Человек, купивший планету

Тед, моей преданной жене, с любовью

Тема и пролог История, место и время – вот что имеет значение

1

Место? Старая Северная Австралия. Где еще это могло произойти? Где еще фермеры платят десять миллионов кредитов за носовой платок и пять – за бутылку пива? Где еще люди ведут спокойную жизнь, не тронутую милитаризмом, в мире, который заминирован смертью и вещами похуже смерти? У Старой Северной Австралии есть струн – лекарство сантаклара, – и более тысячи других планет борются за него. Однако получить струн можно только от Севстралии – таково их краткое название, – потому что это вирус, процветающий в гигантских, уродливых овцах. Овец завезли с Земли, чтобы создать систему выпаса; в результате они стали величайшим из вообразимых сокровищ. Простые фермеры превратились в простых миллиардеров, но сохранили свой фермерский уклад. Они были несговорчивы – и стали еще несговорчивей. Люди озлобляются, если грабить их и издеваться над ними почти три тысячи лет. Они становятся упрямыми. Они избегают чужаков, за исключением случайных туристов и шпионов, которых сами рассылают. Они не ведут дел с другими людьми – и превращаются в вашу погибель, с головы до ног и с ног до головы, если вы переходите им дорогу.

Потом один из них объявился на Земле и купил ее. Всю планету целиком, включая недолюдей.

Для Земли это стало настоящим позором.

И для Севстралии тоже.

Если бы речь шла о двух правительствах, Севстралия раздела бы Землю догола, а потом продала ей все обратно со сложными процентами. Так ведут дела севстралийцы. Или они могли сказать: «Дружище, брось. Забирай свой старый слякотный шар. У нас есть свой чудесный сухой мир». Такой у них характер. Непредсказуемый.

Но парень купил Землю, и теперь она принадлежала ему.

По закону он имел право выкачать Закатный океан, запустить в космос и продавать воду по всей обитаемой галактике.

Он этого не сделал.

Он хотел кое-что другое.

Земные власти решили, что это девушки, и попытались завалить его девицами всех форм, размеров, ароматов и возрастов – от юных леди из благородных семейств до недодевушек-собак, от которых постоянно пахло романтикой, не считая первых пяти минут после горячего обеззараживающего душа. Но ему не нужны были девушки. Ему нужны были почтовые марки.

Это поставило в тупик и Землю, и Севстралию. Севстралийцы – суровые люди с суровой планеты, они высоко ценят собственность. (И почему нет? Большая ее часть принадлежит им.) Подобная история могла начаться только на Севстралии.

2

На что похожа Севстралия?

Кто-то однажды воспел ее следующим образом:

О земля, что сера. О серые травы от неба до неба. Ни порогов, мой милый, ни гор – лишь холмы, лишь серые дюны. Смотри, как цветет зыбучий огонь на звездном песке.

Это Севстралия.

Грязи больше нет – нет нищеты, нет ожидания, нет боли. Люди с боем вырвались на свободу, спаслись от чудовищных форм. Они сражались за ладони и носы, глаза и ступни, мужчин и женщин. Они все вернули назад. Вышли из кошмара наяву, пережив столетия, когда ужасные существа сосали воду вокруг прудов, мечтая о том, чтобы вновь стать людьми. Они добились своего. И снова, снова были людьми, оставив далеко позади жуткое когда.

А вот несчастные овцы не справились. Эссенция их болезни подарила человеку бессмертие. Кто сказал, что исследования способны на такое? Исследования! Тьфу! Это была чистая случайность. Добудь себе случайность, приятель, и дело сделано.

Бежево-коричневые овцы лежат на сине-серой траве, а облака тянутся низко над головой, словно железные трубы на потолке мира.

Выбери себе больную овцу, приятель, в болезни вся соль. Начихай мне планету или накашляй глоток вечной жизни. Если там, где живут дурни и тролли вроде тебя, слишком безумно, здесь все как надо.

Вот книга, приятель.

Если ты не видел ее, значит, не видел Севстралию. Если видел, ты бы ей не поверил. Если ты попал туда, живым тебе не выбраться.

Кисоньки-пусеньки Хиттон-мамусеньки ждут тебя там. Миленькие зверюшки, миленькие-премиленькие. Симпатяжки, так про них говорят. Не верь. Никому еще не удавалось взглянуть на них – и уйти оттуда живым. И тебе не удастся. Последний рывок, браток. Победа побед, дед.

На картах это место называется Старой Северной Австралией.

Надо полагать, такое оно и есть.

3

Время: первый век Переоткрытия человека.

Когда жила К’мелл.

Примерно тогда они вычистили Шайол, словно вытерли яблоко рукавом.

Глубоко в нашем времени. Через пятнадцать тысяч лет после того, как взлетели бомбы и удар обрушился на Старую-Престарую Землю.

Сами видите, недавно.

4

Что происходит в истории?

Прочтите ее.

Кто в ней участвует?

Все начинается с Рода Макбана – которого на самом деле звали Родерик Фредерик Рональд Арнольд Уильям Макартур Макбан. Однако не получится рассказать историю, если называть главного героя таким длинным именем, как Родерик Фредерик Рональд Арнольд Уильям Макартур Макбан. Приходится поступать так, как поступали его соседи: называть его Род Макбан. Пожилые дамы постоянно говорили: «Род Макбан сто пятьдесят первый…» – и вздыхали. Наструячьте на них, друзья. Нам не нужны цифры. Мы знаем, что его семья была выдающейся. Знаем, что бедняге на роду были написаны неприятности.

А почему бы и нет?

Ему суждено было унаследовать Пастбище рока.

Он едва не провалил Сад смерти.

Его преследовал почсек.

Его отец умер в той отвратительной области космоса, где люди никогда не умирают хорошей, чистой смертью.

Когда у него возникли неприятности, он доверился своему компьютеру.

Компьютер рискнул – и выиграл Землю.

Он отправился на Землю.

В этом суть истории – в этом и в К’мелл, которая была рядом с ним.

В конце концов, он привел дела в порядок и вернулся домой.

Вот такая история. За исключением деталей.

Они будут дальше.

Глава 1 У врат Сада смерти

Для Рода Макбана это был важнейший день. Он знал, что происходит, но по-настоящему этого не чувствовал. Возможно, ему ввели дозу полуочищенного струна, продукта столь редкого и драгоценного, что его никогда не продавали за пределы планеты.

Он знал, что к ночи будет смеяться, хихикать и пускать слюни в одной из Умирающих комнат, куда прятали отбракованных, чтобы проредить человеческий род, или станет старейшим землевладельцем на планете, Главным наследником Пастбища рока. Ферму спас тридцатидвухкратный прадед Рода, который купил ледяной астероид, обрушил его на ферму под бурные протесты соседей и научился хитрым трюкам с артезианскими скважинами, благодаря чему у него трава росла, а соседские сине-зеленые поля осыпались пылью. Макбаны сохранили саркастическое старое название своей фермы, Пастбище рока.

Род знал, что к ночи ферма будет его.

Или он будет умирать, хихикая, в камере смерти, где люди оканчивали жизнь со смехом, ухмылками и весельем.

Он понял, что напевает традиционную севстралийскую песенку:

Убиваем, чтобы жить, умираем, чтоб расти, —

Вот по этому пути должен мир идти!

Он заучил самим костным мозгом, что его мир – особенный, тот, которому завидуют, который любят, ненавидят и боятся по всей галактике. Он знал, что был из числа особенных людей. Другие человеческие расы и виды растили урожай, или производили пищу, или разрабатывали машины и делали оружие. Севстралийцы не занимались ничем подобным. Из своих сухих полей, редких источников и огромных больных овец они добывали само бессмертие.

И продавали его по очень высокой цене.

Род Макбан немного прошелся по двору. У него за спиной стоял его дом. Это был сруб из бревен даймони – вечных бревен, которые нельзя распилить, которые твердостью превосходят все ожидания. Их купили комплектом в тридцати с лишним планетарных прыжках от Старой Северной Австралии и доставили световыми парусниками. Сруб представлял собой крепость, не подвластную даже крупнокалиберному оружию, но по-прежнему оставался срубом, незамысловатым изнутри, с передним двором из слежавшейся пыли. Последние алые отсветы рассвета переходили в день. Род знал, что далеко ему не уйти.

Он слышал женщин за домом, родственниц, которые пришли, чтобы постричь и привести его в приличный вид для триумфа – или иного исхода.

Они не знали, как много ему известно. Из-за его недуга они годами думали рядом с ним, полагая, что его телепатическая глухота постоянна. Увы, это было не так: он часто слышал вещи, не предназначавшиеся для него. Он даже запомнил грустную короткую поэму про молодых людей, которые по какой-то причине не прошли испытание и были вынуждены отправиться в Умирающий дом, вместо того чтобы стать севстралийскими гражданами и признанными подданными Ее королевского величества. (У севстралийцев пятнадцать тысяч лет не было настоящей королевы, но они верно придерживались традиций и не давали каким-то фактам сбить себя с толку.) Как там было в той поэме?.. В ней сквозило своеобразное, мрачное веселье.

Он стер свой след в пыли – и внезапно вспомнил всю поэму целиком. Негромко продекламировал ее:

Это обитель древнейших времен,

Где старый дух печалью пленен,

Где боль эпох реальна, как нож,

У врат, что в Сад смерти ведут,

Где те, что были, нас снова ждут.

Из Сада смерти идет молодежь,

Отведав геройский страх.

Их речи дерзки, в могучих руках —

Триумф, погибель, уход.

Это обитель древнейших времен.

Кто умрет молодым, сюда не войдет.

Кто живет – тот знает, что бездна ждет,

Старые духи сказали: таков закон.

Из Сада смерти дивятся они

На юные, смелые дни.

Ничего не стоило сказать, что они дивятся юным и смелым, но он еще не встречал человека, который не предпочел бы жизнь смерти. Он слышал о людях, которые выбрали смерть, – конечно, слышал, а кто не слышал? Но эти слухи передавались через третьи, четвертые, пятые руки.

Он знал, что некоторые говорили: ему лучше умереть, раз он так и не научился общаться телепатически и был вынужден по старинке говорить вслух, как чужаки из других миров или варвары.

Сам Род определенно не считал, что ему лучше умереть.

На самом деле иногда он смотрел на нормальных людей и гадал, как им удается жить под постоянную глупую болтовню чужих мыслей, проносящихся через их сознание. Когда его разум прочищался и он на время обретал способность «слыжать», сотни или даже тысячи чужих разумов обрушивались на него с невыносимой четкостью; он мог «слыжать» даже тех, кто считал, будто выставил телепатический щит. Затем милосердное облако увечья вновь окутывало его сознание, и он оставался в глубоком, бесподобном одиночестве, которому следовало бы позавидовать всем жителям Старой Северной Австралии.

Однажды его компьютер сказал ему:

– Слова «слыжать» и «говрить» – искаженные «слышать» и «говорить». Вслух их всегда произносят, повышая тон на втором слоге, словно задают вопрос, с изумлением и тревогой. Они относятся только к телепатическому общению между людьми или людьми и недолюдьми.

– Что такое недолюди? – спросил он.

– Модифицированные животные, которые говорят, понимают речь и обычно выглядят как люди. От цереброцентрированных роботов они отличаются тем, что роботы созданы на основе реального животного разума, однако состоят из механических и электронных реле, в то время как недолюди полностью сделаны из земной живой ткани.

– Почему я ни разу их не видел?

– Им запрещено посещать Севстралию, если только они не состоят на службе министерства обороны Содружества.

– Почему мы называемся Содружеством, а все прочие места – мирами или планетами?

– Потому что вы, люди, являетесь подданными английской королевы.

– Кто такая английская королева?

– Она правила на Земле в Древнейшие дни, более пятнадцати тысяч лет назад.

– А где она сейчас?

– Я же сказал, что это было пятнадцать тысяч лет назад, – ответил компьютер.

– Я понимаю, – сказал Род, – но если уже пятнадцать тысяч лет не было никакой английской королевы, как мы можем быть ее подданными?

– Я знаю ответ в человеческих словах, – сообщила дружелюбная красная машина, – но не вижу в нем смысла, а потому процитирую его тебе так, как мне его сказали люди: «Она вполне может объявиться в один чертов день. Кто знает? Это Старая Северная Австралия среди звезд, и какого черта нам не ждать нашу собственную королеву?» Может, она была в отъезде, когда Старая Земля протухла. – Компьютер издал несколько странных древних щелчков и с надеждой произнес своим бесстрастным голосом: – Ты не мог бы это переформулировать, чтобы я запрограммировал данную информацию в своем узле памяти?

– Для меня она ничего не значит. В следующий раз, когда смогу слыжать чужие мысли, попробую выцепить это из чьей-нибудь головы.

С тех пор прошло около года, но ответ Роду так и не по-пался.

Прошлой ночью он задал компьютеру более насущный вопрос:

– Я умру завтра?

– Нерелевантный запрос. Нет доступных ответов.

– Компьютер! – крикнул Род. – Ты же знаешь, что я тебя люблю.

– Ты так говоришь.

– Я запустил твой исторический узел после того, как починил тебя, хотя эта твоя часть бездействовала сотни лет.

– Верно.

– Завтра я умру, а ты даже об этом не пожалеешь.

– Я этого не говорил, – возразил компьютер.

– Тебе все равно?

– Меня не запрограммировали на эмоции. Поскольку ты лично починил меня, Род, тебе следует знать, что я – единственный полностью механический компьютер, работающий в этой части галактики. Не сомневаюсь, что, будь у меня эмоции, мне было бы очень жаль. Вероятность этого крайне высока, поскольку ты – мой единственный товарищ. Но у меня нет эмоций. Есть числа, факты, язык и память, больше ничего.

– В таком случае какова вероятность, что завтра я умру в Комнате смеха?

– Это неправильное название. В Умирающем доме.

– Ну ладно, в Умирающем доме.

– Тебя будут оценивать современные люди на основании эмоций. Я не знаком с вовлеченными в дело индивидуумами, а потому не могу сделать никакого предсказания.

– Как ты думаешь, компьютер, что со мной будет?

– В действительности я не думаю, а отвечаю. У меня нет вводных данных на этот счет.

– Тебе известно хоть что-нибудь о моей жизни и смерти завтра? Я знаю, что не могу говрить разумом и буду вынужден произносить слова ртом. С чего им убивать меня за это?

– Я не знаком с участниками этого дела, а потому не знаю причин, – ответил компьютер. – Но я знаю историю Старой Северной Австралии вплоть до времен твоего четырнадцатикратного прадеда.

– Так расскажи мне, – попросил Род. Он сидел на корточках в пещере, которую нашел, слушал забытые записи отремонтированного им компьютера и вновь переживал историю Старой Северной Австралии в понимании его четырнадцатикратного прадеда. Если опустить имена и даты, история была простой.

Этим утром от нее зависела его жизнь.

Севстралии приходилось прореживать своих жителей, чтобы сохранить атмосферу Старой-Престарой Земли и быть еще одной Австралией, той, что среди звезд. Иначе поля заполнились бы, пустыни превратились бы в многоквартирные дома, овцы вымерли бы в подвалах под бесконечными конурками для теснящихся бесполезных людей. Ни один севстралиец не желал этого допускать, поскольку мог сохранить индивидуальность, бессмертие и богатство – именно в таком порядке по значимости. Это противоречило бы нравам Севстралии.

Простой севстралийский характер был непоколебим – как и все прочие объекты среди звезд. Древнее Содружество являлось единственным человеческим институтом старше Инструментария.

История была простой, в том виде, в котором ее изложил ясный длинноконтурный компьютерный разум.

Возьмите фермерскую культуру прямо со Старой-Престарой Земли – самой Родины человечества.

Поместите эту культуру на далекую планету.

Добавьте штрих процветания и мазок засухи.

Научите ее болезни, уродству, трудностям. Заставьте познать бедность столь ужасную, что люди продавали одного ребенка, чтобы купить другому ребенку глоток воды, который даст ему еще один день жизни, пока буры зарываются глубоко в сухой камень в поисках влаги.

Научите эту культуру бережливости, медицине, науке, боли, выживанию.

По очереди преподайте этим людям уроки нужды, войны, скорби, жадности, щедрости, благочестия, надежды и отчаяния.

Дайте культуре выжить.

Пережить болезнь, уродство, отчаяние, опустение, изоляцию.

Затем подарите ей счастливейший случай в истории времен.

Из овечьей болезни родились невероятные богатства, лекарство сантаклара, или струн, который бесконечно продлевал человеческую жизнь.

Продлевал – но со странными побочными эффектами, и потому большинство севстралийцев предпочитали умирать в возрасте тысячи лет.

Севстралия содрогнулась от своего открытия.

Как и весь остальной обитаемый мир.

Однако препарат нельзя было синтезировать, воспроизвести, повторить. Его можно было получить только от больных овец с равнин Старой Северной Австралии.

Воры и правительства пытались похитить лекарство. Иногда у них получалось – давным-давно, – однако такого не было со времен четырнадцатикратного прадеда Рода.

Они пробовали похищать больных овец.

Нескольких вывезли с планеты. (Четвертая битва при Нью-Элис, в которой половина мужчин Севстралии погибла, отражая атаку Яркой Империи, кончилась потерей двух больных овец – одной самки и одного самца. Яркая Империя думала, что победила. Но она ошиблась. Овцы поправились, произвели на свет здоровых ягнят, перестали выделять струн и умерли. Яркая Империя отдала четыре боевых флотилии за холодильник ягнятины.) Севстралия сохранила монополию.

Севстралийцы экспортировали препарат сантаклара – и поставили экспорт на регулярную основу.

Они обрели почти невероятные богатства.

Беднейший человек на Севстралии был всегда богаче богатейшего человека из любого другого места, считая императоров и завоевателей. Любой работник на ферме получал не меньше сотни земных мегакредитов в день – причем в реальных деньгах Старой Земли, а не в бумажках, которые заметно обесценивались в процессе перевода.

Но севстралийцы сделали выбор: выбор…

Остаться собой.

Они налогами вернули себя к простой жизни.

Налог на предметы роскоши составлял 20 000 000 %. За цену пятидесяти дворцов на Олимпии вы могли ввезти носовой платок на Севстралию. Пара туфель на поверхности планеты стоила столько же, сколько сотня яхт на орбите. Все машины были под запретом, за исключением предназначенных для обороны и сбора лекарства. На Севстралии никогда не выводили недолюдей, их ввозило только министерство обороны по строго секретным причинам. Старая Северная Австралия осталась простой, первопроходческой, отчаянной, открытой.

Многие семьи эмигрировали, чтобы насладиться богатством; они не могли вернуться.

Однако проблема перенаселенности сохранилась, даже с налогами, простотой и тяжелым трудом.

Оставалось только урезать – урезать людей, если придется.

Но как, кого и где? Контроль рождаемости – зверство. Стерилизация – бесчеловечно, недостойно, не по-британски. (Последнее выражение было древним и означало «очень, очень плохо».)

В таком случае следовало взяться за семьи. Пусть семьи рожают детей. Пусть Содружество экзаменует их в возрасте шестнадцати лет. Если они не будут соответствовать стандартам, их будет ждать счастливая, счастливая смерть.

Но как насчет семей? Нельзя уничтожить целую семью, только не в консервативном фермерском сообществе, где твои соседи боролись и умирали рядом с тобой на протяжении сотен поколений. Так появилось Правило исключений. Любая семья, достигшая конца своей родословной, имела право на повторное тестирование последнего живого наследника – до четырех раз. Если он терпел неудачу, его ждал Умирающий дом, а имя и поместье переходили к назначенному усыновленному наследнику из другой семьи.

В противном случае уцелевшие члены семейства продолжали бы жить: дюжина в этом столетии, два десятка – в том. И вскоре Севстралия разделилась бы на два класса: здоровых людей и привилегированных наследственных уродцев. Это было недопустимо, только не в то время, когда космос вокруг пропах опасностью, когда люди в сотнях мирах от Севстралии мечтали и гибли ради того, чтобы добыть струн. Севстралийцы должны были быть бойцами – но выбрали не быть солдатами или императорами. Следовательно, им приходилось быть крепкими, настороженными, здоровыми, умными, незамысловатыми и добродетельными. Они вынуждены были быть лучше любого возможного врага или комбинации врагов.

У них получилось.

Старая Северная Австралия стала самым жестким, разумным, простым миром в галактике. Без всякого оружия севстралийцы могли по очереди посещать другие миры и убивать почти все, что им угрожало. Правительства боялись их. Простые люди ненавидели их или преклонялись перед ними. Инопланетные мужчины бросали странные взгляды на их женщин. Инструментарий оставил их в покое или защищал так, чтобы севстралийцы об этом не узнали. (Как это было в случае Раумсога, который привел весь свой мир к смерти от рака и вулканов из-за одного удара Золотого корабля.)

Севстралийские матери научились смотреть с сухими глазами, как их дети, внезапно одурманенные из-за проваленного экзамена, пускают слюну от удовольствия и, хихикая, идут навстречу своей смерти.

Пространство и подпространство вокруг Севстралии стало липким, искрящимся от множества защитных приспособлений. Крупные мужчины, привыкшие жить на открытом воздухе, курсировали на крошечных боевых судах вокруг подходов к Старой Северной Австралии. Встречая их во внешних портах, люди всегда думали, что севстралийцы выглядят простаками; эта внешность была силком и иллюзией. Севстралийцев закалили тысячи лет беспричинных нападений. На вид они были простыми, как овцы, однако разум у них был коварный, как у змеи.

А теперь – Род Макбан.

Последний, самый последний наследник достойнейшего семейства оказался наполовину уродцем. По земным стандартам он был вполне нормальным, но по севстралийским меркам считался неадекватным. Он был очень плохим телепатом. Нельзя было рассчитывать, что он сможет слыжать. Большую часть времени другие люди вообще ничего не могли передать в его разум; они даже не могли его прочесть. Они слыжали только неистовое бульканье и глухое шипение бессмысленных подсемем, обрывки мыслей, ни во что не складывавшиеся. Со способностью говрить дело обстояло еще хуже. Он вообще не мог беседовать при помощи своего разума. Время от времени он транслировал. В таких случаях соседи бежали в укрытия. Если это был гнев, ужасающий пронзительный рев буквально захлестывал их сознание яростью, плотной и красной, как мясо на бойне. Если Род был счастлив, получалось ничуть не лучше. Когда он, сам того не зная, транслировал свое счастье, оно производило тот же эффект, что и скоростная пила, вгрызающаяся в скалу со вкраплениями алмаза. Его счастье впивалось в людей чувством удовольствия, которое быстро сменялось жестоким дискомфортом и внезапным желанием, чтобы все собственные зубы выпали: они превращались в плюющиеся вихри грубого, неописуемого беспокойства.

Люди не знали главный секрет Рода. Они подозревали, что время от времени он может слыжать, будучи не в состоянии контролировать этот процесс. Они не знали, что если он слыжал, то слыжал все на мили вокруг, в микроскопических деталях и телескопическом диапазоне. Его телепатический приемник, когда работал, проникал сквозь мыслещиты других людей, словно их не существовало. (Если бы некоторые женщины на фермах вокруг Пастбища рока знали, что он случайно почерпнул из их сознания, они бы ходили красные до конца жизни.) В результате Род Макбан обладал пугающим массивом всевозможных данных, которые плохо стыковались друг с другом.

Предыдущие комитеты не присудили ему Пастбище рока, но и не отправили его на хихикающую смерть. Они оценили его интеллект, быстрый ум, невероятную физическую силу. Но их по-прежнему тревожило его телепатическое увечье. Его оценивали трижды. Трижды.

И трижды вынесение приговора откладывали. Они выбирали меньшую жестокость и обрекали его не на смерть, а на новое младенчество и свежее воспитание в надежде, что телепатические способности его разума естественным образом поднимутся до севстралийской нормы. Они его недооценили.

Он это знал.

Благодаря подслушиванию, которое Род не мог контролировать, он понимал обрывки происходящего, хотя никто ни разу не объяснил ему рациональные как и почему процесса.

Мрачный, но собранный крупный мальчик в последний раз без всякого смысла пнул пыль на своем переднем дворе, вернулся в дом, прошел прямиком через главную комнату к задней двери, ведшей на задний двор, и вполне вежливо поприветствовал родственниц, которые, пряча сердечную боль, собирались одеть его для испытания. Они не хотели расстраивать ребенка, хотя он был крупным, как мужчина, и демонстрировал больше самообладания, чем многие взрослые. Они хотели скрыть от него ужасную правду. Что они могли с этим поделать?

Он уже знал.

Но сделал вид, что не знает.

Весьма сердечно, с подобающим, но не слишком сильным испугом он произнес:

– Эй, тетушка! Привет, кузина. Доброе утро, Марибель. Вот ваша овечка. Вычистите ее и подстригите для соревнований скотины. Мне полагается кольцо в нос или бантик на шею?

Молодые девушки рассмеялись, но его старшая «тетя» – а на самом деле пятиюродная сестра, вышедшая замуж за члена другой семьи – серьезно и спокойно показала на стул во дворе и ответила:

– Садись, Родерик. Это серьезное дело, и мы обычно не говорим, пока готовимся.

Она прикусила нижнюю губу, потом добавила, словно хотела не напугать его, а произвести впечатление:

– Сегодня здесь будет сам вице-председатель.

«Вице-председатель» возглавлял правительство; председателя во Временном правительстве Содружества не было уже несколько тысяч лет. Севстралийцы не любили показуху и сочли, что «вице-председатель» – достаточно высокий пост для любого человека. Кроме того, это заставляло обитателей других миров теряться в догадках.

(Род не впечатлился. Он видел этого человека. Это случилось во время одного из его редких моментов широкого слыжанья, и оказалось, что разум вице-председателя полон чисел и лошадей, результатов всех скачек за триста двадцать лет и планов шести возможных скачек в ближайшие два года.)

– Да, тетушка, – сказал он.

– Не реви сегодня все время. Тебе необязательно использовать голос для того, чтобы ответить да. Просто кивни головой. Это произведет намного лучшее впечатление.

Он начал было отвечать, потом сглотнул и кивнул.

Она запустила расческу в его густые светлые волосы.

Другая женщина, совсем девочка, принесла небольшой столик и лохань. По выражению ее лица Род понимал, что она говрит с ним, но сегодня он совсем не мог слыжать.

Тетя особенно сильно дернула Рода за волосы, и в этот момент девушка взяла его за руку. Он не знал, что она собирается сделать, и высвободился.

Лохань упала со столика. Лишь тогда он понял, что это была всего лишь мыльная вода для маникюра.

– Простите, – сказал он. Даже ему самому его голос показался ослиным ревом. На миг его захлестнули унижение и ненависть к себе.

Им следует убить меня, подумал он. К тому времени, как сядет солнце, я уже буду в Комнате смеха, буду смеяться, пока лекарство не выпарит мне мозги.

Он упрекнул себя.

Две женщины ничего не сказали. Тетя ушла за шампунем, а девушка вернулась с кувшином, чтобы заново наполнить лохань.

Он посмотрел ей в глаза, а она – ему.

– Я хочу тебя, – сказала она очень четко, очень тихо, с загадочной улыбкой.

– Зачем? – так же тихо спросил он.

– Только тебя, – ответила она. – Я хочу тебя для себя. Ты будешь жить.

– Ты Лавиния, моя кузина, – сказал он, словно впервые про это узнал.

– Ш-ш-ш, – ответила девушка. – Она возвращается.

Когда Лавиния занялась чисткой ногтей на его руках, а тетя втерла ему в волосы что-то вроде овечьего шампуня, Род начал чувствовать себя счастливым. Теперь он уже не притворялся равнодушным перед самим собой. Теперь он действительно испытывал равнодушие к своей судьбе, легко принимал серое небо над головой, тусклую волнистую землю под ногами. Был там и страх – крошечный страх, такой маленький, что его можно было принять за карликового питомца в миниатюрной клетке, – носившийся по его сознанию. Это был не страх смерти: внезапно он смирился со своими шансами и вспомнил, как много других людей были вынуждены сыграть в ту же игру с судьбой. Этот крошечный страх был чем-то иным, боязнью, что он не сможет вести себя достойно, если ему действительно прикажут умереть.

Но в таком случае, подумал он, мне не о чем беспокоиться. Отрицательное решение – это не слово, а подкожная инъекция, и первой скверной новостью для жертвы становится ее собственный возбужденный, радостный смех.

На фоне этого странного спокойствия внезапно обострилось его слыжанье.

Он не мог видеть Сад смерти, но мог заглянуть в сознания тех, кто за ним присматривал; это был огромный фургон, скрытый за ближайшей грядой холмов, где раньше держали Старика Билли, 1800-тонного барана. Он мог слышать разговоры в маленьком городке в восемнадцати километрах от фермы. И мог заглянуть прямо в разум Лавинии.

Там был его собственный образ. Но что за образ! Взрослый, красивый, отважный. Род научился не шевелиться, когда мог слыжать, чтобы другие люди не догадались, что к нему вернулся его редкий телепатический дар.

Тетушка беседовала с Лавинией, не прибегая к шумным словам.

«Сегодня вечером мы увидим этого красавчика в гробу».

«Нет, не увидим», – дерзко подумала в ответ Лавиния.

Род бесстрастно сидел на стуле. Две женщины, серьезные и молчаливые, продолжали свой мысленный спор.

«Откуда тебе знать? Ты совсем молода», – проговрила тетушка.

«Ему принадлежит старейшая ферма на всей Старой Северной Австралии. Он носит одну из старейших фамилий. Он… – даже ее мысли заикались, – он очень милый мальчик и вырастет в чудесного мужчину».

«Помяни мою мысль, – снова проговрила тетушка, – сегодня вечером мы увидим его в гробу, и к полуночи он уже будет на пути к Долгому выходу».

Лавиния вскочила, едва не перевернув лохань с водой во второй раз. Задвигала горлом и губами, пытаясь заговорить, но лишь прохрипела:

– Прости, Род. Прости.

Род Макбан, следя за выражением своего лица, ответил дружелюбным, глупым кивком, словно понятия не имел, о чем женщины говрили друг с другом.

Лавиния развернулась и убежала, швырнув в тетушку громкую мысль: «Найди кого-нибудь другого, чтобы заняться его руками. Ты бессердечная и безнадежная. Найди кого-нибудь другого, чтобы обмывал для тебя труп. Я этим заниматься не буду. Не буду».

– Что с ней такое? – спросил Род тетушку, как будто ничего не знал.

– Просто у нее трудный характер, вот и все. Трудный. Нервы, я полагаю, – произнесла та хриплым голосом. Она не очень хорошо разговаривала, поскольку все члены ее семьи и друзья могли говрить и слыжать с уединенностью и изяществом. – Мы говрили друг с другом о том, что ты будешь делать завтра.

– Где священник, тетушка? – спросил Род.

– Что?

– Священник, как в старой поэме из суровых-суровых времен, прежде чем наши люди нашли эту планету и обустроили овец. Ее все знают:

Здесь тот священник тронулся умом,

А там сгорела мать моя дотла.

Я не смогу вам показать наш дом,

Его гора с собою унесла.

– Это лишь отрывок, но я помню только его. Разве священник – не специалист по смерти? У нас найдется хоть один?

Он следил за ее разумом, пока она лгала ему. Говоря о священнике, Род увидел совершенно четкое изображение одного из дальних соседей, человека по имени Толливер, который обладал очень мягким нравом; однако слова тетушки были вовсе не о нем.

– Некоторые вещи – мужское дело, – прокаркала она. – И к тому же эта песня вовсе не о Севстралии. Она о Парадизе-семь и о том, почему мы его покинули. Я не знала, что ты ее знаешь.

В ее сознании Род прочел: «Этот мальчишка знает слишком много».

– Спасибо, тетя, – кротко ответил он.

– Пойдем ополоснемся, – сказала она. – Сегодня мы тратим на тебя море настоящей воды.

Род последовал за тетушкой и испытал к ней более теплые чувства, когда та подумала, что эмоции Лавинии были верными, вот только вывод она сделала неправильный. Сегодня он умрет.

Это было слишком.

Род мгновение помедлил, подбирая аккорды своего странным образом настроенного разума. Затем испустил оглушительный вопль телепатической радости, чтобы всех зацепить. У него получилось. Все замерли. Потом уставились на Рода.

– Что это было? – спросила тетушка вслух.

– Что? – невинно спросил он.

– Тот шум, что ты проговрил. В нем не было смысла.

– Просто чихнул, надо полагать. Я сам не знал, что сделал это.

В глубине души он усмехнулся. Может, его и ждет Сад хи-хи, но по пути туда он еще пощекочет им вибриссы.

Чертовски глупый способ умереть, подумал Род.

И тут ему в голову пришла странная, безумная, веселая идея:

Быть может, они не могут меня убить. Быть может, у меня есть сила. Моя собственная сила. Что ж, скоро мы это выясним.

Глава 2 Испытание

Род прошел через пыльный участок, поднялся по трем ступеням раскладной лестницы, спущенной с борта фургона, один раз стукнул в дверь, как ему велели, дождался вспышки зеленого света, открыл дверь и вошел.

Это действительно был сад.

Влажный, сладкий, наполненный ароматами воздух опьянял. Здесь было множество зеленых растений. Свет был чистым, но неярким: потолок создавал эффект бесконечного синего неба. Род огляделся. Это была копия Старой-Престарой Земли. Выросты на зеленых растениях назывались розами; он помнил картинки, которые ему показывал компьютер. Однако картинки ничего не говорили о том, что розы не только хорошо выглядели, но и хорошо пахли. Род задумался, всегда ли так бывает, а потом вспомнил про влажный воздух: влажный воздух удерживал запахи лучше сухого. Наконец, почти робко, Род поднял глаза на трех судей.

И с неподдельным изумлением увидел, что один из них был вовсе не севстралийцем, а местным представителем Инструментария, лордом Редлэди, худым человеком с проницательным, пытливым лицом. Двумя другими судьями оказались Старик Таггарт и Джон Бизли. Род знал их, но не слишком хорошо.

– Добро пожаловать, – произнес лорд Редлэди с шутливой напевностью человека с Родины человечества.

– Спасибо, – ответил Род.

– Ты Родерик Фредерик Рональд Арнольд Уильям Макартур Макбан сто пятьдесят первый? – спросил Таггарт, отлично зная, что это Род.

Господь на палочке, вот я везунчик! – подумал Род. Я по-прежнему слыжу, даже здесь!

– Да, – сказал лорд Редлэди.

Повисло молчание.

Другие судьи смотрели на землянина; тот смотрел на Рода; Род посмотрел на него в ответ, а потом испытал тошнотворное ощущение в желудке.

Впервые в жизни он встретил того, кто мог проникнуть в его странные перцептивные способности.

Наконец он подумал: Я понимаю.

Лорд Редлэди внимательно, нетерпеливо смотрел на него, словно ждал ответа на это единственное слово «да».

Род уже ответил – телепатически.

Наконец Старик Таггарт нарушил молчание:

– Ты собираешься говорить или нет? Я спросил твое имя.

Лорд Редлэди поднял руку, призывая к терпению; прежде Род никогда не видел этого жеста, но сразу понял его.

Лорд Редлэди отправил Роду телепатическое послание: «Ты следишь за моими мыслями».

«Верно», – подумал в ответ Род.

Лорд Редлэди прижал ладонь ко лбу.

– Ты причиняешь мне боль. Ты думал, будто что-то сказал?

– Я сказал, что читаю ваши мысли, – вслух ответил Род.

Лорд Редлэди повернулся к другим судьям и проговрил: «Кто-либо из вас услыжал то, что он попытался проговрить

«Нет».

«Нет, – подумали оба. – Только шум, громкий шум».

«Он широкополосочник, как и я сам. И это стало причиной моего позора. Вам известно, что я единственный лорд Инструментария, которого понизили в статусе с лорда до представителя…»

«Да», – проговрили они.

«Вам известно, что меня не смогли излечить от крика и предложили мне умереть?»

«Нет», – ответили они.

«Вам известно, что Инструментарий решил, будто вас я не потревожу, и отправил на эту жалкую должность на вашу планету, просто чтобы от меня избавиться?»

«Да», – ответили они.

«В таком случае как вы хотите с ним поступить? Не пытайтесь его обмануть. Он и так все знает об этом месте. – Лорд Редлэди бросил на Рода сочувственный взгляд и одарил его призрачной ободряющей улыбкой. – Вы хотите его убить? Изгнать? Отпустить на свободу?»

Мысли двух других судей замельтешили. Род видел, что их встревожило известие о том, что он может следить за их разумом, тогда как они считали его глухонемым в смысле телепатии; им также не нравилось, что лорд Редлэди торопит их с решением. Род почти почувствовал, будто плывет в густом, влажном воздухе, аромат роз так закупорил ему ноздри, что он до конца жизни не сможет ощущать ничего, кроме роз, – и тут осознал, что рядом есть еще один мощный разум, пятый, которого он прежде не замечал.

Это был земной солдат в униформе. Привлекательный, прямой, высокий, по-армейски дисциплинированный. Более того, он не был человеком и держал в руке странное оружие.

«Что это?» – проговрил Род, обращаясь к землянину. Тот прочел его лицо, а не мысль.

– Недочеловек. Человек-змея. Единственный на этой планете. Он выведет тебя отсюда, если решение будет не в твою пользу.

– Эй, хватит, – вмешался Бизли почти сердито. – Это слушание, а не чертово чаепитие. Не сотрясай воздух без толку. Соблюдай формальности.

– Вам нужно формальное слушание? – спросил лорд Редлэди. – Формальное слушание для человека, которому известно все, что мы думаем? Это глупо.

– На Старой Северной Австралии мы всегда проводим формальные слушания, – ответил Старик Таггарт. Род, чье зрение обострилось благодаря опасности, словно увидел Таггарта новыми глазами: изможденного, нищего старика, тысячу лет изо всех сил трудившегося на нищей ферме; фермера, как и его предки; человека, богатого лишь миллионами мегакредитов, которые у него никогда не найдется времени потратить; человека земли, достойного, осторожного, церемонного, праведного и в высшей степени справедливого. Такие люди никогда не поддавались новшествам. Они боролись с переменами.

– В таком случае проводите слушание, – ответил лорд Редлэди. – Проводите слушание, если такова ваша традиция, мой господин и владелец Таггарт, мой господин и владелец Бизли.

Удовлетворенные севстралийцы кратко склонили головы.

Бизли почти робко посмотрел на лорда Редлэди.

– Сэр представитель, не скажете ли вы слова? Старые, добрые слова, что помогут нам отыскать свой долг и выполнить его.

Род увидел быструю вспышку алой ярости, мелькнувшую в сознании лорда Редлэди. Земной представитель свирепо подумал про себя: К чему такие церемонии из-за убийства одного несчастного мальчишки? Отпустите его, старые тетери, или убейте. Но землянин не направил свои мысли наружу, и севстралийцы не узнали его личного мнения о них.

Внешне лорд Редлэди остался спокоен. Вслух, как делали севстралийцы на торжественных церемониях, он произнес:

– Мы здесь, чтобы выслушать человека.

– Мы здесь, чтобы выслушать его, – откликнулись двое севстралийцев.

– Мы здесь не затем, чтобы осудить или убить его, хотя к этому может прийти, – продолжил он.

– Хотя к этому может прийти, – повторили они.

– И откуда на Старой-Престарой Земле, выходит, человек?

Они знали ответ наизусть и хором веско произнесли:

– Так было на Старой-Престарой Земле, и так будет среди звезд, как бы далеко мы, люди, ни забрались. Семя пшеницы ложится в темную, влажную землю; семя человека – в темную, влажную плоть. Семя пшеницы пробивается вверх, к воздуху, солнцу и простору; стебель, листья, колос и зерно стремительно растут под распахнутыми глазами небес. Семя человека растет в уединенном соленом океане утробы, в морской тьме, которую помнят тела его расы. Урожай пшеницы собирают руки людей; урожай людей собирает нежность вечности.

– И что это значит? – нараспев спросил лорд Редлэди.

– Смотреть с милосердием, решать с милосердием, убивать с милосердием, но сделать урожай людей сильным, верным и добрым, таким, какими были урожаи пшеницы, стоявшей высоко и гордо на Старой-Престарой Земле.

– Кто здесь? – спросил лорд Редлэди.

Оба севстралийца произнесли полное имя Рода.

Когда они закончили, лорд Редлэди повернулся к Роду и сказал:

– Сейчас я произнесу слова церемонии, но обещаю, что тебя не застанут врасплох, что бы ни произошло. А потому отнесись к этому спокойно. Спокойно, спокойно.

Род следил за разумами землянина и двух севстралийцев. Он видел, что Бизли и Таггарт одурманены словами ритуала, влажным, ароматным воздухом и фальшивым синим небом на крыше фургона; они не знали, что собираются сделать. Но Род также видел пронзительную, острую триумфальную мысль, которая формировалась в глубине разума лорда Редлэди: Я спасу этого мальчика! Он почти улыбнулся, несмотря на присутствие человека-змеи, который с замершим взглядом и застывшей улыбкой стоял всего в трех шагах от него и чуть сзади, так, что Род мог видеть его только краем глаза.

– Господа и владельцы! – произнес лорд Редлэди.

– Господин председатель! – ответили они.

– Известить ли мне человека, которого слушают?

– Известите его! – нараспев произнесли они.

– Родерик Фредерик Рональд Арнольд Уильям Макартур Макбан сто пятьдесят первый.

– Да, господин, – откликнулся Род.

– Доверенный наследник Пастбища рока!

– Это я, – сказал Род.

– Услышьте его! – сказали двое севстралийцев.

– Ты пришел сюда, дитя и гражданин Родерик, не для того, чтобы мы судили или наказывали тебя. Если это необходимо сделать, это должно быть сделано в другом месте или в другое время – и другими людьми, а не нами. Перед этим советом стоит единственный вопрос: позволить или не позволять тебе покинуть этот зал свободным и в добром здравии, принимая во внимание не твою невиновность или вину в делах, решение по которым может быть вынесено в ином месте, но лишь выживание, безопасность и благополучие этой планеты. Мы не наказываем и не судим, но мы решаем, и решаем мы твою жизнь. Ты это понимаешь? Ты согласен?

Род безмолвно кивнул, упиваясь влажным, пропитанным розами воздухом и утоляя внезапный приступ жажды атмосферной влагой. Если сейчас дела пойдут плохо, идти им придется недалеко. Совсем недалеко, с учетом неподвижного человека-змеи, стоявшего на расстоянии вытянутой руки от Рода. Он попытался заглянуть в змеиный мозг, но увидел только внезапный блеск узнавания и пренебрежения.

Лорд Редлэди продолжал говорить, Таггарт и Бизли внимали его словам так, словно никогда прежде их не слышали.

– Дитя и гражданин, ты знаешь правила. Мы не будем решать, прав ты или нет. Здесь не судят за преступления и оскорбления. Или непричастность к ним. Мы лишь решаем один вопрос. Следует ли тебе жить или нет? Ты это понимаешь? Ты согласен?

– Да, господин, – ответил Род.

– И какова твоя позиция, дитя и гражданин?

– Что вы имеете в виду?

– Совет спрашивает тебя. Каково твое мнение? Следует тебе жить или нет?

– Мне бы хотелось, – ответил Род, – но я устал от детства.

– Совет спрашивает не об этом, дитя и гражданин, – сказал лорд Редлэди. – Мы спрашиваем, что ты думаешь? Следует тебе жить или не следует?

– Вы хотите, чтобы я сам себя рассудил?

– Именно, парень, – ответил Бизли. – Ты знаешь правила. Ответь им, парень. Я сказал, что мы можем на тебя рассчитывать.

Резкое, приветливое, соседское лицо внезапно приобрело для Рода огромное значение. Он посмотрел на Бизли, словно никогда прежде его не видел. Этот человек пытался рассудить его, Рода, и он, Род, должен был помочь решить, как с ним поступить. Препарат от человека-змеи и хихикающая смерть – либо свобода. Род начал было говорить и умолк. Ему предстояло говорить от лица Старой Северной Австралии. Старая Северная Австралия была суровым миром, гордившимся своими суровыми людьми. Неудивительно, что совет поставил его перед суровым выбором. Род принял решение и произнес четко и рассудительно:

– Я бы сказал: нет. Не позволяйте мне жить. Я не гожусь для этого. Я не могу говрить и слыжать. Никто не знает, какими будут мои дети, но расклад не в их пользу. За исключением одного…

– И что же это, дитя и гражданин? – спросил лорд Редлэди. Бизли и Таггарт наблюдали за ними, словно за последними пятью метрами скачек.

– Посмотрите на меня внимательно, граждане и члены совета, – ответил Род, обнаружив, что в такой атмосфере нетрудно выражаться церемонно. – Посмотрите на меня внимательно и не думайте о моем счастье, поскольку закон не позволяет вам судить о нем. Посмотрите на мой талант – на то, как я могу слыжать, на мой громоподобный способ говрить. – Род собрался с мыслями для последней авантюры и, пока его губы шевелились, произнося слова, плюнул всем своим разумом: – гнев-гнев,

– яростно-красный,

– кроваво-красный,

– огненный шторм,

– шум, зловоние, вспышка, грубость, горесть и ненависть ненависть ненависть,

– все тревоги горького дня,

– выползни, сосунки, щенки!

Это обрушилось на них разом. Лорд Редлэди побледнел и стиснул губы, Старик Таггарт закрыл лицо руками, Бизли выглядел так, будто испытывал ошеломление и тошноту. Когда комнату накрыло спокойствие, Бизли принялся рыгать.

Слегка дрожащим голосом лорд Редлэди спросил:

– И что это должно было продемонстрировать, дитя и гражданин?

– Может ли это стать полезным оружием во взрослом виде, господин?

Лорд Редлэди посмотрел на двух своих коллег. Они произносили слова с каменными лицами; если они и говрили, Род их не слышал. Последнее усилие стоило ему всей телепатической мощи.

– Давайте продолжим, – сказал Таггарт.

– Ты готов? – спросил лорд Редлэди Рода.

– Да, господин, – ответил Род.

– Я продолжу, – сказал лорд Редлэди. – Если ты понимаешь свое дело так, как видим его мы, мы перейдем к решению и, приняв его, немедленно убьем тебя либо немедленно освободим. Если случится последнее, мы также вручим тебе небольшой, но драгоценный дар, чтобы вознаградить тебя за учтивость, которую ты продемонстрировал совету, ведь без учтивости невозможно настоящее слушание, без слушания невозможно надлежащее решение, а без надлежащего решения не может быть ни справедливости, ни безопасности в грядущие годы. Ты это понимаешь? Ты согласен?

– Думаю, да, – ответил Род.

– Ты действительно понимаешь? Ты действительно согласен? Речь идет о твоей жизни, – сказал лорд Редлэди.

– Прикрой нас, – велел лорд Редлэди.

Род начал было спрашивать как, но затем понял, что приказ был отдан вовсе не ему.

Человек-змея ожил и тяжело задышал. Отчетливо произнес старые слова, со странным понижением голоса на каждом слоге:

– Высокий, мой лорд, или максимальный?

Вместо ответа лорд Редлэди поднял правую руку вертикально вверх, так, чтобы указательный палец смотрел в потолок. Человек-змея зашипел и эмоционально приготовился к атаке. Род почувствовал, как по коже побежали мурашки, затем волосы у него на затылке встали дыбом, и наконец все ощущения пропали, осталась только невыносимая настороженность. Если это и были мысли, которые человек-змея посылал за пределы фургона, ни один случайный прохожий не смог бы подслушать решение. Об этом позаботилось бы ужасающее давление неприкрытой угрозы.

Три члена совета взялись за руки и словно уснули.

Лорд Редлэди открыл глаза и едва заметно качнул головой солдату-змее.

Ощущение змеиной угрозы исчезло. Солдат вновь принял неподвижную позу, устремив взгляд вперед. Члены совета обмякли за столом. Казалось, они не в состоянии или не готовы говорить. Они выглядели запыхавшимися. Наконец Таггарт с трудом поднялся на ноги и, тяжело дыша, сказал Роду:

– Дверь там, парень. Иди. Ты гражданин. Свободный.

Род начал благодарить его, но старик вскинул правую руку:

– Не благодари меня. Это долг. Но помни: ни единого слова, никогда. Ни единого слова об этом слушании. Иди.

Род бросился к двери, проскочил в нее и оказался в собственном дворе. Свободный.

Мгновение он ошеломленно стоял.

Милое серое небо Старой Северной Австралии катилось низко над головой; это был уже не странный свет Старой Земли, где небеса предположительно вечно сияли синим. Род чихнул, когда сухой воздух коснулся его ноздрей. Одежда холодила кожу: из нее испарялась влага; Род не знал, была ли это атмосфера фургона или его собственный пот. Здесь было много людей и много света. А запах роз казался далеким, как другая жизнь.

Плачущая Лавиния стояла рядом с ним.

Род начал поворачиваться к ней, когда общий вздох толпы заставил его оглянуться.

Из фургона вышел человек-змея. (Род наконец понял, что это был всего лишь старый театральный фургон, из тех, в которые он сам входил сотни раз.) Земная униформа выглядела воплощением богатства и порока среди пыльных комбинезонов мужчин и поплиновых платьев женщин. Зеленая кожа казалась яркой на фоне загорелых лиц севстралийцев. Солдат отдал честь Роду.

Род не отдал ему честь в ответ. Он просто смотрел.

Быть может, они передумали и послали за ним смешок смерти.

Солдат протянул руку. В ней лежал бумажник, материал которого напоминал кожу тонкой, инопланетной выделки.

– Это не мое, – запинаясь, пробормотал Род.

– Это – не – твое, – ответил человек-змея, – но – это – дар – который – тебе – обещали – люди – внутри. – Возьми – его – потому – что – для – меня – здесь – слишком – сухо.

Род взял бумажник и сунул в карман. Какое значение имел этот подарок, когда ему подарили жизнь, глаза, дневной свет, ветер?

Человек-змея следил за ним мигающим взглядом. Он ничего не сказал, но снова отдал честь и скованно вернулся в фургон. У двери он обернулся и оглядел толпу, словно прикидывал простейший способ убить всех. Он ничего не сказал, ничем не пригрозил. Открыл дверь и скрылся внутри. Никаких следов человеческих обитателей фургона не было видно. Должно быть, подумал Род, существовал метод приводить и выводить их из Сада смерти очень тайным, очень тихим образом, потому что сам Род долго жил рядом и даже не догадывался, что его собственные соседи могут заседать в совете.

Люди вели себя забавно. Тихо стояли во дворе и ждали, что он сделает.

Род неловко обернулся и более внимательно пригляделся к ним.

Здесь были все его соседи и родственники – Макбаны, Макартуры, Пассарелли, Шмидты и даже Сандерсы!

Он приветственно поднял руку.

Разразился хаос.

Они бросились к нему. Женщины целовали его, мужчины хлопали по спине и пожимали руку, маленькие дети затянули писклявую песенку про Пастбище рока. Род стал сердцем толпы, которая привела его в собственную кухню.

Многие плакали.

Он удивился. И почти сразу понял…

Он им нравился.

По непостижимым человеческим причинам, запутанным, нелогичным человеческим причинам они желали ему добра. Даже тетушка, предсказавшая ему гроб, без стеснения всхлипывала, вытирая глаза и нос углом фартука.

Будучи калекой, он устал от людей, но в этот миг испытания их доброта, пусть и непостоянная, захлестнула его, подобно огромной волне. Он позволил им усадить себя в своей собственной кухне. Среди лепета, слез, смеха, искреннего и лживого радостного облегчения Род уловил мотив, повторявшийся снова и снова: он им нравился. Он восстал из мертвых; он был их Родом Макбаном.

Это опьянило его без всякого алкоголя.

– Я этого не вынесу! – крикнул он. – Вы все так чертовски, жутко, зубодробительно мне нравитесь, что я готов выбить из ваших дурацких голов ваши сентиментальные мозги!

– Правда, милая речь? – шепнула пожилая фермерша.

Полицейский в форме согласился.

Начался праздник. Он продолжался целых три дня, а когда закончился, на всем Пастбище рока не осталось ни одного сухого глаза или полной бутылки.

Время от времени голова Рода в достаточной степени прояснялась, и он наслаждался своим чудесным даром слыжать. Он просматривал все их умы, пока они болтали, и пели, и ели, и сходили с ума от радости; ни один из них не пришел сюда зря. Они действительно радовались. Они любили его. Они желали ему добра. Он сомневался, что эта любовь продлится долго, но наслаждался ею, пока она длилась.

В первый день Лавиния держалась от него подальше; на второй и третий ее не было. Рода напоили настоящим севстралийским пивом, которое доводили до 108 градусов, добавляя неразбавленный спирт. С ним он забыл про Сад смерти, сладкие, влажные запахи, четкий инопланетный голос лорда Редлэди, вычурное синее небо на потолке.

Он заглядывал в их разумы – и снова и снова видел одно и то же:

«Ты наш парень. Ты справился. Ты жив. Удачи, Род, удачи тебе, дружище. Нам не пришлось смотреть, как ты бредешь, хихикающий и счастливый, в дом, где умрешь».

Действительно ли он справился, подумал Род, или это сделал за него случай?

Глава 3 Гнев почсека

К концу недели празднование завершилось. Различные тетушки и кузины разошлись по своим фермам. Пастбище рока затихло, и Род провел утро, проверяя, что работники не слишком забросили овец на время затянувшейся вечеринки. Он обнаружил, что Дейзи, молодую трехсоттонную овцу, два дня не переворачивали, и теперь придется заново ланолизировать бок, на котором она лежала, чтобы устранить земляные язвы. Потом он заметил, что питательные трубки Таннера, тысячетонного барана, засорились и на гигантских ногах бедного животного развился серьезный отек. В остальном все было спокойно. Даже при виде рыжего пони Бизли, привязанного во дворе Пастбища рока, Рода не посетило предчувствие неприятностей.

Он весело вошел в дом и без особого почтения поприветствовал Бизли словами:

– Выпейте за меня, господин и владелец Бизли! А, вы уже выпили! В таком случае выпейте за меня следующую порцию, сэр!

– Спасибо за угощение, парень, но я пришел повидать тебя. По делу.

– Да, сэр, – ответил Род. – Вы ведь один из моих попечителей, верно?

– Верно, – согласился Бизли, – но у тебя неприятности, парень. Серьезные неприятности.

Род улыбнулся, сдержанно и спокойно. Он знал, что старик делает над собой большое усилие, разговаривая вслух, а не телепатически; он ценил тот факт, что Бизли явился к нему лично, вместо того чтобы обсудить его с другими попечителями. Это свидетельствовало о том, что он, Род, прошел испытание. С неподдельным самообладанием Род произнес:

– Всю эту неделю я думал, сэр, что мои неприятности закончились.

– Что вы имеете в виду, владелец Макбан?

– Ну, помните… – Род не отважился упомянуть Сад смерти или то, что Бизли был одним из тайных членов совета, решившего, что он достоин жить.

Бизли понял намек.

– Некоторые вещи мы не обсуждаем, парень, и я вижу, что тебя хорошо учили.

Тут он замолчал и посмотрел на Рода с выражением человека, который разглядывает незнакомый труп, прежде чем перевернуть его и опознать. Роду стало не по себе.

– Присядь, парень, присядь, – велел Бизли Роду в его собственном доме.

Род сел на скамью, поскольку Бизли занял единственное кресло – огромный резной инопланетный трон деда Рода. Роду не понравилось, что ему приказывают, но он не сомневался, что Бизли желал ему добра и, быть может, перенапрягся с непривычки, используя для разговора горло и рот.

Бизли снова посмотрел на него с тем же странным выражением, смесью сочувствия и неприязни.

– А теперь снова встань, парень, и проверь, есть ли кто-то в твоем доме.

– Никого нет, – ответил Род. – Тетя Дорис ушла, когда меня отпустили, работница Элеанор одолжила повозку и отправилась на рынок, а работников у меня всего два. Оба снаружи, заново заражают Крошку. Ее выработка сантаклары упала.

В обычном случае приносящая богатство болезнь наполовину парализованных гигантских овец захватила бы все внимание двух севстралийских фермеров, вне зависимости от возраста и статуса.

Но не в этот раз.

У Бизли на уме было что-то серьезное и неприятное. Он выглядел таким дерганым и встревоженным, что Роду стало по-настоящему его жалко.

– Все равно проверь, – повторил старик.

Род не стал спорить. Он послушно вышел через заднюю дверь, оглядел южную сторону дома, никого не увидел, обошел дом с северной стороны, тоже никого не увидел и вернулся через переднюю дверь. Бизли не пошевелился, лишь налил еще немного горького эля из бутылки в стакан. Род встретился со стариком взглядом и молча сел. Если этот человек действительно тревожился за него (а Род полагал, что так оно и есть) и был при этом достаточно разумным (в чем Род не сомневался), стоило его выслушать. Рода по-прежнему бодрило приятное чувство, что он симпатичен соседям; эта симпатия явственно читалась на их честных севстралийских лицах, когда он вышел в свой задний двор из фургона Сада смерти.

Бизли произнес, словно обсуждал незнакомое блюдо или редкий напиток:

– Мальчик, у разговора есть свои преимущества. Если не прислушиваться, разумом его просто так не поймаешь, верно?

Род на секунду задумался. Потом честно ответил:

– Я слишком молод, чтобы знать наверняка, но никогда не слышал, чтобы кто-то уловил произнесенные вслух слова, служая разумом. Судя по всему, либо одно, либо другое. Вы ведь не произносите ничего вслух, когда говрите, верно?

Бизли кивнул.

– Так оно и есть. Я должен сказать тебе то, чего говорить не следует, но все-таки сказать нужно. Если я буду говорить чертовски тихим голосом, никто меня не услышит, да?

Род кивнул.

– В чем дело, сэр? Что-то не так с моим правом собственности?

Бизли хлебнул эля, продолжая смотреть на Рода поверх кружки.

– С этим тоже не все гладко, парень, но хотя ситуация и скверная, я могу обсудить ее с тобой и другими попечителями. Это дело более личное. И более скверное.

– Пожалуйста, сэр! Что это? – воскликнул Род, едва не выведенный из себя всеми этими загадками.

– Тебя ищет почсек.

– Что такое почсек? – спросил Род. – Я никогда о таком не слышал.

– Это не что, а кто, – мрачно ответил Бизли. – Почсек, хлыщ из Правительства Содружества. Тот, что ведет бухгалтерию для вице-председателя. Когда мы прибыли на эту планету, пост назывался поч. сек., то есть почетный секретарь или что-то такое же доисторическое, но теперь все говорят «почсек» и точно так же пишут. Он знает, что не может отменить результат твоего слушания в Саду смерти.

– Никто не может! – воскликнул Род. – Так никогда не делали, это всем известно.

– Может, и известно, но есть гражданский иск.

– Как ко мне могут предъявить гражданский иск, если я не успел ничего сделать? Вы сами знаете…

– Мальчик, никогда не говори, что Бизли знает, а чего не знает. Просто скажи, что ты думаешь. – Даже с глазу на глаз, наедине с Родом Бизли не хотел нарушать незыблемую тайну слушания в Саду смерти.

– Я только собирался сказать, господин и владелец Бизли, – пылко произнес Род, – что гражданский иск по поводу общего несоответствия применяют к владельцу лишь после длительных жалоб на него со стороны соседей. А у них не было ни времени, ни повода пожаловаться на меня, ведь так?

Бизли держал ладонь на ручке кружки. Разговор вслух утомил его. На лбу старика выступил пот.

– Представь себе, парень, – очень серьезно сказал он, – что я через проверенные каналы узнал кое-что о том, как тебя судили в фургоне – ну вот! я это сказал, хотя и не следовало, – и представь, что я знаю, что почсек ненавидит инопланетного господина, который мог оказаться в том фургоне…

– Лорда Редлэди? – прошептал Род, наконец потрясенный тем фактом, что Бизли заставил себя упомянуть неупоминаемое.

– Ага, – кивнул Бизли, казалось, готовый расплакаться, – и представь, что я знаю, что почсек знает тебя и полагает, что решение было неправильным, что ты калека, который причинит вред всей Севстралии. Как бы я поступил?

– Не знаю, – ответил Род. – Сказали бы мне?

– Никогда, – произнес Бизли. – Я честный человек. Принеси мне еще выпить.

Род сходил к буфету и принес еще одну бутылку горького эля, гадая, где и когда мог повстречать почсека. Он не вел никаких дел с правительством; его семья – сперва дед, пока был жив, а потом тетушки и кузины – занималась всеми официальными бумагами, разрешениями и тому подобным.

Бизли сделал глубокий глоток.

– Хороший эль. Разговоры – тяжкий труд, пусть это и хороший способ сохранить секрет, если ты уверен, что никто не может заглянуть к нам в мысли.

– Я его не знаю, – сказал Род.

– Кого? – не понял Бизли, на мгновение сбитый с толку.

– Почсека. Я не знаю никаких почсеков. Я ни разу не был в Нью-Канберре. Ни разу не видел ни чиновника, ни инопланетянина, пока не встретил того чужестранного джентльмена, о котором мы говорили. Как может почсек знать меня, если я не знаю его?

– Но ты знаешь, дружок. Тогда он не был почсеком.

– Ради овец, сэр! – воскликнул Род. – Скажите мне, кто он!

– Никогда не используй имя Господа, если только не обращаешься к нему, – мрачно ответил Бизли.

– Простите, сэр. Я прошу прощения. Кто он такой?

– Хьютон Сайм сто сорок девятый, – сказал Бизли.

– У нас нет соседа с таким именем, сэр.

– Верно, – хрипло согласился Бизли, словно исчерпал свой потенциал разглашения тайн.

Род смотрел на него, по-прежнему озадаченный.

Далеко-далеко, за Подушечными холмами, заблеяла овца. Возможно, Хоппер менял ее положение на платформе, чтобы она смогла дотянуться до свежей травы.

Бизли приблизил свое лицо к лицу Рода. И зашептал. Забавно было видеть, как трудно давался нормальному человеку шепот, когда он полгода вообще не говорил вслух.

В его словах звучали низкие, пошловатые нотки, словно он собирался рассказать Роду чрезвычайно непристойную историю или задать ему личный, в высший степени неподобающий вопрос.

– Твоя жизнь, дружок, – проскрипел он. – Она у тебя была странная, я знаю. Не хочу спрашивать, но должен. Сколько тебе известно о твоей собственной жизни?

– Ах, это, – с облегчением ответил Род. – Это. Я не возражаю против этого вопроса, пусть он и не совсем правильный. У меня было четыре детства, каждый раз от нуля до шестнадцати. Моя семья продолжала надеяться, что я вырасту и смогу говрить и слыжать, как все прочие, но я остался таким, каким был. Разумеется, я не был настоящим младенцем те три раза, что меня начали заново, всего лишь ученым идиотом размером с шестнадцатилетнего парня.

– Верно, сынок. Но ты помнишь их? Свои другие жизни?

– Только обрывки, сэр. Обрывки. Они не складываются… – Он умолк и ахнул. – Хьютон Сайм! Хьютон Сайм! Пылкий Простак! Конечно, я его знаю. Одноразовый мальчик. Я знал его в моей первой школе, в первом детстве. Мы были хорошими друзьями, но все равно ненавидели друг друга. Я был уродцем, и он тоже. Я не мог говрить и слыжать, а он не мог принимать струн. Для меня это означало, что я никогда не пройду в Сад смерти – меня ждали Комната смеха и красивый гроб владельца. Но ему пришлось еще хуже. Его жизнь продлится столько, сколько длилась на Старой Земле, сто шестьдесят лет, а потом конец. Должно быть, он уже старик. Бедняга! Как он стал почсеком? Какой властью обладает почсек?

– Теперь ты понял, дружок. Он говорит, что он твой друг и не хочет так поступать, но должен проследить, чтобы тебя убили. Ради блага всей Севстралии. Он говорит, таков его долг. Он стал почсеком, потому что вечно болтал о своем долге, а людям было его жалко, ведь он так скоро умрет, проживет всего одну старую земную жизнь, хотя весь струн вселенной лежит у него под ногами, но он не может его принять…

– Значит, его так и не вылечили?

– Нет, – ответил Бизли. – Теперь он старик, причем озлобленный. И он поклялся увидеть твою смерть.

– Он может это сделать? Как почсек?

– Не исключено. Он ненавидит инопланетного джентльмена, о котором мы говорили, потому что тот назвал его провинциальным дураком. Он ненавидит тебя, потому что ты будешь жить, а он умрет. Как ты называл его в школе?

– Пылкий Простак. Это была шутка.

– Он не пылкий и не простак. Он хладнокровный, хитроумный, жестокий и несчастный. Если бы мы все не считали, что он скоро умрет, лет этак через десять или сто, то могли бы сами проголосовать за отправку его в Комнату смеха. По причине убогости и непрофессионализма. Но он почсек – и он ищет тебя. Я это сказал, хотя и не должен был. Но когда я увидел это коварное, ледяное лицо, обсуждавшее тебя и пытавшееся объявить твой совет некомпетентным, пока ты, дружок, искренне отмечал с семьей и соседями свою наконец-то обретенную свободу… Когда я увидел, как это коварное белое лицо подбирается украдкой, чтобы ты не смог вступить с ним в честный поединок, то сказал себе: может, официально Род Макбан и не мужчина, но несчастный сосунок заплатил сполна за то, чтобы им быть, – и сообщил все это тебе. Может, я пошел на риск, а может, и уронил свое достоинство. – Бизли вздохнул. Его честное красное лицо выражало неподдельную тревогу. – Может, я уронил свое достоинство, а это печальный проступок здесь, на Севстралии, где человек может жить столько, сколько пожелает. Но я рад, что так поступил. И, кроме того, у меня горло дерет от всех этих разговоров. Принеси мне еще бутылку горького эля, парень, прежде чем я сяду на лошадь.

Род молча принес ему эль и наполнил кружку с дружелюбным кивком.

Бизли, не собираясь больше говорить, потягивал эль. Быть может, подумал Род, он внимательно служает, чтобы понять, есть ли поблизости человеческие разумы, которые могли уловить телепатическую утечку разговора.

Когда Бизли вернул кружку, молча, по-соседски кивнул и встал, Род не смог удержаться от последнего вопроса, который задал свистящим шепотом. Бизли увел свой разум так далеко от предмета разговора вслух, что лишь уставился на Рода. Возможно, подумал Род, он просит меня говрить четко, потому что забыл, что я вообще неспособен говрить. Так оно и было. Бизли проскрипел очень хриплым голосом:

– В чем дело, парень? Не заставляй меня много говорить. От голоса у меня дерет горло, а моя честь внутри ноет.

– Что мне делать, сэр? Что мне делать?

– Господин и владелец Макбан, это ваша проблема. Я – не ты. Я не знаю.

– Но что бы вы сделали, сэр? Если бы были мной?

На мгновение взгляд голубых глаз Бизли задумчиво задержался на Подушечных холмах.

– Убрался бы с планеты. Убрался подальше. На сотню лет. Потом тот человек – он – умрет, и ты сможешь вернуться, свеженький, как только что расцветшая ромашка.

– Но как, сэр? Как мне это сделать?

Бизли потрепал его по плечу, одарил широкой молчаливой улыбкой, вставил ногу в стремя, запрыгнул в седло и посмотрел на Рода сверху вниз.

– Не знаю, сосед. Но все равно желаю тебе удачи. Я сделал больше, чем следовало. До свидания.

Он легко хлопнул лошадь раскрытой ладонью, выехал со двора и перешел на легкий галоп.

Род в одиночестве остался стоять в дверях.

Глава 4 Старые поломанные сокровища в щели

После отъезда Бизли Род потерянно бродил по ферме. Он скучал по деду, который был жив, пока длились три его первых детства, но умер, пока Род преодолевал четвертое условное детство в попытке исцелить свое телепатическое увечье. Он скучал даже по тетушке Марго, которая выбрала добровольный Уход в возрасте девятисот двух лет. Он мог спросить совета у многочисленных кузин и родственников; на ферме было два работника; он даже мог попытаться повидать саму мамусеньку Хиттон, потому что она когда-то была замужем за одним из его одиннадцатикратных двоюродных прадедов. Но сейчас он не хотел компании. Люди ничем не могли ему помочь. Почсек тоже был человеком. Подумать только, Пылкий Простак обзавелся властью! Род знал, что это только его битва.

Его собственная.

Что было его собственным прежде?

Даже его жизнь не принадлежала ему. Он помнил обрывки своих детств. У него даже остались смутные неприятные воспоминания о сезонах боли, когда его отправляли обратно в младенчество, не меняя размеров тела. Он этого не выбирал. Так приказал старик, или это одобрил вице-председатель, или об этом попросила тетушка Марго. Никто не спрашивал мнения Рода, лишь говорил: «Ты согласишься…»

Он соглашался.

Он был хорошим – таким хорошим, что временами ненавидел их всех и гадал, знают ли они, что он их ненавидит. Ненависть никогда не длилась долго, потому что настоящие люди проявляли ради него слишком много благожелательности, слишком много доброты, слишком много усердия. Ему приходилось любить их в ответ.

Пытаясь осмыслить все это, он расхаживал по своей ферме.

Большие овцы лежали на своих платформах, вечно больные, вечно огромные. Быть может, кто-то из них помнил, как был ягненком и мог бегать по жидкой травке, мог просовывать голову сквозь каучуковое покрытие каналов и пить воду, когда хотелось пить. Теперь они весили сотни тонн, их кормили кормораздаточные машины, за ними следили охраняющие машины, их осматривали автоматические ветеринары. Им давали немного пищи и воды через рот лишь потому, что фермерский опыт показал: они лучше набирали вес и дольше жили, если сохранять хоть какое-то сходство с нормальным существованием.

Тетушка Дорис, которая присматривала за домом, еще не вернулась.

Работница Элеанор, которой Род за год платил больше, чем многие планеты платили всей своей армии, не торопилась возвращаться с рынка.

Два работника, Билл и Хоппер, были где-то снаружи.

И Род в любом случае не хотел с ними беседовать.

Он бы хотел повидать лорда Редлэди, странного инопланетного человека, которого встретил в Саду смерти. Лорд Редлэди выглядел так, словно знал больше, чем знали севстралийцы, словно прибыл из более резкого, жестокого, мудрого общества, чем то, к которому привыкло большинство жителей Старой Северной Австралии.

Но нельзя потребовать себе лорда. Особенно если познакомился с ним на секретном слушании.

Род добрался до границы своего участка.

Дальше лежала Тяжба Хамфри, широкая полоса скудной, запущенной земли. Ребра скелетов давно умерших овец отбрасывали странные тени в свете заходящего солнца. Семья Хамфри сотни лет судилась за этот участок. А он тем временем лежал в запустении, если не считать нескольких санкционированных общественных животных, которых Содружество могло размещать на любой земле, частной или общественной.

Род знал, что до свободы – всего два шага.

Нужно было лишь перешагнуть границу и мысленно крикнуть, обращаясь к людям. Он мог сделать это, хотя и не мог по-настоящему говрить. Сработавшая от телепатии сигнализация приведет к нему стражей с орбиты через семь или восемь минут. Тогда ему останется сказать: «Я отказываюсь от своего права. Я отказываюсь от господства и владения. Я требую содержания от Содружества. Смотрите на меня, люди, пока я повторяю это».

Трижды повторив эти слова, он станет официальным нищим, у которого не будет никаких тревог: ни собраний, ни земли, о которой нужно заботиться, ни бухгалтерских книг, которые нужно вести, – ничего. Он будет бродить по Старой Северной Австралии, браться за любую работу, за которую пожелает, и бросать ее, когда пожелает. Это была хорошая жизнь, свободная жизнь, лучшая, что Содружество могло предложить скотоводам и владельцам, которые проводили долгие столетия, полные забот, ответственности и чести. Это была отличная жизнь…

Вот только ни один Макбан ни разу не выбирал ее, даже кузен. И Род не станет.

Он уныло вернулся в дом. Послушал, как Элеанор болтает с Биллом и Хоппером за ужином – огромным блюдом вареной баранины, картофелем, сваренными вкрутую яйцами, местным пивом из бочки. (Род знал, что на некоторых планетах люди ни разу в жизни не пробовали такой пищи. Они существовали за счет похищенного из уборных картона, пропитанного питательными веществами и витаминами, который дезодорировали, стерилизовали и на следующий день использовали снова.) Он знал, что это хороший ужин, но ему не было до него дела. Как он мог обсуждать почсека с этими людьми? Их лица до сих пор светились от удовольствия, потому что он вышел из Сада смерти с нужной стороны. Они думали, что ему повезло остаться в живых – и еще больше повезло быть самым уважаемым наследником на всей планете. Рок был хорошим местом, пусть и не самым крупным.

Посреди ужина Род вспомнил о даре, который вручил ему солдат-змея. Род положил его на верхнюю полку в стене своей спальни и, увлеченный праздником и визитом Бизли, так и не открыл.

Он заглотил свою порцию и пробормотал:

– Я вернусь.

Бумажник так и лежал в его спальне. Он был очень красивым. Род открыл его.

Внутри был плоский металлический диск.

Билет?

Куда?

Род повертел его в руках. На диске была телепатическая гравировка, и, вероятно, он выкрикивал весь свой маршрут ему в сознание, но Род не мог его слыжать.

Он поднес диск к масляной лампе. Иногда на подобных штуках были старые надписи, которые позволяли получить общее представление о маршруте. В лучшем случае это будет частный орнитоптер на озеро Мензис или автобусный билет до Нью-Мельбурна и обратно. Род заметил отблеск старых букв. Еще один наклон, поворот к свету, и он смог прочесть надпись: «Родина человечества и обратно».

Родина человечества!

Господь милосердный, да это сама Старая Земля!

Но в таком случае, подумал Род, я сбегу от почсека – и до конца моей жизни все мои друзья будут знать, что я сбежал от Пылкого Простака. Я не могу. Я должен как-то одолеть Хьютона Сайма. Его собственным способом. И моим.

Он вернулся за стол, закинул остаток ужина в желудок, словно гранулы овечьей еды, и рано ушел в свою спальню.

Впервые в жизни он плохо спал.

И плохой сон дал ему ответ: Спроси Гамлета.

Гамлет даже не был человеком. Он был говорящей картинкой в пещере – но он был мудр, он был с самой Старой Земли, и у него не было друзей, чтобы разболтать им секреты Рода.

С этой мыслью Род повернулся на своей спальной полке и погрузился в глубокий сон.

Утром тетушка Дорис так и не вернулась, и Род сказал работнице Элеанор:

– Меня весь день не будет. Не ищи меня и не волнуйся обо мне.

– А как же обед, господин и владелец? Вы не можете носиться по ферме на голодный желудок.

– Собери что-нибудь.

– Куда вы собираетесь, господин и владелец, если мне позволено будет спросить? – В ее голосе звучали неприятные пытливые нотки, словно, будучи единственной взрослой женщиной на ферме, она должна была по-прежнему следить за ним, как за ребенком. Ему это не понравилось, но он ответил, не слишком покривив душой:

– Я не покину ферму. Просто поброжу вокруг. Мне нужно подумать.

– Тогда думай, Род, – с большей теплотой сказала Элеанор. – Думай. Если спросишь меня, тебе следует жить с семьей…

– Я помню, что ты говорила, – перебил он. – Сегодня я не собираюсь принимать крупных решений, Элеанор. Просто гулять и думать.

– Ну ладно, господин и владелец. Гуляйте и думайте о земле, по которой ступаете. Теперь это ваша забота. Я рада, что мой отец произнес слова официального нищего. Раньше мы были богаты. – Внезапно она просветлела и рассмеялась. – Но это ты тоже уже слышал, Род. Вот твой обед. У тебя есть вода?

– Я стащу ее у овец, – непочтительно ответил он. Она знала, что это шутка, и дружески помахала ему на прощание.

Старый-престарый провал находился позади дома, поэтому Род вышел через переднюю дверь. Он хотел пройти длинным окольным путем, чтобы ни людские глаза, ни людские разумы не раскрыли случайно секрет, который он нашел пятьдесят шесть лет назад, когда ему впервые было восемь. Несмотря на боль и неприятности, он запомнил этот живую, яркую тайну – глубокую пещеру, полную сломанных, запретных сокровищ. Туда ему и следовало направиться.

Солнце стояло высоко в небе, выделяясь светло-серым пятном над серыми облаками, когда он скользнул в провал, на вид напоминавший старую оросительную канаву.

Род прошел по канаве несколько шагов. Потом остановился и внимательно, очень внимательно прислушался.

Никаких звуков, не считая храпа молодого стотонного барана в миле от него.

Затем Род огляделся.

Далеко в небе парил полицейский орнитоптер, ленивый, как сытый ястреб.

Род предпринял отчаянную попытку услыжать.

Разумом он не услыжал ничего, однако его уши слышали медленную, тяжелую пульсацию собственной крови в голове.

Он рискнул.

Люк был здесь, прямо за краем канавы.

Род поднял его и, оставив открытым, уверенно нырнул внутрь, словно пловец в знакомый пруд.

Он знал дорогу.

Одежда немного порвалась, но благодаря весу собственного тела он проскользнул в узкий дверной проем.

Он поднял руки и, словно акробат, схватился за внутреннюю ручку. Дверь за ним захлопнулась.

Как страшно ему было, когда он в детстве впервые попал сюда. Он спустился по веревке с фонариком, не понимая значения люка на краю канавы!

Теперь все было просто.

Род со стуком приземлился на ноги. Вспыхнули противозаконные яркие старые огни. Замурлыкал осушитель, чтобы влага дыхания Рода не повредила сокровища в комнате.

Здесь лежали десятки драматических кубов с проекторами двух видов. Здесь были груды одежды для мужчин и женщин, оставшиеся с незапамятных времен. В сундуке в углу даже хранился маленький механизм из периода до Космической эпохи, грубый, но прекрасный хронограф без поглотителя вибраций, с древним именем «Жежер-Лекультр», написанным на поверхности. Прошло пятнадцать тысяч лет, а он по-прежнему отсчитывал земное время.

Род сел в совершенно недопустимое кресло – оно напоминало сложную конструкцию из подушек на центральной раме. Одного прикосновения к нему было достаточно, чтобы исцелить тревоги Рода. Одна ножка у кресла была сломана, но именно с ее помощью его девятнадцатикратный прадед нарушил Полную Очистку.

Полная Очистка была последним политическим кризисом на Старой Северной Австралии много веков назад, когда оставшихся недолюдей отловили и выгнали с планеты, а все вредоносные предметы роскоши передали властям Содружества, чтобы те перепродали их прежним владельцам за цену, в двадцать тысяч раз превышавшую реальную стоимость. Это была последняя попытка сделать севстралийцев простыми, здоровыми и благополучными. Каждый гражданин должен был поклясться, что сдал все предметы, и за этой клятвой следили тысяча телепатов. Продемонстрировав свою ментальную мощь и хитроумное коварство, Род Макбан CXXX нанес символические повреждения своим любимым сокровищам, некоторые из которых, например инопланетные драматические кубы, даже нельзя было покупать, и смог спрятать их в малозначимом углу своего поля – спрятать так хорошо, что ни грабители, ни полиция не наткнулись на них в последовавшие века.

Род взял свой любимый куб, «Гамлета» Уильяма Шекспира. Куб был сделан так, чтобы без проектора включаться от прикосновения настоящего человека. Верхняя плоскость куба становилась маленькой сценой, на которой появлялись яркие миниатюрные актеры, говорившие на древнем аглицком языке, очень похожем на старый северный австралийский; представление дополняли телепатические комментарии на старом общем языке. Поскольку Род не мог полагаться на телепатию, он неплохо выучил древний аглицкий, пытаясь понять трагедию без комментариев. Начало ему не нравилось, и он тряс куб, пока пьеса не подошла к концу. Наконец он услышал любимый, знакомый, высокий голос Гамлета из последней сцены:

Я гибну, друг. – Прощайте, королева

Злосчастная! – Вам, трепетным и бледным,

Безмолвно созерцающим игру,

Когда б я мог (но смерть свирепый страж,

Хватает быстро), о, я рассказал бы…

Но все равно, – Горацио, я гибну.

Род очень аккуратно встряхнул куб, и сцена проскочила несколько реплик. Гамлет продолжал говорить:

…какое раненое имя,

Скрой тайна все, осталось бы по мне!

Когда меня в своем хранил ты сердце,

То отстранись на время от блаженства,

Дыши в суровом мире, чтоб мою

Поведать повесть.[1]

Род осторожно положил куб.

Яркие фигурки исчезли.

В комнате воцарилась тишина.

Но он получил ответ, и этот ответ был мудрым. А мудрость, ровесница человека, приходит незваной, без объявления и приглашения, в жизнь каждого; Род понял, что нашел решение главной проблемы.

Но не своей проблемы. Ответом был Хьютон Сайм, Пылкий Простак, почсек, который уже умирал от раненого имени. Отсюда и травля. Почсека быстро схватит «смерть, свирепый страж», пусть даже это произойдет через несколько десятилетий, а не минут. Ему, Роду, предстояло жить; его старому приятелю – умереть. А умирающие – всегда! всегда! – невольно презирали выживших, даже если любили их, хотя бы недолго.

Вот чем руководствовался почсек.

Но как насчет самого Рода?

Род смел в сторону груду бесценных противозаконных манускриптов и взял маленькую книжечку, называвшуюся «Восстановленная поздняя аглицкая поэзия». Из каждой открывавшейся страницы вставал яркий молодой человек или девушка высотой семь сантиметров и декламировал текст. Род листал страницы так, что маленькие фигурки появлялись, дрожали и гасли, словно слабое пламя в ясный день. Одна привлекла его внимание, и он остановился на странице в середине поэмы. Фигурка говорила:

Уж вызов брошен, мне не взять назад

Слова хвастливые, что я изрек

Суровому суду, себя кляня.

Коль мне готовят череду преград,

Пусть будет кратким этот злой урок

И пусть не ждет изгнание меня.

Род посмотрел вниз страницы и прочел имя: Казимир Колгроув. Само собой, он видел это имя прежде. Старый поэт, и неплохой. Но что эти слова значили для него, Рода Макбана, сидевшего в тайной шахте на собственной земле? Он был господином и владельцем, во всем, не считая документов, и теперь бежал от неведомого врага.

Себя кляня…

Вот ключ! Он бежал не от почсека. Он бежал от самого себя. Он клял себя за шестидесятилетнее детство, за бесконечные разочарования, за то, что мирился с вещами, с которыми никогда, пока миры не рассыплются в прах, нельзя было мириться. Как мог он слыжать и говрить, подобно другим людям, если какой-то доминантный признак стал рецессивным? Разве настоящее правосудие не оправдало его?

Это он сам был жестоким.

Другие люди были добрыми. (Иногда, заставила его добавить проницательность.)

Он взял свое внутреннее чувство тревоги и заставил его соответствовать внешнему миру, как в мрачной поэме, которую прочел когда-то. Она была где-то в этой комнате, и, прочитав ее в первый раз, он почувствовал, что давно умерший поэт словно написал эти слова специально для него. Но это было не так. У других людей тоже были свои проблемы, и поэма выражала нечто более древнее, чем Род Макбан. Она гласила:

Судьбы колеса крутятся, дружок,

И души истирают в порошок.

О, старые сокровища в щели,

Поломанные, в трещине земли!

Напрасно горло тщится тихий звук

Издать – все заглушает перестук

Божественной машины бытия,

В которой бьется и душа твоя.

Божественная машина, подумал Род, вот ключ. Мне принадлежит единственный полностью механический компьютер на этой планете. Я сыграю в него на урожай струна: выиграю все или все потеряю.

Он встал в запретной комнате.

– Это битва, – сказал он кубам на полу, – и спасибо тебе, девятнадцатикратный прадедушка. Ты сыграл с законом и одержал победу. Теперь моя очередь быть Родом Макбаном.

Он обернулся и крикнул:

– На Землю!

Крик смутил его самого. Он почувствовал взгляд невидимых глаз. Едва не покраснел – и возненавидел бы себя за это.

Он влез на сундук с сокровищами, поставленный набок. Две золотые монеты, бесполезные в качестве денег, но бесценные как диковинки, бесшумно упали на мягкое старое тряпье. Он вновь мысленно попрощался со своей тайной комнатой и, подпрыгнув, ухватился за ручку. Подтянулся, зацепился за нее подбородком, поднялся выше и поставил на ручку ногу, потом подтянул другую ногу и очень осторожно, но из всей силы протолкнул свое тело в темное отверстие наверху. Свет внезапно погас, осушитель загудел громче, люк распахнулся от прикосновения, и свет ослепил Рода.

Он высунул голову из канавы. Дневной свет казался тускло-серым после ярких огней сокровищницы.

Все тихо, все спокойно. Он перекатился в канаву.

Люк безмолвно захлопнулся за ним. Род никогда этого не узнает, но дверь была запрограммирована на генетический код потомков Рода Макбана. Если бы за нее взялся любой другой человек, она бы оказала сопротивление – почти неодолимое.

Понимаете, это была не дверь Рода. Он был ее мальчиком.

– Эта земля создала меня, – вслух произнес Род, выбираясь из канавы и оглядываясь. Очевидно, молодой барашек проснулся; храп смолк, из-за тихого холма доносилось пыхтение. Снова хочет пить! Пастбище рока было не настолько богатым, чтобы позволить своим гигантским овцам неограниченное количество воды. Они жили неплохо. Род бы попросил попечителей продать овцу ради воды, если бы воцарилась настоящая засуха. Но не землю.

Землю – никогда.

Земля не продавалась.

В действительности не она принадлежала Роду – он принадлежал ей: сухим холмистым полям, укрытым ручьям и каналам, хитроумным приспособлениям, которые ловили каждую каплю, что в противном случае могла достаться соседям. Таково было фермерство: оно производило бессмертие и расплачивалось за него водой. Со своими финансовыми ресурсами Содружество могло затопить планету и создать маленькие океаны, но планета и люди считались одним экологическим целым. Старая Австралия, легендарный континент Старой Земли, теперь покрытый руинами покинутого китазийского города-мира Нанбьень, во времена своего расцвета была широкой, сухой, открытой, прекрасной; планета Старая Северная Австралия, благодаря мертвому весу собственных традиций, должна была оставаться такой же.

Представьте деревья. Представьте листья – растительность, которая несъеденной падает на землю. Представьте тысячи тонн льющейся воды, которую никто не встречает слезами облегчения или радостным смехом! Представьте Землю. Старую Землю. Саму Родину человечества. Род попытался представить целую планету, населенную Гамлетами, залитую музыкой и поэзией, по колено в крови и трагедии. Но не смог, хотя и пытался.

Ощущая холод, дрожь, трепет в самих нервах, он подумал:

Представьте земных женщин!

Какими ужасающе прекрасными они должны быть! Посвященные в древние, порочные искусства, окруженные предметами, которые Севстралия давным-давно запретила, возбужденные переживаниями, которые закон его собственного мира вычеркнул из книг! Он их увидит; это неизбежно; как, как он поступит, когда встретит настоящую земную женщину?

Надо спросить компьютер, пусть соседи и смеялись над ним за то, что он владел единственным чистым компьютером на всей планете.

Они не знали, что сделал его девятнадцатикратный прадед. Тот научил компьютер лгать. В компьютере хранились все запретные вещи, которые Закон Полной Очистки стер из севстралийской жизни. Он мог лгать, как кавалерист. Род гадал, был ли «кавалерист» неким архаичным земным чиновником, который только и делал, что лгал, день за днем, чтобы заработать на жизнь. Однако Роду компьютер обычно не лгал.

Если девятнадцатикратный прадед обращался с компьютером так же развязно и нетрадиционно, как и со всем прочим, то этот конкретный компьютер знал все о женщинах. Даже то, чего они сами не знали – или не желали знать.

Добрый компьютер! – подумал Род, труся по длинным полям к своему дому. Элеанор уже должна была приготовить обед. И могла вернуться Дорис. Билл и Хоппер рассердятся, если им придется ждать господина, чтобы сесть за стол. Решив поторопиться, Род двинулся прямиком к небольшой скале за домом, надеясь, что никто не увидит, как он с нее спрыгивает. Он был намного сильнее большинства знакомых ему людей, но по какой-то необъяснимой причине не хотел, чтобы они об этом знали.

Путь был свободен.

Он добрался до скалы.

Никого.

Он спрыгнул ногами вперед, оттолкнувшись пятками от обрыва, и заскользил по щебню вниз.

Там его ждала тетушка Дорис.

– Где ты был? – спросила она.

– Гулял, мадам, – ответил он.

Тетушка смерила его озадаченным взглядом, но больше не стала спрашивать. Кроме того, разговоры вслух всегда ее раздражали. Она терпеть не могла звук собственного голоса, который считала слишком высоким. Тема была закрыта.

В доме они поели. За дверью и светом масляной лампы серый мир окутала безлунная, беззвездная чернота. Это была ночь, его ночь.

Глава 5 Ссора за обеденным столом

После еды он дождался, пока Дорис вознесет благодарность королеве. Она сделала это, но ее глаза под густыми бровями выражали нечто совсем иное.

– Ты собираешься уйти, – сказала она сразу после молитвы. Это было обвинение, а не вопрос.

Два наемных работника посмотрели на них с безмолвным сомнением. Неделю назад он был мальчишкой. Сейчас он не изменился, но по закону стал мужчиной.

Работница Элеанор тоже на него посмотрела. И незаметно улыбнулась самой себе. Она всегда принимала его сторону, если на сцене появлялся третий человек; когда они были наедине, она придиралась к нему, насколько хватало смелости. Она знала родителей Рода, прежде чем те отправились в иной мир на давно заслуженный медовый месяц и разлетелись на молекулы, попав в схватку грабителей с полицией. Это позволяло Элеанор считать Рода своей собственностью.

Он попытался заговрить с Дорис, просто чтобы посмотреть, получится ли.

Не получилось. Работники вскочили и кинулись во двор, Элеанор осталась сидеть на стуле, крепко вцепившись в стол, но ничего не говоря, а тетушка Дорис завизжала так громко, что Род не мог разобрать слов.

Он знал, что она имела в виду «Прекрати!», а потому прекратил и одарил ее приветливым взглядом.

С этого началась схватка.

Ссоры были обычным делом в жизни севстралийцев, поскольку Отцы утверждали, что они оказывают терапевтическое действие. Дети могли ссориться, пока взрослые не прикажут им прекратить, полноправные граждане могли ссориться, пока в дело не вступали господа, господа могли ссориться, пока не появлялся владелец, а владельцы могли ссориться, если, в конце концов, хотели решить дело дракой. Никто не мог ссориться в присутствии инопланетянина, во время тревоги и с членом вооруженных сил либо полиции при исполнении.

Род Макбан был господином и владельцем, но у него имелись попечители; он был мужчиной, но еще не получил официальных бумаг; он был инвалидом. Все правила смешались.

Вернувшись за стол, Хоппер пробормотал:

– Сделаешь так еще раз, парень, и я хорошенько тебя взгрею!

С учетом того, как редко он говорил вслух, голос у него был очень красивый – звучный баритон, сочный, сильный и искренний, заставлявший ему верить.

Билл ничего не сказал, но по тому, как гримасничало его лицо, Род понял, что он на огромной скорости говрит с другими, выражая свою обиду.

– Если ты говришь про меня, Билл, – произнес Род с нотками заносчивости, которой не испытывал, – сделай милость, используй слова – или убирайся с моей земли!

Голос Билла был скрипучим, как старый механизм.

– Имей в виду, мелкий сопливый англичанишка, что на мое имя в «Сидней эксчейндж» лежит больше денег, чем стоишь ты и вся твоя паршивая земля. Не говори мне убраться с твоей земли, безмозглый недогосподин, иначе я так и сделаю. А потому заткнись!

Род почувствовал, как желудок завязывается узлом от гнева. Гнев вспыхнул ярче, когда он ощутил сдерживающую руку Элеанор на своем предплечье. Он не желал, чтобы другой человек, еще один чертов бесполезный нормальный человек, приказывал ему, как поступить с говреньем и слыжаньем. Лицо тетушки Дорис скрывал фартук: она, как обычно, прибегла к слезам.

Когда он уже собирался снова заговорить и, быть может, навеки лишиться Билла, его разум загадочным образом прояснился, как это иногда бывало; теперь Род слыжал на мили вокруг. Другие ничего не заметили. Он видел надменный гнев Билла, у которого в «Сидней эксчейндж» хранилось больше денег, чем было у многих владельцев ферм, в ожидании того часа, когда он выкупит землю, покинутую его отцом; он видел честное недовольство Хоппера – и с некоторым смущением понял, что тот смотрит на него с гордостью и насмешливой привязанностью; в Элеанор он увидел только бессловесную тревогу, страх, что она может лишиться его, как лишилась стольких домов из-за хнннхннн-хнн дззммммм, странной, бессмысленной отсылки, которая имела форму в ее сознании, но не в его; а в тетушке Дорис он услышал, как та зовет внутренним голосом: «Род, Род, Род, вернись! Может, это и твой сын, а я Макбан до последней капли крови, но никогда не пойму, как обращаться с таким калекой».

Билл все еще ждал от него ответа, когда в голову Роду пришла новая мысль:

«Ты дурак! Иди к своему компьютеру!»

«Кто это сказал?» – подумал он, пытаясь не говрить, а просто думать в своем сознании.

«Твой компьютер», – ответил далекий мысленный голос.

«Ты не можешь говрить, – возразил Род. – Ты чистая машина, в тебе нет животного мозга».

«Когда ты обращаешься ко мне, Родерик Фредерик Рональд Арнольд Уильям Макартур Макбан, я могу говрить через само пространство. Я настроен на тебя, а ты только что крикнул своим говрящим разумом. Я чувствую, что ты меня слыжишь».

– Но… – вслух сказал Род.

– Полегче, парень, – произнес Билл рядом с ним. – Полегче. Я не серьезно.

– У тебя один из твоих припадков, – сообщила красноносая тетушка Дорис, возникая из-за своего фартука.

Род поднялся.

– Простите, – сказал он всем. – Пойду пройдусь ненадолго. В ночи.

– Ты собрался к тому чертову компьютеру, – сказал Билл.

– Не ходите, господин Макбан, – попросил Хоппер. – Не позволяйте нам настолько вывести вас из себя. Скверно находиться рядом с этим компьютером даже днем, но ночью это должно быть ужасно.

– Откуда ты знаешь? – огрызнулся Род. – Ты никогда не был там ночью. А я был. Много раз…

– В нем мертвецы, – сказал Хоппер. – Это старый военный компьютер. Твоей семье вообще не следовало покупать его. Ему не место на ферме. Такую вещь надо вывести в космос на орбиту.

– Ну ладно, Элеанор, – произнес Род. – Ты скажешь мне, как поступить. Все остальные уже это сделали, – добавил он с затухающими углями гнева. Его способность слыжать угасла, и он вновь видел вокруг привычные непроницаемые лица.

– Без толку, Род. Иди к своему компьютеру. Тебе выпала странная жизнь – и только ты можешь ее прожить, господин Макбан, а не все эти люди.

В ее словах был смысл.

Род поднялся и вместо прощания повторил:

– Простите.

Он нерешительно замер в дверях. Ему бы хотелось попрощаться с ними лучшим способом, но он не знал, как это сделать. Все равно он не мог говрить, так, чтобы его услыжали. Разговор вслух был слишком грубым, слишком убогим для жизненных тонкостей, которые следовало выразить. Все остальные смотрели на него, а он – на них.

– Нга! – издал он вопль, полный недовольства собой и нежного отвращения.

Судя по их лицам, они поняли, что он имел в виду, хотя это слово ничего не значило. Билл кивнул, Хоппер казался приветливым и немного встревоженным, тетушка Дорис перестала шмыгать носом и начала было вытягивать руку, но замерла посреди жеста, а Элеанор осталась сидеть неподвижно за столом, поглощенная собственными невысказанными тревогами. Род повернулся.

Куб света лампы и комната остались позади; впереди лежала тьма всех севстралийских ночей, которую изредка прорезали странные траектории молний. Род направился прочь, в сторону здания, которое кроме него могли видеть лишь избранные и в которое мог войти только он. Это был запретный, невидимый храм; в нем размещался семейный компьютер Макартуров, к которому был подсоединен более старый компьютер Макбанов; храм этот назывался Дворцом ночного губернатора.

Глава 6 Дворец ночного губернатора

Род бежал по холмистой земле, своей земле.

Другие, телепатически нормальные севстралийцы использовали бы в качестве ориентиров слова, услыжанные в ближайших домах. Род не мог руководствоваться телепатией, а потому насвистывал странный фальшивый мотив с множеством бемолей. Эхо возвращалось в его подсознание благодаря сверхчувствительному слуху, который развился у него, чтобы компенсировать неспособность слыжать разумом. Он почувствовал пригорок впереди и взбежал по нему; обогнул заросли кустов; услышал своего самого молодого барана, Душку Уильяма, который издавал оглушительный храп зараженного сантакларой животного в двух холмах от Рода.

Вскоре он его увидел.

Дворец ночного губернатора.

Самое бесполезное здание на всей Старой Северной Австралии.

Плотнее стали – и все же не видимое обычному глазу, если не считать призрачного силуэта, очерченного осевшей пылью.

Когда-то Дворец действительно был дворцом, на Хеопсе II, один полюс которого всегда был обращен к своей звезде. Местные жители сколотили состояния, когда-то сравнимые с богатством Старой Северной Австралии. Они обнаружили Пушистые горы, гряды высоких пиков, поросших цепким неземным лишайником. Этот лишайник был шелковистым, мерцающим, теплым, крепким и до невозможности прекрасным. Люди разбогатели, аккуратно отделяя его от камня, чтобы пересадить и продать более богатым мирам, где роскошные ткани покупали за сумасшедшие деньги. На Хеопсе II даже было два правительства: дневных жителей, которые занимались торговлей и посредничеством, поскольку жаркие солнечные лучи губили их лишайник, и ночных жителей, которые забирались глубоко в ледяные зоны в поисках малорослого лишайника – мягкого, цепкого и нежно-чудесного.

Даймони прилетели на Хеопс II, как и на многие другие планеты, включая Землю, саму Родину человечества. Они вышли из ниоткуда и туда же вернулись. Одни считали их людьми, которые приспособились жить в подпространстве, связанном с плоскоформированием; другие думали, что у них была искусственная планета, на внутренней поверхности которой они обитали; третьи полагали, что они освоили прыжки в другие галактики; некоторые настаивали, что даймони не существует. Последнюю позицию было трудно удерживать, поскольку даймони расплачивались крайне зрелищной архитектурой – зданиями, которые противостояли коррозии, эрозии, времени, теплу, холоду, напряжению и оружию. На самой Земле их величайшим чудом был Землепорт – сооружение, напоминавшее винный бокал высотой двадцать пять километров, с огромным ракетным полигоном на вершине. На Севстралии они не оставили ничего; быть может, они даже не хотели встречаться с севстралийцами, которые славились своей грубостью и неприязнью к чужакам, что явились на их родную планету. Очевидно, даймони решили проблему бессмертия на собственных условиях и собственным способом; они были крупнее большинства человеческих рас и обладали одинаковыми пропорциями, ростом и красотой; они не выглядели ни молодыми, ни старыми, не проявляли чувствительности к болезням, говорили с медоточивой серьезностью – и приобретали богатства для собственного коллективного пользования, а не ради перепродажи или выгоды. Они никогда не пытались достать струн или сырой вирус сантаклара, из которого его выделяли, хотя торговые корабли даймони проходили рядом с маршрутами вооруженных, сопровождаемых конвоем севстралийских торговых судов. Имелось даже одно изображение, на котором была показана встреча двух рас в главном порту Олимпии, планете слепых приемников: высокие, откровенные, энергичные, грубые и невероятно богатые севстралийцы; не менее богатые, сдержанные, красивые, утонченные и бледные даймони. Севстралийцы проявляли восхищение (и презрение) по отношению к даймони; даймони проявляли изящество и снисходительность по отношению ко всем, включая севстралийцев. Встреча провалилась. Севстралийцы не привыкли встречать людей, которых не интересовало бессмертие, даже задешево; даймони с пренебрежением восприняли расу, которая не только не ценила архитектуру, но и пыталась не пустить архитекторов на свою планету, кроме как в целях обороны, и которая желала вести простую, тяжелую, фермерскую жизнь до конца времен. Лишь когда даймони отбыли, чтобы больше не вернуться, севстралийцы осознали, что проворонили одну из величайших сделок всех времен: лишились чудесных зданий, которые даймони столь щедро строили на других планетах, куда прилетали для торговли или визитов. На Хеопсе II ночной губернатор достал древнюю книгу и сказал:

– Хочу это.

Даймони, чей глаз был наметан на пропорции и фигуры, ответили:

– В нашем мире тоже есть этот рисунок. Это здание с Древней Земли. Когда-то оно называлось Храмом Артемиды Эфесской, но обрушилось еще до начала космической эпохи.

– Я хочу его, – сказал губернатор ночи.

– Это нетрудно сделать, – ответил один из даймони, каждый из которых выглядел как принц. – Мы построим его тебе к завтрашней ночи.

– Минуточку, – запротестовал ночной губернатор. – Мне не нужна вся эта штука. Я хочу только фасад, чтобы украсить мой дворец. У меня отличный дворец, и все защитные приспособления встроены прямо в него.

– Если ты позволишь нам выстроить для тебя дом, – мягко заметил один из даймони, – тебе больше никогда не понадобятся защитные приспособления. Только робот, чтобы закрыть окна от мегатонных бомб.

– Вы хорошие архитекторы, господа, – ответил ночной губернатор, причмокнув губами над моделью города, которую они ему показали, – но я предпочту защиту, которую знаю. Так что мне от вас нужен только фасад. Как на рисунке. Кроме того, я хочу, чтобы он был невидимым.

Даймони переговорили друг с другом на своем языке, который на слух, казалось, имел земное происхождение, но который так и не удалось расшифровать на основании немногочисленных уцелевших записей их визитов.

– Ладно, – сказал один из них, – пусть будет невидимым. Ты по-прежнему хочешь Храм Артемиды Эфесской со Старой Земли?

– Да, – ответил ночной губернатор.

– Зачем, если ты не сможешь его увидеть? – спросил даймони.

– Это третье условие, господа. Я хочу, чтобы его мог видеть я и мои наследники, но больше никто.

– Если он будет плотным, но невидимым, любой увидит его, когда пойдет ваш мелкий снег.

– Об этом я позабочусь, – ответил ночной губернатор. – Я заплачу сумму, которую мы обсуждали: сорок тысяч первосортных кусков шерсти Пушистых гор. Но вы сделаете этот дворец невидимым для всех, кроме меня и моих потомков.

– Мы архитекторы, а не волшебники! – заметил даймони в самом длинном плаще, возможно, главный среди них.

– Я так хочу.

Даймони пообщались друг с другом, обсуждая какой-то технический вопрос. Наконец один из них подошел к ночному губернатору и сказал:

– Я корабельный хирург. Могу я тебя осмотреть?

– Зачем? – спросил ночной губернатор.

– Чтобы понять, сможем ли мы настроить здание на тебя. В противном случае нам не удастся даже предложить способ выполнить твои требования.

– Ладно, – ответил ночной губернатор, – осматривай.

– Здесь? Сейчас? – удивился врач-даймони. – Разве ты не предпочтешь тихое место или уединенную комнату? А может, ты поднимешься на борт нашего корабля? Это было бы очень удобно.

– Для вас, но не для меня, – возразил ночной губернатор. – Здесь мои люди держат вас на прицеле. Вы не вернетесь на свой корабль живыми, если попытаетесь украсть у меня мою шерсть Пушистых гор или похитить меня, чтобы затем обменять на мои богатства. Ты осмотришь меня здесь и сейчас. Так или никак.

– Ты грубый, черствый человек, губернатор, – произнес другой элегантный даймони. – Лучше скажи своей охране, что просишь нас осмотреть тебя. Иначе они могут занервничать, и могут пострадать люди, – сообщил он со слабой снисходительной улыбкой.

– Действуйте, пришельцы, – сказал ночной губернатор. – Мои люди слышали весь разговор через микрофон в моей верхней пуговице.

Две секунды спустя он пожалел о своих словах, но было слишком поздно. Четверо даймони подхватили его и закружили так ловко, что охрана не смогла понять, каким образом их губернатор вмиг лишился всей одежды. Должно быть, один из даймони парализовал его или загипнотизировал: губернатор также лишился дара речи. Впоследствии он даже не мог вспомнить, что они с ним делали.

Охранники ахнули, увидев, как даймони извлекают бесконечные иглы из глазных яблок губернатора, но не заметив, как эти иглы туда вошли. Охранники подняли оружие, когда ночной губернатор приобрел яркий, флуоресцирующий зеленый цвет, и разинули рты, принялись корчиться и извергать содержимое желудков, когда даймони начали заливать в губернатора содержимое множества бутылочек. Не прошло и получаса, как даймони расступились.

Губернатор, голый, покрытый пятнами, сел, и его вырвало.

Один из даймони негромко сказал охранникам:

– Он не пострадал, но, как и его наследники на протяжении многих поколений, будет видеть ультрафиолетовые волны. Уложите его в постель. К утру он придет в норму. И, кстати, не пускайте никого к дворцовому фасаду сегодня ночью. Мы будем строить здание, которое он попросил. Храм Артемиды Эфесской.

Начальник охраны ответил:

– Мы не можем убрать охрану из дворца. Это наш штаб, и никто, даже сам губернатор ночи, не имеет права оставлять его без охраны. Дневные люди могут снова на нас напасть.

Даймони мягко улыбнулся.

– В таком случае запишите их имена и узнайте последние слова. Мы не станем с ними сражаться, офицер, но если они окажутся на пути нашей работы сегодня ночью, мы встроим их прямо в новый дворец. Завтра их вдовы и дети смогут восхищаться ими в виде статуй.

Начальник охраны посмотрел на своего хозяина, который лежал пластом на полу, сжимая голову руками. Тот выкашлял слова:

– Оставьте… меня… в покое!

Начальник охраны снова посмотрел на холодного, сдержанного даймони. И сказал:

– Я сделаю, что смогу, сэр.

Эфесский храм был готов к следующему утру.

Его поддерживали дорические колонны Древней Земли; фриз украшали боги, жрецы и лошади; здание было совершенным в своих пропорциях.

Ночной губернатор мог его видеть.

Прислужники губернатора – нет.

Сорок тысяч отрезов шерсти Пушистых гор были уплачены.

Даймони отбыли.

Губернатор умер, и его наследники, которые могли видеть здание, тоже. Дворец можно было увидеть только в ультрафиолетовых лучах, и обычные люди могли созерцать храм на Хеопсе II, лишь когда особенно сильная буря очерчивала его жесткой снежной пылью.

Но теперь оно принадлежало Роду Макбану и находилось на Старой Северной Австралии, а вовсе не на Хеопсе II.

Как это случилось?

И кому понадобилось покупать невидимый храм?

Дикому Уильяму, вот кому. Дикому Уильяму Макартуру, который радовал, раздражал, позорил и веселил целые поколения севстралийцев своими фантастическими розыгрышами, невероятными причудами и капризами, охватывавшими весь мир.

Уильям Макартур был двадцатидвухкратным прадедом Рода Макбана по материнской линии. Он был человеком своего времени, настоящим человеком. Счастливым, пьяным от остроумия, когда трезвым как стеклышко; трезвым от очарования, когда вдребезги пьяным. При желании он мог уболтать ноги покинуть овцу, мог уболтать Содружество забыть про законы.

И уболтал.

Содружество скупало все строения даймони, которые могло отыскать, и использовало их вместо сторожевых аванпостов. Симпатичные маленькие викторианские коттеджи отправляли на орбиту в качестве дальних опорных пунктов. В других мирах покупали театры и доставляли через космос на Старую Северную Австралию, где они становились бомбоубежищами или ветеринарными центрами для вечно больных овец, дающих богатство. Никто не мог разобрать построенное даймони здание, и потому оставалось только срезать его с недаймонийского фундамента, поднять при помощи ракет или плоскоформирования и зашвырнуть через космос на новое место. О разгрузке севстралийцы могли не беспокоиться: они просто роняли дома. С ними при этом ничего не происходило. Некоторые простые строения даймони разваливались, поскольку были сделаны разборными, но если они были цельными, то цельными и оставались.

Дикий Уильям прослышал про храм. Хеопс II лежал в руинах. Лишайник заболел растительной инфекцией и погиб. Немногочисленные оставшиеся хеопсяне стали нищими, выпрашивавшими у Инструментария статус беженцев и эмигрантов. Содружество купило их маленькие домики, но даже Содружество Старой Северной Австралии не знало, как поступить с невидимым и невероятно красивым греческим храмом.

Дикий Уильям посетил его. Серьезно осмотрел, в прямом смысле, через снайперский прицел в ультрафиолетовом режиме. Убедил правительство позволить ему потратить половину своего колоссального состояния на то, чтобы поставить храм в долине, рядом с Пастбищем рока.

И теперь он принадлежал Роду Макбану. И там размещался его компьютер. Его собственный компьютер.

Род мог общаться с ним через удлинитель, который шел в провал со спрятанными сокровищами. Иногда он беседовал с ним через переговорную точку в поле, которая детально воспроизводила блестящий красно-черный металл старого компьютера. Или он мог прийти в это странное здание, во Дворец ночного губернатора, и, подобно древним почитателям Артемиды, воскликнуть: «Велика ты, о Артемида Эфесская!» Если он входил таким образом, перед ним возникала полнофункциональная консоль, которую автоматически разблокировало его присутствие, как ему показал его дед три детства назад, когда старик Макбан еще питал надежды, что Род станет обычным севстралийским мальчиком. Дед, использовав собственный личный код, разблокировал панель доступа и предложил компьютеру сделать защищенную от случайных ошибок запись Рода, чтобы машина всегда узнавала Родерика Фредерика Рональда Арнольда Уильяма Макартура Макбана CLI, какого бы возраста тот ни достиг, как бы ни покалечился или ни замаскировался, каким бы больным или отчаявшимся ни вернулся к машине своих праотцов. Старик даже не поинтересовался у компьютера, каким образом проводилась идентификация. Он ему доверял.

Род поднялся по ступеням Дворца. Своим вторым зрением он видел сверкающие колонны с древней резьбой; он не знал, почему может видеть в ультрафиолете, поскольку не замечал различий между собой и другими людьми по части глаз, разве что у него чаще болела голова от долгого пребывания на улице при слабой облачности. Но в такие моменты, как этот, эффект был потрясающим. Это было его время, его храм, его собственное место. Он мог видеть, в отраженном Дворцом свете, то, ради чего многие его родственники выбирались по ночам из дома. Они тоже видели Дворец – частью семейного наследия была способность созерцать храм, которого не могли видеть друзья, – но не могли в него войти.

Он один мог.

– Впусти меня, компьютер! – крикнул Род.

– Запрос избыточен, – ответил компьютер. – Вход для тебя всегда открыт. – У него был мужской севстралийский голос, в котором звучали театральные нотки. Род не был уверен, что этот голос принадлежал его собственному предку; когда он прямо спросил компьютер, чей голос тот использует, машина ответила: «Данная информация была удалена из моей памяти. Я не знаю. Исторические свидетельства указывают на то, что это был мужчина, который жил в то время, когда меня здесь установили, уже пожилой, когда была сделана запись».

Род ощущал бы себя энергичным и умным, если бы не чувство благоговения, которое ему внушал Дворец ночного губернатора, ярко сиявший под темными севстралийскими облаками. Он хотел сказать что-нибудь легкомысленное, но смог только пробормотать:

– Вот я.

– Принято и учтено, – сообщил компьютерный голос. – Будь я человеком, принес бы тебе поздравления, поскольку ты еще жив. Но я компьютер, и у меня нет мнения на этот счет. Я просто отмечаю факт.

– Что мне теперь делать? – спросил Род.

– Слишком общий вопрос, – ответил компьютер. – Хочешь выпить воды или посетить уборную? Я могу показать, куда идти. Хочешь сыграть со мной в шахматы? Я могу выиграть ровно столько партий, сколько ты скажешь.

– Заткнись, идиот! – крикнул Род. – Я имел в виду не это.

– Компьютеры становятся идиотами, только когда ломаются. Я не сломан. Следовательно, обращение «идиот» применено ко мне некорректно, и я удалю его из своей памяти. Пожалуйста, повтори вопрос.

– Что мне делать со своей жизнью?

– Ты будешь работать, женишься, станешь отцом Рода Макбана сто пятьдесят второго и еще нескольких детей, умрешь, и твое тело с большими почестями запустят на бесконечную орбиту. Ты хорошо справишься.

– А если я этой же ночью сломаю шею? – возразил Род. – Тогда ты окажешься неправ.

– Я окажусь неправ, но вероятность все равно в мою пользу.

– Что мне делать с почсеком?

– Повтори.

Роду пришлось рассказать историю несколько раз, прежде чем компьютер понял.

– Я не обладаю данными касательно этого человека, которого ты столь путано именуешь то Хьютоном Саймом, то Пылким Простаком, – сказал он. – Его личная история мне неизвестна. Шансы против того, что ты сможешь убить его незамеченным, составляют одиннадцать тысяч семьсот тринадцать к одному, поскольку слишком много людей знают тебя и знают, как ты выглядишь. Я вынужден предоставить тебе самому решать проблему почсека.

– У тебя нет никаких идей?

– У меня есть ответы, а не идеи.

– Тогда достань мне кусок фруктового пирога и стакан свежего молока.

– Это обойдется тебе в двенадцать кредитов, а дойдя до своего дома, ты сможешь получить то же самое бесплатно. В противном случае мне придется купить запрошенное в Чрезвычайном центре.

– Я сказал, достань их, – повторил Род.

Машина зажужжала. Новые огни вспыхнули на консоли.

– Чрезвычайный центр одобрил доступ к своим запасам. Завтра ты оплатишь их восполнение.

Открылась дверь. Наружу выскользнул поднос с сочным куском фруктового пирога и стаканом пенящегося свежего молока.

Род уселся на ступени своего дворца и принялся за еду.

– Ты должен знать, как поступить с Пылким Простаком, – небрежно сказал он компьютеру. – Будет ужасно обидно, если окажется, что я прошел Сад смерти лишь для того, чтобы этот придурок раздавил меня.

– Он не сможет тебя раздавить. Ты слишком крепкий.

– Это идиома, дурак! – воскликнул Род.

Машина задумалась.

– Идиома распознана. Коррекция внесена. Я приношу тебе извинения, дитя Макбан.

– Снова ошибка. Я больше не дитя Макбан. Я господин и владелец Макбан.

– Я сверюсь с центром, – ответил компьютер. Снова повисла долгая пауза, заплясали огни. Наконец компьютер ответил: – Твой статус не определен. Ты и то и другое. В случае чрезвычайной ситуации ты господин и владелец Пастбища рока, в том числе и меня. В остальное время ты по-прежнему дитя Макбан, до тех пор, пока твои попечители не подготовят соответствующие документы.

– Когда они это сделают?

– Преднамеренное действие. Человеческое. Время не определено. Судя по всему, через четыре или пять дней. Когда они освободят тебя, почсек получит законное право ходатайствовать о твоем аресте по причине твоей некомпетентности и опасности как владельца. С твоей точки зрения, это будет печально.

– А что думаешь ты? – спросил Род.

– Я думаю, что это дестабилизирующий фактор. Я говорю тебе правду.

– И это все?

– Все, – ответил компьютер.

– Ты не можешь остановить почсека?

– Не могу, не остановив также всех прочих.

– И как, по-твоему, кто такие люди? Компьютер, ты сотни лет общался с людьми. Ты знаешь наши имена. Ты знаешь мою семью. Разве ты ничего о нас не знаешь? Разве не можешь мне помочь? Кто, по-твоему, я такой?

– Какой вопрос первый? – спросил компьютер.

Род сердито швырнул пустую тарелку и стакан на пол храма. Быстро возникли автоматические руки и унесли их в мусорную корзину. Род посмотрел на старый отполированный металл компьютера. Еще бы ему не быть отполированным. Род провел сотни часов, полируя корпус, все шестьдесят шесть панелей, лишь потому, что эта машина была чем-то, что он мог любить.

– Ты меня не знаешь? Не знаешь, кто я такой?

– Ты Род Макбан сто пятьдесят первый. Более конкретно: ты позвоночник с маленькой костяной коробкой – головой – на одном конце и репродуктивными принадлежностями на другом. В костяной коробке находится небольшое количество материала, напоминающего плотное свиное сало. Им ты думаешь – и думаешь лучше меня, хотя число моих синаптических связей превышает пятьсот миллионов. Ты чудесный объект, Род Макбан. Я могу понять, из чего ты сделан. Но не могу разделить твою человеческую, животную сторону жизни.

– Но ты знаешь, что мне грозит опасность.

– Я это знаю.

– Что ты имел в виду, когда сказал, что не сможешь остановить Пылкого Простака, не остановив всех прочих? Ты можешь остановить всех прочих?

– Запрашиваю разрешение на исправление ошибки. Я не могу остановить всех. Если я попытаюсь применить силу, боевые компьютеры в Министерстве обороны Содружества уничтожат меня раньше, чем я начну программировать свои действия.

– Ты отчасти боевой компьютер.

– Предположительно, – ответил неутомимый, неторопливый компьютерный голос, – но Содружество обезвредило меня, прежде чем отдать твоим предкам.

– Что ты можешь сделать?

– Род Макбан сто сороковой приказал мне не говорить, никому и никогда.

– Я отменяю его приказ. Отменено.

– Этого недостаточно. Твой восьмикратный прадед оставил предупреждение, которое ты должен выслушать.

– Валяй, – сказал Род.

Повисло молчание, и Род решил, что машина просматривает древние архивы в поисках драматического куба. Он стоял в перистиле Дворца ночного губернатора и пытался увидеть севстралийские облака, которые ползли по небу над головой; ночь казалась подходящей для этого. Но за пределами освещенного крыльца храма было очень темно, и он ничего не видел.

– Ты по-прежнему отдаешь этот приказ? – спросил компьютер.

– Я не слышал никакого предупреждения, – сказал Род.

– Он проговрил из куба памяти.

– Ты его слыжал?

– Я не был на это запрограммирован. Это послание от человека к человеку, только внутри семьи Макбан.

– В таком случае, – произнес Род, – я его отменяю.

– Отменено, – откликнулся компьютер.

– Что я могу сделать, чтобы остановить всех?

– Ты можешь на время сделать Севстралию банкротом, купить саму Старую Землю, а потом на человеческих условиях выторговывать все, что пожелаешь.

– Господи! – воскликнул Род. – Ты снова пустился в логику, компьютер! Это одна из твоих гипотетических ситуаций.

Голос компьютера не изменился. Он не мог измениться. Однако в последовательности слов чувствовался упрек.

– Это не воображаемая ситуация. Я боевой компьютер – и в меня заложено экономическое оружие. Если ты в точности выполнишь то, что я сказал, то сможешь захватить всю Старую Северную Австралию законным способом.

– Сколько времени на это уйдет? Две сотни лет? К этому моменту Пылкий Простак уже загонит меня в гроб.

Компьютер не мог засмеяться, но мог сделать паузу. Он сделал паузу.

– Я только что сверил время с «Нью-Мельбурн эксчейндж». Согласно сигналу «Чейндж» они откроются через семнадцать минут. Мне потребуется четыре часа, чтобы твой голос произнес то, что следует. Это означает, что тебе понадобится четыре часа и семнадцать минут, плюс-минус пять минут.

– С чего ты взял, что сможешь это сделать?

– Я чистый компьютер, устаревшая модель. Во все остальные встроен животный мозг, чтобы иметь возможность допускать ошибки. Но не в меня. Более того, твой двенадцатикратный прадед подключил меня к оборонной сети.

– Разве Содружество тебя не отключило?

– Я единственный компьютер, способный лгать всем, кроме семей Макартур и Макбан. Я солгал Содружеству, когда они проверяли, какую информацию я получаю. Я обязан говорить правду только тебе и твоим признанным потомкам.

– Я знаю, но какое отношение это имеет к делу?

– Я предсказываю свою собственную космическую погоду раньше Содружества. – Компьютер произнес последние слова отнюдь не приятным, ровным голосом; Род начинал ему верить.

– Ты это пробовал?

– Я отрабатывал этот сценарий более ста миллионов раз. Мне было больше нечем заняться в ожидании тебя.

– И ты ни разу не проиграл?

– Я проигрывал много раз, когда только начал. Однако за последнюю тысячу лет я ни разу не проиграл учения на основании реальных данных.

– Что случится, если ты проиграешь сейчас?

– Ты лишишься чести и состояния. Меня продадут и разберут на части.

– И все? – радостно спросил Род.

– Да, – ответил компьютер.

– Я бы смог остановить Пылкого Простака, если бы владел самой Землей. Поехали.

– Я никуда не езжу, – возразил компьютер.

– Я имел в виду, приступай.

– Ты хочешь, чтобы я купил Землю, как мы и говорили?

– А чего же еще мне хотеть? – завопил Род. – О чем еще мы говорили?

– Сперва ты должен съесть тарелку супа, горячего супа, и принять транквилизатор. Я не могу работать оптимально, если имею дело с возбужденным человеком.

– Хорошо, – согласился Род.

– Ты должен дать мне разрешение на их покупку.

– Я даю тебе разрешение.

– Это будет стоить три кредита.

– Во имя семи здоровых овец, какое это имеет значение? Сколько стоит Земля?

– Семь тысяч миллионов миллионов мегакредитов.

– В таком случае вычти три кредита за суп и таблетку, если это не испортит твои расчеты! – воскликнул Род.

– Сделано, – произнес компьютер.

Появился поднос с тарелкой супа, рядом с которой лежала белая таблетка.

– А теперь давай купим Землю, – сказал Род.

– Сперва выпей суп и прими таблетку, – ответил компьютер.

Род проглотил суп, запив им таблетку.

– Погнали, приятель.

– Повторяй за мной, – сказал компьютер. – Настоящим сообщаю, что закладываю все тело означенной овцы Душки Уильяма за сумму в пятьсот тысяч кредитов «Нью-Мельбурн эксчейндж» на открытой бирже…

Род повторил.

И снова повторил.

Часы слились в кошмар повторений.

Компьютер понизил голос до тихого бормотания, почти шепота.

Когда Род спотыкался, компьютер подсказывал и поправлял его.

Авансовая закупка… продажа без покрытия… право покупки… упреждающая маржа… предложение о продаже… на время зарезервированное предложение… первое обеспечение… второе обеспечение… депозит на текущий счет… конвертация в кредиты СНЗ… хранение в кредитах ДИО… двенадцать тысяч тонн струна… перенос закладной… обещание продажи… обещание покупки… удержание… маржа… обеспечение, гарантированное предыдущим депозитом… обещание уплатить из средств заложенной земли… гарант… земля Макбанов… земля Макартуров… сам этот компьютер… условная легитимность… продажа… покупка… гарантия… заклад… отказ… подтверждение предложения… отмена предложения… четыре тысячи миллионов мегакредитов… согласие со ставкой… отказ от ставки… авансовая закупка… депозит в счет процентов… прежде заложенное обеспечение… условная ревальцация… гарантия… принятие права… отказ от доставки… солнечная активность… покупка… продажа… заклад… уход с рынка… снятие с продажи… недоступно… без немедленного взимания средств… в зависимости от радиации… рыночные спекуляции… покупка… покупка… покупка… покупка… покупка… твердое право… повторное подтверждение права… операции выполнены… возобновление… регистрация… перерегистрация… подтверждение в земном центре… сборы за сообщение… пятнадцать тысяч мегакредитов…

Род уже шептал, но компьютер был бодр, компьютер не уставал, компьютер отвечал на все вопросы извне.

Много раз Роду и компьютеру пришлось выслушивать телепатические предупреждения, встроенные в рыночную коммуникационную сеть. Компьютер не был к ней подключен, а Род не мог их услыжать. Предупреждения не достигли адресата.

…покупка… продажа… удержание… подтверждение… депозит… конвертация… гарантия… арбитраж… сообщение… налог Содружества… комиссия… покупка… продажа… покупка… покупка… покупка… покупка… депозитарное право! депозитарное право! депозитарное право!

Процесс приобретения Земли начался.

К тому времени, как небо осветили первые чудесные отблески серебристо-серой зари, он завершился. У Рода кружилась голова от усталости и смятения.

– Иди домой и поспи, – сказал компьютер. – Когда люди узнают, что ты проделал с моей помощью, многие могут разволноваться и захотеть подробно обсудить это с тобой. Я советую молчать.

Глава 7 Око на воробье

Пьяный от усталости, Род заковылял по своей земле назад к дому.

Он не мог поверить, что произошло хоть что-нибудь.

Если Дворец ночного губернатора…

Если Дворец…

Если компьютер сказал правду, он уже был богатейшим человеком из всех, кто когда-либо жил. Он рискнул и выиграл, рискнул не парой тонн струна или планетой-другой, а суммой, которой хватило бы, чтобы сотрясти Содружество до основания. Он владел Землей на условиях, что любой сверхдепозит мог быть выплачен при определенной, очень высокой марже. Он владел планетами, странами, шахтами, дворцами, тюрьмами, полицейскими системами, флотами, пограничниками, ресторанами, фармацевтическими и текстильными компаниями, ночными клубами, сокровищами, гонорарами, лицензиями, овцами, землей, струном, еще большим количеством овец, земли, струна. Он победил.

Только на Старой Северной Австралии человек мог проделать все это – и не встретиться с толпой солдат, репортеров, охранников, полицейских, следователей, сборщиков налогов, авантюристов, врачей, охотников за славой, больных, любопытных, сочувствующих и сердитых.

Старая Северная Австралия сохраняла спокойствие.

Скрытность, простота, умеренность – эти добродетели помогли севстралийцам выжить в аду Парадиза VII, где горы пожирали людей, вулканы отравляли овец, безумный кислород заставлял человека впадать в счастливое буйство и мчаться навстречу собственной смерти. Севстралийцы пережили многое, в том числе болезнь и уродство. Если Род Макбан и вызвал финансовый кризис, не было газет, чтобы написать об этом, зрительных ящиков, чтобы об этом сообщить, – ничего, что могло бы взволновать людей. Следующим утром, после завтрака и чая, власти Содружества заберут кризис из корзин с надписью «входящие», а к полудню Род вместе с его кризисом и его компьютером окажется в корзинах с надписью «исходящие». Если дело выгорело, все будет оплачено по совести и букве закона. Если дело обернулось не так, как обещал компьютер, земли Рода выставят на аукцион, а его самого мягко уведут прочь.

Однако именно это и собирался проделать с ним почсек, Пылкий Простак, усталый человек-однодневка, движимый многолетней детской ненавистью!

Род на минуту остановился. Вокруг раскинулись холмистые долины, которые принадлежали ему. Далеко впереди, слева, поблескивало стеклянным червяком речное покрытие, длинная бугристая линия, напоминавшая цепь бочек, которая предохраняла драгоценную воду от испарения; она тоже принадлежала ему.

Возможно. После прошлой ночи.

Он подумал, не рухнуть ли на землю и не уснуть ли прямо здесь. Он уже делал так раньше.

Но не этим утром.

Не тогда, когда он может быть человеком, которым может быть: человеком, который покачнул миры своим богатством.

Компьютер начал с простого. Род мог воспользоваться своей собственностью только в чрезвычайной ситуации. Поэтому компьютер заставил его создать чрезвычайную ситуацию, продав урожай сантаклары за три года по рыночной цене. Для любого фермера это было достаточно серьезное происшествие, чтобы столкнуться с большими проблемами.

За этим последовало все остальное.

Род сел.

Он не пытался вспомнить. Воспоминания путались. Он хотел просто отдышаться, просто добраться домой, просто уснуть.

Рядом с ним росло дерево, оснащенное термостатическим колпаком, который накрывал его всякий раз, когда ветер становился слишком сильным или слишком сухим, и подземным опрыскивателем, который позволял ему выжить, если поверхностной влаги было недостаточно. Это была одна из причуд старика Макартура, которую унаследовал и добавил к Пастбищу рока один из предков Рода. Модифицированный земной дуб, очень большой, высотой целых тринадцать метров. Род гордился им, хотя и не слишком любил, но некоторые его родственники были просто одержимы деревом и могли проделать трехчасовое путешествие, чтобы посидеть в тени – смутной и рассеянной – настоящего дерева Земли.

Когда Род посмотрел на дерево, он услышал ужасный шум.

Безумный, неистовый хохот.

Хохот, выходивший за рамки всех возможных шуток.

Хохот больной, дикий, пьяный, ошеломляющий.

Род сперва разозлился, потом озадачился. Кто-то уже смеется над ним? И, кстати, кто-то непрошеным зашел на его землю? И в любом случае над чем тут смеяться?

(Все севстралийцы знали, что юмор был «приятным, поддающимся исправлению расстройством». Так было записано в Книге риторики, которую каждый должен был изучить под присмотром назначенных родственников, если хотел быть допущенным к экзамену в Саду смерти. У севстралийцев не было школ, классов и учителей, не было библиотек, не считая частных. Имелось семь общеобразовательных предметов, шесть прикладных наук и пять наборов полицейских и оборонных курсов. Специалисты обучались в других мирах – но они отбирались лишь из числа прошедших Сад смерти, а никто не мог добраться до Сада, если спонсоры – которые в вопросе соответствия ставили на кон свою жизнь вместе с жизнью ученика – не гарантировали, что кандидат постиг восемнадцать видов севстралийского знания. Книга риторики шла второй, сразу после Книги овец и чисел, и потому каждый севстралиец знал, над чем следует смеяться и почему.)

Но этот смех!

Аагх, кто это мог быть?

Больной человек? Невозможно. Враждебные галлюцинации, вызванные почсеком в его почсековских традициях посредством необычных телепатических сил? Вряд ли.

Род тоже начал смеяться.

Это было нечто редкое и прекрасное, зимородок-хохотун, та же птица, что смеялась в Первой Австралии, на Старой-Престарой Земле. Очень немногие экземпляры добрались до новой планеты, и размножались они весьма неохотно, хотя севстралийцы уважали и любили их и желали им здоровья.

Их безумный птичий смех приносил удачу. Человек буквально чувствовал, что впереди его ждет хороший день. Удача в любви, беда у недруга, свежий эль в холодильнике или везение на рынке.

Смейся, птичка, смейся! – подумал Род.

Быть может, птица поняла его. Смех стал громче и достиг маниакальных, оглушительных масштабов, Казалось, зимородок смотрит самую уморительную птичью комедию из всех, что когда-либо видело птичье общество, с невероятными, рискованными, умопомрачительными птичьими шутками, от которых надрывался живот и начинались конвульсии. Птичий смех стал истерическим, и в него вкралась испуганная, предупреждающая нотка.

Род шагнул к дереву.

За всю свою жизнь он ни разу не видел зимородка-хохотуна.

Он вгляделся в дерево, щурясь от светлеющего края неба, который свидетельствовал о наступлении утра.

Дерево казалось ему ослепительно зеленым, поскольку оно сохранило земной цвет и не стало бежевым или серым, как земные травы после того, как их адаптировали и высадили в севстралийскую почву.

Птица действительно была здесь: крошечный, щуплый, дерзкий, смеющийся силуэт.

Внезапно она каркнула, и это был не смех.

Вздрогнув, Род шагнул назад и начал высматривать опасность.

Этот шаг спас ему жизнь.

Небо со свистом обрушилось на него, он ощутил удар ветра, темный силуэт пронесся мимо со скоростью реактивного снаряда. Прямо над землей он выровнялся, и Род увидел, что это было.

Безумный воробей.

Вес воробьев достигал двадцати килограммов, а их длинные, похожие на мечи клювы вырастали почти до метра. Большую часть времени Содружество их не трогало, поскольку они питались гигантскими пухоедами размером с футбольный мяч, которые выросли вместе с больными овцами. Время от времени воробей сходил с ума и нападал на людей.

Род повернулся, следя за воробьем, который запрыгал прочь примерно в ста метрах от него.

По слухам, некоторые безумные воробьи были отнюдь не безумными, а ручными, посланными ради коварной мести или убийства севстралийцами, чей разум стал преступным. Это случалось редко, это было преступлением – но это было возможно.

Мог ли почсек уже напасть на Рода?

Род хлопнул по ремню в поисках оружия. Воробей взлетел и начал с невинным видом подниматься в воздух. У Рода были при себе только поясной фонарик и фляга. Этого надолго не хватит, если кто-нибудь не придет ему на помощь. Что мог противопоставить усталый, безоружный человек мечу, который пронзал воздух, движимый маниакальным птичьим мозгом?

Род приготовился к следующему пикированию воробья, держа флягу, словно щит.

Щит из фляги был никакой.

Птица ринулась вниз, со свистом рассекая воздух головой и клювом. Род следил за ее глазами и, увидев их, прыгнул.

Взметнулась пыль: огромный воробей отклонил свой мечевидный клюв от линии почвы, раскинул крылья, забил ими, в сантиметрах от земли обрел равновесие и могучими взмахами полетел прочь. Род стоял и молча смотрел, радуясь, что уцелел.

Его левая рука была мокрой.

Дожди были такой редкостью на севстралийских равнинах, что он не понимал, каким образом намочил ее. Он мельком посмотрел вниз.

Это была кровь, причем его собственная.

Птица-убийца не попала в него клювом, но задела похожими на бритву маховыми перьями, которые, мутировав, превратились в оружие; ость и опахало крупных перьев стали очень твердыми, а придаточные перья на концах крыльев приобрели исключительную остроту. Воробей порезал Рода так быстро, что тот ничего не заметил и не почувствовал.

Как и любой приличный севстралиец, он рассуждал с позиции оказания первой помощи.

Кровь текла не очень сильно. Как поступить: попробовать перевязать руку или скрыться от следующей атаки?

Птица решила этот вопрос за него.

Вновь раздался зловещий свист.

Род бросился на землю, пытаясь оказаться как можно ближе к основанию древесного ствола, где воробей не сможет на него спикировать.

Птица совершила серьезный стратегический просчет, решив, будто обезвредила Рода. Захлопав крыльями, она спокойно села и, склонив голову, принялась его разглядывать. Когда воробей двигал головой, мечевидный клюв грозно блестел в слабом солнечном свете.

Род добрался до дерева, обхватил ствол и начал подниматься.

Это едва не стоило ему жизни.

Он забыл, как стремительно воробьи могут перемещаться по земле.

Вот птица стоит, забавная и злобная, изучая его внимательными, яркими глазами, – а вот ее острый клюв уже впивается в тело Рода прямо под костью в плече.

Род испытал странное, влажное тянущее ощущение, когда воробей извлек клюв из его тела, боль в изумленной плоти, за которой последует агония. Он швырнул в птицу фонариком. И промахнулся.

Он уже ослабел от двух ран. Из руки по-прежнему капала кровь, рубашка на плече промокла.

Птица отступила и вновь изучала Рода, склонив голову. Род попытался оценить свои шансы. Один сильный удар рукой – и воробей погибнет. Птица думала, что обезвредила его, но это было верно лишь отчасти.

Если удар не достигнет цели… запишите одно очко птичке, признайте заслуги почсека, присудите победу Пылкому Простаку!

Теперь Род не сомневался, что за нападением стоит Хьютон Сайм.

Птица бросилась на него.

Род забыл, что собирался делать.

Вместо этого он пнул птицу ногой – и попал прямо по тяжелому, крупному телу.

Это было все равно что ударить по огромному мячу с песком.

Ноге было больно, однако птицу отбросило на добрых шесть или семь метров. Род метнулся за дерево и оттуда посмотрел на воробья.

Кровь, пульсируя, лилась из плеча.

Птица-убийца поднялась на ноги и уверенно, спокойно обходила дерево. Одно ее крыло обвисло – судя по всему, пинок пришелся по нему, а не по ногам или очень крепкой шее.

Птица вновь склонила свою смешную голову. Собственная кровь Рода капала с ее длинного клюва, теперь красного, а не серебристо-серого, как в начале схватки. Род пожалел, что мало интересовался этими птицами. Прежде он никогда не видел вблизи мутировавшего воробья и понятия не имел, как с ним бороться. Он знал только, что в очень редких случаях они нападали на людей – и иногда люди погибали.

Он попытался заговрить, попытался крикнуть, чтобы прибежали соседи и полиция. И понял, что совсем не владеет телепатией, только не сейчас, когда требовалось сосредоточить все внимание на птице, потому что следующее ее движение может обернуться для него окончательной смертью. Это будет не временная смерть, когда поблизости дежурят спасательные отряды. Рядом никого не было, совсем никого, за исключением возбужденного и сочувствующего зимородка-хохотуна, безумно заливавшегося на дереве.

Род закричал на птицу, надеясь ее испугать.

Воробей-убийца не обратил на крик никакого внимания, словно глухая рептилия.

Глупая голова качалась туда-сюда. Яркие глазки следили за Родом. Алый мечевидный клюв, быстро буреющий в сухом воздухе, примеривался, просчитывая наилучший путь к мозгу или сердцу. Род успел задуматься, каким образом птица решает геометрические задачи – угол приближения, линию удара, движение клюва, вес и направление удирающего объекта, то есть его самого.

Он отпрыгнул на несколько сантиметров, собираясь посмотреть на птицу с другой стороны ствола.

Послышалось шипение: такой беспомощный звук могла бы издать робкая, маленькая змейка.

Когда Род увидел птицу, у той вдруг оказалось два клюва.

Род удивился.

Он понял, в чем дело, лишь когда птица неожиданно упала на бок и осталась лежать – явно мертвая – на холодной сухой земле. Ее глаза были по-прежнему открыты, но опустели; тело едва заметно подергивалось. Крылья распахнулись в предсмертном спазме. Одно едва не задело древесный ствол, но охранная система выставила пластмассовую планку, чтобы отбить удар; жаль, что это устройство не было заодно предназначено и для защиты людей.

Только теперь Род увидел, что второй «клюв» на самом деле был дротиком, острие которого аккуратно вошло сквозь птичий череп прямо в мозг.

Неудивительно, что воробей рухнул мертвым!

Род огляделся в поисках своего спасителя, но тут земля поднялась и ударила его.

Он упал.

Кровотечение оказалось сильнее, чем он предполагал.

Он осмотрелся, почти по-детски ошеломленный и растерянный.

Сверкнула бирюза, и над ним выросла Лавиния. Она держала раскрытую аптечку и опрыскивала его раны криптодермом – живым бинтом, который стоил столько, что лишь Севстралия, экспортер струна, могла позволить себе снабжать им аптечки первой помощи.

– Тихо, – произнесла Лавиния вслух, – тихо, Род. Сначала нужно остановить кровь. Святые пастбища, ну тебе и досталось!

– Кто?.. – слабо спросил Род.

– Почсек, – сразу ответила она.

– Ты знаешь? – сказал он, потрясенный тем, что она так быстро все поняла.

– Не разговаривай, и я тебе скажу. – Она достала полевой нож и срезала с Рода липкую рубашку, чтобы наклонить бутылку с криптодермом и впрыснуть лекарство прямо в рану. – Я догадалась, что у тебя неприятности, когда Билл проехал мимо дома и сказал нечто безумное: что ты скупил полгалактики, потому что всю ночь играл в азартные игры со спятившей машиной и выиграл. Я не знала, где тебя искать, но подумала, что ты можешь быть в вашем старом храме, которого не видит никто посторонний. Я не знала, чего ждать, а потому захватила вот это. – Она шлепнула себя по бедру. Глаза Рода расширились. Лавиния стащила отцовскую килотонную гранату, которую разрешалось снимать с подставки только в случае инопланетной атаки. Прежде чем он успел задать вопрос, девушка ответила на него:

– Все в порядке. Сперва я сделала модель и поставила на ее место. Потом, когда я выносила ее из дома, включилась защитная система, и я объяснила, что задела ее своей новой шваброй, которая оказалась длиннее обычного. Неужели ты думаешь, что я буду просто стоять и смотреть, как Пылкий Простак убивает тебя? Я твоя кузина, твоя родня. Вообще-то я двенадцатая по счету после тебя в линии наследников Рока и всех чудесных вещей, что есть на этой ферме.

– Дай мне воды, – попросил Род. Он подозревал, что она болтает, чтобы отвлечь его внимание от плеча и руки. Когда Лавиния опрыскала его руку криптодермом, та полыхнула огнем, утихшим до простой ноющей боли. Плечо, которое обрабатывала Лавиния, время от времени взрывалось болью. Лавиния воткнула в него диагностическую иглу и теперь разглядывала крошечную яркую картинку на ее конце. Род знал, что игла обладает антисептическим и обезболивающим действием, а также является ультраминиатюрной рентгеновской установкой, но не думал, что кто-то захочет самостоятельно воспользоваться ею в полевых условиях.

На этот вопрос Лавиния тоже ответила прежде, чем Род успел его задать. Она была очень проницательной девушкой.

– Мы не знаем, что дальше предпримет почсек. Он мог втянуть в свои козни не только животных, но и людей. Я не осмелюсь обратиться за помощью, пока ты не окажешься в кругу друзей. Особенно с учетом того, что ты скупил половину миров.

– Откуда ты знаешь, что это он? – выдавил из себя Род. Ему не хватало дыхания.

– Я видела его лицо – услыжала его, когда заглянула в птичий мозг. Я увидела Хьютона Сайма, который общался с птицей каким-то странным способом, и увидела твое мертвое тело птичьими глазами, и почувствовала мощную волну любви и одобрения, счастья и вознаграждения, которые ждали птицу, когда дело будет сделано. Я думаю, этот человек злой, очень злой!

– Ты лично его знаешь?

– А кто из местных девушек его не знает? Он мерзкий человек. Его детство было отравлено, когда он понял, что у него будет короткая жизнь. Он так и не оправился. Некоторые жалеют его и не возражают против того, чтобы он был почсеком. Будь на то моя воля, я бы давным-давно отправила его в Комнату смеха! – Лицо Лавинии застыло маской ханжеской ненависти, столь нехарактерной для нее, обычно сияющей и веселой, что Род задумался над тем, какая глубокая горечь могла ее терзать.

– За что ты его ненавидишь?

– За то, что он сделал.

– А что он сделал?

– Он посмотрел на меня, – сказала она. – Посмотрел так, как не понравится ни одной девушке. Затем он заполз ко мне в сознание, пытаясь продемонстрировать все те глупые, бессмысленные, грязные вещи, которые хотел проделать.

– Но ведь он ничего не сделал? – уточнил Род.

– Нет, сделал, – огрызнулась она. – Просто не руками. Иначе я бы могла на него донести. И донесла бы. Причина в том, что он сделал своим разумом, в вещах, которые говрил мне.

– На это ты тоже можешь донести, – сказал Род. Он очень устал от разговоров, но испытал непонятное воодушевление, обнаружив, что у почсека есть еще враги.

– Нет, не могу, – ответила Лавиния; гнев, исказивший ее лицо, постепенно обращался печалью. Печаль была нежнее и мягче, но глубже и реальней гнева. Впервые Роб испытал тревогу за Лавинию. Что с ней не так?

Глядя мимо него, она сказала открытым полям и большой мертвой птице:

– Хьютон Сайм – худший из всех людей, кого я когда-либо знала. Надеюсь, он умрет. Он так и не примирился со своим испорченным детством. Старый больной мальчишка – враг мужчине. Мы никогда не узнаем, кем он мог стать. И если бы ты не был столь поглощен своими заботами, господин Род сто пятьдесят первый, то вспомнил бы, кто я такая.

– А кто ты? – само собой, спросил Род.

– Я – Отцовская Дочь.

– И что? Это можно сказать про всех девушек.

– Значит, ты ничего про меня не знаешь. Я – та самая Отцовская Дочь из «Песни отцовской дочери».

– Никогда ее не слышал.

Она посмотрела на него; в ее глазах стояли слезы.

– Тогда слушай, я спою ее тебе. И все это правда, правда, правда.

Нет, ты не знаешь этот мир.

И я хочу, чтоб так и было.

Ведь я надеждой сердца жил,

Но словно лед оно застыло.

Моя жена сошла с ума.

Мы были молоды. Любовь

Я ей отдал, себя всего.

Она рожала мне детей.

Но не осталось ничего.

Моя жена сошла с ума.

Полубольна, немолода,

Она за гранью всех границ.

И страхом отцвела любовь,

И нет уж прежних наших лиц.

Моя жена сошла с ума.

Да, ты не знаешь этот мир.

До войн мне, право, дела нет.

Ведь может шторм в твоем мозгу,

Изгнать из глаз небесный свет.

Моя жена сошла с ума.

– Вижу, ты все-таки слышал ее, – вздохнула Лавиния. – Именно так, как написал мой отец. Про мою мать. Мою собственную мать.

– О Лавиния, – сказал Род. – Мне так жаль. Я не думал, что это про тебя. А ведь ты моя четвероюродная или пятиюродная сестра. Но, Лавиния, здесь что-то не так. Как может твоя мать быть сумасшедшей, если на прошлой неделе в моем доме она выглядела совершенно нормальной?

– Она и не была сумасшедшей, – ответила Лавиния. – С ума сошел мой отец. Он сочинил эту жестокую песню про мою мать, и соседи пожаловались. У него был выбор: умереть в Комнате смеха или вечно жить безумным в больном месте. Он и сейчас там. А почсек… почсек угрожал вернуть его к нам, если я не сделаю то, чего он просит. Думаешь, я смогу простить такое? Когда-нибудь? После того, как люди пели эту отвратительную песню мне с тех самых пор, как я была младенцем? И тебя удивляет, что я ее знаю?

Род кивнул.

Проблемы Лавинии произвели на него впечатление, однако у него были собственные проблемы.

Солнце на Севстралии никогда не бывало жарким, но внезапно он почувствовал, что вспотел и хочет пить. Он также хотел спать, но его тревожили опасности, которые были повсюду.

Лавиния опустилась рядом с ним на колени.

– Закрой на секунду глаза, Род. Я буду говрить очень тихо, и, быть может, меня услышат только твои работники, Билл и Хоппер. Когда они придут, мы спрячемся и переждем день, а вечером сможем вернуться к твоему компьютеру и отсидеться там. Я попрошу их принести еду. – Она помедлила. – Род?

– Да?

– Прости меня.

– За что?

– За мои проблемы, – виновато сказала она.

– Теперь у тебя есть другие проблемы. Я, – сказал он. – Давай не будем винить себя. И ради овец, подруга, дай мне поспать.

Род соскользнул в сон, а Лавиния сидела рядом с ним, насвистывая громкий, чистый мотив с очень долгими нотами, которые не гармонировали друг с другом. Он знал, что некоторые люди, обычно женщины, делают так, когда пытаются сосредоточиться на телепатической передаче.

Прежде чем окончательно уснуть, он поднял на нее взгляд. Заметил, что глаза у нее странного темно-голубого цвета. Словно безумные, дикие, далекие небеса Старой Земли.

Он уснул – и во сне почувствовал, что его несут…

Однако державшие его руки казались дружескими, и он погрузился обратно в глубокий-преглубокий сон без сновидений.

Глава 8 Деньги СНЗ, деньги ДИО

Наконец проснувшись, Род почувствовал, что его плечо туго перевязано, а рука пульсирует. Он не хотел просыпаться, потому что, когда разум начал проясняться, боль усилилась, однако именно она и гул голосов заставили его вынырнуть на суровую, яркую поверхность сознания.

Гул голосов?

На всей Старой Северной Севстралии не было ни одного места, где гудели бы голоса. Люди сидели, говрили друг с другом и служали ответы без участия голосовых связок. Телепатия позволяла вести блистательные, стремительные беседы, их участники швыряли мысли туда-сюда, поднимая ментальные щиты, чтобы создать эффект доверительного шепота.

Но здесь звучали голоса. Голоса. Много голосов. Невозможно.

И запах был неправильный. Воздух был влажным – роскошно, непривычно влажным, словно скупец, пытающийся удержать ливень в своей хижине!

Это почти напоминало фургон Сада смерти.

Проснувшись, Род понял, что Лавиния поет странную песенку. Род узнал ее благодаря резкой, привязчивой, живой мелодии, несвойственной этому миру. Лавиния пела, и, казалось, это звучит загадочная печаль, которую их люди принесли из своего ужасного общего испытания на заброшенной планете Парадиз VII:

Есть ли здесь кто-то – или все мертвы

У серо-зеленых, сине-черных вод?

Багрянец вместо небес синевы

Над деревьями кружит хоровод.

Дом был большим – но теперь он мал,

У серо-зеленых, сине-черных вод.

И нет больше девушки, которую я знал,

В этом месте смерти и невзгод.

Род открыл глаза – и действительно краем глаза увидел Лавинию. Это был не дом. Это был ящик, больница, тюрьма, корабль, пещера или форт. Обстановка была механизированной и роскошной, почти персиковое по цвету освещение – искусственным. Странный негромкий гул напоминал инопланетные двигатели, вырабатывающие энергию ради целей, которые севстралийский закон не позволял постигать частным лицам. Над Родом склонился лорд Редлэди; этот фантастический человек тоже запел:

Зажги фонарь,

Зажги фонарь,

Зажги фонарь,

Мы идем!

Увидев очевидное смятение Рода, лорд Редлэди рассмеялся.

– Это старейшая песня, что ты когда-либо слышал, мой мальчик. Она из докосмической эпохи, и ее называли «боевой тревогой», когда корабли, напоминавшие огромные железные дома, плавали по земным водам и сражались друг с другом. Мы ждали, когда ты проснешься.

– Воды, – попросил Род. – Пожалуйста, дайте мне воды. Почему вы разговариваете вслух?

– Воды! – крикнул лорд Редлэди кому-то за своей спиной. Затем повернулся обратно к Роду, его проницательное худое лицо светилось от возбуждения. – Мы говорим вслух, потому что я включил свой глушитель. Если люди на этом корабле хотят общаться друг с другом, пусть пользуются своим чертовым голосом.

– Корабле? – спросил Род, беря кружку очень холодной воды, которую ему протянула чья-то рука.

– Это мой корабль, господин и владелец Род Макбан сто пятьдесят первый! Земной корабль. Я увел его с орбиты и посадил с разрешения Содружества. Они еще не знают, что ты здесь. И пока не могут узнать, потому что включено мое гуманоидно-роботное устройство дефазирования мозговых волн. Ни одна мысль не пробьется через него ни наружу, ни внутрь, а любой, кто попробует телепатию на борту, заработает головную боль.

– Почему вы? – спросил Род. – Зачем?

– Все в свое время, – сказал лорд Редлэди. – Сперва позволь тебя представить. Этих людей ты знаешь. – Он махнул рукой в сторону группы. Лавиния сидела вместе с работниками Рода, Биллом и Хоппером, его работницей Элеанор и тетушкой Дорис. Они выглядели непривычно, сидя на низкой, мягкой, роскошной земной мебели. Все потягивали какой-то земной напиток, имевший цвет, которого Род никогда прежде не видел. Выражения их лиц были разными: Билл выглядел свирепо, Хоппер – алчно, тетушка Дорис – в высшей степени смущенно, а Лавиния – самодовольно.

– А это… – продолжил лорд Редлэди. Человек, на которого он показал, мог вовсе не быть человеком. Он выглядел севстралийцем, но был великаном, каких в Саду смерти всегда убивали.

– К вашим услугам, – произнес великан, чей рост приближался к трем метрам. Ему приходилось следить за головой, чтобы не врезаться в потолок. – Я Дональд Дамфри Хордерн Энтони Гарвуд Гейнс Уэнтворт в четырнадцатом поколении, господин и владелец Макбан. Военный хирург, к вашим услугам, сэр!

– Но это частное судно. Хирурги имеют право работать только на правительство.

– Меня одолжили правительству Земли, – ответил великан Уэнтворт с широкой ухмылкой.

– А я, – сообщил лорд Редлэди, – представляю Инструментарий и правительство Земли с дипломатическими целями. Я его одолжил. Он подчиняется земным законам. Через пару часов с тобой все будет в порядке.

Врач, Уэнтворт, посмотрел на руку, словно там имелся хронограф.

– Через два часа семнадцать минут.

– Пускай, – согласился лорд Редлэди. – А вот наш последний гость.

Сердитый приземистый мужчина поднялся и подошел к ним. Смерил Рода сердитым взглядом и сердито протянул руку.

– Джон Фишер сотый. Ты меня знаешь.

– Правда? – спросил Род. Это была не грубость, а смущение.

– Пастбище доброго кенгуренка, – ответил Фишер.

– Я там не бывал, но слышал про него, – сказал Род.

– Тебе и не требовалось там бывать, – рявкнул сердитый Фишер. – Я видел тебя в доме твоего деда.

– Ну конечно, господин и владелец Фишер, – согласился Род, который ничего не помнил, но удивился, по какой причине краснолицый коротышка так на него сердит.

– Ты не знаешь, кто я такой? – спросил Фишер. – Я занимаюсь бухгалтерией и кредитами для правительства.

– Замечательная работа, – сказал Род. – И, не сомневаюсь, очень сложная. Можно мне чего-нибудь поесть?

– Не желаешь ли французского фазана под китазийским соусом, вымоченного в воровском вине с Виола-Сайдерея? – вмешался лорд Редлэди. – Это обойдется тебе всего в шесть тысяч тонн аффинированного золота на земной орбите, если я сделаю заказ с доставкой специальным курьером.

По какой-то необъяснимой причине комната содрогнулась от смеха. Собравшиеся поставили стаканы, чтобы не расплескать их содержимое. Тетушка Дорис выглядела веселой и втайне гордой, словно самолично снесла бриллиантовое яйцо или сотворила аналогичное чудо. Только Лавиния, смеясь, умудрилась одарить Рода сочувствующим взглядом, чтобы он не думал, будто его выставляют на посмешище. Лорд Редлэди смеялся так же громко, как и все прочие, и даже сердитый приземистый Джон Фишер позволил себе слабую улыбку, протянув руку за новой порцией питья. Небольшое животное, очень напоминавшее крошечного человечка, подняло бутылку и наполнило его стакан. Род решил, что это «обезьяна» со Старой-Престарой Земли, судя по историям, которые ему доводилось слышать.

Род даже не спросил: «В чем шутка?» – хотя прекрасно понимал, что сам является ее предметом. Он лишь бледно улыбнулся собравшимся, чувствуя, как внутри растет голод.

– Мой робот готовит для тебя земное блюдо. Французский тост с кленовым сиропом. Ты мог бы прожить на этой планете десять тысяч лет – и ни разу его не попробовать. Род, ты не понимаешь, почему мы смеемся? Ты сам не знаешь, что сделал?

– Полагаю, меня пытался убить почсек, – сказал Род.

Лавиния прижала ладонь ко рту, но было слишком поздно.

– Так вот кто это был, – прогремел врач, Уэнтворт, чей голос масштабами не уступал телу.

– Но вы бы не стали смеяться надо мной из-за этого… – начал Род – и умолк.

Ему в голову пришла ужасная мысль.

– Хотите сказать, это правда сработало? Та затея с моим старым семейным компьютером?

Они снова засмеялись. Этот смех был добрым – но все равно оставался смехом фермеров, мучимых скукой, которые встречали все непривычное кулаками или хохотом.

– Ты это сделал, – ответил Хоппер. – Ты купил миллиард миров.

– Не надо преувеличивать, – рявкнул на него Джон Фишер. – У него было около одной целой шести десятых лет струна. На это миллиард миров не купишь. Во-первых, нет миллиарда обитаемых миров, не наберется даже миллиона. Во-вторых, такое количество миров не выставлено на продажу. Сомневаюсь, чтобы он мог купить тридцать или сорок штук.

Маленькое животное, повинуясь незаметному знаку лорда Редлэди, покинуло комнату и вернулось с подносом. Исходивший от него аромат заставил всех людей с интересом принюхаться. Пища была незнакомой, но сочетала сладость с остротой. Обезьяна вставила поднос в искусно скрытый паз в изголовье койки Рода, сняла воображаемую обезьянью шляпу, отдала честь и вернулась в свою корзину за креслом лорда Редлэди.

– Ешь, мой мальчик, – кивнул лорд Редлэди. – Я угощаю.

– Должен признать, это странное зрелище, – заметил огромный доктор Уэнтворт. – Перед нами богатейший человек во многих мирах, а у него нет денег даже на новый комбинезон.

– Чего в этом странного? Мы всегда берем ввозную пошлину в размере двадцати миллионов процентов от орбитальной стоимости товаров, – сердито огрызнулся Джон Фишер. – Вы хоть понимаете, чем другие люди захламили орбиту вокруг нашего солнца, ожидая, пока мы передумаем и они смогут продать нам половину всего мусора во вселенной? Мы окажемся по колено в барахле, если снизим тариф. Удивляюсь, что вы, доктор, забыли фундаментальные законы Старой Северной Австралии.

– Он не жалуется, – возразила тетушка Дорис, которой напиток развязал язык. – Он просто размышляет. Как и все мы.

– Конечно, мы все размышляем. Или витаем в облаках. Некоторые из нас покидают планету, чтобы стать богачами в других мирах. Избранным даже удается вернуться на условиях сурового испытательного срока, когда они понимают, каковы эти другие миры. Я всего лишь хочу сказать, что положение Рода покажется крайне забавным любому, кроме нас, севстралийцев, – сказал доктор. – Мы все богаты благодаря экспорту струна, но сохраняем бедность, чтобы выжить.

– Кто это здесь бедный? – рявкнул работник Хоппер, явно задетый за живое. – Я могу помериться с вами мегакредитами, док, в любое время, как только пожелаете. Или метанием ножей, если это вам больше по душе. Я ничуть не хуже прочих!

– Именно это я и имею в виду, – сказал Джон Фишер. – Хоппер может поспорить с любым на нашей планете. Мы по-прежнему равны, по-прежнему свободны, мы не пали жертвами своего богатства. Это и есть Севстралия!

Род поднял глаза от еды и произнес:

– Господин и владелец секретарь Фишер, для нормального человека вы чертовски хорошо говорите вслух. Как вам это удается?

Фишер вновь принял сердитый вид, хотя на самом деле не сердился.

– Думаешь, финансовую документацию можно диктовать телепатически? Я трачу столетия своей жизни на диктовку в проклятый микрофон. Вчера я почти весь день надиктовывал беспорядок, что ты учинил в деньгах Содружества на восемь лет вперед. И знаешь, что я сделаю на следующем собрании Совета Содружества?

– Что? – спросил Род.

– Потребую конфискации твоего компьютера. Он слишком хорош для частного лица.

– Вы не можете так поступить! – взвизгнула тетушка Дорис, расслабившаяся под действием своего земного напитка. – Это собственность семей Макартур и Макбан.

– Можете оставить себе храм, – фыркнул Фишер, – но ни одна чертова семья больше не перехитрит целую планету. Вам известно, что этот мальчишка в настоящий момент владеет четырьмя мегакредитами на Земле?

– У меня есть больше, – икнул Билл.

На Земле? – рявкнул Фишер. – В деньгах СНЗ?

Повисло молчание.

– В деньгах СНЗ? Четыре мегакредита? Да он может купить Старую Австралию и прислать ее нам! – Билл стремительно протрезвел.

– Что такое деньги СНЗ? – негромко спросила Лавиния.

– А вам это известно, господин и владелец Макбан? – безапелляционным тоном спросил Фишер. – Надеюсь, что известно, потому что у вас их больше, чем у любого человека до вас.

– Я не хочу говорить о деньгах, – заявил Род. – Я хочу выяснить, что затеял почсек.

– О нем не тревожься! – рассмеялся лорд Редлэди, вскочив на ноги и драматично указав на себя пальцем. – Как представитель Земли я одновременно предъявил ему шестьсот восемьдесят пять исков, от имени твоих земных должников, которые опасаются, что ты можешь пострадать…

– Правда, опасаются? – спросил Род. – Уже?

– Разумеется, нет. Им известно лишь твое имя и тот факт, что ты их выкупил. Но они бы опасались, если бы знали, а потому как твой агент я опутал почсека Хьютона Сайма таким количеством исков, какого эта планета прежде не видела.

Большой доктор усмехнулся.

– Чертовски ловко, лорд и господин. Должен сказать, вы неплохо знаете нас, севстралийцев. Если мы обвиняем человека в убийстве, то настолько печемся о свободе, что он успевает прикончить еще нескольких, прежде чем первое дело дойдет до суда. Но гражданские иски! Святая овца! Он никогда из них не выпутается, до конца жизни.

– Он все еще почсекствует? – спросил Род.

– Что ты имеешь в виду? – не понял Фишер.

– Он сохранил свой пост? Почсека?

– О да, – ответил Фишер, – но мы отправили его в двухсотлетний отпуск, а ему, бедолаге, осталось жить не больше ста двадцати лет. Значительную часть которых он проведет, защищаясь от гражданских исков.

Род наконец выдохнул. Он расправился с едой. Маленькая изысканная комнатка с ее механическим изяществом, влажный воздух, гомон голосов – от всего этого ему казалось, что он во сне. Взрослые люди говорили так, словно он действительно владел Старой Землей. Их тревожили его дела, не потому, что он был Родериком Фредериком Рональдом Арнольдом Уильямом Макартуром Макбаном сто пятьдесят первым, а потому, что он был Родом, мальчишкой, на которого обрушились опасности и состояние. Он огляделся. Разговоры смолкли. Все смотрели на него, и на их лицах он видел то, чего не замечал прежде. Что это было? Не любовь. Пристальная внимательность, смешанная с приятным, снисходительным интересом. И тут он понял, что означали эти взгляды.

Они преклонялись перед ним, как перед игроками в крикет и теннис и величайшими спортсменами вроде легендарного Хопкинса Харви, который отправился в другой мир и выиграл соревнование по борьбе с «тяжеловесом» из Верельд Шемеринг. Теперь он был не просто Родом. Он был их парнем.

Как их парень, он слабо улыбнулся им, и ему на глаза навернулись слезы.

Это ощущение прошло, когда большой доктор, господин и владелец Уэнтворт произнес:

– Пора сказать ему, господин и владелец Фишер. Если мы будем сидеть на месте, скоро парню придется расстаться со своей собственностью. И со своей жизнью.

Лавиния вскочила и крикнула:

– Вы не можете убить Рода!..

Доктор Уэнтворт остановил ее.

– Сядь. Мы не собираемся его убивать. И ты тоже не делай глупостей! Мы его друзья.

Род проследил за взглядом доктора и увидел, как Хоппер убирает руку от большого ножа, который носил на поясе. Он собирался драться с любым, кто нападет на Рода.

– Прошу вас, сядьте, вы все, – суетливо произнес лорд Редлэди со своим певучим земным акцентом. – Вы мои гости. Садитесь. Сегодня Рода никто не убьет. Доктор, займите мой стол. Сядьте. Хватит рисковать моим потолком и своей головой. А вы, мадам и владелец, переместитесь в то кресло, – предложил он тетушке Дорис. – Теперь мы все сможем видеть доктора.

– Нельзя ли подождать? – спросил Род. – Мне нужно поспать. Вы хотите, чтобы я сейчас принимал решения? Я не смогу, только не после того, что со мной случилось. Ночь у компьютера. Долгая прогулка. Птица почсека…

– Если ты не примешь решения сегодня, тебе больше не придется их принимать, – твердо, но любезно ответил доктор. – Ты будешь покойником.

– Кто меня убьет? – спросил Род.

– Любой, кто жаждет денег. Или власти. Или бесконечной жизни. Или всех этих вещей для чего-то еще. Месть. Женщина. Одержимость. Наркотик. Ты не просто человек, Род, ты – воплощение Севстралии. Сам господин Деньги! Не спрашивай, кто тебя убьет. Спроси, кто не станет убивать. Мы не станем… я так полагаю. Но не искушай нас.

– Сколько у меня денег? – спросил Род.

– Столько, что компьютеры повисли, просто считая их, – вмешался сердитый Джон Фишер. – Около полутора лет струна. Быть может, триста лет общего дохода Старой Земли. Прошлой ночью ты отправил больше мгновенных сообщений, чем правительство Содружества – за последние двенадцать лет. А эти сообщения стоят недешево. Один килокредит в деньгах СНЗ.

– Я давным-давно задала вопрос, что такое эти «деньги эс-эн-зе», – сказала Лавиния, – но никто не потрудился мне ответить.

Лорд Редлэди вышел на середину комнаты и принял позу, которой никто из севстралийцев прежде не видел. Это была поза церемониймейстера, открывающего вечер в крупном ночном клубе, однако людям, которые никогда не встречали ничего подобного, его жесты показались странными, самоочевидными и необычно красивыми.

– Дамы и господа, – произнес лорд Редлэди фразу, которую большинство собравшихся встречало только в книгах, – пока другие будут говорить, я подам напитки. Я попрошу высказаться каждого по очереди. Доктор, не соблаговолите ли подождать, пока выступает финансовый секретарь?

– Я бы предположил, что парень захочет обмозговать свой выбор, – раздраженно ответил доктор. – Желает ли он, чтобы я разрезал его пополам прямо здесь и сейчас, – или не желает? Я бы предположил, что это вопрос первостепенной важности.

– Дамы и господа, – сказал лорд Редлэди, – господин и доктор Уэнтворт совершенно прав. Но нет смысла спрашивать Рода про разрезание пополам, пока он не узнает причину. Прошу, господин финансовый секретарь, расскажите всем нам, что случилось прошлой ночью.

Джон Фишер поднялся. Он был таким коренастым, что мог и не вставать. Его подозрительные, умные карие глаза оглядели собравшихся.

– Существует столько видов денег, сколько существует миров, населенных людьми. Здесь, на Севстралии, мы не носим с собой денежные знаки, но в некоторых местах для финансового учета используют кусочки бумаги или металла. Мы сообщаем наши средства центральным компьютерам, которые корректируют все наши финансовые операции. Как я поступлю, если захочу купить пару туфель?

Никто не ответил. Фишер и не ждал ответа.

– Я пойду в магазин, – продолжил он, – просмотрю на экране туфли, которые инопланетные торговцы держат на орбите. Выберу те, что мне понравятся. Какова хорошая цена пары туфель на орбите?

Хоппер, которого начали утомлять все эти теоретические вопросы, быстро ответил:

– Шесть бобов.

– Верно. Шесть миникредитов.

– Но это орбитальные деньги. Ты забыл пошлину, – сообщил Хоппер.

– Именно так. И какова же пошлина? – огрызнулся Джон Фишер.

– Двести тысяч раз, как вы, проклятые идиоты, вечно устанавливаете в Совете Содружества, – огрызнулся в ответ Хоппер.

– Хоппер, ты можешь купить туфли? – спросил Фишер.

– Конечно, могу! – снова вскинулся работник, но лорд Редлэди уже наполнял его стакан. Хоппер понюхал содержимое, успокоился и произнес: – Ладно, к чему ты клонишь?

– Я клоню к тому, что деньги на орбите – это деньги ДИО, Доставленные И Обеспеченные. Это любые нормальные деньги, которые чем-то подкреплены. Лучшее подкрепление – это струн, но также годятся золото, драгоценные металлы, высококачественная продукция и тому подобное. Это деньги за пределами планеты, в руках получателя. А теперь, сколько прыжков должен совершить корабль, чтобы добраться до самой Старой-Престарой Земли?

– Пятьдесят или шестьдесят, – неожиданно ответила тетушка Дорис. – Даже мне это известно.

– И скольким кораблям это удается?

– Всем, – сказала она.

– Вовсе нет! – хором воскликнули несколько человек.

– Из каждых шестидесяти или восьмидесяти кораблей один гибнет, в зависимости от солнечной активности, опыта светопробойщиков и ход-капитанов, аварий при посадке. Кто-нибудь из вас когда-нибудь видел действительно старого капитана?

– Да, мертвого в гробу, – мрачно пошутил Хоппер.

– Таким образом, если вы хотите отправить что-то на Землю, вам придется оплатить свою долю расходов на дорогие корабли, на вознаграждение ход-капитана и его команды, на страховку для их семей. Вы знаете, сколько будет стоить отправка этого кресла обратно на Землю? – спросил Фишер.

– В триста раз больше, чем само кресло, – ответил доктор Уэнтворт.

– Очень близко к истине. В двести восемьдесят семь раз.

– Откуда ты все это знаешь? – подал голос Билл. – И зачем тратишь наше время на эту чертову ерунду?

– Следи за языком, приятель, – сказал Джон Фишер. – Среди нас чертовы дамы. Я рассказываю вам все это, потому что мы должны сегодня отправить Рода на Землю, если он хочет остаться живым и богатым…

– Это ты так говоришь! – крикнул Билл. – Пусть возвращается домой. Мы заложим маленькие бомбы и будем защищаться ото всех, кто прорвется через севстралийскую оборону. Для чего мы платим чертовы налоги, если не для того, чтобы ты и тебе подобные обеспечивали нашу безопасность? Хватит болтать, приятель, и давай вернем мальчика домой. Идем, Хоппер.

Лорд Редлэди выскочил в середину комнаты. Теперь это был не пританцовывающий, красующийся землянин, а само олицетворение старого Инструментария, выживающего за счет грубого оружия и грубой силы мысли. В руке он держал предмет, которого никто из собравшихся не мог разглядеть.

– Тот, кто шевельнется, умрет на месте, – сообщил лорд Редлэди. – Я сам его убью. Я это сделаю. Если не верите, можете рискнуть. И если я совершу убийство, то сам себя арестую, представлю перед судом и оправдаю. Я обладаю странной властью, друзья. Не заставляйте меня прибегать к ней. Не заставляйте даже демонстрировать ее. – Мерцание в его руке погасло. – Господин и доктор Уэнтсворт, вы переданы мне в долг, а потому подчиняетесь моим приказам. Все прочие – вы мои гости. Предупреждаю. Не трогайте этого мальчика. Каюта, в которой вы находитесь, – земная территория. – Он шагнул в сторону и оглядел их своими сверкающими, странными земными глазами.

Хоппер демонстративно сплюнул на пол.

– Надо полагать, я превращусь в лужицу чертова клея, если помогу старине Биллу?

– Что-то вроде этого, – ответил лорд Редлэди. – Хочешь попробовать?

Теперь он в каждой руке держал по предмету, который трудно было увидеть. Его глаза метались между Биллом и Хоппером.

– Хоппер, уймись. Мы возьмем Рода, если он нам скажет. Но если не скажет, все это не будет иметь никакого чертова значения. Верно, господин и владелец Макбан?

Род огляделся в поисках своего деда, давно покойного; затем понял, что все смотрят на него.

Разрываемый желанием спать и тревогой, он ответил:

– Я не хочу уходить сейчас, парни. Спасибо, что вступились за меня. Продолжайте, господин секретарь, про деньги СНЗ и деньги ДИО.

Оружие пропало из рук лорда Редлэди.

– Не нравится мне земное оружие, – очень громко сообщил Хоппер, ни к кому не обращаясь. – И земляне не нравятся. У них на уме одно дело. Никакой доброй драки.

– Выпейте, парни, – предложил лорд Редлэди с демократичной сердечностью, настолько фальшивой, что работница Элеанор, до сих пор хранившая молчание, издала пронзительный, каркающий смешок, словно зимородок-хохотун, начинающий свой концерт на дереве. Лорд Редлэди бросил на нее пристальный взгляд, взял сервировочный кувшин и кивнул финансовому секретарю Джону Фишеру, чтобы тот продолжал.

Фишер волновался. Очевидно, ему не нравилась эта земная практика стремительных угроз и оружия в помещении, однако лорд Редлэди, даже лишенный титула и вдалеке от Старой Земли, все же был аккредитованным дипломатом Инструментария. Даже Старая Северная Австралия не осмеливалась испытывать терпение Инструментария. Ходили слухи о мирах, которые так поступили.

Он продолжил, мрачно и раздраженно:

– Рассказывать особо нечего. Если деньги обесцениваются на тридцать три и три десятых процента за прыжок, а чтобы достигнуть Старой Земли, требуется пятьдесят пять прыжков, значит, придется заплатить кучу денег на орбите здесь, чтобы получить мини-кредит на Земле. Иногда соотношение лучше. Правительство Содружества ждет месяцы и годы, чтобы добиться действительно выгодного курса обмена, и, само собой, мы отправляем наши грузы на вооруженных парусниках, которые вообще не ныряют в подпространство. Они лишь тратят сотни или тысячи лет, чтобы добраться до цели, а наши крейсеры снуют вокруг них, чтобы убедиться, что никто не ограбит их в пути. Некоторые особенности севстралийских роботов неизвестны никому из вас и даже Инструментарию, – он покосился на лорда Редлэди, который промолчал, – и потому не стоит связываться с нашими гибнущими кораблями. Нас нечасто грабят. И у нас есть вещи похуже мамусеньки Хиттон и ее кисонек-пусенек. Но деньги и струн, наконец достигшие Земли, – это деньги СНЗ, Свободные На Земле. Это лучший из существующих видов денег на самой Старой Земле. И Земля владеет компьютером окончательного обмена. Точнее, владела.

– Владела? – переспросил лорд Редлэди.

– Прошлой ночью он сломался. Его сломал Род. Перегрузка.

– Невозможно! – воскликнул лорд Редлэди. – Я проверю.

Он подошел к стене, открыл стол. Собравшиеся увидели блеск миниатюрной консоли. Не прошло и трех секунд, как она засветилась. Редлэди заговорил с ней голосом чистым и холодным, как лед, о котором все они слышали:

– Срочно. Инструментарий. Предвоенная обстановка. Мгновенный. Мгновенный вызов Редлэди. Землепорт.

– Подтверждено, – сообщил севстралийский голос. – Подтверждено и оплачено.

– Земплепорт, – произнесла консоль свистящим шепотом, который заполнил комнату.

– Редлэди – представителю – Инструментария – центрпьютер – порядке – знак вопроса – груз – одобрен – знак вопроса – отбой.

– Центрпьютер – порядке – груз – одобрен – отбой, – прошептала панель и умолкла.

На глазах у собравшихся были развеяны по ветру огромные деньги. Даже по севстралийским меркам сообщения быстрее скорости света были опцией, к которой семья могла прибегнуть не чаще, чем раз в тысячу лет. Они смотрели на Редлэди как на злого волшебника, обладателя неведомых сил. Мгновенный ответ Земли костлявому человеку заставил всех вспомнить, что, хотя Старая Северная Австралия и производила богатство, Земля по-прежнему распределяла большую его часть и что надправительство Инструментария имело влияние даже там, куда не отваживался отправиться ни один севстралиец.

– Судя по всему, центральный компьютер снова работает, – мягко произнес лорд Редлэди, – на случай, если ваше правительство захочет с ним проконсультироваться. Под «грузом» имеется в виду этот мальчик.

– Вы рассказали Земле обо мне? – спросил Род.

– Почему нет? Мы хотим доставить тебя туда живым.

– Но безопасность сообщения… – начал доктор.

– У меня есть контакты, недоступные ни одному разуму извне, – ответил лорд Редлэди. – Заканчивайте, господин финансовый секретарь. Расскажите молодому человеку, чем он владеет на Земле.

– Твой компьютер обставил в расчетах само правительство, – сказал Джон Фишер сотый, – и заложил все твои земли, всех твоих овец, все твои торговые права, все семейные ценности, право на имя Макартур, право на имя Макбан и самого себя. Затем он купил фьючерсы. Но, разумеется, это сделал не он. Это сделал ты, Род Макбан.

От изумления окончательно проснувшись, Род обнаружил, что прижал правую ладонь ко рту.

– Я?

– Ты купил фьючерсы на струн – и выставил их на продажу. Ты придержал продажи, сместив наименования и изменив цены так, что даже центральный компьютер не понял, что ты делаешь. Ты купил почти весь восьмой год от этого момента, большую часть седьмого года от этого момента и часть шестого. В процессе ты заложил каждую покупку, чтобы сделать новые. Затем ты внезапно взорвал рынок, предложив фантастические сделки, обменяв права шестого года на седьмой и восьмой года. Твой компьютер столь щедро рассылал мгновенные сообщения, что в службе обороны Содружества люди посреди ночи носились туда-сюда. Когда они поняли, что может случиться, это уже случилось. Ты зарегистрировал монополию на двухгодичный экспорт, намного выходящий за пределы предсказанного. Правительство кинулось пересчитывать погоду, но пока они этим занимались, ты зарегистрировал свои капиталовложения на Земле и перезаложил их в деньгах СНЗ. На деньги СНЗ ты принялся скупать весь импорт вокруг Старой Северной Австралии, а когда правительство наконец объявило чрезвычайную ситуацию, ты уже обеспечил себе окончательное право на полтора года струна и на большее количество мегакредитов – мегакредитов в деньгах СНЗ, – чем могли обработать земные компьютеры. Ты самый богатый человек из всех, кто когда-либо жил. Или будет жить. Этим утром мы изменили все законы, и я лично подписал новый договор с властями Земли, ратифицированный Инструментарием. А тем временем ты самый богатый из богатых людей, что когда-либо жили на этой планете, и твоего богатства хватит, чтобы купить всю Старую Землю. На самом деле ты зарезервировал ее покупку, если только Инструментарий не предложит более высокую цену.

– Зачем? – спросил лорд Редлэди. – Пусть покупает. А мы посмотрим, что он сделает с Землей, когда купит ее, и если это будет что-то плохое, мы его убьем.

– Убьете меня, лорд Редлэди? – удивился Род. – Я думал, вы меня спасаете.

– И то и другое, – сказал доктор, вставая. – Правительство Содружества не попыталось отобрать у тебя твою собственность, хотя у него есть сомнения по поводу того, как ты поступишь с Землей, если действительно купишь ее. Они не собираются позволить тебе остаться на этой планете и тем самым подвергнуть ее опасности, поскольку ты – самая богатая потенциальная жертва похищения из всех, что когда-либо жили. Завтра они лишат тебя собственности, если ты не воспользуешься шансом сделать ноги. Земное правительство настроено точно так же. Если придумаешь, как защитить себя, сможешь вернуться. Конечно, тебя будет охранять полиция, но хватит ли этого? Я врач – и я здесь, чтобы отправить тебя в путь, если ты захочешь.

– А я правительственное лицо – и арестую тебя, если ты откажешься, – добавил Джон Фишер.

– А я представляю Инструментарий, который не разглашает свою политику никому, тем более чужакам. Однако моя личная политика, – произнес лорд Редлэди, вытягивая руки и выворачивая большие пальцы бессмысленным, гротескным, но чрезвычайно угрожающим образом, – проследить, чтобы этот мальчик в целости и сохранности добрался до Земли – и чтобы с ним поступили по справедливости, когда он вернется сюда!

– Вы все время будете защищать его! – воскликнула Лавиния со счастливым видом.

– Все время. Насколько смогу. Пока буду жив.

– А это очень долго, хвастливый, болтливый англичанишка, – пробормотал Хоппер.

– Следи за языком Хоппер, – одернул его лорд Редлэди. – Род?

– Да, сэр?

– Каков будет твой ответ? – безапелляционным тоном спросил лорд Редлэди.

– Я поеду, – сказал Род.

– Чего ты хочешь на Земле? – церемонно спросил лорд Редлэди.

– Настоящий капский треугольник.

– Что? – воскликнул лорд Редлэди.

– Капский треугольник. Почтовую марку.

– Что такое почтовая марка? – спросил лорд Редлэди, искренне озадаченный.

– Плата за сообщения.

– Но ее производят при помощи отпечатков большого пальца или сетчатки!

– Нет, – сказал Род, – я имею в виду бумажные сообщения.

– Бумажные сообщения? – переспросил лорд Редлэди с таким видом, словно кто-то упомянул травяные линкоры, лысых овец, литых железных женщин или нечто столь же невероятное. – Бумажные сообщения? – повторил он, а затем рассмеялся весьма обаятельно. – А! – воскликнул он, будто совершил тайное открытие. – Ты имеешь в виду реликвии?..

– Конечно, – ответил Род. – Из времен до эпохи самого Космоса.

– На Земле много реликвий, и, не сомневаюсь, ты сможешь изучать или собирать их. С этим не возникнет никаких проблем. Просто не совершай неправильных поступков или у тебя будут серьезные неприятности.

– Что такое неправильные поступки? – спросил Род.

– Покупать или пытаться купить настоящих людей. Перевозить религию с одной планеты на другую. Заниматься контрабандой недолюдей.

– Что такое религия? – спросил Род.

– Потом, потом, – ответил лорд Редлэди. – Ты все узнаешь потом. Доктор, ваша очередь.

Уэнтворт поднялся, очень осторожно, чтобы не задеть головой потолок. Для этого ему пришлось немного наклонить шею.

– У нас есть два ящика, Род.

Пока он говорил, дверь с жужжанием отъехала в сторону, и все увидели маленькую комнатку. В ней находились большой ящик, похожий на гроб, и очень маленький ящичек, вроде тех, в которых женщины хранили единственную шляпку для парадного выхода.

– Преступники, и дикие правительства, и заговорщики, и авантюристы, и простые добрые люди, помешавшиеся при мысли о твоем богатстве, – все они будут поджидать тебя, чтобы похитить, или ограбить, или даже убить…

– Зачем меня убивать?

– Чтобы притвориться тобой и попытаться завладеть твоими деньгами, – ответил доктор. – Теперь смотри. Перед тобой стоит серьезный выбор. Если ты предпочтешь большой ящик, мы поместим тебя в караван парусников, и ты доберешься до места через несколько сотен или тысяч лет. Но ты прибудешь туда, с вероятностью девяносто девять целых девяносто девять сотых процента. Или мы можем отравить большой ящик на обычном плоскоформирующем корабле, и кто-то похитит тебя. Или мы выжмем тебя и поместим в маленький ящик.

– В эту коробочку? – воскликнул Род.

– Выжатым. Ты ведь выжимал овец?

– Я об этом слышал. Но не с людьми. Дегидратировать мое тело, замариновать голову и заморозить все это? – крикнул Род.

– Именно. В точку, черт побери! – радостно воскликнул доктор. – Это даст тебе хороший шанс попасть туда живым.

– Но кто соберет меня обратно? Мне понадобится собственный врач?.. – Голос Рода дрожал от противоестественности риска, а не только от непредсказуемости и опасности.

– Вот твой врач, уже обученный, – провозгласил лорд Редлэди.

– К вашим услугам, – произнесло маленькое земное животное, «обезьяна», отвесив неглубокий поклон всем собравшимся. – Мое имя О’гентур, и я прошел обучение на врача, хирурга и парикмахера.

Женщины ахнули. Хоппер и Билл с ужасом уставились на маленькое существо.

– Ты недочеловек! – завопил Хоппер. – Мы никогда не давали этим чертовым тварям волю на Севстралии!

– Я не недочеловек. Я животное. Обученное на… – Обезьяна прыгнула. Тяжелый нож Хоппера звякнул, как музыкальный инструмент, врезавшись в мягкую сталь стены. В другой руке Хоппер держал длинный тонкий нож, готовясь вонзить его в сердце Редлэди.

Левая рука лорда Редлэди метнулась вперед. Что-то в его ладони безмолвно, жутко вспыхнуло. Послышалось шипение.

На месте Хоппера возникло облако густого смолянистого дыма, вонявшего горелым мясом, и медленными спиралями потянулось к вентиляции. Одежда и личные вещи работника, включая один искусственный зуб, лежали целые и невредимые на кресле, в котором он сидел. Его стакан, который уже никто не допьет, стоял на полу рядом с креслом.

Глаза доктора блеснули, и он кинул на Редлэди странный взгляд.

– Засвидетельствовано и доложено Севстралийскому военно-морскому флоту.

– Я тоже доложу об этом, – сообщил лорд Редлэди, – как о применении оружия на дипломатической территории.

– Хватит, – вмешался Джон Фишер сотый, теперь отнюдь не сердитый, а бледный и немного больной на вид. Его напугала не жестокость, а решительность. – Давайте вернемся к делу. Мальчик, какой ящик? Большой или маленький?

Работница Элеанор поднялась. Она ничего не сказала, но все взгляды обратились к ней.

– Уведите его, девочки, и умойте, как для Сада смерти, – произнесла она. – Я тоже умоюсь. Понимаете, я всегда хотела увидеть голубые небеса Земли и поплыть в доме, который носится по широким-широким водам. Я займу твой большой ящик, Род, и если выйду из него живой, с тебя угощение на Земле. А ты бери маленький ящик, Родди, бери маленький. И этого крошечного доктора, поросшего мехом. Я ему доверяю, Род.

Род тоже поднялся.

Теперь все смотрели на него и на Элеанор.

– Ты согласен? – спросил лорд Редлэди.

Род кивнул.

– Согласен, чтобы тебя выжали и поместили в маленький ящик для мгновенной отправки на Землю?

Он снова кивнул.

– Ты оплатишь все дополнительные расходы?

Кивок.

– Ты даешь мне разрешение разрезать и уменьшить тебя в надежде, что будешь восстановлен на Земле? – спросил доктор.

Род кивнул и ему.

– Кивка головой недостаточно, – заметил доктор. – Ты должен согласиться под запись.

– Я согласен, – тихо сказал Род.

Тетушка Дорис и Лавиния вышли вперед, чтобы увести его в душевую и гардеробную. Когда они потянулись к его рукам, доктор быстрым, странным движением хлопнул Рода по спине. Тот дернулся.

– Сильнодействующее снотворное, – сообщил доктор. – Вы можете делать с его телом все, что нужно, но свои следующие слова он произнесет, если на то будет удача, на самой Старой-Престарой Земле.

Глаза женщин расширились, но они увели Рода, чтобы подготовить к операциям и путешествию.

Доктор повернулся к лорду Редлэди и Джону Фишеру, финансовому секретарю.

– Хорошая ночная работа, – сказал он. – Хотя мне жаль этого парня.

Билл так и сидел, застыв от скорби, глядя на одежду Хоппера на соседнем кресле.

Звякнула консоль.

– Двенадцать часов, среднее время по Гринвичу. Отсутствуют сообщения о неблагоприятных метеоусловиях с побережья пролива Ла-Манш, из Мийя-Мифлы или здания Землепорта. Все в порядке!

Лорд Редлэди подал господам напитки. Биллу он ничего не предложил. Сейчас это было бесполезно.

За дверью, где готовили тело, волосы и одежду глубоко спящего Рода, Лавиния и тетушка Дорис неосознанно обратились к церемонии Сада смерти и принялись напевать:

Из Сада смерти идет молодежь,

Отведав геройский страх.

Их речи дерзки, в могучих руках —

Триумф, погибель, уход.

Несколько секунд трое мужчин внимательно слушали. Из другой умывальной комнаты тоже доносились звуки: это работница Элеанор, одна, без чьей-либо помощи, готовила себя к долгому путешествию и вероятной смерти.

Лорд Редлэди тяжело вздохнул.

– Выпей, Билл. Хоппер сам виноват.

Билл отказался отвечать, но протянул свой стакан.

Лорд Редлэди наполнил его и другие стаканы. Повернулся к Джону Фишеру сотому и сказал:

– Его отправите вы?

– Кого?

– Мальчика.

– Собирался.

– Лучше этого не делать.

– Хотите сказать… это опасно?

– Мягко говоря, – ответил лорд Редлэди. – Вы же не собираетесь просто выгрузить его в Земплепорту? Поместите его на хорошую медицинскую станцию. Одна такая, старая, но до сих пор приличная, есть на Марсе, если только ее не закрыли. Я знаю Землю. Одна половина ее населения будет ждать Рода, чтобы его поприветствовать, а другая – чтобы его ограбить.

– Вы здесь от лица правительства Земли, сэр представитель, – заметил Джон Фишер. – Негоже так говорить о своих людях.

– Они не всегда такие, – усмехнулся Редлэди. – Только в период течки. Когда речь идет о человеческой расе на Земле, у секса нет шансов в состязании с деньгами. Все они думают, что хотят власти, и свободы, и шести других невозможных вещей. Я говорю это не от лица правительства Земли. Лишь от своего собственного.

– Если его отправим не мы, то кто? – спросил Фишер.

– Инструментарий.

– Инструментарий? Вы же не занимаетесь коммерцией. Как вы это сделаете?

– Мы не занимаемся коммерцией, но мы реагируем на чрезвычайные ситуации. Я могу послать вызов длиннопрыжковому крейсеру, и он доберется сюда на несколько месяцев раньше, чем его будут ждать.

– Это военные суда. Вы не можете использовать их для перевозки пассажиров!

– Неужели? – улыбнулся лорд Редлэди.

– Инструментарий согласится? – спросил Фишер с озадаченной улыбкой. – Но цена будет огромной. Как вы собираетесь платить? Это сложно будет обосновать.

– Платить будет он. Особое пожертвование за особую услугу. Один мегакредит за путешествие.

Финансовый секретарь присвистнул.

– Жутковатая цена за одну поездку. Надо полагать, вы захотите деньги ДИО, а не поверхностные?

– Нет. Деньги СНЗ.

– Луна на постном масле! Это в тысячу раз дороже самого дорогого путешествия, что когда-либо совершал человек!

Доктор-великан слушал их разговор.

– Господин и владелец Фишер, – сказал он, – я советую согласиться.

– Вы? – сердито воскликнул Джон Фишер. – Вы севстралиец – и хотите ограбить бедного мальчика?

– Бедного мальчика? – фыркнул доктор. – Вовсе нет. В путешествии не будет смысла, если он не выживет. Наш общий друг – оригинал, но идеи у него здравые. Я предлагаю одно дополнение.

– Какое? – быстро спросил лорд Редлэди.

– Полтора мегакредита за поездку туда-обратно – если он останется жив-здоров и сохранит личность, без учета естественных причин. Но обратите внимание на следующее: только один килокредит, если вы доставите его на Землю мертвым.

Джон Фишер потер подбородок. С подозрением опустил взгляд на Редлэди, который сел, затем поднял на доктора, голова которого подпирала потолок.

Голос сзади произнес:

– Соглашайтесь, господин финансовый секретарь. Если мальчик будет мертв, деньги ему не понадобятся. Вы не можете сражаться с Инструментарием, вы не можете урезонить Инструментарий и не можете его купить. Если посчитать, сколько они забирали все эти тысячи лет, сейчас у них струна больше, чем у нас. И он где-то спрятан. Эй, ты! – грубо сказал Билл лорду Редлэди. – Есть мысли, сколько стоит Инструментарий?

Лорд Редлэди нахмурил лоб.

– Никогда об этом не задумывался. Надо полагать, у него есть предел. Но я никогда об этом не думал. Однако мы ведем бухгалтерию.

– Вот видите, – сказал Билл. – Даже Инструментарий не захочет терять деньги. Соглашайтесь на условия доктора, Редлэди. Принимайте предложение, Фишер. – То, что он обратился к ним по фамилиям, было крайней неучтивостью, но мужчин его слова убедили.

– Я согласен, – произнес Редлэди. – Это очень похоже на страховой полис, которых мы не продаем. Я внесу это как пункт на случай чрезвычайной ситуации.

– Я принимаю предложение, – сказал Джон Фишер. – Пройдет еще не одна тысяча лет, прежде чем севстралийский финансовый секретарь заплатит за подобный билет, но оно того стоит – для него. Я приведу это в соответствии с его счетами. С нашей планетой.

– А я буду свидетелем, – добавил доктор.

– Нет, не будешь, – свирепо возразил Билл. – У мальчика здесь есть только один друг, и это я. Свидетелем буду я.

Трое мужчин посмотрели на него.

Он встретил их взгляд, но сломался первым.

– Сэры и господа, прошу, позвольте мне быть свидетелем.

Лорд Редлэди кивнул и открыл консоль. Вместе с Джоном Фишером надиктовал ей контракт. В конце Билл выкрикнул свое полное имя как свидетель.

Две женщины привели в комнату Рода Макбана, совершенно голого. Он был безупречно чист и смотрел прямо перед собой, словно видел бесконечный сон.

– Это операционная, – сказал лорд Редлэди. – Я опрыскаю нас всех антисептиком, если вы не возражаете.

– Разумеется, – согласился доктор. – Это необходимо.

– Вы собираетесь разрезать и сварить его… прямо здесь и сейчас? – воскликнула тетушка Дорис.

– Здесь и сейчас, – ответил лорд Редлэди, – если доктор одобряет. Чем раньше он отбудет, тем с большей вероятностью выживет.

– Я согласен, – откликнулся доктор. – И одобряю.

Он взял Рода за руку и повел в комнату с длинным гробом и маленьким ящиком. По какому-то знаку Редлэди стены распахнулись, открыв полностью оснащенную операционную.

– Подождите минутку, – сказал лорд Редлэди. – Захватите с собой коллегу.

– Разумеется, – ответил доктор.

Услышав, что о ней говорят, обезьяна выпрыгнула из своей корзины.

Они вместе с доктором увели Рода в маленькую сверкающую комнату и закрыли за собой дверь.

Оставшиеся нервно уселись.

– Господин и владелец Редлэди, – сказал Билл, – раз уж я остался, можно мне еще того напитка?

– Конечно, сэр и господин, – ответил лорд Редлэди, понятия не имея, как обращаться к Биллу.

Род не кричал, не бился и не протестовал. Жуткий, липкий, сладкий запах незнакомых лекарств сочился из вентиляции. Две женщины молчали. Появилась Элеанор, завернутая в огромное полотенце, и села рядом с ними. Когда пошел второй час операции, Лавиния начала всхлипывать. Она ничего не могла с собой поделать.

Глава 9 Ловушки, состояния и наблюдатели

Все мы знаем, что ни одна система связи не застрахована от утечек. Даже в масштабных коммуникационных паттернах Инструментария имелись слабые места, прогнившие точки, болтливые люди. Компьютер Макартуров-Макбанов, спрятанный во Дворце ночного губернатора, имел достаточно времени, чтобы проработать абстракные экономические и метеорологические расклады, однако ему были неведомы человеческая любовь и злоба. Все сообщения, касавшиеся спекуляций Рода на будущем урожае сантаклары и экспорте струна, были отправлены открыто. Неудивительно, что обитатели многих миров сочли Рода шансом, возможностью, жертвой, благодетелем или врагом. Всем нам известно старое стихотворение:

Где удача – там и жажда,

Шелест денег любит каждый,

Сдай мамулю дорогую,

Куш сорви, купи другую.

Кто-то падает и бьется —

Нам фортуна улыбнется.

Оно было уместно и в данной ситуации. От новостей людей бросало в жар и холод.


На Земле, в тот же день, в самом Землепорту

Комиссар Тидринкер постучал карандашом по зубам. Четыре мегакредита денег СНЗ – и будет больше, намного больше.

Тидринкер жил в лихорадке вечного унижения. Он сам его выбрал. Оно называлось «почетным позором» и применялось к бывшим лордам Инструментария, которые предпочли долгую жизнь службе и чести. Он был тысячником; это означало, что он променял свою карьеру, репутацию и власть на жизнь длиной в тысячу или более лет. (Инструментарий давным-давно установил, что лучший способ защитить своих членов от соблазна – соблазнить их самому. Предлагая «почетный позор» и низкие, безопасные посты тем лордам, которые могли поддаться соблазну обменять тайны Инструментария на долгую жизнь, он выявлял собственных потенциальных изменников. Тидринкер был одним из них.)

Он видел новости – и он был опытным, умным человеком. Деньги ничем не могли помочь ему с Инструментарием – но творили чудеса на Земле. Он мог купить толику чести. Быть может, он даже мог подделать записи и снова жениться. Тидринкер слабо покраснел, хотя прошли сотни лет с тех пор, как первая жена обрушилась на него, когда увидела его прошение о долгой жизни и почетном позоре: «Давай, дурак, живи. Живи и смотри, как я умираю без тебя, через пристойные четыреста лет, отпущенные каждому, кто трудится и желает этого. Смотри, как умирают твои дети и твои друзья, как устаревают все твои увлечения и идеи. Действуй, кошмарное ничтожество, и дай мне умереть человеком!»

Несколько мегакредитов помогли бы с этим справиться.

Тидринкер отвечал за прибывающих посетителей. Его недочеловек, созданный на основе быка Б’данк, был смотрителем пауков-мусорщиков – полуручных насекомых, весивших одну тонну, которые выполняли срочную работу, если службы башни не справлялись. Ему не потребуется слишком долго терпеть этого севстралийского торговца – лишь один записанный заказ и быстрое убийство.

А может, и нет. Если он попадется Инструментарию, его будет ждать наказание сном, приговор хуже ссылки на саму Шайол.

А может, и да. Если у него получится, он избавится от почти бесконечной скуки и получит несколько десятилетий отчаянного веселья.

Он снова постучал по зубам.

– Ничего не делай, Тидринкер, – сказал он себе, – а думай, думай, думай. Эти пауки выглядят весьма многообещающе.


На Виола-Сайдерея, в совете Воровской гильдии

– Выведите два переоснащенных полицейских крейсера на орбиту вокруг солнца. Пометьте их как сдаваемые напрокат или выставленные на продажу, чтобы нам не пришлось разбираться с полицией.

– Поместите агента на каждый лайнер, направляющийся на Землю в указанный временной промежуток.

– Помните, нам не нужен этот человек. Только его багаж. У него точно будет при себе полтонны струна. С таким состоянием он сможет оплатить все долги, что мы набрали из-за того дела Боцарта. Забавно, что от Боцарта до сих пор нет вестей. Никаких.

– Отправьте трех старших воров в сам Землепорт. Дайте им с собой фальшивый струн, разбавленный в пропорции один к тысячи, чтобы они при возможности смогли подменить багаж…

– Я знаю, что все это стоит денег, но чтобы добыть деньги, нужно их потратить. Согласны, господа воры?

За столом раздался хор согласных голосов, и только один старый, мудрый вор сказал:

– Мое мнение вам известно.

– Да, – ответил председатель с невыразительной, учтивой ненавистью, – ваше мнение нам известно. Грабить трупы. Подчищать кораблекрушения. Быть гиенами в человечьем обличье, а не волками.

– Изложено грубо, но верно – и беспроигрышно, – откликнулся старик с неожиданной усмешкой.

– Будем голосовать? – спросил председатель, оглядывая собравшихся за столом.

Послышалось общее «нет».

– В таком случае, принято, – сказал председатель. – Бейте сильно – и цельтесь в мелкую мишень, а не в крупную.


В десяти километрах под поверхностью Земли

– Он идет, отец! Он идет!

– Кто идет? – произнес голос, гулкий, как огромный барабан.

О’ламелани произнесла, словно молитву:

– Тот, кто благословен, тот, кто предназначен, поручитель наших людей, новый посланник, о котором договорились робот, крыса и копт. Он идет с деньгами, чтобы помочь нам, чтобы спасти нас, чтобы открыть нам дневной свет и небесные своды.

– Это богохульство – произнес О’телекели.

Девушка умолкла. Она не просто уважала своего отца, но и поклонялась ему как своему личному религиозному лидеру. Его огромные глаза пылали, словно могли сквозь тысячи метров грязи и камня заглянуть в глубины космоса. Быть может, он действительно видел так далеко… Даже его собственные люди не знали пределов его силы. Его белое лицо и белые перья придавали взгляду проницательных глаз удивительную пронзительность.

Спокойно, мягко он добавил:

– Дорогая, ты ошибаешься. Мы просто не знаем, кто на самом деле этот человек, Макбан.

– Разве это не могло быть записано? Не могло быть обещано? – взмолилась она. – Именно с той стороны Космоса робот, крыса и копт прислали свое особенное послание: «Из глубочайших глубин он придет, неся неисчислимые богатства и верное освобождение». Значит, это может происходить сейчас! Ведь может?

– Дорогая, – ответил он, – твои представления об истинном богатстве по-прежнему весьма примитивны, если ты думаешь, что оно измеряется в мегакредитах. Почитай Зарисовку книги, потом подумай и расскажи мне, что надумала. Но до тех пор – никакой болтовни. Мы не должны волновать наш бедный, угнетенный народ.


Временный совет Содружества Старой Северной Австралии

– Все отбросы всех миров. Они накинутся на нашего глупого мальчика.

– Верно.

– Если он останется здесь, они явятся сюда.

– Верно.

– Пусть отправляется на Землю. У меня предчувствие, что мелкий проходимец Редлэди сегодня же похитит его и избавит нас от неприятностей.

– Верно.

– Через некоторое время он сможет вернуться. Он не нарушит нашу потомственную маскировку, у него вполне глупый вид. Боюсь, он весьма умен, однако, по земным меркам, он деревенщина.

– Верно.

– Следует ли нам выслать еще пару десятков Родов Макбанов и окончательно запутать нападающих?

– Нет.

– Почему нет, господин и владелец?

– Потому что это умный ход. Мы полагаемся на то, чтобы никогда не выглядеть умными. Предлагаю лучшую альтернативу.

– Какую?

– Сообщить всем действительно опасным мирам, что нам известно, будто хороший двойник может наложить лапу на денежки Макбана. Высказать это предположение так, чтобы они не сообразили, что оно исходит от нас. На ближайшие пару сотен лет звездные пути окажутся забиты Родами Макбанами с паршивым севстралийским акцентом. И никто не догадается, что за всем этим стоим мы. Глупость – вот ключевое слово, друзья. Если они когда-нибудь осознают, что мы умны, нам крышка. – Говорящий вздохнул. – Как, по мнению этих чертовых придурков, наши праотцы спаслись с Парадиза-семь, если были глупы? Как, по их мнению, мы тысячи лет удерживаем эту хитрую монополию? Они глупы, потому что им это не пришло в голову, но давайте не будем наводить их на мысли. Верно?

– Верно.

Глава 10 Изгнание по соседству

Род проснулся со странным ощущением комфорта. В уголке его разума сохранились адские воспоминания – ножи, кровь, лекарства, обезьяна в роли хирурга. Ужасные сны! Он огляделся – и немедленно попытался выпрыгнуть из кровати.

Весь мир был охвачен огнем!

Ярким, пылающим, невыносимым огнем, как от реактивного двигателя.

Но кровать держала Рода. Он осознал, что удобная свободная рубашка была оснащена лентами, и эти ленты каким-то образом крепились к кровати.

– Элеанор! – крикнул он. – Подойди сюда!

Он вспомнил нападение безумной птицы, Лавинию, везущую его в жилище умного землянина, лорда Редлэди. Вспомнил препараты и суету. Но это… что это такое?

Дверь открылась, и в нее тоже хлынул невыносимый свет. Казалось, словно с неба Старой Северной Австралии сорвали все облака, оставив только пылающие небеса и огненное солнце. Некоторым людям доводилось повидать такое, когда погодные машины ломались и ураган проделывал в облаках дыру, но этого определенно не случалось ни при жизни Рода, ни при жизни его деда.

Вошедший в комнату мужчина был дружелюбным – но не был севстралийцем. У него были узкие плечи, вряд ли он смог бы поднять корову, а его лицо отмывали так долго и так тщательно, что оно напоминало младенческое. На мужчине был странный медицинский костюм белого цвета, а за улыбкой сквозила готовность выказать профессиональное сочувствие, свойственное хорошему врачу.

– Я вижу, нам лучше, – сказал он.

– Что это за земля? – спросил Род. – Спутник? Здесь очень странно.

– Это не Земля, приятель.

– Я знаю. Я никогда там не был. Что это за место?

– Марс. Старая звездная станция. Меня зову Жанжак Вомакт.

Род так исковеркал имя, что мужчине пришлось повторить его по буквам. Когда они с этим разобрались, Род вернулся к делу.

– Где находится Марс? Вы можете меня отвязать? Когда этот свет погаснет?

– Я сейчас же отвяжу вас, – ответил доктор Вомакт, – но оставайтесь в постели и подождите, пока мы не принесем вам еду и не возьмем кое-какие анализы. Это солнечный свет. Я бы сказал, он погаснет часов через семь по местному времени. Сейчас позднее утро. Вы не знаете, что такое Марс? Это планета.

– Вы хотите сказать, Новый Марс, – гордо уточнил Род. – С огромными магазинами и зоологическими садами.

– Единственные магазины, что здесь есть, это кафетерий и военторг. Новый Марс? Я где-то про него слышал. Там действительно большие магазины и какие-то выставки животных. Слоны, которых можно подержать в ладони. Такое там тоже имеется. Но это не он. Погодите, я передвину вашу кровать к окну.

Род с любопытством выглянул в окно. Зрелище оказалось пугающим. На голом, темном небе не было ни облачка. Кое-где виднелись дыры. Они выглядели почти как «звезды», которые люди видели из космических кораблей, перемещаясь с одной облачной планеты на другую. Надо всем этим преобладал единственный жуткий, взрывной источник света, который неподвижно висел высоко в небе и не гас. Род осознал, что пытается заслониться от взрыва, но поза стоявшего рядом врача свидетельствовала о том, что доктор Вомакт нисколько не боится этой хронической водородной бомбы, чем бы она ни была.

Пытаясь говорить ровным, а не срывающимся, как у мальчишки, голосом, Род спросил:

– Что это?

– Солнце.

– Не пудри мне мозги, приятель. Выкладывай начистоту. Все зовут свою звезду солнцем. Что это за солнце?

– Солнце. Изначальное. Солнце самой Старой Земли. А это – обычный Марс. Даже не Старый Марс. И уж точно не Новый Марс. Это сосед Земли.

– Эта штука никогда не гаснет, не взрывается – ба-бах! – и не падает?

– Солнце? – уточнил доктор Вомакт. – Надо полагать, нет. Думаю, оно казалось точно таким же вашим и моим предкам полмиллиона лет назад, когда все мы бегали голые по Земле. – Разговаривая, доктор занялся делом. Он рассек воздух странным на вид маленьким ключом, и ленты развязались. Перчатки свалились с ладоней Рода. Он посмотрел на свои руки в ослепительном свете – и они показались ему чужими, гладкими, голыми и чистыми, как руки доктора. Жутковатые воспоминания начали возвращаться к Роду, однако телепатическое увечье сделало его осторожным и чувствительным, и он не выдал себя.

– Если этот Старый Марс, тогда почему вы разговариваете со мной на старом северном австралийском языке? Я думал, мы одни во всей вселенной до сих пор говорим на древнем аглицком. – Он горделиво, пусть и неуклюже, перешел на старый общий язык: – Видите, назначенные члены моей семьи также научили меня этому языку. Я никогда прежде не был в другом мире.

– Я говорю на вашем языке, потому что выучил его, – ответил доктор. – А выучил я его потому, что вы мне за это заплатили и очень щедро. В те месяцы, что мы вас собирали, ваш язык мне весьма пригодился. Мы не будем сегодня обсуждать вопросы памяти и личности, но я уже беседовал с вами сотни часов.

Род попытался заговорить.

Он не смог вымолвить ни слова. У него в горле пересохло, и он боялся, что сейчас извергнет из себя всю еду – если было что извергать.

Доктор дружелюбно положил руку ему на предплечье.

– Спокойно, господин и владелец Макбан, спокойно. Мы все это делаем, когда выходим.

Я был мертв? – прохрипел Род. – Мертв. Я?

– Не совсем мертв, но близко к этому, – ответил доктор.

– Ящик! Тот маленький ящичек! – воскликнул Род.

– Что за ящичек?

– Пожалуйста, доктор! Тот, в котором я прибыл!

– Тот ящик не был таким уж маленьким, – заметил доктор Вомакт. Он развел руки и очертил в воздухе предмет размером с маленькую дамскую шляпную коробку, которую Род видел в личной операционной лорда Редлэди. – Он был такого размера. Ваша голова прибыла в натуральную величину. Вот почему нам без проблем удалось вернуть вам нормальный вид, несмотря на спешку.

– А Элеанор?

– Ваша спутница? Она тоже добралась. Корабль никто не перехватил.

– Вы хотите сказать, что все остальное тоже правда? И я по-прежнему самый богатый человек во вселенной? И я покинул свой дом? – Роду хотелось стукнуть по одеялу, но он сдержался.

– Рад видеть, что вы столь эмоционально относитесь к своему положению, – сказал доктор Вомакт. – Вы проявляли бурные эмоции под действием успокоительных и обезболивающих препаратов, но я начал тревожиться о том, как помочь вам осознать ваше истинное положение, когда вы вернетесь к нормальной жизни – а вы к ней вернулись. Простите, что я так выражаюсь. Я похож на говорящий медицинский журнал. Трудно общаться с пациентом как с другом, даже когда он по-настоящему тебе нравится.

Вомакт был невысоким, на голову ниже Рода, но настолько изящно сложенным, что не казался коротышкой или карликом. У него было худое лицо, непокорные черные волосы торчали во все стороны. Севстралийцы сочли бы такую моду эксцентричной; судя по тому, что другие земляне отращивали длинные, буйные шевелюры, на Земле это было популярно. Род счел это глупым, но не отталкивающим.

Впечатление производила не внешность Вомакта, а его личность, сочившаяся из всех пор. Он мог проявить спокойствие, если знал, благодаря своему медицинскому чутью, что доброта и безмятежность уместны, но эти качества не были ему свойственны. Он был оживленным, эмоциональным, энергичным, чрезвычайно разговорчивым – но достаточно чувствительным по отношению к собеседнику; он никогда не становился занудой. Даже среди севстралийских женщин Род не встречал ни одной, что выражала бы столь много столь свободно. Когда Вомакт говорил, его руки непрерывно двигались – очерчивали, описывали, поясняли вопросы, которые он обсуждал. Во время разговора он улыбался, хмурился, вопросительно вскидывал брови, удивленно глядел, изумленно отводил глаза. Род привык видеть пары севстралийцев, ведущих долгие телепатические беседы, говря и служая друг друга, сидя в расслабленных, неподвижных позах, в то время как их разумы общались напрямую. Произносить все это вслух – для севстралийца такое зрелище казалось удивительным. Было что-то изящное и приятное в живости этого земного доктора, столь отличавшейся от быстрой, опасной решительности лорда Редлэди. Род начал думать, что если на Земле много людей и все они похожи на Вомакта, это место должно быть милым, но сбивающим с толку. Однажды Вомакт намекнул, что у него необычная семья, и потому даже в долгие, утомительные годы совершенства, когда у всех прочих были номера, они, пусть и втайне, сохранили семейное имя.

Как-то во второй половине дня Вомакт предложил прогуляться по марсианской равнине к руинам первого человеческого поселения на Марсе, до которого было несколько километров.

– Придется идти пешком, – сказал он, – но шагать в этих шлемах нетрудно. Физическая нагрузка пойдет тебе на пользу. Ты молод, и тебе нужно поддерживать форму.

Род согласился.

Они успели подружиться.

Род обнаружил, что доктор вовсе не так молод, хотя на вид он казался всего лет на десять старше него. Вомакту исполнилось сто десять, и десять лет назад он прошел первый курс омоложения. Он сможет пройти еще два курса, а потом его ждала смерть в возрасте четырехсот лет, если сохранится текущий порядок на Марсе.

– Вы, мистер Макбан, можете считать себя дикарем и баламутом. Могу гарантировать, братец, что на Земле сейчас царит такой веселый хаос, что они тебя даже не заметят. Ты слышал о Переоткрытии человека?

Род замешкался. Он не особо прислушивался к новостям, но не хотел выставить свою планету более невежественной, чем та была на самом деле.

– Что-то насчет языка, да? И продолжительности жизни? Я не обращал внимания на инопланетные новости, если только это не были технологические изобретения или крупные битвы. Полагаю, некоторые жители Старой Северной Австралии проявляют чрезвычайный интерес к Старой Земле. Так что это было?

– Инструментарий наконец приступил к реализации большого плана. На Земле не было ни опасностей, ни надежд, ни наград, ни будущего, за исключением бесконечности. Каждый человек с вероятностью тысяча к одному мог прожить четыреста лет, которые отпускали людям, отрабатывавшим полный период тем, что занимали себя делом…

– Почему не все так поступали? – перебил Род.

– Инструментарий очень справедливо разобрался с «коротышками». Когда они достигали семидесяти, он предлагал им восхитительные, волнующие запретные удовольствия. Вещи, совмещавшие электронику, наркотики и секс в субъективном сознании. Любой, у кого было мало работы, в конце концов, подсаживался на «блаженства» и в итоге умирал от удовольствия. Кому нужны омоложения на какую-то сотню лет, когда можно каждую ночь проживать пять-шесть тысячелетий в оргиях и приключениях?

– Звучит жутко, – сказал Род. – У нас есть Комнаты смеха, но люди погибают в них сразу. И не бродят по окрестностям, умирая среди соседей. Какими ужасными им должны казаться контакты с нормальными людьми!

Лицо доктора Вомакта затуманили гнев и печаль. Он отвернулся и посмотрел на бесконечные марсианские равнины. Милая голубая Земля мирно висела в небесах. Вомакт посмотрел на нее с ненавистью и ответил, по-прежнему не глядя на Рода:

– Вы попали в точку, мистер Макбан. Моя мать была «коротышкой». Когда она сдалась, отец присоединился к ней. А я нормальный. И вряд ли когда-нибудь справлюсь с тем, что это со мной сделало. Разумеется, они не были моими настоящими родителями – в мою семью подобная грязь не проникла, – но они были моими последними усыновителями. Я всегда считал вас, севстралийцев, безумными богатыми варварами, поскольку вы убиваете подростков, если те мало прыгают или по какой-то аналогичной глупой причине, но, признаю, вы честные варвары. Вы не живете в квартирах, провонявших сладким, тошнотворным запахом смерти…

– Что такое квартира?

– То, где мы живем.

– Ты имеешь в виду дом, – уточнил Род.

– Нет, квартира – это часть дома. Двести тысяч квартир иногда составляют один большой дом.

– Ты хочешь сказать, что двести тысяч семей собираются в одной огромной гостиной? – спросил Род. – Тогда эта комната должна быть несколько километров в длину!

– Нет, нет, нет! – усмехнулся доктор. – В каждой квартире есть отдельная гостиная со спальными отсеками, которые выезжают из стены, отсек для еды, ванная комната для тебя и твоих гостей, которые могут захотеть принять с тобой ванну, зимний сад, кабинет и личная комната.

– Что такое личная комната?

– Это, – сказал доктор, – маленькая комната, где мы занимаемся вещами, которых не хотим делать при членах семьи.

– У нас это называется туалетом, – заметил Род.

Доктор остановился.

– Вот почему так трудно объяснить вам, что происходит на Земле. Вы ископаемые, вот вы кто. Вы говорите на старом аглицком языке, вы сохраняете семейную систему и свои имена, у вас бесконечная жизнь…

– Не бесконечная, а просто долгая, – возразил Род. – Мы зарабатываем ее трудом и расплачиваемся за нее экзаменами.

У доктора был виноватый вид.

– Я не хотел критиковать вас. Просто вы другие. Совсем не такие, как земляне. Вы бы сочли Землю нечеловеческой. Возьмем квартиры, про которые мы говорили. Две трети из них пустуют. Возьмем недолюдей, вселяющихся в подвалы. Утраченные записи, забытые профессии. Если бы мы не создали таких прекрасных роботов, все бы сразу развалилось на части. – Он посмотрел Роду в глаза. – Я вижу, что ты меня не понимаешь. Давай рассмотрим практический пример. Ты можешь представить, что убиваешь меня?

– Нет, – ответил Род. – Ты мне нравишься.

– Я имею в виду не это. Не настоящих нас с тобой. Представь, что ты не знаешь меня и обнаруживаешь, что я подбираюсь к твоим овцам или краду твой струн.

– Ты не можешь украсть мой струн. Наше правительство перерабатывает его за меня, и у тебя не получится до него добраться.

– Ладно, ладно, пускай не струн. Просто представь, что я прилетел на твою планету без разрешения. Как бы ты меня убил?

– Я бы не стал тебя убивать. Я бы сообщил в полицию.

– Представь, что я угрожаю тебе оружием?

– В таком случае тебя ждет сломанная шея, – ответил Род. – Или нож в сердце. Или взрыв мини-бомбы поблизости.

– Ну вот! – воскликнул доктор с широкой ухмылкой.

– Что – вот? – не понял Род.

– Ты знаешь, как при необходимости убить человека.

– Это знают все граждане, – сказал Род, – но это не означает, что они этим занимаются. Мы не проводим все время, колотя друг друга в буше, как, я слышал, считают некоторые земляне.

– Именно, – кивнул Вомакт. – Вот это и пытается сейчас сделать Инструментарий для всего человечества. Сделать жизнь достаточно опасной и интересной, чтобы она вновь стала реальной. У нас есть болезни, опасности, драки, риски. Это чудесно.

Род оглянулся на группу строений, которые они покинули.

– На Марсе я ничего такого не видел.

– Это военное учреждение. Оно не участвует в Переоткрытии человека до тех пор, пока его последствия не будут лучше изучены. Здесь, на Марсе, мы по-прежнему ведем совершенную четырехсотлетнюю жизнь. Ни опасностей, ни перемен, ни риска.

– Тогда почему у тебя есть имя?

– Его дал мне отец. Он был официальным героем Пограничных миров, который вернулся домой и умер «коротышкой». Инструментарий позволил таким людям получить имена первыми, прежде чем дал эту привилегию всем.

– Что ты здесь делаешь?

– Работаю.

Доктор пошел дальше. Род не испытывал благоговения перед ним. Он был таким беззастенчивым болтуном, как и большинство других землян, что было трудно не чувствовать себя непринужденно в его присутствии. Род мягко взял Вомакта за руку.

– Есть кое-что еще…

– Тебе это известно, – ответил Вомакт. – У тебя хорошая интуиция. Могу ли я сказать тебе?

– Почему нет? – спросил Род.

– Ты мой пациент. Это может быть несправедливо по отношению к тебе.

– Говори, – сказал Род. – Ты же знаешь, что я крепкий.

– Я преступник, – сообщил доктор.

– Но ты жив, – возразил Род. – В моем мире мы убиваем преступников или высылаем с планеты.

– Меня и выслали, – сказал Вомакт. – Это не мой мир. Для большинства из нас Марс – не дом, а тюрьма.

– Что ты сделал?

– Это слишком чудовищно… – ответил врач. – Мне самому стыдно. Меня приговорили к условно-условному.

Род кинул на Вомакта быстрый взгляд. На мгновение ему показалось, будто он стал жертвой ужасного, невозмутимого розыгрыша. Но врач был серьезен; его лицо выражало смятение и скорбь.

– Я взбунтовался, сам того не зная, – сказал доктор. – На Земле люди могут говорить все, что вздумается, и могут печатать до двадцати экземпляров того, что им нужно напечатать, но больше – это массовая коммуникация. Она противозаконна. Когда началось Переоткрытие человека, мне дали испанский язык. Я провел тщательную работу, чтобы выпустить La Prensa. Шутки, диалоги, воображаемые объявления, сообщения о том, что происходило в Древнем мире. Но потом мне в голову пришла светлая идея. Я отправился в Землепорт и получил новости с прибывающих кораблей. О том, что происходит здесь. Что происходит там. Ты представить себе не можешь, Род, насколько занимательно человечество! А наши поступки… такие странные, такие забавные, такие жалкие. Есть даже новости о машинах, с пометкой «только для служебного пользования». Я это проигнорировал и напечатал один выпуск, который содержал исключительно правду: настоящий выпуск, с настоящими фактами. Я выпустил настоящие новости. Род, небеса рухнули. Всех людей, которым был назначен испанский, подвергли проверке на стабильность. Меня спросили: я знаю закон? Конечно, ответил я. Никакой массовой коммуникации, только в рамках правительства. Новости – это мать мнения, мнение – причина массовых заблуждений, заблуждения – источник войны. Закон был очевиден, и я думал, что он не имеет значения. Я думал, это всего лишь старый закон.

– Я ошибался, Род, ошибался. Меня обвинили не в нарушении закона о новостях. Меня обвинили в мятеже – против Инструментария. И сразу приговорили к смерти. Приговор сделали условным – при условии, что я покину планету и буду примерно себя вести. Когда я прибыл сюда, приговор сделали вдвойне условным. При условии, что мой поступок не приводит к плохим последствиям. Но я не могу этого выяснить. Я могу в любой момент вернуться на Землю. С этим проблем нет. Если они сочтут, что последствия моего проступка по-прежнему проявляются, меня накажут сном или отправят на ту ужасную планету. Если сочтут, что он больше не имеет значения, с усмешкой восстановят мои гражданские права. Но они не знают самого страшного. Мой недочеловек выучил испанский, и недолюди втайне продолжают выпускать газету. Я даже представить не могу, что они со мной сделают, если обнаружат это и будут считать, что всему положил начало я. Как по-твоему, я неправ, Род?

Род уставился на него. Он не привык судить взрослых, особенно по их собственной просьбе. На Старой Северной Австралии люди держали дистанцию. Существовало подобающее поведение – и самым подобающим было общаться исключительно с людьми своей возрастной группы.

Род попытался быть честным, рассуждать по-взрослому. Он сказал:

– Конечно, вы неправы, господин и доктор Вомакт. Но не слишком неправы. Никому из нас не следует шутить с войной.

Вомакт схватил Рода за руку. Этот жест был истерическим, почти уродливым.

– Род, – напряженно прошептал он, – ты богат. Ты принадлежишь к важному семейству. Ты сможешь отвезти меня на Старую Северную Австралию?

– Почему нет? – сказал Род. – Я могу заплатить за всех гостей, за которых пожелаю.

– Нет, Род, я имел в виду не это. Как иммигранта.

Пришла очередь Рода напрячься.

– Иммигранта? – переспросил он. – Наказание за иммиграцию – смерть. Мы убиваем собственных людей, чтобы сократить численность популяции. Неужели ты думаешь, что мы позволим чужакам селиться вместе с нами? И струн. Как насчет него?

– Забудь, Род, – ответил Вомакт. – Я больше тебя не потревожу. И больше не буду об этом упоминать. Тяжко прожить столько лет, когда смерть готова в любой момент открыть дверь, позвонить в звонок, оказаться на следующей странице файла сообщений. Я так и не женился. Не смог. – Тут его живой ум обратился к более радостной теме, лицо повеселело. – Но у меня есть лекарство, Род, лекарство для врачей, даже для мятежников. Ты знаешь, о чем я?

– Транквилизатор? – Род по-прежнему был шокирован непристойностью упоминания иммиграции на Севстралию. Он не мог мыслить здраво.

– Работа, – ответил маленький доктор, – вот мое лекарство.

– Работа – это всегда хорошо, – сказал Род, сам понимая напыщенность своих слов. День лишился магии.

Доктор тоже это почувствовал. Он вздохнул.

– Я покажу тебе старые строения, которые люди с Земли построили первыми. А потом вернусь к работе. Ты знаешь, в чем состоит моя основная работа?

– Нет, – вежливо ответил Род.

– В тебе, – сказал доктор Вомакт с одной из своих грустно-веселых, проказливых улыбок. – Ты здоров, но этого недостаточно. Я должен сделать тебя неубиваемым.

Они добрались до зданий.

Может, руины и были старыми, но особого впечатления не производили. Они напоминали дома на более скромных севстралийских фермах.

На обратном пути Род очень небрежно спросил:

– Что вы собираетесь со мной делать, сэр и доктор?

– Все, что пожелаешь, – легкомысленно ответил Вомакт.

– Я серьезно. Что?

– Ну, – ответил Вомакт, – лорд Редлэди прислал целый куб предложений. Сохранить твою личность. Сохранить образы на твоей сетчатке и в мозгу. Изменить твою внешность. Превратить твою работницу в молодого человека, который будет выглядеть совсем как ты.

– Вы не можете так поступить с Элеанор. Она гражданин.

– Только не на Марсе. Здесь она твой багаж.

– Но ее законные права!

– Это Марс, Род, но это территория Земли. Она подчиняется земным законам. Напрямую управляется Инструментарием. Мы можем так поступить. Вопрос в другом: согласишься ли ты притвориться недочеловеком?

– Я никогда их не видел. Откуда мне знать? – ответил Род.

– Ты в состоянии вынести такой позор?

Род рассмеялся.

Вомакт вздохнул.

– Вы, севстралийцы, – забавные люди. Я бы скорее умер, чем согласился, чтобы меня приняли за недочеловека. Такой стыд, такое осуждение! Однако лорд Редлэди сказал, что ты сможешь разгуливать по Земле свободный, как ветер, если мы выдадим тебя за человека-кота. Полагаю, можно сразу сообщить тебе. Твоя жена уже здесь.

Род остановился.

– Моя жена? У меня нет жены.

– Твоя жена-кошка, – объяснил доктор. – Разумеется, это не настоящий брак. Недолюдям это запрещено. Но у них есть спутники. Эти отношения похожи на брак, и иногда мы оговариваемся и называем их мужем и женой. Инструментарий уже прислал девушку-кошку в качестве твоей «жены». С Марса она отправится на Землю вместе с тобой. Вы будете парой везучих кошек, которые танцевали и выполняли акробатические трюки перед скучающим персоналом станции.

– А Элеанор?

– Полагаю, кто-то убьет ее, приняв за тебя. Ты ведь для этого ее взял? Ты достаточно для этого богат?

– Нет, нет, нет, – возразил Род, – такого богатства нет ни у кого. Придется придумать что-то другое.

Всю обратную дорогу они строили новые планы, чтобы защитить и Рода, и Элеанор.

Когда они вошли в шлюз и сняли шлемы, Род спросил:

– Эта моя жена, когда я смогу ее увидеть?

– Ты ее не пропустишь, – ответил Вомакт. – Она дикая, как огонь, и вдвое красивее.

– У нее есть имя?

– Конечно, есть, – ответил доктор. – У них у всех есть.

– И какое же?

– К’мелл.

Глава 11 Гостеприимство и засада

Люди ждали, тут и там. Если бы существовала общая служба новостей, все население Земли собралось бы в Землепорту, движимое любопытством, страстью или жадностью. Однако новости давным-давно запретили, и люди могли узнать только то, что касалось их лично; поэтому земные центры сохраняли спокойствие. Когда Род летел с Марса на Землю, тут и там его поджидали. Но в целом на Старой-Престарой Земле было тихо, если не считать постоянного бурления ее внутренних проблем.


На Земле, в день прилета Рода, в Землепорту

– Этим утром меня не пустили на совещание, а ведь я отвечаю за гостей. Значит, что-то затевается, – сказал комиссар Тидринкер своему недочеловеку Б’данку.

Б’данк в предвкушении скучного дня сидел на своем табурете в углу и жевал жвачку. Он знал о происходящем намного больше хозяина, причем получил информацию из тайных недочеловеческих источников, но не собирался делиться ею. Он поспешно проглотил жвачку и произнес обнадеживающим, спокойным бычьим голосом:

– Быть может, на то есть другая причина, сэр и хозяин. Если бы они планировали вас повысить, то не пустили бы на совещание. А вы определенно заслужили повышение, сэр и хозяин.

– Пауки готовы? – ворчливо спросил Тидринкер.

– Кому известны мысли огромного паука? – спокойно ответил Б’данк. – Вчера я три часа общался со старшим пауком на языке жестов. Он хочет двенадцать ящиков пива. Я сказал, что могу дать ему больше – целых десять. Бедняга не умеет считать, хотя думает, что умеет, и обрадовался, что сумел меня облапошить. Они отведут человека, которого вы укажете, к шпилю Землепорта и спрячут его так, что искать придется много часов. Когда появлюсь я с ящиками пива, они отдадут человека мне. Затем я выпрыгну в окно с этим человеком на руках. Очень немногие выходят из Землепорта наружу, и меня вряд ли заметят. Я отнесу человека в разрушенный дворец прямо под Бульваром Альфа-Ральфа, в тот, который мне показали вы, сэр и хозяин, и буду заботиться о нем там, пока вы не придете и не сделаете то, что должны сделать.

Тидринкер посмотрел на человека-быка. Крупное, румяное, красивое лицо было таким невыносимо спокойным, что Тидринкер рассердился. Он слышал, что люди-быки, будучи созданными из крупного рогатого скота, иногда страдали приступами неконтролируемой, неистовой ярости, однако в Б’данке он ничего подобного не замечал.

– Ты не волнуешься? – рявкнул Тидринкер.

– С чего мне волноваться, сэр и хозяин? Вы волнуетесь за нас обоих.

– Иди сделай из себя отбивную!

– Этот приказ невыполним, – ответил Б’данк. – Советую хозяину что-нибудь съесть. Это успокоит его нервы. Быть может, сегодня вообще ничего не произойдет, а настоящим людям очень трудно ничего не ждать. Я видел, как многие из них выходили из себя.

От этой чрезвычайной рассудительности Тидринкер заскрипел зубами, однако достал из ящика стола сушеный банан и принялся жевать.

Затем он кинул пристальный взгляд на Б’данка.

– Хочешь?

С удивительным, изящным проворством Б’данк соскользнул с табурета и, уже стоя у стола с протянутой огромной рукой, произнес:

– Да, сэр. Я обожаю бананы.

Тидринкер дал ему банан и сердито спросил:

– Ты уверен, что никогда не встречался с лордом Редлэди?

– Уверен, насколько может быть уверен недочеловек, – ответил Б’данк, жуя банан. – Мы никогда точно не знаем, что заложено в нашу исходную программу и кто это туда заложил. Мы – низшие, и нам не полагается знать. Запрещено даже спрашивать.

– Значит, ты признаешь, что можешь быть шпионом или агентом лорда Редлэди?

– Могу, сэр, но мне так не кажется.

– Ты знаешь, кто такой Редлэди?

– Вы мне говорили, сэр, что это самый опасный человек во всей галактике.

– Это верно, – согласился Тидринкер, – и если я влезаю во что-то, подстроенное лордом Редлэди, можно с тем же успехом сразу перерезать себе горло.

– Было бы проще, сэр, вообще не похищать этого Рода Макбана, – заметил Б’данк. – Это единственный опасный элемент. Если вы ничего не сделаете, все пойдет своим чередом, тихо и спокойно.

– В этом и заключаются весь ужас и тревога! Все всегда идет своим чередом! Ты не думаешь, что я хочу выбраться отсюда, хочу вновь ощутить вкус власти и свободы?

– Может быть, сэр, – откликнулся Б’данк в надежде, что Тидринкер предложит ему еще один восхитительный сушеный банан.

Тидринкер, поглощенный своими мыслями, не предложил.

Он просто расхаживал по комнате, раздираемый надеждой, тревогой и ожиданием.


Вестибюль Колокола и Банка

Госпожа Джоанна Гнаде прибыла первой. Она была опрятна, хорошо одета, настороженна. Явившийся следом за ней лорд Жестокость задумался, есть ли у нее хоть какая-то личная жизнь. Среди глав Инструментария считалось дурным вкусом интересоваться личными делами другого главы, хотя полные, расписанные по дням и минутам личные истории каждого из них хранились в компьютере, который стоял на стойке в углу. Жестокость знал это, поскольку заглядывал в собственную историю от имени других глав, чтобы проверить, попали ли в записи незначительные нарушения им закона; они туда попали, все, кроме самого крупного, сделки с девушкой-кошкой К’мелл, которую он успешно скрыл от записывающих мониторов. (На записи он в это время просто дремал.) Если у госпожи Джоанны и были секреты, она хорошо их скрывала.

– Сэр и коллега, – сказала она, – я подозреваю вас в любопытстве – пороке, который обычно приписывают женщинам.

– В нашем с вами возрасте, госпожа, различия между характерами мужчин и женщин становятся неуловимыми. Если вообще существовали изначально. Мы с вами умные люди, и у нас нюх на опасности и тревоги. С некоторой вероятностью нас с вами интересует личность с невероятным именем Родерик Фредерик Рональд Арнольд Уильям Макартур Макбан. Видите, я все это запомнил! Весьма похвально, вы согласны?

– Весьма похвально, – откликнулась она тоном, опровергавшим ее слова.

– Я ожидаю его этим утром.

– Неужели? – осведомилась госпожа Гнаде на повышенной ноте, словно в его осведомленности было что-то непристойное. – В сообщениях об этом ничего не было.

– Именно, – с улыбкой согласился лорд Жестокость. – Я устроил так, чтобы солнечное излучение на Марсе несло два дополнительных знака после запятой, пока он там. Сегодня утром значения вернулись к трем знакам. Это означает, что он в пути. Весьма похвально, не так ли?

– Более чем, – откликнулась она. – К чему спрашивать меня? Не думала, что вы цените мое мнение. В любом случае почему вы так стараетесь ради этого дела? Почему просто не отправите его подальше, чтобы на возвращение ему понадобилась целая жизнь, даже со струном?

Он спокойно смотрел на нее, пока она не покраснела. И молчал.

– Я полагаю, мое… мое замечание было неуместным, – пролепетала она. – Вы, с вашим чувством справедливости. Вечно вы сваливаете всю вину на остальных.

– Я делаю это не специально, а лишь потому, что забочусь о Земле, – мягко ответил он. – Вам известно, что ему принадлежит эта башня?

– Землепорт? – воскликнула она. – Невозможно!

– Возможно, – возразил Жестокость. – Я собственнолично продал ее его агенту десять дней назад. За сорок мегакредитов в деньгах СНЗ. Это больше, чем есть на Земле в настоящий момент. Когда он их внес, мы начали выплачивать ему три процента годовых. И это не все, что он у меня купил. Я также продал ему океан, вон тот, который древние называли Атлантическим. И триста тысяч привлекательных недоженщин, обученных различным задачам, вместе с вдовьими правами семисот человеческих женщин соответствующего возраста.

– Хотите сказать, вы сделали все это, чтобы сэкономить земной казне три мегакредита в год?

– А вы бы поступили иначе? Не забудьте, это деньги СНЗ.

Она сжала губы. А потом расплылась в улыбке.

– Я никогда не встречала никого вроде вас, лорд Жестокость. Вы самый справедливый человек из всех, кого я знаю, – и все же не упускаете ни одной мелочи, когда есть возможность заработать!

– Это еще не все, – произнес он с хитрой, довольной улыбкой. – Вы читали Исправленную (ревизионную) шкалу, параграф семьсот одиннадцать – девятнадцать – тринадцать, за который сами проголосовали одиннадцать дней назад?

– Я его просмотрела, – ответила она оправдывающимся тоном. – Как и все мы. Он имел какое-то отношение к фондам Земли и фондам Инструментария. Представитель Земли не имел возражений. Мы все приняли его, потому что доверяем вам.

– Вы понимаете, что означает этот параграф?

– Честно говоря, нет. Он имеет какое-то отношение к этому богатому старику Макбану?

– Не думайте, будто он стар, – заметил лорд Жестокость. – Он вполне может оказаться молодым. Как бы там ни было, шкала налоговых ставок очень незначительно повышает ставки на килокредиты. Налоги на мегакредиты поровну распределяются между Землей и Инструментарием, при условии, что владелец не эксплуатирует свою собственность лично. Это один процент в месяц, как указано очень мелким шрифтом в сноске внизу седьмой страницы ставок.

– Хотите… хотите сказать, – со смехом произнесла она, – что, продав бедняге Землю, вы не только лишаете его трех процентов годовых, но и берете с него двенадцать процентов налогов? Благословенные ракеты, ну вы и псих. Я вас обожаю. Вы самый умный, самый удивительный из всех глав Инструментария, что у нас когда-либо были! – Для госпожи Джоанны Гнаде это была пламенная речь. Жестокость не знал, чувствовать себя оскорбленным или довольным.

Поскольку она была в редком хорошем расположении духа, он отважился упомянуть свой полусекретный проект:

– Как, по-вашему, моя госпожа, если мы получим все эти внезапные доходы, не потратить ли нам немного импортируемого струна?

Ее смех смолк.

– На что? – резко спросила она.

– На недолюдей. Лучших из них.

– О нет. О нет! Только не на животных, когда еще остались люди, которые страдают. С вашей стороны безумно думать об этом, мой лорд.

– Я безумен, – согласился он. – Конечно, безумен. Безумно жаден до справедливости. А это кажется мне простой справедливостью. Я не прошу равных прав. Всего лишь толику справедливости для них.

– Они недолюди, – решительно произнесла она. – Животные. – Как будто это заявление решало дело.

– Госпожа, вы никогда не слышали о собаке по имени Джоан? – В его вопросе явственно слышался намек.

Она его проигнорировала, равнодушно ответила: «Нет», – и принялась изучать повестку дня.


В десяти километрах под поверхностью Земли

Старые двигатели работали циклично, подобно приливам. От них пахло горячим маслом. Здесь, внизу, было не до роскоши. Жизнь и плоть стоили меньше транзисторов; и, кроме того, испускали намного более слабое излучение, которое можно детектировать. В стонущих недрах жили сокрытые, забытые недолюди. Они считали своего главу, О’телекели, волшебником. Иногда он тоже так считал.

С красивым белым лицом, напоминавшим мраморное изваяние бессмертия, с помятыми крыльями, устало прижатыми к телу, он позвал дитя своего первого яйца, девушку О’ламелани:

– Он идет, моя дорогая.

– Тот самый, отец? Обещанный?

– Богатый.

Ее глаза расширились. Она была его дочерью – но не всегда понимала его силу.

– Откуда ты знаешь, отец?

– Если я скажу тебе правду, ты согласишься, чтобы я сразу же стер ее из твоего разума, дабы защититься от предательства?

– Конечно, отец.

– Нет, – возразил мраморноликий человек-птица, – ты должна произнести правильные слова…

– Я обещаю, отец, что, если ты наполнишь мое сердце истиной и если моя радость от этой истины будет полной, я отдам твоему разуму мой разум целиком, без страха, надежды и оговорок, и попрошу тебя забрать из моего разума ту истину или ее части, которые могут причинить вред нашим людям, во имя Первого забытого, во имя Второго забытого, во имя Третьего забытого и ради С’джоан, которую мы все любим и помним!

Он поднялся. Он был высоким мужчиной. Его ноги оканчивались огромными птичьими ступнями с белыми когтями, мерцающими, как перламутр. Его гуманоидные ладони росли из суставов на крыльях; их он простер в древнейшем благословляющем жесте над ее головой, произнося истину звучным, гипнотическим голосом:

– Да будет истина твоей, дочь моя, чтобы ты благодаря ей обрела целостность и счастье. Познав истину, дочь моя, познай свободу и право забыть! Дитя, мое дитя, бывшее твоим братом, маленький мальчик, которого ты любила…

– Ойкасус! – произнесла она детским голосом, словно в трансе.

– О’йкасусу, которого ты помнишь, я, его отец, придал образ маленькой обезьяны, чтобы истинные люди приняли его за животное, а не за недочеловека. Они выучили его на хирурга и отправили к лорду Редлэди. Он прибыл вместе с этим юношей, Макбаном, на Марс, где встретил К’мелл, которую я рекомендовал лорду Жестокость для конфиденциальных поручений. Сегодня они возвращаются с Макбаном. Он уже купил Землю, или большую ее часть. Быть может, он нам пригодится. Ты узнала то, что должна была знать, дочь моя?

– Скажи мне, отец, скажи. Откуда ты знаешь?

– Запомни истину, девочка, а потом забудь ее! Послания идут с Марса. Мы не можем прикоснуться к Большой мигалке или машинам, кодирующим сообщения, но у каждого писца есть свой стиль. Посредством смены темпа работы друг может передавать настроения, идеи и – иногда – имена. Они отправляли мне слова «богатства, обезьяна, маленькая, кошка, девушка, все, добро» через тональность и скорость своих записей. Человеческие послания несут наши, и ни один шифровальщик в мире не сможет их найти. Теперь ты знаешь – и сейчас, сейчас, сейчас, сейчас забудешь!

О’ламелани посмотрела на него обычным взглядом, радостно улыбаясь.

– Это так мило и забавно, папочка, но я знаю, что только что забыла что-то хорошее и чудесное!

– Не забывай Джоан, – церемонно произнес он.

– Я никогда не забуду Джоан, – торжественно ответила она.

Глава 12 Небо парит в вышине

Род подошел к границе маленького парка. Это было совершенно не похоже ни на один корабль, который он видел или о котором слышал на Севстралии. Ни шума, ни тесноты, никаких признаков оружия – только симпатичный маленький домик, в котором размещались системы управления, ход-капитан, светопробойщики и стоп-капитан, а дальше – бескрайние зеленые травы. Он шагнул в эти травы с пыльной марсианской почвы. Слышались урчание и шелест. Фальшивое синее небо, очень красивое, укрывало его, словно полог.

Род чувствовал себя странно. У него были сорокасантиметровые усы, как у кота, росшие из верхней губы, по дюжине с каждой стороны. Доктор сделал радужки его глаз ярко-зелеными. Его уши были заостренными. Он выглядел как человек-кот и носил одежду профессионального акробата. К’мелл тоже.

Он не мог к ней привыкнуть.

По сравнению с К’мелл все севстралийские женщины казались мешками жира. Она была стройной, гибкой, гладкой, опасной и красивой; мягкой на ощупь, резкой в движении, быстрой, настороженной и хорошенькой. Ее рыжие волосы пылали шелковистостью животного огня. Она говорила сопрано, и ее голос звенел, как дикие колокольчики. Ее предков подвергли селекции, чтобы вывести самую соблазнительную девушку на Земле. Все получилось. Даже во сне К’мелл была чувственной. Ее широкие бедра и острые глаза возбуждали мужскую страсть. Ее кошачья опасность бросала вызов каждому мужчине. Глядя на нее, истинные мужчины понимали, что она кошка, и все равно не могли оторвать глаз. Человеческие женщины относились к ней как к чему-то постыдному. Она путешествовала под видом акробата, но уже по секрету сообщила Роду Макбану, что по профессии является «эскорт-девушкой», животным женского пола, сформированным и обученным как человек, чтобы приветствовать инопланетных гостей; закон и традиция требовали от нее внушать к себе любовь, но грозили смертью, если она ее примет.

Роду она нравилась, хотя поначалу он страшно смущался в ее присутствии. В ней не было чванливости, высокомерия, хвастовства. Когда она была поглощена делом, ее невероятное тело частично отходило на задний план, хотя уголком глаза Род постоянно его видел; именно ее разум, интеллект, чувство юмора помогли им продержаться те дни и часы, что они провели вместе. Он понял, что пытается произвести на нее впечатление взрослого человека, и обнаружил, что, благодаря спонтанной, искренней привязанности стремительного кошачьего сердца, ее нисколько не заботил его статус. Он просто был ее напарником, и их ждала общая работа. Он должен был остаться в живых, а она – сохранить ему жизнь.

Доктор Вомакт велел им не общаться с другими пассажирами, ничего не говорить друг другу и останавливать друг друга, если один из них заговорит.

Другие десять пассажиров смотрели друг на друга с неуютным изумлением. Все десять были Родом Макбаном.

Десять опознанных Родериков Фредериков Рональдов Арнольдов Уильямов Макартуров Макбанов сто пятьдесят первых, совершенно одинаковых. За исключением К’мелл и маленькой обезьяны-врача, О’гентура, единственным на корабле, кто не был Родом Макбаном, был сам Род Макбан. Он стал человеком-котом. Судя по всему, прочие верили, каждый сам по себе, что уж он-то точно настоящий Род Макбан, а остальные – пародии. Они следили друг за другом со смесью пессимизма и подозрения, сдобренной весельем, совсем как настоящий Род Макбан, окажись он на их месте. «Один из них, – сказал на прощание доктор Вомакт, – твоя спутница Элеанор с Севстралии. Другие девять – роботы с мышиным мозгом. Все они скопированы с тебя. Неплохо, да?» Он не мог скрыть профессионального удовлетворения.

И теперь всем им предстояло вместе увидеть Землю.

К’мелл подвела Рода к границе маленького мирка и мягко сказала:

– Я хочу спеть тебе «Песню башни», прежде чем мы прибудем в Землепорт.

И своим чудесным голосом она запела старинную песенку:

Любовь моя, лишь для тебя

Птицы кричат в вышине,

Небо парит в вышине,

Ветер летит в вышине —

К той вышине сердце стремится,

К доблестной той вышине.

Роду было немного смешно стоять и смотреть в пустоту, но также было приятно, потому что голова К’мелл лежала на его плече, а рукой он обнимал девушку. Казалось, она не только нуждается в нем, но и во всем доверяет ему. Она не выглядела взрослой – не выглядела заносчивой и необъяснимо занятой. Она была просто девушкой – и, на время, его девушкой. Это было приятно и заставляло Рода странным образом предвкушать будущее.

Быть может, придет время, когда у него будет своя постоянная девушка, не на день, а на всю жизнь, не перед лицом опасности, а перед лицом судьбы. Он надеялся, что сможет испытывать такие же спокойствие и привязанность в присутствии этой будущей девушки, какие испытывал в присутствии К’мелл.

К’мелл стиснула ему ладонь, словно предупреждая о чем-то.

Он посмотрел на нее, но она, глядя вперед, указала подбородком.

– Смотри, – сказала она. – Прямо впереди. Земля.

Он вновь посмотрел на пустое искусственное небо силового поля корабля. Оно было голубого цвета, монотонного, но приятного, и создавало ощущение глубины, которой в действительности не обладало.

Переход был таким быстрым, что Род сомневался, действительно ли его увидел.

Вот перед ним чистая, плоская синева.

А вот фальшивое небо расползается, словно разрезанное на огромные ленты, а те, в свою очередь, становятся голубыми пятнами и пропадают.

Теперь перед ним было другое синее небо – небо Земли.

Родины человечества.

Род сделал глубокий вдох. В это было трудно поверить. Само по себе небо не слишком отличалось от искусственного, окружавшего корабль на пути с Марса, но в нем чувствовались жизнь и влага, в отличие от всех других небес, о которых он когда-либо слышал.

Его изумил не облик Земли – его изумил запах. Внезапно он понял, что запах Старой Северной Австралии должен казаться землянам скучным, тусклым, пыльным. Воздух Земли пах жизнью. Пах растениями, водой, вещами, которых он не мог даже назвать. В воздухе были закодированы миллионы лет воспоминаний. В этом воздухе его люди пришли к зрелости, прежде чем покорили звезды. Его влага была не драгоценной влагой укрытых каналов, а дикой, свободной жидкостью, полной следов существ, которые жили, умирали, ползали, кишели и любили с энергией, недоступной севстралийскому пониманию. Неудивительно, что описания Земли всегда казались безумными и приукрашенными! Чем же являлся струн, если люди были готовы платить за него водой – водой, дарителем и носителем жизни? Здесь был его дом, пусть многие поколения его людей жили в сумасшедшей преисподней Парадиза VII или среди сухих сокровищ Старой Северной Австралии. Род сделал глубокий вдох, ощущая, как в него вливается земная плазма, подвижные испарения, создавшие человека. Он вновь почувствовал запах Земли – понадобится целая жизнь, даже со струном, прежде чем человек сможет разобраться во всех этих ароматах, что поднимались к кораблю, который, в отличие о большинства плоскоформирующих кораблей, висел в двадцати с лишним километрах над поверхностью планеты.

Было в этом воздухе что-то необычное, щекотавшее сладкой чистотой ноздри, освежавшее душу. Один необъятный, прекрасный аромат заглушал все прочие. Что это могло быть?

Род принюхался и вслух ответил на свой вопрос:

– Соль!

К’мелл напомнила ему о своем присутствии:

– Тебе нравится, К’род?

– Да, да, это лучше, чем… – Он не мог подобрать слов. Посмотрел на нее. Нетерпеливая, красивая, дружеская улыбка К’мелл создавала впечатление, словно девушка-кошка разделяет каждый миллиграмм его удовольствия. – Но зачем вы тратите соль на воздух? Какой в этом прок?

– Соль?

– Да, в воздухе. Он такой насыщенный, такой влажный, такой соленый. Это чтобы очистить корабль неким неведомым мне способом?

– Корабль? Мы не на корабле, К’род. Это посадочная площадка Землепорта.

Род ахнул.

Не на корабле? На Старой Северной Австралии не было ни одной горы выше шести километров над СУП – средним уровнем поверхности, – и те горы были гладкими, истертыми, старыми; за миллиарды лет ветра сложили из них уютное одеяло, укутывавшее весь его мир.

Он огляделся.

Платформа была около двухсот метров в длину и ста метров в ширину.

Десять Родов Макбанов беседовали с какими-то людьми в форме. На дальней стороне вздымался шпиль, высотой не меньше полукилометра. Род посмотрел вниз.

Там была она. Старая-Престарая Земля.

Водяное сокровище простиралось прямо перед его глазами – миллионы тонн воды, достаточно, чтобы напоить галактику овец, вымыть бесконечность людей. Справа, далеко на горизонте, в воде виднелось несколько островов.

– Геспериды, – сказала К’мелл, проследив за его взглядом. – Они поднялись из моря, когда даймони построили для нас это. Я имела в виду, для людей. Мне не следует говорить «нас».

Род не заметил ее оговорки. Он смотрел на море. В нем двигались маленькие пятнышки, очень медленно.

Он показал на одно из них пальцем и спросил К’мелл:

– Это влагодома?

– Как ты их назвал?

– Дома, в которых влажно. Которые располагаются на воде. Это они?

– Это корабли, – ответила она, не желая портить удовольствие прямым возражением. – Да, это корабли.

– Корабли? – воскликнул он. – Им ни за что не отправиться в космос! Почему же их так называют?

Очень мягко К’мелл объяснила:

– Люди начали строить корабли для воды раньше, чем для космоса. Я думаю, старый общий язык позаимствовал слово для космических судов у тех вещей, на которые ты смотришь.

– Я хочу увидеть город, – сказал Род. – Покажи мне город.

– Отсюда это не очень интересное зрелище. Мы слишком высоко. С вершины Землепорта все выглядит скучным. Но я все равно тебе покажу. Подойди сюда, дорогой.

Когда они отошли от края, Род понял, что маленькая обезьянка осталась рядом с ними.

– Что ты здесь делаешь? – приветливо спросил он.

Нелепое обезьянье личико сморщилось в понимающей улыбке. Лицо не изменилось, но его выражение стало другим – более уверенным, четким, целеустремленным. Теперь в голосе обезьяны даже сквозили шутливость и сердечность:

– Мы, животные, ждем, пока войдут люди.

Мы, животные? – подумал Род. Вспомнил свою мохнатую голову, заостренные уши, кошачьи усы. Неудивительно, что ему было хорошо рядом с этой девушкой, а ей – рядом с ним.

Десять Родов Макбанов спускались по пандусу, и пол, казалось, медленно поглощал их, начиная с ног. Они шли цепочкой, и голова первого будто лежала сама по себе на платформе, в то время как последний успел лишиться только ступней. Это действительно выглядело странно.

Род посмотрел на К’мелл и О’гентура и прямо спросил:

– Когда у людей есть такой огромный, влажный, чудесный мир, полный жизни, зачем им меня убивать?

О’гентур печально покачал своей обезьяньей головой, словно прекрасно знал ответ, но считал произнесение его вслух невероятно тоскливым, печальным делом.

К’мелл сказала:

– Ты тот, кто ты есть. Ты обладаешь невероятной властью. Ты знаешь, что эта башня принадлежит тебе?

– Мне! – воскликнул он.

– Ты купил ее – или кто-то купил ее для тебя. Большая часть этой воды тоже твоя. Когда владеешь такими вещами, люди начинают осаждать тебя просьбами. Или отнимают эти вещи у тебя. Земля – прекрасное место, но, полагаю, также и опасное для чужаков, как ты, привыкших к одному образу жизни. Не ты стал причиной всех преступлений и подлостей мира, но прежде они спали, а теперь пробудились ради тебя.

– Почему?

– Потому что ты самый богатый человек, что когда-либо ступал на эту планету, – ответил О’гентур. – Ты уже владеешь большей ее частью. Миллионы человеческих жизней зависят от твоих мыслей и решений.

Они достигли противоположной стороны верхней платформы. Здесь, на суше, все реки протекали. Землю укрывали облака пара, как на Севстралии, когда канал вырывался из укрытия. В этих облаках таились неисчислимые дождевые богатства. У подножия башни облака расходились.

– Погодные машины, – объяснила К’мелл. – Все города находятся в зоне их действия. У вас, на Старой Северной Австралии, есть погодные машины?

– Конечно, есть, – ответил Род, – но мы не тратим воду впустую и не позволяем ей вот так парить в воздухе. Хотя это красиво. Полагаю, такая расточительность вызывает у меня осуждение. Разве вам, земным людям, больше не на что потратить воду, кроме как оставить лежать на земле или плавать над ней?

– Мы не земляне, – возразила К’мелл. – Мы недолюди. Я человек-кошка, а он создан из обезьяны. Не называй нас людьми. Это неприлично.

– Тьфу! – воскликнул Род. – Я всего лишь спрашивал про Землю, а не желал задеть твои чувства, когда…

Он умолк.

Все трое обернулись.

С пандуса выехало что-то, напоминавшее косилку. Доносившийся изнутри человеческий мужской голос выражал гнев и страх.

Род шагнул вперед.

К’мелл тоже шагнула вперед и схватила его за руку, удерживая изо всех сил.

– Нет! Род, нет! Нет!

О’гентур задержал Рода более эффективно, прыгнув ему в лицо, так, что тот внезапно увидел перед собой заросли коричневого меха на обезьяньем брюхе и почувствовал, как маленькие ручки вцепляются ему в волосы и тянут. Он остановился и попытался схватить обезьяну. О’гентур ожидал этого и свалился на землю прежде, чем Род успел его ударить.

Машина взбегала по внешней поверхности шпиля, исчезая в небесах. Голос затих.

Род посмотрел на К’мелл.

– Ладно. Что это было? Что происходит?

– Это паук, гигантский паук. Он похищает либо убивает Рода Макбана.

– Меня? – завопил Род. – Пусть лучше не трогает! Я его в клочки порву!

– Ш-ш-ш! – прошипела К’мелл.

– Тихо! – сказала обезьяна.

– Не надо шипеть и утихомиривать меня, – ответил Род. – Я не позволю этому бедолаге страдать за меня. Скажите этой штуке спуститься. Что это такое, этот паук? Робот?

– Нет, – ответила К’мелл. – Насекомое.

Род, прищурившись, следил за косилкой, висевшей на шпиле. Он с трудом мог различить человека у нее в лапах. Когда К’мелл произнесла: «Насекомое», – в его мозгу что-то щелкнуло. Он испытал ненависть. Отвращение. Неприятие грязи. На Старой Северной Австралии насекомые были маленькими, их снабжали серийными номерами и лицензиями. Несмотря на это, Род все равно видел в них своих кровных врагов. (Кто-то рассказал ему, что земные насекомые творили ужасные вещи с севстралийцами, когда те жили на Парадизе VII.)

Род со всей силы крикнул пауку:

– Эй, ты! Спускайся! Вниз!

Отвратительная тварь на башне самодовольно поежилась и словно крепче сжала свои роботоподобные ноги, устраиваясь поудобнее.

Род забыл, что ему положено быть котом. Он втянул в себя воздух. Земной воздух был влажным, но разреженным. На мгновение Род закрыл глаза. Подумал о ненависти, ненависти, ненависти к насекомому. Затем телепатически крикнул, громче, чем когда-либо кричал дома:

ненависть-плевок-плевок-блевота!

грязь, грязь, грязь,

взорвись!

упади

покалечься

воняй, рухни, разложись, исчезни!

ненависть-ненависть-ненависть!

Яростный алый рев нечленораздельной телепатии причинил боль даже самому Роду. Он увидел, как маленькая обезьянка рухнула на землю в глубоком обмороке. Бледная К’мелл выглядела так, словно ее вот-вот вырвет.

Род посмотрел на «паука». Достал ли он его? Достал.

Очень медленно длинные ноги спазматически шевельнулись, выпустив человека, который рухнул вниз. Род взглядом проследил за полетом «Рода Макбана» и поморщился от влажного хруста, с которым копия его собственного тела разбилась о твердую крышу башни в сотне метров от них. Он поднял глаза на «паука». Тот пытался удержаться на башне, а затем кувырком полетел вниз. Он тоже ударился о крышу и остался лежать, умирающий, подергивая ногами, пока его сознание соскальзывало в личную вечную ночь.

– Элеанор, – ахнул Род. – Это могла быть Элеанор! – взвыл он и побежал к реплике своего тела, позабыв, что он человек-кот.

Голос К’мелл был тихим, но резким, как крик.

– Замолчи! Замолчи! Замри! Закрой свой разум! Замолчи! Мы покойники, если ты не замолчишь!

Он остановился, глупо уставившись на нее. Затем увидел, что она смертельно серьезна, и повиновался. Он замер. Он не пытался заговорить. Он закрыл свой разум, прячась от телепатии с такой силой, что у него заболела голова. Маленькая обезьянка, О’гентур, пыталась подняться с платформы, вид у нее был потрясенный и больной. К’мелл по-прежнему была бледна.

Люди взбежали по пандусу, увидели их и направились к ним.

В воздухе захлопали крылья.

Огромная птица – нет, это был орнитоптер – села, поцарапав когтями крышу. Из нее выпрыгнул человек в форме и крикнул:

– Где он?

– Он спрыгнул! – крикнула в ответ К’мелл.

Человек посмотрел было туда, куда она показала, затем резко повернулся к ней.

– Дура! – сказал он. – Люди не могут отсюда спрыгнуть. Этот барьер удержит и корабль. Что вы видели?

К’мелл была хорошей актрисой. Она сделала вид, будто пытается справиться с потрясением и подобрать слова. Человек в форме надменно посмотрел на нее.

– Кошки, – сказал он, – и обезьяна. Что вы здесь делаете? Кто вы такие?

– Имя – К’мелл, профессия – эскорт-девушка, сотрудник Землепорта, действую по приказу комиссара Тидринкера. Это – друг, без статуса, имя – К’родерик, кассир в ночном банке внизу. Он? – Она кивнула на О’гентура. – Я про него ничего не знаю.

– Имя – О’гентур, профессия – дополнительный хирург. Статус – животное. Я не недочеловек. Всего лишь животное. Я прибыл на корабле с Марса вместе с мертвым человеком и несколькими истинными людьми, которые выглядели как он. Они спустились первыми…

– Заткнись, – приказал человек в форме. Повернулся к приближающимся людям и произнес: – Достопочтимый заместитель главы, докладывает сержант номер пятьсот восемьдесят семь. Пользователь телепатического оружия скрылся. Здесь только два человека-кошки, не слишком умных, и маленькая обезьянка. Они умеют говорить. Девчонка утверждает, что видела, как кто-то спрыгнул с башни.

Заместитель главы был высоким рыжеволосым мужчиной в еще более красивой форме, чем у сержанта.

– Как он это сделал? – рявкнул он К’мелл.

Род уже достаточно хорошо изучил К’мелл, чтобы увидеть, с каким артистизмом та становится смущенной, женственной и непонимающей – внешне. На самом деле она полностью контролировала ситуацию.

– Думаю, он прыгнул, – пролепетала она. – Я не знаю как.

– Это невозможно, – произнес заместитель главы. И рявкнул, обращаясь к Роду Макбану: – Ты видел, куда он отправился?

Род задохнулся от неожиданности; кроме того, К’мелл велела ему молчать. Не зная, как поступить, он промычал:

– Э-э… а-а… о-о… понимаете…

– Сэр и хозяин заместитель главы, – сухо вмешалась обезьяна, – этот человек-кот не слишком умен. Вряд ли вы чего-то от него добьетесь. Красивый, но глупый. Исключительно для разведения…

От этих слов Род подавился и покраснел, но быстрый взгляд, который украдкой метнула в него К’мелл, сообщил ему, что следует молчать.

– Я кое-что видела, хозяин, – вставила К’мелл. – Это может быть важно.

– Ради Банка и Колокола, животное! Так скажи мне! – воскликнул заместитель главы. – Хватит решать за меня, что мне следует знать!

– Кожа этого странного человека имела слабый голубой оттенок.

Заместитель главы отшатнулся. Солдаты и сержант уставились на него.

– Ты уверена? – прямо, серьезно спросил он К’мелл.

– Нет, хозяин. Мне так показалось.

– Ты видела только одного? – рявкнул заместитель главы.

Род, переиграв с глупостью, выставил четыре пальца.

– Этот идиот думает, что видел четверых! – воскликнул заместитель главы. И спросил К’мелл: – Он умеет считать?

К’мелл посмотрела на Рода так, словно он был красивым, но совершенно безмозглым животным. Род в ответ посмотрел на нее, намеренно заставляя себя ощутить собственную глупость. Это у него получалось очень хорошо, поскольку, неспособный ни говрить, ни слыжать, в детстве он провел бессчетные часы в обществе беседовавших людей, понятия не имея, что они обсуждают. Он очень рано обнаружил, что, если сидеть тихо с глупым видом, никто не попытается вовлечь его в разговор, заревев вслух, словно он был глухим. Род попробовал принять старую знакомую позу и был весьма доволен, что может продемонстрировать свои актерские таланты перед К’мелл. Пусть она всерьез сражалась за их свободу и одновременно изображала глупую девицу, в короне своих пылающих волос девушка сияла, как само земное солнце; среди всех этих людей на платформе она выделялась красотой и умом, хотя и была кошкой. Род вовсе не удивился, что на него не обратили внимания, когда рядом находилась такая яркая личность; он лишь хотел побыть незаметным еще немного, чтобы небрежно отойти в сторону и посмотреть, кому принадлежало тело – Элеанор или роботу. Если Элеанор уже погибла за него в первые минуты своего большого путешествия на Землю, он не простит себя до конца жизни.

Разговор про голубых людей чрезвычайно позабавил Рода. Они существовали в севстралийском фольклоре, раса прибывших издалека волшебников, которые посредством науки или гипноза могли при желании становиться невидимыми для окружающих. Род никогда не обсуждал с офицером севстралийской службы безопасности проблемы защиты струна от нападения невидимых людей, но, судя по тому, как местные рассказывали истории про голубых человечков, либо те не появлялись на Севстралии, либо севстралийские власти не воспринимали их всерьез. Он удивился, что земляне не привели пару первоклассных телепатов, чтобы проверить крышу башни на присутствие живых существ, однако, судя по непрерывной болтовне и визуальным осмотрам, жители Земли обладали слаборазвитыми чувствами и не умели действовать быстро и эффективно.

Вопрос про Элеанор решился сам собой. Один из солдат присоединился к группе, отдал честь и дождался позволения прервать бесконечные догадки К’мелл и О’гентура насчет того, сколько голубых людей могло находиться на башне, если они вообще здесь были. Заместитель главы кивнул солдату, и тот произнес:

– Прошу позволения доложить, сэр и заместитель главы! Тело – вовсе не тело. Это всего лишь робот, который выглядит как человек.

С плеч Рода свалилась колоссальная тяжесть. Элеанор была в безопасности, где-то в недрах этой огромной башни.

Слова солдата, казалось, убедили молодого офицера.

– Приведите робота-уборщика и собаку-ищейку, – приказал он сержанту, – и проследите, чтобы вся территория была убрана и осмотрена до последнего квадратного миллиметра.

– Сделано, – откликнулся солдат.

Род счел такой ответ странным, поскольку ничего еще не было сделано.

Заместитель главы отдал новый приказ:

– Прежде чем мы спустимся по пандусу, включите уничтожающие детекторы. Любая сомнительная личность должна быть автоматически уничтожена сканирующим устройством. Включая нас, – сообщил он своим солдатам. – Мы не хотим, чтобы голубые люди вошли прямиком в башню вместе с нами.

Неожиданно К’мелл весьма смело подошла к офицеру и шепнула что-то ему на ухо. Он закатил глаза и слабо покраснел, а затем изменил приказ:

– Отмените унитожающие детекторы. Я хочу, чтобы вся компания встала вплотную друг к другу. Простите, парни, но вам придется несколько минут потерпеть прикосновения этих недолюдей. Я хочу, чтобы они стояли близко к нам, и мы могли убедиться, что никто посторонний не проникнет в нашу группу.

(Позже К’мелл рассказала Роду, что призналась молодому офицеру, будто может быть гибридом, получеловеком-полуживотным, и что она особая эскорт-девушка двух внеземных магнатов Инструментария. Она сказала, что думает, что у нее определенная личность, но не уверена в этом, и что детекторы могут убить ее, если не получат правильную картинку, когда она будет проходить мимо них. К’мелл объяснила Роду, что эти детекторы отлавливали недолюдей, притворявшихся людьми, и людей, притворявшихся недолюдьми, и убивали жертву, усиливая магнитное излучение ее собственного органического тела. Проходить рядом с этими машинами было опасно, поскольку время от времени они убивали нормальных, законных людей и недолюдей, которые всего лишь не давали четкого изображения.)

Офицер занял левый передний угол живого прямоугольника из людей и недолюдей, вставших плотными рядами. Род почувствовал, как вздрогнули два солдата рядом с ним, коснувшись его «кошачьего» тела. Они демонстративно отвернулись, словно от него скверно пахло. Род промолчал; он просто смотрел вперед и изображал довольного идиота.

Дальнейшие события были удивительными. Люди шагали странным образом, синхронно переставляя то левые, то правые ноги. О’гентур не мог этого сделать, и после одобрительного кивка сержанта К’мелл взяла его на руки и прижала к груди. Внезапно вспыхнуло оружие.

Должно быть, это кузены оружия, которое несколько недель назад было у лорда Редлэди, когда тот посадил свой корабль на моей земле, подумал Род. (Он вспомнил Хоппера с дрожащим, словно голова змеи, ножом, грозящего лорду Редлэди; и вспомнил внезапный безмолвный взрыв, черный маслянистый дым и мрачного Билла, глядящего на кресло, в котором мгновение назад сидел его друг.)

Вспышка от этого оружия была слабой, едва заметной, но его силу выдала вздрогнувшая крыша и взметнувшаяся пыль.

– Ближе, парни! Нога к ноге! Не дайте голубому человеку проскользнуть! – крикнул заместитель главы.

Люди повиновались.

В воздухе запахло чем-то странным, горелым.

На пандусе не было никого, кроме них.

Пандус свернул за угол, и Род ахнул.

Это была самая большая комната, что он когда-либо видел. Она занимала всю вершину Землепорта. Он даже предположить не мог, сколько гектаров составляет ее площадь, но здесь вполне могла уместиться небольшая ферма. Здесь были люди. По приказу заместителя главы солдаты нарушили строй. Офицер пристально посмотрел на мужчину-кота Рода, девушку-кошку К’мелл и обезьяну О’гентура.

– Стойте, где стоите, пока я не вернусь!

Они молча остались стоять.

К’мелл и О’гентур восприняли это место как само собой разумеющееся.

Род упивался зрелищем, словно впитывал мир глазами. В одной колоссальной комнате было больше реликвий и богатства, чем все, чем владела Старая Северная Австралия. Занавеси из невероятно дорогого материала струились, мерцая, с тридцатиметрового потолка; некоторые выглядели грязными и потертыми, но даже одна такая занавесь, после уплаты 20 000 000 % пошлины на импорт, стоила бы больше, чем мог себе позволить какой-либо севстралиец. Там и сям стояли кресла и столы, причем некоторые из них вполне могли украсить Музей человека на Новом Марсе. Здесь же их использовали по назначению. Люди не казались счастливее оттого, что их окружали все эти сокровища. Впервые в жизни Род начал понимать, каким образом суровая, преднамеренная бедность придавала жизни смысл на его родной планете. Его люди владели немногим, хотя могли позволить себе бесконечные караваны сокровищ, которые потянулись бы на их планету из всех миров, в обмен на продлевающий жизнь струн. Но, будучи заваленными сокровищами, они бы ничего не ценили – и в итоге ничем бы не обладали. Род вспомнил о своей маленькой коллекции спрятанных реликвий. Здесь, на Земле, она бы уместилась в мусорном баке, но на Пастбище рока он мог любоваться ею до конца жизни.

Мысль о доме заставила его задуматься, как поступит Пылкий Простак, почсек, теперь, когда его противник оказался на Земле. Досюда очень, очень далеко! – подумал он.

К’мелл привлекла его внимание, ущипнув за руку.

– Держи меня, – велела она, – потому что я боюсь упасть, а Ойкасусу не хватит на это сил.

Род удивился, кто такой этот Ойкасус, когда рядом была только обезьянка О’гентур; он также удивился, зачем понадобилось держать К’мелл. Однако севстралийская дисциплина научила его не задавать вопросы в чрезвычайных ситуациях. Он обнял ее.

Она внезапно обмякла, словно упала в обморок или уснула. Удерживая К’мелл одной рукой, другой Род положил ее голову себе на плечо, так, чтобы девушка-кошка выглядела утомленной и нежной, а не лишившейся сознания. Было приятно обнимать ее маленькое женское тело, которое казалось невероятно хрупким и изящным. Ее волосы, взъерошенные и спутанные ветром, до сих пор пахли соленым морским воздухом, который так удивил Рода час назад. Она сама, подумал он, была величайшим сокровищем Земли из всех, что ему довелось увидеть. Но что, если он получит ее? Что он будет делать с ней на Старой Северной Австралии? Недолюди там под абсолютным запретом, не считая тех, что используются в военных целях под полным контролем правительства Содружества. Он не мог представить К’мелл, управляющую косилкой, шагающую по гигантской овце и стригущую ее. Сама идея о том, что она просидит всю ночь с одинокой или напуганной чудовищной овцой, казалась нелепой. Она была бездельницей, украшением в человеческом обличье; таким не место под уютными серыми небесами его родной планеты. В сухом воздухе ее красота поблекнет; ее изощренный ум озлобится от утомительной монотонности фермерской жизни: собственность, ответственность, защита, самодостаточность, умеренность. Нью-Мельбурн покажется ей скоплением грубых сараев.

Род понял, что у него мерзнут ноги. На крыше их согревало солнце, несмотря на холодный, соленый, влажный воздух чудесных земных «морей». Здесь, внутри, было просто высоко, холодно и по-прежнему влажно; он никогда прежде не сталкивался с влажным холодом, и это ощущение было неожиданно неприятным.

К’мелл пришла в себя и встряхнулась как раз в тот момент, когда они увидели офицера, идущего к ним из другого конца огромной комнаты.

(Позже она рассказала Роду, что пережила, пока была без сознания.

Сначала она услышала зов, которого не могла объяснить. И потому предупредила Рода. «Ойкасус», само собой, оказался О’йкасусом, настоящим именем обезьяны, которую Род звал О’гентуром.

Затем, почувствовав, как уплывает в полусон, обхваченная сильной рукой Рода, она услышала трубы, две или три, играющие различные отрывки одного и того же затейливого, очаровательного музыкального произведения, иногда соло, иногда вместе. Если бы человек или робот-телепат заглянул к ней в разум, пока она слушала музыку, он бы увидел чувствительную девушку-кошку, которая подключилась к одному из многочисленных телепатических развлекательных каналов, что заполняли пространство Земли.

Наконец начались послания. Они не были зашифрованы в музыке. Музыка вызывала образы в сознании К’мелл, поскольку та была самой собой, уникальной, неповторимой. Определенные фуги и даже отдельные ноты касались ее памяти и эмоций, заставляя разум вспомнить старые, полузабытые ассоциации. Сперва она подумала: Птицы кричат в вышине… – как в песне, которую пела Роду. Затем увидела глаза, проницательные глаза, горящие знанием и одновременно влажные от смирения. Потом она почувствовала странные запахи Глубины глубин, рабочего города, где недолюди поддерживали цивилизацию на поверхности и где скрывались недолюди-преступники, которых не замечали человеческие власти. Наконец она увидела Рода, сходящего с крыши своей размашистой севстралийской походкой. Все это складывалось в простой вывод: она должна привести Рода в забытые, заброшенные, запретные залы Безымянного – и быстро. Музыка в ее голове смолкла, и она очнулась.)

Офицер подошел к ним.

Окинул их пытливым, сердитым взглядом.

– Все это очень странно. Исполняющий обязанности комиссара не верит, что здесь голубые люди. Мы все слышали о них. И все же мы знаем, что кто-то взорвал телепатическую эмоциональную бомбу. Такая ярость! Половина людей в этой комнате рухнула на пол, когда она сработала. Использование этого оружия полностью запрещено в атмосфере Земли.

Склонив голову, он посмотрел на них.

К’мелл хранила благоразумное молчание, Род практиковал абсолютно глупый вид, О’гентур напоминал умную, беспомощную обезьянку.

– Что еще более странно, исполняющий обязанности комиссара получил приказ отпустить вас, – продолжил офицер. – Получил, когда делал мне выговор. Откуда кому-то известно, что вы здесь? И, кстати, кто вы такие?

Минуту он с любопытством смотрел на них, затем старые привычки взяли верх.

– Кому есть до этого дело? – рявкнул он. – Идите. Убирайтесь. Вы недолюди, и вам запрещено находиться в этом зале.

Он повернулся к ним спиной и ушел.

– Куда мы идем? – прошептал Род в надежде, что К’мелл скажет: они могут спуститься на поверхность и увидеть саму Старую Землю.

– Вниз, на дно мира, а затем… – Она прикусила губу. – А затем еще ниже. У меня есть инструкции.

– Нельзя ли мне выкроить часок и взглянуть на Землю? – спросил Род. – Конечно, вместе с тобой.

– Когда смерть пляшет вокруг нас, словно дикие искры? Конечно, нет. Идем, Род. Скоро ты получишь свою свободу, если только кто-то не убьет тебя раньше. Веди нас, Ойкасус!

Они сделали всего несколько шагов – и резко остановились.

Род резко остановился.

Все трое обернулись.

Перед ними стоял человек – высокий, официально одетый; его лицо светилось умом, отвагой, мудростью и необычным изяществом.

– Я проецирую, – сказал он.

– Ты знаешь меня, – сказал он К’мелл.

– Лорд Жестокость!

– Усни, – приказал мужчина О’гентуру, и маленькая обезьянка свалилась на пол грудой меха.

Я – лорд Жестокость, глава Инструментария, – сообщил странный человек, – и я буду говорить с тобой на очень высокой скорости. Тебе покажется, что пройдет много минут, но на самом деле это займет несколько секунд. Ты должен знать свою судьбу.

– Вы имеете в виду мое будущее? – уточнил Род Макбан. – Я думал, что вы – или кто-то другой – все устроили.

– Мы можем распорядиться, но не можем устроить. Я беседовал с лордом Редлэди. У меня есть на тебя планы. Возможно, они сработают.

Слабая, хмурая улыбка скользнула по лицу этого достойного человека. Левой рукой он предупредил К’мелл ничего не предпринимать. Прекрасная девушка-кошка шагнула вперед, затем подчинилась повелительному жесту, замерла и стала наблюдать.

Лорд Жестокость опустился на одно колено. Поклонился, гордо и непринужденно, высоко держа голову, запрокинув лицо вверх, глядя прямо на Рода Макбана. Не поднимаясь с колена, торжественно произнес:

– Однажды, молодой человек, вы поймете то, что видите сейчас. Лорд Жестокость, то есть я собственной персоной, не кланялся ни одному мужчине и ни одной женщине со дня своей инициации. С тех пор прошло столько лет, что я не люблю об этом вспоминать. Но я с радостью кланяюсь человеку, который купил Землю. Я предлагаю тебе свою дружбу и помощь, предлагаю без мысленных оговорок. Теперь я встану и поприветствую тебя как своего младшего товарища.

Он выпрямился и протянул Роду руку. Род, по-прежнему ошеломленный, пожал ее.

– Ты видел труды некоторых людей, которые желают тебе смерти. Я помог тебе уцелеть (и обещаю, что человек, отправивший паука, будет очень долго и горько раскаиваться в этом). Другие люди станут охотиться на тебя за то, что ты сделал, или за то, кто ты такой. Я хочу, чтобы ты сохранил свою собственность отчасти и жизнь в целом. Ты получишь ценный опыт – если выживешь. Без меня у тебя нет шансов. Поправлюсь: у тебя есть один шанс из десяти тысяч уцелеть. Со мной, если ты будешь слушаться меня посредством К’мелл, твои шансы значительно вырастут. Более тысячи к одному в твою пользу. Ты будешь жить…

«Но мои деньги!» – в панике проговрил Род, сам не зная, что делает.

– Твои деньги – на Земле. Это и есть Земля, – улыбнулся мудрый, могущественный, старый чиновник. – С них берут колоссальные налоги. Такова ваша судьба, молодой человек. Запомни это – и будь готов с ней смириться. Когда я подниму руку, повторяй за мной. Ты понимаешь?

Род кивнул. Он не то чтобы боялся, но некая сердцевина у него внутри начала испускать животный ужас. Он не боялся того, что может случиться с ним; его пугала странная, дикая свирепость происходящего. Он и не догадывался, что человек или мальчик может быть таким одиноким.

Одиночество в севстралийском буше было физическим. Сейчас его окружали миллионы людей. Он чувствовал, как к нему подступает прошлое, словно живое, в своем праве. Стоявшая рядом девушка-кошка немного утешила Рода; он встретил ее благодаря доктору Вомакту; к Вомакту его отправил Редлэди, а Редлэди знал милый дом Рода. Ниточка имелась, пусть и тонкая.

Впереди не было никаких ниточек.

Ему казалось, будто он стоит на скале настоящего и глядит вниз, на сложную, необъяснимую беспредельность прошлого Земли. Из этого места вышли все люди. В этих океанах они ползали в иле, из этих соленых, богатых морей они выбрались на ту сушу далеко внизу; на этой суше они превратились из животных в людей, прежде чем покорили звезды. Это был дом, дом всех людей, и этот дом мог поглотить его.

Слова-мысли быстро влетали из разума лорда Жестокость прямо в его разум. Казалось, будто Жестокость отыскал способ справиться с увечьем Рода и теперь не обращал на него внимания.

«Это сама Старая Земля, откуда ты вышел и куда все люди возвращаются мысленно, если не физически. Это по-прежнему богатейший из миров, пусть его богатство измеряется сокровищами и воспоминаниями, а не струном. Многие люди пытались править этим миром. Очень немногим это ненадолго удавалось».

Внезапно лорд Жестокость поднял правую руку. Сам не зная, почему, Род повторил последнее предложение:

«Очень немногим это ненадолго удавалось».

«С Инструментарием это стало возможным».

Правая рука лорда Жестокость по-прежнему была поднята в приказном жесте, и Род повторил:

«С Инструментарием это стало возможным».

«И теперь ты, Род Макбан со Старой Северной Австралии, первым владеешь ею».

Рука по-прежнему была поднята.

«И теперь я, Род Макбан со Старой Северной Австралии, первым владею ею».

Рука опустилась, но лорд продолжил говрить:

«Так иди вперед, окруженный смертью».

«Иди вперед, к тому, чего желает твое сердце».

«Иди вперед, с любовью, которую ты завоюешь и потеряешь».

«Иди вперед, к миру и к другому миру под миром».

«Иди вперед, к безумным приключениям и счастливому возвращению».

«Наблюдай за К’мелл. Она будет моими глазами, следящими за тобой, моей рукой на твоих плечах, моей властью над твоей личностью; однако иди».

«Иди».

Рука поднялась вверх.

«Иди…» – откликнулся Род.

Лорд исчез.

К’мелл потянула его за рукав.

– Твое путешествие окончено, муж мой. Теперь мы заберем саму Землю.

Быстро и тихо они сбежали по ступеням, что вели к невообразимой Земле внизу.

Род Макбан получил свой шанс и свое наследство.

Эпилог и кода

Каким именно образом Род Макбан использовал свой шанс и насладился своим наследством, можно понять по всему тому, что он сделал и что было сделано с ним вплоть до его встречи с лордом Жестокость. Подробности того, как все сложилось, без сомнения, захватывающи (и, без сомнения, будут изложены позже), но повод для этой хроники исчерпался, поскольку игроки совершили все ходы, определяющие исход.

Однако сперва нужно убрать с доски одну фигуру.


Старая Северная Австралия, административные кабинеты Содружества

– Вы, бывший почсек данного правительства, обвиняетесь в превышении своих почсекских полномочий и попытке причинить вред либо убить одного из подданных Ее отсутствующего величества, а именно Родерика Фредерика Рональда Арнольда Уильяма Макартура Макбана в сто пятьдесят первом поколении; вы также обвиняетесь в злоупотреблении официальным инструментом данного Правительства Содружества для планирования и достижения вышеупомянутой противозаконной цели, а именно одним воробьем-мутантом, серийный номер ноль девять девятнадцать четыреста восемьдесят семь, частный номер двадцать три двадцать восемь пятьсот двадцать пять, вес сорок один килограмм, денежная ценность шестьсот восемьдесят пять мини-кредитов. Что вы можете на это ответить?

Хьютон Сайм CXLIX закрыл лицо руками и зарыдал.


Предсказательная машина Абба-динго

Жестокость был единственным лордом Инструментария, который потрудился наладить прямой контакт с предсказательной машиной Абба-динго, что располагалась в середине огромной колонны, державшей Землепорт. Большую часть времени машина не работала; когда же работала, она в основном выдавала белиберду, но лорду Жестокость все равно нравилось ее испытывать.

В ночь прибытия Рода он спросил:

– Что происходит с миром?

– Что? Что? – переспросила машина. – Изъясняйтесь точнее.

– Начало ли что-то происходить с миром сегодня? – крикнул Жестокость.

Повисла долгая пауза. Жестокость уже собирался отключиться, когда машина наконец заговорила с акцентом минувших эпох:

– Машина эта холодна, холодна. Машина помнит времена, времена. Трудно сказать. Трудно знать. Но что-то начало происходить. Что-то странное, как первые капли бешеного ливня, как едва заметное мерцание приближающейся кометы. В этом мире грядут перемены. И их не остановить оружием. Эти перемены словно нашептывают забытый сон. Может, они будут к лучшему. Перемены, перемены… и в центре – мальчик. Один мальчик. Машина не может его различить…

Воцарилось молчание. В конце концов, Жестокость понял, что машине больше нечего сказать. Он разорвал соединение. А потом очень глубоко вздохнул.

Загрузка...