичем (1782–1856). Их познакомил Император, и в Париже они встречались много раз. Великий князь с жаром расспрашивал о прошедшей кампании, о важных ее эпизодах; Паскевич подробно рассказывал, ничего не утаивал. Как вспоминал Паскевич, «мы с разложенными картами, по целым часам, вдвоем разбирали все движения и битвы 12, 13 и 14-го годов. Его нельзя было не полюбить. Главная его черта, которой он меня привлек к себе, – это прямота и честность».

Те же качества генерала – искренность натуры и преданность делу – привлекали к нему и Великого князя. Со временем они будут не только близкими друзьями. Генерал-фельдмаршал князь И. В. Паскевич превратится не только в одного из доверенных лиц Николая I, но и станет одним из выдающихся государственных деятелей его царствования[42].

Еще одна парижская встреча запечатлелась. В пригороде столицы Франции Нейи брат Царя провел почти два дня в гостях у герцога Луи-Филиппа Орлеанского (1773–1850). Он являлся представителем боковой ветви королевской Династии Бурбонов и был женат на принцессе Неаполитанской Марии-Амалии (1782–1866). Это была тихая, благочестивая католическая семья, которая производила самое благоприятное впечатление. Трое маленьких детей герцога были просто очаровательны[43].

Николай Павлович знал и трагическую судьбу герцога Орлеанского. Его отец, герцог Луи-Филипп-Жозеф (1747–1793), герцог Шартрский и Орлеанский, являлся позором Династии Бурбонов. После революции 1789 года он открыто встал на ее сторону. В 1791 году отказался от родового титула, приняв вполне революционное звание – Филипп Эгалите («Равенство»). Радикальные убеждения позволили ему избраться в Конвент, где он в январе 1793 года проголосовал за казнь своего кузена Короля Людовика XVI (1754–1793). Однако это не спасло Эгалите от революционного молоха: 6 ноября 1793 года он окончил свою жизнь на гильотине.

Его сын Луи-Филипп не играл заметной роли в противореволюционном роялистском движении. После возвращения Людовика XVIII он тоже вернулся и никаких властных амбиций не демонстрировал. Вел тихую, размеренную жизнь, целиком занятый восстановлением разоренного родового хозяйства и воспитанием детей. Николаю Павловичу была близка и понятна такая жизнь. Позже он рассказывал графу П. Д. Киселеву:

«Я получил столь сильное впечатление от его семейной жизни. О коей еще недавно сам мечтал, не отдавая себе в том отчета, что попросил герцога Орлеанского позволения приехать через день проститься с ним и его семьей. Он дал согласие, и я провел еще один день, можно сказать, наслаждаясь счастьем, поскольку мои первые впечатления от Нейи подтвердились… Людовик Филипп показался мне тогда человеком благородным, мудрым и счастливым. Со всей горячностью молодости я увидел в нем образец той жизни, к коей себя готовил».

Пройдет шестнадцать лет, и наступит лето 1830 года, когда свершится очередная революция во Франции. Тогда Николай Павлович, уже Император, почти возненавидит герцога Орлеанского, посмевшего – трудно себе вообразить! – стать Королем по воле толпы! Той толпы, которая свергла Короля Божией милостью Карла X (1757–1836)…

Пребывание во Франции завершилось в июне 1814 года, когда Николай Павлович вместе с братом Михаилом отправился в ознакомительную поездку по Голландии. Он еще раз вернется во Францию через год, после вторичного разгрома Наполеона, его памятных Ста дней. Опять будут парады, встречи, но радости уже не будет. Народ, который так легко и безответственно может отдаваться своим настроениям, не мог быть преданным и верным, а это не вызывало особого расположения.

Голландия (Нидерланды) произвели положительное впечатление. Здесь все дышало вековым спокойствием, здесь так были видны великолепные результаты созидания рук человеческих, что невольно вызывало восхищение. Народ, умевший работать, сумевший победить стихию, отвоевав у моря огромные пространства и превратив их в цветущие нивы, достоин был самой высокой похвалы.

Почти за две недели пребывания осмотрели все важнейшие достопримечательности Королевства и главные города: Брюссель[44], Амстердам, Гаагу, Роттердам; посетили в Саардаме и домик Петра Первого.

Великих князей сопровождал принц Оранский (1792–1849) – будущий близкий родственник; в 1816 году он женится на Великой княжне Анне Павловне (1795–1865). В 1840 году принц станет Королем Нидерландов под именем Виллема II, а сестра Николая Павловича – Королевой[45].

На обратном пути в Россию Великие князья остановятся в Берлине и будут гостями Короля Фридриха-Вильгельма III. Здесь Николай Павлович еще ближе познакомится с семьей Короля, а главное – с его дочерью Шарлоттой.

…Возвращение в Россию не было сопряжено с заметным изменением повседневного уклада жизни. Продолжились занятия; главные предметы теперь – финансы, их история и организация, но в первую очередь военные науки. В эти месяцы Николай Павлович усиленно учится военному инженерному делу под руководством тогдашнего «главного инженера России», будущего директора Инженерного департамента – графа, инженер-генерала К. И. Оппермана (1765–1831).

В начале марта 1815 года обычное течение дел было прервано невероятной новостью: свергнутый Наполеон, находившийся в ссылке на острове Эльба, покинул место своего изгнания и с триумфом 20 марта вступил в Париж, откуда в последнюю минуту еле успел бежать Король Людовик XVIII.

Державы – победительницы Наполеона Россия, Англия, Пруссия и Австрия отказались его признать, объявили «вне закона» и 25 марта заключили договор о совместном военном выступлении против «узурпатора». Русская армия готовилась к новым сражениям в Европе.

Теперь в них должен был принять участие и Николай Павлович, который 13 мая в сопровождении бессменного Ламздорфа покинул Петербург и почти через две недели был уже в ставке командования в Гейдельберге, где находился Император Александр I. Здесь наконец Ламздорфа сменил генерал-адъютант, генерал от инфантерии граф П. П. Коновницын (1764–1822).

На этот раз Русской армии не пришлось принять участие в борьбе с Наполеоном. Под командованием герцога Артура Веллингтона (1769–1852) соединенные силы Англии, Пруссии и Голландии 18 июня 1815 года в битве при местечке Ватерлоо (недалеко от Брюсселя) разгромили войска Наполеона, принудив того второй раз отречься от власти.

Русская армия вместе с союзниками готовилась снова вступить в Париж.

Мария Федоровна внимательно следила за перемещением своих младших сыновей, за их образом жизни. На сердце было неспокойно. Они такие молодые, неопытные, а гусарская «вольница» могла подействовать на них неблагоприятно. К тому же этот Париж, гнездилище порока и разврата! В письме графу Коновницыну Вдовствующая Императрица наставляла:

«Я, конечно, нимало не сомневаюсь, что внушенные им правила нравственности, благочестия и добродетели предохранят их от действительных прегрешений, но пылкое воображение юношей в таком месте, где почти на каждом шагу представляются картины порока и легкомыслия, легко принимает впечатления, помрачающие природную чистоту мыслей и непорочность понятий, тщательно поныне сохраненную; разврат является в столь приятном или забавном свете, что молодые люди, увлекаемые наружностью, привыкают смотреть на него с меньшим отвращением и находить его менее гнусным».

Императрица Мать знала, о чем писала. Она была наслышана о бесконечных офицерских историях, связанных с пребыванием в Париже в 1814 году. Местная свобода нравов искусила немалое число молодых людей, заимевших там порочные связи с бесчисленными местными мадемуазелями, всеми этими «Жолли», «Лулу», «Фифи», «Люси», «Мими», а проще говоря – с парижскими куртизанками. Таких связей своим сыновьям Царица не желала.

Матушка напрасно беспокоилась. Николай и Михаил не проявляли никакой тяги к миру сиюминутных грешных удовольствий. Хотя оба они, особенно Николай, отличались природной статью; на них трудно было не обратить внимания, но никогда и никто, даже из числа недоброжелателей, не посмел бросить упрек, обронить намек на неподобающее поведение. Для Николая Павловича это было естественным, природным; он никогда не «изображал» добродетельное поведение; оно было ему присуще с детства как родовая черта.

Николай сопровождал Императора Александра Павловича на марше к Парижу, а затем участвовал в торжественном параде в Париже. Перед этим был смотр армии в местечке Вертю, где Великий князь занимал место в составе гренадерского корпуса в качестве командира 2-й бригады. Командиром же был прославившийся в 1812 году генерал А. П. Ермолов (1777–1861).

Осенью началась долгая дорога домой. Долгая, потому что несколько недель Николай Павлович вместе с Братом-Императором провел в Берлине. Здесь случилось событие, определившее его «счастье на всю жизнь». Он еще раньше обсуждал эту тему в кругу родственников: Мария Федоровна дала согласие, это – «заветное желание» ее сердца. Император же Александр Павлович просто был счастлив: дочь Короля ему нравилась во всех отношениях.

23 октября 1815 года в Берлине было объявлено о помолвке Великого князя Николая и принцессы Шарлотты. Свадьба намечалась через год, за время которого принцесса должна была в Берлине пройти интенсивный курс Русской истории, языка и основ Православия (в действительности этот срок растянулся более чем на полтора года).