Искатель, 2005 №12

Изложенное ниже есть чистой воды правда. И я настаиваю на этом, поскольку все сведения, так или иначе связанные с этой удивительной историей, я получил сразу из двух источников, заслуживающих… ну, пускай не самого высокого, но все же доверия. Особенно последний, с которым я познакомился сравнительно недавно, с целью проверки истинности слов первого. И он, будучи в ясном, трезвом, ну, не совсем трезвом — после бутылки светлого пива, — рассудке и доброй памяти, не замутненной проблемами только что сданной сессии, как на духу ответил на все мои вопросы. И рассказал даже о том, о чем я спрашивать его, в общем-то, не желал; тем не менее он настойчиво, дотошно и доказательно изложил мне. И только убедившись, что сказанное им улеглось в моей голове правильно, а пива у меня больше нет, отпустил на все четыре стороны.

Так что я спокойно приступаю к повествованию, нет, даже не с самого начала, а с небольшой, но необходимой для понимания всего последующего предыстории.

Итак, однажды я познакомился с неким ангелом… правда, в этот момент он уже не был ангелом, но прежде был, буквально за несколько минут до нашего знакомства, — работал по контракту в небесной иерархии. Представился он мне как Азаил — так я на протяжении всего рассказа и буду его величать.

Азаил прежде служил в должности ангела низшей категории, таким юным неоперившимся созданием, только-только прошедшим стажировку и утвержденным в штат. А посему на первых порах должность у него была самая малозначительная, какую на небесах сыскали, зато круг обязанностей и ответственности — огромаден, и отношение со стороны старших коллег по цеху — совершенно никакое. То есть: приди на службу, получи задание, исполни, отправь отчет в трех экземплярах — для Отца, Сына и Святого Духа в отдельности, получи добро и отправляйся для получения нового, которое надлежит исполнить в тот же срок и с тем же тщанием. И так каждый божий день до самой субботы, когда положено отдыхать, посвящая день Вседержителю. В субботний день ангелы старших чинов собирались группами по десять, руководимые серафимами, в кои-то веки разлеплявшими уши, прежде закрытые постоянно третьей парой крыльев (второй они прикрывали глаза, дабы, летая вкруг Престола, случаем не узреть Лик), чтобы слышать не только свое неизменное: «Свят, свят, свят, Господь Бог Саваоф», но и песнопения ангелов, собранных в хоры для исполнения торжественных гимнов. Откровенно сказать, хоры эти особым успехом не пользовались — не то от частоты повторений, не то от чрезмерного количества собранных на песнопения. Всевышний так ни разу не отметил старания своих подопечных, внимая более новоприбывшим праведникам, рассаживавшимся кто одесную, кто ошуюю вкруг Престола, внимательно и с неподдельным интересом расспрашивая о том, о сем, чему последние, естественно, были только рады, вызывая невольную зависть у старавшихся неподалеку райских туземцев.

Сам Азаил в таких сборах участия не принимал в силу малозначимости своей персоны, но даже и после повышения, когда его перевели из разряда ангела на побегушках при архиве небесной канцелярии в палату мер и весов, он все равно остался без почетной обязанности. И вот по какой причине. Азаил, как и было положено ему по должности, перепроверял данные о поступавшем на небо праведнике, которого внизу, на грешной земле, объявили святым. Обычная процедура: измерить и взвесить его душу и доложить о полученных измерениях до того, пока оный сам не постучится в райские врата. Конечно, пускать душу ломящегося в рай или не пускать решал не он, а совет палаты; Азаил лишь измерял и взвешивал, а после докладывал постоянным членам о сделанных замерах. На основании этих замеров совет и решал — пускать, давать от ворот поворот или отправлять на испытательный срок в чистилище.

Так вот какая случилась с Азаилом промашка. В 1460 году умер рабби Израиль Иссерляйн. Азаил, по случаю, как раз и разбирал его дело, самовольно, в знак особого усердия, взятое из иудейского отдела. И обнаружил, что стоящий у ворот рабби имеет серьезную промашку перед св. Писанием. Раз поступил он вопреки завету р. Акивы, бессменно председательствовавшего в палате, и проступок, по райским меркам, был серьезен. Говорил р. Акива: «Возлюби ближнего своего, как самого себя; но не больше, чем самого себя». А р. Израиль нарушил сей завет и возлюбил ближнего куда больше, чем положено, а именно: остался умирать в пустыне, отдав фляжку, где воды — как раз в обрез на одного, — своему товарищу. Собственно, по этой причине он и стоял сейчас у ворот рая и требовательно стучал в них, ожидая ответа от замешкавшейся охраны.

Изучив дело р. Израиля, решил Азаил повременить с приглашением означенного в рай, направив того до поры до времени в чистилище, дабы осознал он свою промашку и искренне в ней покаялся. Но с выводами своими опоздал: пока объяснял Азаил своему начальнику, почему хочет отказать стоящему у райских врат, все прочие праведники, квартировавшие к тому моменту в раю, дружно высыпали навстречу пришедшему, радостно приветствуя его; наконец вышел и сам р. Акива, уставший слушать придирчивого ангела. Азаил, стоя во вратах, еще долго протестовал против произвольно принимаемого решения — противу самих же рабби Акивой установленных предписаний. В итоге же не успел посторониться от возвращавшейся в рай толпы праведников, ведущей р. Израиля. У ворот немедленно возникла страшная давка, сумятица и неразбериха, дороже всех обошедшаяся самому заварившему эту кашу, крепко и, кажется, не без задней мысли потоптанному в праведной толпе.

Но мало того, что его помяли возвращавшиеся от врат праведники — так еще и отчитало начальство. Не лезь, мол, не в свой отдел, тем паче в свободное от работы время, занимайся христианскими душами, а по иудейские и без тебя хватает ангелов, умеющих правильно трактовать строки Талмуда и верно применять принципы обхождения подобных трудных случаев по своим торным дорогам.

Словом, Азаилу сделали крепкий нагоняй, после чего выперли из палаты как не справившегося с собственным чрезмерным прилежанием и снова отправили на должность курьера, в каковой он и пребывал с середины 15 века и вплоть до самого последнего времени. Пока и оттуда его не погнали, буквально несколько минут назад — о чем Азаил и рассказывал мне в качестве необходимого предисловия, одновременно отставляя пустую бутылку из-под портера, печально вздыхая и горестно помахивая крыльями — в том числе и для равновесия, ибо сидел он на подоконнике, на каковой и приземлился четверть часа назад.

Как и почему бывший ангел избрал для изложения своей душещипательной истории именно меня, осталось тайной за семью печатями.

Несколько дней назад, одним жарким летним утром, пока я стоял в кухне, дышал свежим воздухом у распахнутого окна и пил пиво, по обыкновению размышляя о горнем, совсем неожиданно вышеозначенный ангел попросту грузно плюхнулся передо мной на подоконник, тем самым едва не доведя меня до нервного приступа. А затем, пользуясь моим бессловесным и бездвижным состоянием, продолжавшимся последующие несколько минут, без спросу взял из холодильника бутылочку портера, заготовленную заботливо на вечер, выпил за один присест и, положив руку мне на плечо, несколько раз встряхнул, выводя из транса. После чего изволил вежливо представиться. И начал повествовать.

Закончив же с необходимым и только что изложенным мною предисловием и вынув из холодильника вторую холодную бутылочку, приступил к основной части своего рассказа. К тому, за что его выгнали из небесной обители вот надысь, турнув с такой силой, что затормозить он успел, по его собственному признанию, только перед моим окном на десятом этаже.

Последнее его задание «сверху» не было ни сложным, ни примечательным — подобных поручений Аза-ил получал за последние пять веков немало. Но исполнял он их с каждым разом все хуже, откровенно ленился и разве что не бастовал. Перспектив на той работе не было уже никаких, а обструкции устраивались по малейшему поводу. В таких условиях даже ангел начнет нервничать и портачить. Или не укладываться в крайние сроки, что в любом случае приводит к одному результату — новому нагоняю. Что только вредит работе, что приводит… Ну, думаю, нет нужды продолжать.

В последний раз Азаилу поручили разыскать одного молодого человека, подающего надежды на попадание «наверх», по выражению коллег по работе, как ни прискорбно это звучит, довольно скорое. Впрочем, прискорбно это может звучать для нас, грешников, цепляющихся за земную юдоль именно потому, что небеса нас могут интересовать разве что с академической точки зрения. И чаще всего смотрим мы ввысь, чтобы разглядеть созвездие, которое мы считаем своим согласно гороскопу, или же, для агностиков — заметить в покровах тьмы звездочку МКС, быстро перемещающуюся по небосклону, а никак не райскую обитель. А вот тот молодой человек, вероятно, уже мог. Правда, ему в тот момент было не до подобных мысленных экзерсисов; он и понятия иметь не мог, что «наверху» кто-то подвел черту под его существованием, утвердился в благочестии и богобоязненности и решил подвергнуть почетному испытанию, которое должно утвердить высокие претензии сего смертного. А с целью этой проверки послать ангела, долженствующего задать один-единственный вопрос молодому человеку и подождать с ответом в течение разумных пределов времени, скажем, двух-трех минут. После этого испытание будет считаться завершенным, итог подведенным окончательно, а о сроках отправки молодого человека на небеса будет согласовано чуть позже.

Для выполнения задания под руку подвернулся как раз Азаил, ему выписали наряд и отправили на землю. Как рассказал мне мой крылатый собеседник, еще в небесной канцелярии, заполняя необходимые формы, он восьмым чувством ощущал, что поручение это выйдет ему боком, — а восьмое чувство, надо сказать, его ни разу не подводило.

Азаил получил подробные инструкции, расписался в книге прихода, запихал все полученные разрешительные и разъяснительные бумаги под подол хитона и слетел на грешную землю. В той стране, где проживал испытуемый, было лето, и притом жаркое, а потому Азаилу пришло в голову не бродить по коридорам в поисках номера 743, а сразу влететь в нужное окно. Сказано — сделано: Азаил впорхнул ласточкой в комнату и немедленно затормозил, беспокойно хлопая крыльями. К его вящему удивлению, все сразу же пошло не по предначертанному плану. Дело в том, что Азаил должен был явиться к молодому человеку во сне и там спокойно его вопрошать и получать ответы, а затем, стерев всю информацию из памяти испытуемого о посещении того ангелом, улететь обратно на небеса с результатами вопрошания. Однако же молодой человек, вместо того чтобы видеть седьмой сон, сидел за столом, вцепившись в голову обеими руками, дабы она не упала на разложенные вокруг рукописи, учебники и методические пособия, и красными от бессонницы глазами читал сразу из нескольких справочников, изредка отрывая руку от головы — та сразу начинала клониться к столу, — чтобы сделать мету красной ручкой в самой толстой из тетрадей. Затем он снова подпирал утыкающуюся носом в стол голову и продолжал с поразительным упорством читать груду книг. На довольно шумное явление ангела он, занятый своей работой, не обратил ни малейшего внимания, что для последнего было более чем странно. Азаил попросту опешил и с минуту решал, что ему делать. Дело в том, что отвлечь от работы молодого человека в первый момент никак не удавалось: ни покашливанием, ни пошаркиванием, ни поскребыванием ногтями по стенам, ни похлопыванием крыльями. А прямо беспокоить студента ангел не решался — да и не положено это было по инструкции, чтобы небесное создание грубо трясло смертного за рукав, дабы привлечь к себе внимание последнего.

По счастью, проблема разрешилась сама собой. Когда в очередной раз молодой человек делал меты в тетради, неподъемная голова его, уже неудержимая одной рукой, все-таки свалилась на стол, издав громкий стук при соприкосновении с крышкой стола. Молодой человек вздрогнул, отпрянул всем телом от стола — и узрел прямо перед собой Азаила.

— Чего надо? — скрипучим голосом спросил студент. И неожиданно прибавил: — Пива больше нет.

Азаил неоднократно слышал об этом крайне популярном среди смертных напитке, однако до того момента не пробовал его и потому не понимал, что так притягивает в нем человеков. Так что я не вижу ничего удивительного, что, вылетев с небес, он первым же делом вспомнил о своем давнем намерении, едва увидел меня с бутылочкой светлого, и, возможно, именно поэтому спикировал именно на мой подоконник. Впрочем, на этой версии я настаивать не буду.

В момент же нашей первой встречи впервые в жизни опустошив бутылку портера, любовно заготовленного мною на вечер, и немного отдышавшись, Азаил глубокомысленно заметил:

— Теперь я начинаю понимать ваше пристрастие к пиву. Пребывание ваше в земной юдоли столь же кратковременно, что и нахождение этого напитка в ваших организмах, — неудивительно, что всем прочим, вы предпочитаете тот напиток, что более всего напоминает вас самих.

А в тот поздний вечер, еще не постигнув всей глубочайшей сути пива, Азаил в ответ на замечание молодого человека просто молча таращил некоторое время глаза, но затем, спохватившись и вспомнив о своей миссии, покачал головой и, успокоив студента относительно пива — не за этим пришел он, но за иным, более возвышенным, — в несколько слов обрисовал молодому человеку свое появление в неурочный час.

— Какое еще испытание? — хмуро пробормотал тот. — У меня два экзамена в девять утра каждый, а тут еще….

— Я задам тебе всего один вопрос.

— Между прочим, завтра мне тоже будут задавать вопросы. А у меня еще двадцать билетов невыученных.

— От ответа на него в твоей судьбе, смертный, многое может перемениться.

— В точности то же можно сказать и в том случае, если я не отвечу на вопросы по матанализу и ТОЭ.

— Ответ на мой вопрос может заставить тебя по-иному взглянуть и на эти экзамены, и на все последующие за ними. И на всю оставшуюся жизнь тоже, — в порыве вдохновения произнес Азаил.

Молодой человек недоверчиво хмыкнул:

— Ну конечно. Вот если я не сдам экзамены в последний день пересдачи, то жизнь моя самым глобальным образом переменится — на следующие два года точно. Буду драить полы и ходить строем по плацу. И вполне возможно, из-за одного неверного — тьфу-тьфу — ответа на вопрос.

— На мой вопрос ответ может и не быть правильным, — постарался успокоить его Азаил. — В любом случае он способен изменить тебя, а все грядущие испытания могут показаться тебе смехотворными или пройти стороной вовсе.

При этих словах молодой человек неожиданно оживился; однако, вместо того чтобы выслушать Азаила, метнулся к стоявшей на соседнем столе ЭВМ, включил ее и, подсоединившись к всемирной паутине, проверил почту. Увы, новых посланий на оба его ящика за прошедшие сутки так и не поступило, хотя испытуемый очень надеялся на это. Несмотря даже на тот печальный случай, что произошел с ним всего за день до ангельского явления. Отмеченный небесами студент сам поведал мне о постигшей его печали — в день нашей встречи — и, кстати, без малейших намеков с моей стороны. Он во всех подробностях изложил суть происшествия голосом, в котором звучали ноты примирения с судьбой, столь несправедливо обошедшейся с ним.

Дело в том, что вот уже несколько недель он переписывался через Сеть с одной девушкой, очень симпатичной, если судить по присланным снимкам, на которых оная сильно смахивала на Анну Курникову; кстати, тоже с косой и в тенниске. Познакомился со своей юной респонденткой молодой человек также в Сети, на одном из форумов, посвященных новинкам кино. Молодые люди быстро нашли общий язык и стали ежедневно переписываться, а их сближение прогрессировало такими темпами, что уже к вчерашнему дню они договорились встретиться, то есть преодолеть барьер виртуальных отношений и перейти поначалу к визуальным, вербальным, ну, надо думать, в недалеком будущем и другим отношениям тоже. Встретиться договорились у зоопарка, со стороны Зоологической улицы, в восемь вечера. Место романтическое: тихий летний вечер, заполненный уходящим зноем жаркого дня, редкие прохожие, не мешающие первому свиданию, высокие дерева, едва слышно шумящие от легкого ветерка, непременный букет цветов в трепещущих руках и частое поглядывание на часы, близ которых, как и положено, назначена встреча.

Таким образом, исполняя письменные договоренности, молодой человек без двадцати восемь вошел на Зоологическую улицу, тревожно озираясь по сторонам, и направился к указанному столбу, третьему от перекрестка. Там он стоял довольно долго, вглядываясь в редких девушек, проходивших мимо, с тем неподдельным вниманием, что заставляло представительниц прекрасного пола либо краснеть, либо ускорять шаг. В восемь тридцать его стали мучить сомнения, через полчаса — подозрения, а в половине десятого, швырнув цветы в урну, он решительно зашагал в общежитие с твердым намерением выяснить, в чем дело.

Его уже поджидало письмо. Столь же гневное и требующее немедленного ответа. Знакомая по переписке простояла всего час у столба на Зоологической и теперь, возмущаясь его вероломной нерасторопностью, требовала разумных — слово было выделено курсивом — объяснений. Этого же молодой человек сам попытался добиться от респондентки, заметив, как бы к слову, что прекрасно знает Москву, хотя прожил в ней всего два года, но отличить одну улицу от другой он в состоянии не только вечером, но и ночью — особенно когда речь идет о центре.

«Москву? — переспросила знакомая. — Да это уже ни в какие ворота не лезет. У меня слов нет. Москву! Я родилась и живу в Киеве!»

Тоже столица, подумал молодой человек, выключая монитор. В принципе, именно так свой город он и именовал, равным образом в точности так же поступала со своим и его знакомая. Кто ж мог знать, что меж двух городов расстояние окажется большим тысячи километров?

Он послал извинительное письмо, написав что-то о возможности дальнейшей переписки. Но ответа не получил ни тогда, ни в день испытания, ни в момент нашей встречи.

— Ладно, — сказал молодой человек, тяжело вздыхая и оборачиваясь к Азаилу. — Спрашивай, раз уж приспичило.

Ангел приободрился и начал:

— Что ж, рад, что ты прислушался к моим доводам. Вот мой вопрос, смертный. Выбирай, что ты хочешь больше, выбирай честно и искренне, дабы выбор твой шел от самой души. Вопрошая, я предлагаю тебе на выбор три варианта ответа: хочешь ли ты беспримерной любви, что зажигает в небе звезды и сердца великих поэтов, или богатства, равного которому нет ни у кого на земле, или мудрости, ни с чем не сравнимой в этом мире? Выбирай, человече, и выбор останется с тобой до конца дней твоих.

Молодой человек сел, потупился и молчал так долго, что Азаилу стало уже казаться, что он снова заснул. Но нет, испытуемый наконец поднял голову и, воззрившись на небесного гостя, медленно произнес:

— Вот что я тебе скажу, ангел. Я не выберу любовь, что зажигает сердца поэтов; они в нашем обществе стали существами столь же мифическими, как ты, например. Что же до самой любви, то ложью будет сказать, что с милым рай и в шалаше, если мне случаем не подфартит с богатой невестой. А на большее, чем этот однокомнатный шалаш, — при этом молодой человек обвел комнату рукой, — у меня нет ни средств, ни возможностей. Я бедный студент, приехавший в самый дорогой город страны, если не мира, и с трудом пытающийся свести концы с концами. А ты предлагаешь мне содержать и любимую, и неизбежно возникающих плодов любви — наших будущих детей. Но даже и в лучшем случае, если моя невеста окажется богатой, как яд на меня будут действовать собственные мысли: а любит ли она меня так же, как я? — ведь ты, ангел, ничего не сказал об этом. Что, если это игра воображения, желания, простая прихоть богачки, могущей позволить себе все — в том числе и передумать в любой момент. А ведь в последнем случае мне действительно останется только пойти в Петрарки.

Я не выберу и богатства, ангел. Это предложение по нынешним временам и вовсе смешно: когда бедный студент, без гроша за душой, внезапно за час становится магнатом, каких еще не видывала земля. В сей же миг моей персоной заинтересуются все, от налоговой полиции, до организованных или неорганизованных преступников. И в итоге я в лучшем случае разделю участь всех самых богатых людей нашей страны — окажусь в «Матросской тишине».

Не выберу я и мудрость. Я и так слишком хорошо познал мир, чтобы содрогаться всем телом от одной мысли о его чудовищном убожестве и несчастиях, злодеяниях и пороках, что сотворены за тысячелетия существования нашей цивилизации. Ты же предлагаешь узнать их досконально — скажи, разве кто способен выдержать подобное? Ответь, ангел, если я узнаю подлинную картину мира, разве я смогу жить с ней?

И вот что я отвечу тебе, крылатый посланец небес: я ничего не могу выбрать из предложенного тобой, моего ума хватает, чтобы именно так ответить на твой вопрос. А посему не смотри на меня такими круглыми глазами, не делай скорбного лица, а лучше убирайся подобру-поздорову обратно и доложи своему начальнику, что я не могу сделать выбор и считаю это лучшим из всех предложенных вариантов. Одно жаль, — добавил студент после недолгой паузы, — что ты отвлек меня от матана, ведь мне еще зубрить и зубрить.

И снова уткнулся в книги.

Азаил долго не мог прийти в себя и найти нужные слова, чтобы вразумить испытуемого; бродил по комнате и шуршал крылами. Наконец решился:

— Послушай, я скажу тебе кое-что. Обладая великой мудростью, ты мог бы обойтись без зубрежки, гм… матана вовсе. Ибо познал бы его единомоментно — от альфы до омеги — разом и на всю оставшуюся жизнь.

Испытуемый поднял голову.

— Ты все еще здесь? Я давно велел тебе убираться и не портить мне настроения перед экзаменами. На кой, спрашивается, сдался мне матан в обычной жизни, я забуду его сразу после того, как сдам экзамен. Ибо никогда в будущем не будет у меня такой надобности, чтобы знать хотя бы единственную теорему или лемму из этого предмета.

Ангел тяжело сел на подоконник.

— Но прости, тогда я не понимаю, зачем тебе…

— А вот на этот вопрос тебе никто не сможет ответить. Поскольку по выбранной мной два года назад специальности — прикладная математика — я никогда не буду работать; полагаю, не без уверенности, что с нашего курса поступят все ровно таким же образом.

— Но почему?

— Да потому, ангел, что эта специальность никому здесь давно не нужна. А нужна всего лишь корочка о высшем образовании в старейшем из университетов страны. С ней, этой корочкой, мне будет много проще устроиться по возвращении домой на хорошую высокооплачиваемую работу, которая никоим образом не будет связана с теми предметами, которым меня обучают здесь. Важны не знания, важен сертификат, подтверждающий мое пятилетнее пребывание в стенах вуза. А если б я действительно жизнь отдал матану, то ныне влачил бы жалкое существование величайшего из мудрецов, до которого нет дела государству, которого презирает жена и над убеждениями которого смеются соседи.

— Выгляни в окно, ангел, — продолжил молодой человек, — посмотри, куда тебя занесло, а потом уже задавай свои дурацкие вопросы. Выгляни, — снова настойчиво повторил студент, и Азаил не мог противиться его словам. И, высунувшись из окна общежития, выглянул на залитый неоном реклам город.

Он выглянул, и в этот момент испытуемый тихонько подошел к ангелу и со всего маху пнул небесного посланца по мягкому месту, придав ему первоначальное ускорение около полутора «же». Каким-то чудом в самый последний момент Азаил сумел выйти из беспорядочного сваливания в пике с преизрядной высоты и в этот момент услышал последние слова испытуемого:

— И чтоб больше, ангел, я ни тебя, ни твоей братии здесь не видел! Да чтоб вы со своими расспросами…

Окончание фразы потонуло в грохоте захлопываемого окна. Азаил выровнял полет и стал неторопливо подниматься к небесам, внутренне смирившись с неизбежной нахлобучкой от последнего проваленного задания «сверху».

А дело испытуемого, как сообщил мне напоследок бывший ангел, так до сих пор и лежит нерассмотренное в палате мер и весов, притом в самом дальнем шкафу — дабы на максимально долгий срок повременить с окончательным знакомством с бывшим испытуемым, который таки непременно — и при этом заседательствующие невольно вздрагивают — как всегда решительно постучится в их обитель.