Исповедь якудзы

Вступление

Зимой мой почтенный пациент совсем расхворался и слег на несколько недель — с конца января до середины февраля он практически не вставал с постели. Его мучил постоянный кашель и легкий жар — я уже начал опасаться, что хроническая простуда осложнится пневмонией, если не предпринять радикальных медицинских мер. И в который раз предложил ему полечиться в стационаре. Я уговаривал почтенного лечь в больницу хотя бы ненадолго — до тех пор, пока не спадет жар. Но он опять категорически отказался, и даже стал успокаивать меня:

— Не переживайте, доктор! Я отлежусь, и все само пройдет. Мои недуги всегда рано или поздно проходят сами собой — главное этому не мешать…

А женщина, которая ухаживала за ним, только вздохнула:

— Его бесполезно уговаривать — если он что-то удумал, его не переубедить! — понизила голос и тихонько попросила меня: — Доктор, может быть, вы сможете заглядывать к нам почаще и присматривать за ним, если вас не затруднит.

Когда мой больной оказался привязан к койке, мне впервые выпал случай поговорить с его сожительницей. Женщину звали Хацуё, и она считалась женой моего пациента: второй, или третьей, или уж один Бог ведает которой по счету! Но достаточно было одного, даже случайного взгляда на нее, чтобы понять — эта дама провела большую часть жизни у барной стойки или за столиком ресторана.

Я посещал этот дом уже несколько месяцев — и каждый мой визит растягивался на долгие часы, но за все это время женщина ни разу не показалась мне на глаза, поэтому я решил, что мне придется иметь дело с очень замкнутым человеком, из той человеческой породы, про которую принято говорить “тяжелый характер”. Однако стоило нам познакомиться поближе, и я был приятно удивлен тем, какой милой и общительной она оказалась!

Во время моих частых визитов Хацуё подавала нам легкие закуски, например печенье с чаем, и шутливо замечала:

— Должна сказать, доктор, — у вас слишком много свободного времени! Если вы задумали каждый день ходить к нам и сидеть с моим ворчуном несколько часов подряд, то люди скоро начнут болтать, что я завела любовника!

Итак, я изо дня в день сидел на краешке кровати и слушал бесконечные рассказы старого якудзы. Иногда мне кажется, именно наши беседы помогли ему выкарабкаться и пойти на поправку — он начал подниматься с постели, потом ходить, и уже в середине февраля мы привычно устроились в гостиной, протянув ноги к жаркой печурке…

1. Морской карась

Я отбыл трехмесячный срок заключения и коротал последний тюремный вечер — готовился назавтра с утра пораньше вернуться на свободу, как вдруг меня вызвал сам комендант тюрьмы!

Комендант напутствовал меня настоящей назидательной речью:

— Я знаю, из какого мира ты сюда угодил и с какими людьми ты якшаешься, — начал он. — Только учти: если тебя еще раз поймают и привлекут к ответственности за преступную деятельность, тебе не удастся отделаться так легко. Постарайся держаться подальше от грязных делишек. Завтра утром тебя поднимут в четыре утра — будь готов убраться отсюда восвояси да побыстрее!

Я буквально опешил от такой новости и, набравшись смелости, переспросил:

— В четыре утра? Не слишком ли рано для подъема?

— Нет! — отрезал комендант. — Я позвонил твоему боссу, и он соизволил сообщить, что тебя собирается встречать толпа народу. Но у населения окрестных кварталов нет никакого желания любоваться, как целая банда гангстеров разгуливает около тюрьмы. Так что, чем раньше вы отсюда уберетесь, тем лучше для всех…

Мне тогда и двадцати не исполнилось, я все еще числился в клане Дэвая новичком, и мне казалось невозможным, что хоть кто-то придет встретить меня у тюремных ворот, тем более в такую рань — четыре утра!

Но я ошибался.

Охранник поднял меня и проводил за тюремные ворота, я шел по коридорам, сжимая в руках узелок с нехитрыми пожитками. Через минуту я оказался на свободе и глазам своим не поверил! У ворот меня ожидали, считай, семьдесят человек. Можно сказать, клан Дэвая явился в полном составе.

Даже сам босс прибыл к тюрьме и удостоил меня личным приветствием!

В четыре утра было еще совсем темно, хоть глаз выколи, да и мороз пробирал до костей. Но мои собратья по клану привезли с собой изрядный запас древесного угля и жаровни. Теперь вдоль тюремной стены тянулась целая цепочка красноватых огней, а от жаровен шло гостеприимное тепло. Я так и не уразумел, что заставило клан устроить такую пышную церемонию ради мальчишки вроде меня, а просто склонил голову, как велит обычай, и подошел поприветствовать босса.

Босс Дэвая начал говорить первым. Он поблагодарил меня за все, что я перенес ради клана. Я хорошо запомнил, как он был одет, — кимоно из тяжелого черного шелка, перехваченное подобранным в тон широким изысканным поясом. Он сказал мне:

— Благодарю тебя, Эйдзи, ты стойко держался! — потом посмотрел мне в глаза долгим испытующим взглядом и добавил: — Ты был просто молодцом и вел себя правильно, как достойный человек… — Глубокий голос босса звучал так проникновенно, что у меня слезы на глаза навернулись.

А второй человек в клане после босса, Мурамацу, тепло добавил:

— Теперь не имеет значения, сколько тебе лет, — ты стал полноправным якудзой!

— Эйдзи, возьми, переоденься, — мой давний товарищ — Сиро — протянул мне сверток с одеждой. Я придвинулся ближе к огню, в несколько слоев обмотался чистой, благоухающей набедренной повязкой, каждый раз затягивая ткань как можно туже, а поверх надел кимоно. Это было одно из новеньких кимоно самого Сиро.

Первое что я сделал, вернувшись на свободу, согласно традиции нанес визит в дом босса в Асакусе, надлежащим образом засвидетельствовал ему свое почтение и поблагодарил за пышную встречу, которую мне устроил клан.

— Я рад, что ты смог пройти через все испытания, — улыбнулся босс, — ты вел себя более чем достойно!

— Я-то переживал за тебя, — заметил мой поручитель, босс Момосэ, который, по стечению обстоятельств, был в гостях у босса Дэвая, — ведь это я дал тебе рекомендации и поручился за тебя! Рад, что у тебя все благополучно…

Мурамацу — правая рука босса — присоединился к нашей беседе, произнес все положенные традицией благодарственные слова и протянул мне бумажный конверт, в котором оказалось ни много ни мало, а целые две сотни иен!

— Вот, столько тебе причитается за время, которое ты провел на работе…

Слово “работа”, употребленное в таком контексте, может удивить вас. Но в мире якудза, в котором я прожил многие годы и о котором сейчас веду рассказ, каждая отсидка в тюрьме считается разновидностью работы. Поэтому за то время, что член клана находится в заключении, ему начисляют деньги и вручают их, как только он снова окажется на свободе.

Через пару дней для меня устроили дружескую пирушку, чтобы надлежащим образом отпраздновать мой выход на свободу. Конечно, я был совсем юнец и мой ранг в иерархии клана был слишком низким, так что вечеринку в высокоразрядном ресторане для меня устроить не могли. Тем не менее для торжества сняли вполне пристойный зал на втором этаже лавочки, торгующей суши, сразу за храмом в Асакусе. Более того, меня усадили во главе стола, рядом с боссом — как почтенного гостя! — а все авторитетные люди нашего клана расселись по правую и левую руку от нас. Я относился к этим солидным людям с искренним уважением, поэтому испытывал изрядный дискомфорт от такого нарушения субординации.

А какой стол для меня приготовили…

Вы не поверите — красный морской карась, длиною не меньше полуметра, был приготовлен целиком и сервирован на блюде из тонкого фарфора. Поднос поставили прямо передо мной. Остальные блюда тоже были подобраны на самый изысканный вкус.

Но прежде чем приступить к трапезе, я поднялся и глубоко поклонился, как предписывает старинный обычай. Опустился на колени перед боссом и сделал еще один поклон, такой глубокий, что мой лоб слегка коснулся плетеной циновки татами на полу. Я сообщил о готовности “заступить на вахту” — как это называют якудза, — то есть, выражаясь обыденным языком, — приступить к своим обязанностям в нашем клане. Я поклонился каждому из старейших членов клана и повторно высказал просьбу каждому из них. Через некоторое время босс велел мне подняться:

— Ты пережил тяжелые времена, — начал он, — тебе надо немного отдохнуть, так что не спеши взваливать на себя слишком много! После всего, что ты вынес, надо позаботиться о своем здоровье. Может, тебе стоит отправиться отдохнуть, немного развеяться — к горячим источникам или еще куда-нибудь, на курорт?

Из-под верхнего отворота кимоно он извлек увесистый бумажный конверт и протянул его мне:

— Мы все сбросились, чтобы сделать тебе небольшой подарок. Вот список людей — кто и как поучаствовал в этой затее. Уверен, ты не преминешь их поблагодарить… — Имей в виду, — продолжал босс, — теперь ты так или иначе обязан всем этим людям и должен будешь хранить верность обязательствам всю свою жизнь. Всегда помни об этом долге! Ты очень огорчишь меня, если не оправдаешь наших надежд…

В сфере наших деловых интересов принято строго соблюдать принятые на себя обязательства — особенно если кто-то тебе помог. Якудза очень строго следят, чтобы взаимные обязательства соблюдались неукоснительно — поверьте, я не преувеличиваю!

Я много раз внимательно прочитал этот список, практически заучил наизусть, но даже сейчас, когда прошло много лет, старюсь постоянно держать его при себе. А деньги, что я обнаружил в конверте, принесли мне много радости, я развлекался, считай, всю весну и по-мальчишески швырял ими направо и налево в игорных притонах, ресторанах и кварталах красных фонарей.

Да — тогда я развлекся на славу. Но люди не зря говорят — хорошему быстро приходит конец! Однажды — без всякого предупреждения — мне пришло письмо. Я прочитал имя отправителя и впал в полный ступор.

Откуда, вы думаете, была весточка?

Из моего родительского дома, из городишки Утсономия, от моего родного отца!

Но настоящий шок со мной случился, когда я прочитал это послание. Отец прислал повестку о призыве на армейскую службу и отписал, что мне следует немедленно возвращаться домой, поскольку я обязан пройти армейскую медкомиссию по месту рождения! Вот такие дела — я был уверен, что старый седой лис — мой родитель, если еще окончательно не забыл обо мне, то, во всяком случае, не будет активно интересоваться моей жизнью. Но письмо не оставляло мне иллюзий на этот счет. В любом случае — в те времена никто не мог просто так проигнорировать армейскую повестку. Мне пришлось покаянно склонить голову и отправиться на поклон к боссу.

— Надо же… — Босс окинул меня обычным цепким взглядом от носков до самой макушки. — Я думал, тебе лет двадцать пять — двадцать шесть и ты давно перерос призывной возраст…

— Скажите, как мне надлежит поступить в такой ситуации? — потупился я.

— У тебя всего один путь! — отчеканил босс. — Поезжай домой и узнай мнение своего почтенного отца на этот счет. Ты должен благодарить судьбу, что оба твоих родителя живы и здоровы. Лучшее, что ты можешь для них сделать, это вернуться домой и начать работать в семейном деле, чтобы затем унаследовать его. Ведь отец не готовил тебя в профессиональные игроки — как полагаешь? Так что отправляйся домой и надлежащим образом исполняй свои обязательства перед домашними…

Он не добавил больше ни слова, а просто организовал для меня прощальную вечеринку. Я попрощался со старейшинами клана и с большой неохотой вернулся в Утсономию.

Мать разрыдалась, когда увидала меня, рассказала, что бабушка с дедом, оба, не так давно умерли. Вот такие были у них дела…

Призывников собрали на медкомиссию в здании городского совета. С самого утра там толпилась целая орава молодых ребят, но, что удивительно, по результатам медицинского осмотра нескольким призывникам присвоили категорию “А”. Такого давно не случалось, поскольку категория “А” определяла солдат, годных к участию в боевых действиях, а никакой войны на Тихом океане в то время не было. Таких “везунчиков” оказалось всего трое, и я в том числе!

Видите ли, я проходил медкомиссию в 1926 году, а в то время люди еще были сыты войной по самое горло. Первая мировая война началась в 1914 году и длилась целых четыре года, весь мир успел устать от стрельбы и кровопролития. Во всех странах проходили конференции по разоружению, сокращалось число войск, боевых кораблей и прочего оружия.

Но мой отец воспрял духом, когда услышал, что его непутевому сыну, одному из немногих во всем городишке Утсономия, присвоена категория “А”. Многие соседи даже присылали нам коробочки с праздничным красным рисом и прочими угощениями, выражая свою гордость за земляка, удостоившегося высокой чести быть призванным в действующую армию.

На самом деле все обстояло далеко не так блестяще, как выглядело. Не прошло и двух недель после пресловутого медосмотра, как я получил призывные листы с назначением в часть. Мне предстояло быть призванным на действительную воинскую службу в семьдесят пятый полк от инфантерии, мне требовалось прибыть к месту службы такого-то числа декабря месяца. Семьдесят пятый полк был одним из соединений внутренних войск, которые несли службу в Корее, уже само такое назначение не сулило мне ничего хорошего!

На современной карте уже нет государства Маньчжурия [17], но после Первой мировой войны оно еще существовало, а Северная Корея и китайский Шанхай считались, безусловно, японской территорией. Северную Корею аннексировали и включили в состав Японии еще лет за двадцать до моего призыва в армию.

Хорошо это или плохо — но дела тогда обстояли именно так, и мне суждено было охранять корейскую границу. Незадолго до отправки в Корею я получил приглашение от Ассоциации ветеранов армии, в этой организации состояли большей частью отставные офицеры, проживающие в Утсономии. В приглашении говорилось, что Ассоциация устраивает прощальную вечеринку для призывников, и меня любезно приглашали поучаствовать в этом мероприятии. Будьте покойны, ребята из Ассоциации ветеранов устроили настоящее представление — пригласили целую толпу старичков в старомодной военной форме, грудь каждого ветерана была щедро разукрашена орденами и медалями, которые позвякивали при каждом движении. Все это действо было устроено исключительно в нашу честь, на прощание нас провели по всем городским святыням, и мирные обитатели города целой толпой следовали за нами. Они несли патриотические лозунги, флаги с изображением восходящего солнца и прочую атрибутику, которую раздают людям на большие праздники, а в главном синтоистском храме затянули молебен — можно было подумать, что мы уже пали геройской смертью!

2. Новобранцы в кимоно

На станции нас тоже провожала плотная толпа сограждан. Когда зеваки наконец-то оставили нас в покое, мы смогли по-настоящему подготовиться к отъезду. Нам, всем троим, еще не выдали настоящей армейской формы, мы получили только дешевенькие повседневные кимоно, пояса, чтобы перехватить их в талии, и деревянные сандалии на ноги. Нам запретили брать с собой личные вещи — никаких саквояжей или узлов! Только немного наличности да хлопчатобумажное полотенце, заправленное за пояс спереди кимоно. Армейский представитель заверил, что в армии нас снабдят всем необходимым имуществом, как только мы доберемся до места дислокации части.

На поезде нас отправили в Осаку, и мы прибыли туда вечером следующего дня, а еще через день отплыли из гавани Осаки на военно-транспортном корабле водоизмещением шесть тысяч тонн. Транспорт взял курс на Корею.

На судне было много сотен, а может быть, даже несколько тысяч призывников. Наш скудный рацион составляли рисовые шарики и маринованные овощи, вот и все. А уборная вообще была всего одна, и та временная, ее устроили прямо на верхней палубе. Но одна уборная не могла выдержать такого наплыва желающих справить нужду. Так что те, кому сильно приспичило, могли свесить задницу с борта, справить большую нужду и полюбоваться, как их дерьмо с высоты летит в глубокое синее море…

Итак, мы прибыли в Корею, часть рекрутов выгрузилась в Вонсане. Побережье в районе Вонсана скалистое, много рифов, крупное военно-транспортное судно не могло подойти к берегу достаточно близко, и часть новобранцев доставили на сушу в шлюпках. Остальные продолжили плавание, пока, наконец, наш транспорт не отдал швартовы в порту Унги. Сейчас это территория Северной Кореи, а тогда была самая стратегически важная часть Японии[18], она вплотную примыкала к Советскому Союзу в районе нынешнего Владивостока — крупнейшего военного порта русских на Дальнем Востоке.

Надо сказать, что Унги был небольшим рыбацким городком, который населяло едва ли больше трех тысяч человек. Мы прибыли в сезон холодных, пронзительных декабрьских ветров, так что я ни разу не смог насчитать на пустынных улицах больше двух-трех прохожих. Нас было около тысячи человек — новобранцев, волею судьбы заброшенных в эту несусветную даль.

Нас построили в шеренгу, потом вышел старший офицер и сказал длиннющую речь, призванную поднять наш боевой дух. Он начал орать на весь плац:

— Здесь самый северный плацдарм великой Японской империи! Вам, молодые люди, выпала высокая честь стать солдатами и защищать национальные границы нашего государства! Я призываю всех вас постоянно помнить об этой высокой миссии и достойно исполнять свои обязанности… — и дальше в таком же духе, твердил одно заученное предложение за другим, и усы жирно поблескивали на его лице.

Считай, все новобранцы оказались за границей впервые и совершенно растерялись.

Мы знали только одно — раз нас привезли в эту чертову даль, как бравых солдат, так нам нельзя опозориться! И мы бы справились худо-бедно, если бы не адский холод, который стоял кругом!

Ораторы сменялись один за другим, конца этим торжественным речам не предвиделось, я уже думал, нас будут держать на плацу, пока не заморозят до смерти! Но все когда-нибудь кончается, так что торжественные речи тоже иссякли, и каждому бойцу выдали теплый меховой тулуп.

Представляете себе, что такое тулуп? Это — громадное пальто, сшитое из овчины, оно специально скроено безразмерным, так что тулуп можно набрасывать прямо поверх собственной одежды, запахнуть полы — будет не тесно и по-настоящему тепло. Овечьи тулупы вернули нас к жизни! Мы напялили эту меховую амуницию, быстро согрелись и сразу повеселели.

А еще нам выдали меховые шапки-треухи. Я сильно подозреваю, что их делали из собачьего меха, такими они были огромными! Нахлобучиваешь такой треух на голову, завязываешь тесемки под подбородком, и только нос выглядывает наружу из-под длинного ворса. Мы вырядились в эти шапки, разглядывали друг друга, тыкали пальцами и просто со смеху покатывались, как стайка расшалившихся школьников. Но наш паровоз уже стоял под парами, и скоро нас всех загнали в вагоны.

Наш состав был похож на настоящий поезд еще меньше, чем игрушечная железная дорога. Из высоченной трубы клубами валил дым, грубо сколоченные вагоны качались, дребезжали и на поворотах болтались из стороны в сторону. Состав петлял по узким ущельям, взбирался в горы все выше и выше, кругом — сколько хватало взгляда — простирались только тоскливые скалы да крутые обрывы, да чахлый кустарник изредка цеплялся за камни, и больше ничего. Однообразный пейзаж растянулся на многие километры, колеса постукивали час за часом, но вдоль бесконечного железнодорожного полотна не промелькнуло ни единого городка или деревеньки, никаких признаков человеческого жилья.

Только изредка состав пересекал участки плоскогорья с жухлой травой и опять забирался в скалы, с каждым разом все выше и выше…

Мы напряженно оглядывались по сторонам и тихо перешептывались:

— Господи боже — в какую дыру нас везут? Кому придет в голову нарушать границу в таком месте? Да самый отпетый бандит не полезет на эти чертовы скалы…

Через какое-то время объявился транспортный офицер и сообщил нам:

— Состав прибывает в Комусан! Стоянка будет короткой, следует быть предельно внимательными, далеко не отходить, иначе можете отстать от поезда!

На улице сгущались сумерки, в темноте Комусан выглядел настолько отвратительным городишкой, что мурашки по спине бежали. Часть новобранцев выгрузили здесь, на платформе им выдали винтовки и прочую воинскую амуницию. Затем выстроили колоннами по двое, дали команду, и они строем потянулись с платформы куда-то в непроглядную ночь.

Новые рекруты были, что называется, “салаги” — настоящего ружья никогда и в глаза-то не видели, а уж о том, как оно стреляет, вообще имели самое отдаленное представление. Еще вчера новобранцы были работниками на фермах или разносчиками в городских лавках, так что ружья попали к ним в руки первый раз в жизни. Закутанные в безразмерные тулупы поверх кимоно, неумело подпоясавшись армейскими ремнями, на которых громыхала амуниция невнятного назначения, с карабинами на плече, новобранцы гуськом уходили в темноту и выглядели такими понурыми, обреченными…

Наш состав снова тронулся в путь. Стемнело, на горы опустился непроглядный мрак, такой, что ни зги не видать. И в темноте было хорошо слышно, как колеса мерно постукивают по рельсам — тук-тук-тук-тук. Мы тряслись в такт колесам на деревянных сиденьях с деревянными же спинками, нечего было и мечтать уснуть на такой жесткой лавке. В середине вагона, между лавок, была устроена печурка. Ее чугунные стенки раскалились докрасна, а дверка хлопала с металлическим лязгом — солдаты без устали подбрасывали уголь и шуровали внутри кочергой. Тогда в горах на Севере Кореи шла масштабная угледобыча, так что угля не жалели.

Я страшно устал, но не мог уснуть. Может, я был слишком возбужден путешествием, а может, деревянные рейки сиденья слишком сильно впивались мне в зад. Так что остаток ночи я провел на хрупкой грани между сном и бодрствованием. Вокруг сладко посапывали новобранцы, лица спящих казались совсем наивными и детскими… Внезапно раздался крик старшего офицера — мы все вздрогнули и мигом проснулись. Сейчас его голос звучал совсем иначе, он был похож на лай матерого пса, который учуял волчью стаю.

— Подъем! Всем встать! — хрипло лаял он. — Мы прибываем в расположение части, не вздумайте разочаровать господ офицеров или подвести своих товарищей по оружию! Покажите себя с лучшей стороны, смельчаки! Выходите строиться, всем держаться ровно и прямо! Ясно? Прекратите сутулиться и дрожать от холода! Вам ясно?

За долгие годы армейской службы голос офицера стал командным, обрел особые нотки и грозно разносился над головами полусонных новобранцев. К концу небольшой речи все до единого человека окончательно проснулись.

Если память меня не подводит, было около восьми утра. Поезд замедлил ход, мы прибывали в Хорьонг. На платформе лежал тонкий слой свежего снега, и сам полустанок выглядел продрогшим и жалким. Я увидел лишь одно хлипкое деревянное здание, да и оно стояло в отдалении от железнодорожного полотна. На этом этапе в эшелоне оставалось около пятисот человек, и все мы недоуменно переглядывались, пытаясь понять, зачем нас притащили в эту забытую богом глухомань?

Но тут офицер гаркнул новый приказ:

— Стройся! — Мы, как могли, выстроились в две колонны и поплелись к зданию станции. Там для нас уже была подготовлена официальная встреча, офицеры выстроились в соответствии с рангом, их сопровождал почетный караул в составе как минимум шестидесяти человек.

— Салютовать новобранцам! Сабли наголо! — скомандовал один из старших по званию, и гвардейский эскорт разом выхватил сабли из ножен и взметнул их вверх, отдавая нам честь. Никогда я ничего подобного в жизни не видел, это было как в театре! Не представляю, как живые люди могли так долго сохранять статичное положение тела, в этих искусственных позах они были похожи на актеров театра Кабуки. Я пристально всматривался в лица офицеров — ни единый мускул у них не дрогнул, только дыхание инеем оседало на усах, а на ресницах капли влаги замерзали крошечными сосульками. Казалось, что глаза сверкают, как стальные клинки, а на лицах застыло почти зверское выражение, мало похожее на обыденные лица офицеров, которые мы привыкли видеть дома, в Японии. Не скрою, это жуткое выражение окружающих лиц повергло меня в настоящий шок! Я все думал, неужели это погодные условия заставляют солдат все время хмуриться и постепенно искажают их черты в жестокие гримасы? Или офицеры напускают это выражение на лица, когда гоняют солдат по тренировочному плацу в жестокий мороз?

У офицерского состава уже было расписано, кто из новобранцев пойдет служить в какую роту и в какой взвод. Командиры каждой роты по очереди делали шаг вперед и объявляли фамилии рекрутов, приписанных к ним. Те, чьи имена выкрикивали, выходили и выстраивались в шеренгу.

Когда все новобранцы, приписанные к роте, заканчивали построение, офицер поворачивался к своему командиру и рапортовал:

— Рекруты роты такой-то построены и присутствуют в полном составе! — Когда все офицеры отрапортовали, прозвучала новая команда и почетный караул, прибывший для торжественной встречи, маршем двинулся прочь, снежная корка бодро поскрипывала под армейскими ботинками. А мы потащились следом, наши деревянные шлепанцы монотонно стучали о мерзлую землю, мы спотыкались и оскальзывались. Сначала один, потом еще несколько новобранцев, поскользнувшись, не смогли сохранить равновесие и, ломая строй, шлепались на задницу. И тут же прозвучал резкий окрик сержанта:

— Эй, вы — там! Вы что думаете, здесь каток? А ну, поднимайтесь, пошевеливайтесь!

Нам можно было только посочувствовать — со стороны мы, наверное, больше походили на военнопленных из Красной армии, чем на рекрутов армейского резерва. Мы шагали по широкой заснеженной дороге, а по обе стороны тянулись покосившиеся домишки, за их темными, окнами не было заметно ни малейших признаков жизни, только белая пелена простиралась вокруг, куда хватало глаз, и конца ей не было…

Если память мне не изменяет, мы прибыли в расположение нашей военной части 20 декабря 1926 года. Наша часть располагалась в самой северной точке японской территории, на узком участке земли, зажатом между советской Сибирью на северо-востоке и маньчжурской провинцией Килин на западе. Граница проходила по реке Туман — на одном берегу реки заканчивались Корея и Маньчжурия, а на противоположном берегу уже начинался Советский Союз. С наступлением морозов воду сковывал холод, ледяная корка была настолько толстой, что и всадники, и конные упряжки могли разъезжать по реке, как по добротной дороге.

Казармы находились на окраине города и были огорожены по периметру высокой насыпью, сразу за насыпью начинались пологие холмы, обрывы и скалы. Однообразный пейзаж тянулся до самого горизонта, а у подножия холмов был устроен учебный полигон.

Но полигон задействовали для войсковых учений только весной, а в зимний сезон тренировочные занятия проводили на основной базе — во внутреннем дворе казарм, его так и называли — “плац в казармах”.

Непосредственно по прибытии с нами провели положенный по уставу инструктаж, а затем выдали полагающееся обмундирование и прочую армейскую амуницию. Но мне опять не повезло — я в ту пору весил под девяносто килограммов при росте метр восемьдесят, так что на складе роты № 2, к которой я был приписан, не нашлось военной формы моего размера. Согласно армейскому стандарту формы таких больших размеров просто не делали! Как только это обнаружилось, командир роты сразу же вызвал штатного портного и дал ему задание незамедлительно соорудить мне форму по размеру. Само собой, сшить одежду до следующего дня портной никак не успевал, поэтому на утреннее построение перед полковым начальством я вышел в той же гражданской одежде, в которой прибыл вечером — в безразмерном тулупе, запахнутом поверх хлопчатого кимоно.

Нас выстроили шеренгами во внутреннем дворе, разбив по ротам. В каждом батальоне было по три роты, которые находились под командованием младших офицеров. Командиры рот стояли по стойке “смирно” перед своими войсками, отдавая честь их непосредственному начальнику — командиру батальона. Старшие офицеры показались мне совсем старыми, так как их пышные усы покрывал изрядный слой инея.

Командиры рот поочередно выходили вперед, выкрикивая:

— Первая рота на утреннюю поверку построена! Присутствует командир отделения, одна сотня и столько-то человек! — или что-то в таком духе.

После рапорта дежурный офицер брал под козырек, а рота вытягивалась по команде “Смирно!”. Когда все командиры рот отдали свои рапорта, на плац выехал на коне полковник и двинулся вперед, осматривая построение полка. Усы у него были просто роскошные, а на груди позвякивал целый ряд медалей и различных наград.

Командиры батальонов рапортовали полковнику громко и отчетливо:

— Первый батальон на утреннюю поверку построен! Присутствует командир батальона и столько-то сотен человек! — Офицер отдал рапорт и отсалютовал полковнику холодным оружием — вынул из ножен саблю, поднял на уровень лица и на секунду замер в таком положении. Впечатляющее зрелище, особенно когда наблюдаешь его в первый раз. Но господа офицеры проделывали этот ритуал снова и снова, батальонные поочередно отдавали рапорт и салютовали командиру полка, и конца-края этому видно не было.

С каждой минутой неподвижное тело солдат замерзало все сильнее, у парнишки-новобранца, который стоял по соседству со мной, лоб и скулы побелели, как рисовая бумага, а все тело тряслось от холода, словно засохший лист на ветру. Мне тоже казалось, вроде кожа на носу усохла и натянулась от холода, пока меня не озарила мысль, что это просто тонкая корочка льда покрыла края ноздрей, а вниз тянется сосулька…

Тем временем полковник остановил коня в центре плаца и обратился с речью к прибывшему пополнению:

— Я командующий полком — полковник Куга, — говорил он, слегка привстав в стременах и повысив голос, хотя слышно было и так хорошо. Все кругом, насколько хватало взгляда, было покрыто коркой льда, каждый звук отдавался эхом, и зычный голос полковника разносился над плацем.

Полковник Куга держался с большим достоинством — медали сверкали на груди, а голову венчала форменная полковничья фуражка. Он продолжал:

— Вы стали солдатами Японской императорской армии! Все вы прошли специальный отбор и удостоились великой чести…

На кой черт мне сдалась такая честь? Когда у человека зад отмерзает, ему уже не до высоких материй вроде “патриотизма и верности императору”. Даже если стоять, согнув колено по команде “Вольно!”, по телу пробегает дрожь, а руки и ноги немеют, как деревянные чурки. Сегодня мне было немного теплее, чем вчера, — вместо деревянных сандалий гэта мне выдали высокие форменные ботинки, подбитые мехом. Но под меховым тулупом у меня по-прежнему было жалкое кимоно и хлопчатое бельишко, так что ледяной ветер спокойно гулял между голых ног. Под ботинки я натянул на ноги казенные гамаши, но в такой мороз это была почти бесполезная мера.

— Вам выпала честь служить в привилегированной части! Нашему семьдесят пятому полку пограничной стражи оказано высочайшее доверие, мы призваны защищать передний край Японской империи, ее северный рубеж. За нами начинается чужая территория, на которой затаился враг! На противоположном берегу у нас нет союзников. Поэтому наш полк должен подходить к своей задаче с особой ответственностью, вы должны оправдать надежды, которые возлагает на вас японская нация, посвящать каждую свободную минуту совершенствованию навыков боевой подготовки, закалять тело и укреплять дух! Вы должны стать образцовой воинской частью, способной служить примером для остальных…

И дальше в таком же духе. Он продолжал выкрикивать фразу за фразой, нанизывал одно гладенькое предложение на другое, без всяких остановок! Но внезапно лицо парня рядом со мной потеряло всякое выражение, глаза закатились, и он начал заваливаться на бок. Его тело было прямым и холодным, как тушка мороженого тунца! Дежурный по отделению и командир звена подхватили его, подняли на плечи и понесли в лазарет. Но это было только начало — в других отделениях тоже попадало по несколько человек, их тоже потащили в лазарет следом за моим соседом. Лица у них были безжизненными, как у покойников. Солдаты могли бы справиться с холодом, если бы им разрешили притопывать, стоя на месте, или хоть двигать руками. Но нас принуждали стоять абсолютно неподвижно, вполне естественно, что многие бойцы замерзли чуть не до смерти. Я даже наивно размечтался, как окончательно замерзну, рухну, и меня тоже снесут в лазарет! Но тут торжественные речи оборвались.

— Отдать честь командиру полка! — взревел командир первой роты и снова рассек воздух парадным мечом, салютуя господину полковнику.

— Равнение направо! — Голос звучал впечатляюще, я никак не ожидал такого голоса от тщедушного командира роты.

— Не туда! Слышали команду — “Равнение направо!”, значит, надо смотреть вправо, — завопил где-то рядом сержант, я оглянулся и увидал парня, который скосил глаза влево. В армии все время так — тебе будут указывать даже куда смотреть!

Первая рота поприветствовала полковника, а потом наступила наша очередь вытягиваться во фронт под команду “Смирно!”. Когда все роты отдали честь, полковник, который сидел в седле, выпрямившись, словно шомпол проглотил, отсалютовал и порысил на своей лошаденке с плаца. Я по глупости вздохнул с облегчением, думал, что нас тут же распустят по казармам.

Но вместо команды “Разойдись!” раздалось привычное:

— Отдать честь командиру батальона! Равнение направо!

И весь ритуал приветствия командиров начался заново, рота за ротой вытягивалась в струнку, поочередно приветствуя своих офицеров. Еще минута-другая, и команда “Разойдись!” нам бы уже не потребовалась, мы бы попросту все замерзли до смерти.

Зато на следующий день, на том же парадном плацу, вместо патриотических речей нас ждали занятия строевой подготовкой.

— Налево! Направо! На плечо! Направо! Налево! — разносилось над плацем десятки раз, и мы безропотно вскидывали винтовки на плечо, поворачивались то вправо, то влево, армейские ранцы больно врезались в наши спины, а офицеры понукали нас как лошадей:

— Не сутулиться! Спину ровнее! Держите голову, не позволяйте фуражке сползать на брови! — Офицеры муштровали нас день за днем, без малейшего снисхождения.

Прошло дня три-четыре, и занятия по строевой подготовке неожиданно прервались. Двадцать пятого декабря скончался император Японии Тайсё[19]. Я хорошо запомнил суету, которую устроили из-за этого траурного события — чтобы отдать почившему императору последние почести, наши командиры устроили настоящий церемониал, который провели точно в тоже самое время, когда останки монарха выносили из императорского дворца в Токио.

Сержант подробно проинструктировал нас:

— Наденьте свежее белье, выберите самые чистые носки, почистите зубы, побрейтесь, аккуратно причешитесь и начистите ботинки, чтоб сияли даже ночью! Можно надеть перчатки, но придется обойтись без тулупов. Разговаривать можно только в случае крайней необходимости, но даже тогда следует понизить голос. По коридорам не бегать, не шуметь. Обед сегодня будет рано, во время приема пищи ведите себя тихо и сдержанно…

Мы были готовы и весь вечер ждали команды.

В одиннадцатом часу нас построили на плацу во внутреннем дворе. Мы стояли навытяжку в полной темноте и дрожали от холода, надо сказать, погода стояла такая, что мороз пробирал даже в тулупе. Каждое отделение получило приказ зажечь сигнальный костер. Дрова закупили у окрестных поставщиков, заранее сложили высокие поленницы, закрепив их в специальных бамбуковых рамах. Костры полыхнули одновременно и осветили весь плац, огонь отражался от снежной поверхности, сверкал в каждой льдинке как в зеркале! Яркий свет залил весь плац, но там, куда лучи света не смогли дотянуться, по-прежнему царил беспросветный мрак. Поленницы потрескивали, пламя разгоралось, его языки взлетали вверх, рассекая черноту ночного неба.

Прозвучала команда:

— Равнение направо! — На плацу появился полковник, вооруженный набором подобающих случаю патриотических фраз:

— С чувством глубокой скорби я вынужден сообщить вам горестную новость — Его величество император Японии покинул этот мир сегодня в час двадцать пять минут утра. — Полковник тоже был в одном кителе, без тулупа. Он подавал пример своим солдатам, как и подобает образцовому командиру. Наконец траурная речь завершилась, все развернулись лицом к востоку и низко поклонились. Часы начали отбивать полночь, и по этому сигналу горнисты затрубили прощальную песнь. Траурная мелодия лилась бесконечно долго — в носу у меня все заиндевело, при каждом вздохе мелкие льдинки щекотали кожу. Но вот звук горна наконец затих, и замерзшее воинство, выказав свою полную лояльность почившему императору, отмаршировало обратно в казармы.

Несмотря ни на что, армия все же была лучше тюрьмы хотя бы по одному показателю. В армии прилично кормили! После многочисленных конференций по разоружению численность армии сократилась, а объем продовольственных поставок остался прежним. Солдат кормили три раза в день, и еще разок можно было перекусить между сном и ужином. Меню менялось почти каждый день, и блюда отличались большим разнообразием. Был случай, каждому выдали за раз по пять булочек со сладкой начинкой. Кроме того, нам частенько перепадал суп из бобов и бататам — блюдо из свинины, тушенной с бобами. Представьте, нам всегда накладывали по полной тарелке!

По воскресеньям мы получали увольнительную и могли покинуть территорию части. В городке тоже было приличное количество торговых лавок и много ресторанчиков, в которых можно было перекусить. В основном в этих забегаловках готовили корейцы, и только два или три заведения принадлежали японцам.

Само собой, в городке имелось полно борделей! Они сгрудились в одном квартале, образовав своего рода район красных фонарей. Клиентов обслуживали преимущественно кореянки, но несколько девушек были белокожими — русские эмигрантки. Они поселились в этих местах после русской революции и обнищали так, что вынуждены были зарабатывать, торгуя собственным телом.

Кроме прочего, солдатам полагалось денежное довольствие в размере двадцати двух ценов за каждые сутки, то есть через десять дней набегало две иены и двадцать ценов. Эта сумма вдвое превышала денежное довольствие, которое получали солдаты, проходившие службу непосредственно в Японии. Денег, которые мы получали, было более чем достаточно, чтоб купить еды, отправившись в увольнение, во всяком случае, чашка лапши в лавке стоила не больше пяти ценов. Но на поход в бордель этих денег катастрофически не хватало, за неделю можно было скопить только на самую дешевую шлюшку! А более-менее чистенькие, приличные девушки стоили гораздо дороже. Так что солдаты постоянно оказывались перед выбором — несколько недель копить на поход к девчонкам или основательно поесть в ближайшем увольнении. Поверьте, для молодых парней это был нелегкий выбор! Как раз тогда у меня случилось незапланированное денежное поступление. Босс Дэвая умудрился передать мне записку и купюру в двадцать иен. Босс писал:

…После восшествия на престол нового императора у нас мало что изменилось. В Асакусе по-прежнему оживленно, так что работы всем хватает. Когда закончишь службу и для тебя дело сыщется. Передаю тебе немного деньжат. Надеюсь, тебе хватит, чтобы побаловать себя каким-нибудь лакомством. При случае передадим тебе еще…

Вы не представляете, как я обрадовался этой весточке! Я перечитывал записку снова и снова, даже спрятал листок под подушку, когда укладывался спать. Только деньги мне так и не посчастливилось истратить. Все письма подвергались перлюстрации, цензор сразу же доложил про купюру в письме командиру отделения, и командир вызвал меня для беседы:

— Эйдзи, скажи, как ты собираешься истратить эти деньги?

— Собираюсь купить немного еды, господин офицер… — для проформы ответил я. На самом деле мне хотелось потратить даровую деньгу совсем иначе, я уже присмотрел в борделе одну девушку — белокурую русскую, она была настоящая красавица!

— То есть тебе недостаточно армейского рациона? — уточнил офицер.

— Никак нет! Мне хватает — но хотелось разочек поесть в городе, просто для разнообразия…

— Это слишком значительная сумма для простого солдата. Я изымаю у тебя эти деньги и передам их на хранение, вся сумма будет возвращена тебе при увольнении в запас…

Больше я тех денег, понятное дело, не видел. Мне так и не довелось нанести визит русской красавице!

3. В западне

До нашей части доходила молва, что неподалеку от Комусана видели тигра. Возможно, насчет тигров это были не больше чем слухи, но волков в Хорьонге я видел не раз собственными глазами.

Прошло где-то три месяца с тех пор, как меня призвали в армию, я заступил на ночное дежурство, стоял в карауле и таращился на пологие склоны холмов. На небо медленно всплыла полная луна, залила землю холодным светом, и воздух немедленно огласился волчьим воем. Звук доносился откуда-то сверху, со стороны горного кряжа. Я поднял глаза — снег сверкал в лунном свете, и склоны холма казались залитыми серебром. На языке военных эта красота именовалась стратегическим объектом “Высота номер двести девяносто четыре”.

Я стал внимательно всматриваться в окружающий пейзаж, пока не обнаружил у самой вершины холма черный силуэт. Волк! На белом снегу зверь просматривался достаточно четко, хотя с такого расстояния казался крошечным, совсем игрушечным.

Волк высоко закинул голову и выл на луну:

— Уууууууууу… Уууууууууу… Уууууууу… — Горное эхо подхватывало протяжный звук и разносило далеко по округе. Поверьте — от волчьего воя волосы встают дыбом до самых кончиков! Когда раздается голос хищника, суетливая живность на окрестных фермах — свиньи, куры, гуси, даже неразумные цыплята — словом, все — разом смолкают. Воцаряется мертвая тишина.

Прошло некоторое время, и рядом с первым силуэтом на фоне горных хребтов обозначился второй, потом третий, потом их число удвоилось. Скоро хищников стало втрое больше, их стало так много, что я сбился со счета. Вожак начал спускаться с холма вниз, и стая послушно последовала за ним.

“Высота номер двести девяносто четыре” была отделена от основного горного массива глубоким оврагом, и вся волчья стая направлялась прямиком в этот овраг. Мне уже приходилось слышать болтовню насчет того, что волков привлекают громадные груды мусора, сваленные под забором казармы. Зимой голод гнал хищников из горных лесов в долину, ближе к людям. Свалка находилась с северной стороны центральных ворот казармы, и волки повадились наведываться сюда в поисках съестного…

Стая довольно быстро пересекла овраг и следом за вожаком потрусила через заснеженное поле. Конечно, у меня в распоряжении было ружье и несколько патронов, но волчья стая была слишком многочисленной и заставила меня изрядно поволноваться. Мы со вторым караульным еще надеялись, что все обойдется, что нам не придется поднимать тревогу и вызывать сержанта, хотя волки двигались прямо на нас. Стая приближалась, подходила все ближе и ближе…

Волки очень разумные звери! Может, это покажется глупостью, но я был абсолютно уверен — они знали, мы не начнем стрелять без серьезного повода. В противном случае стая не рискнула бы приблизиться к людскому жилью вплотную. Зверей отделяло от нас не больше десяти метров! Вожак стаи и еще несколько смельчаков ощерились на нас, сверкнули клыками и принялась поглощать объедки. Еще пара волков осталась стоять и не спускала с нас глаз, как пара опытных охранников.

Именно в этот момент сержант Сугано почуял, что происходит что-то неладное, кликнул на подмогу трех человек и стал медленно двигаться к нам на помощь. Но волки не обращали на посторонние шумы никакого внимания, они продолжали торопливо есть, только звериные часовые не сводили с людей зорких глаз. Мне сложно сказать, сколько времени прошло. Волки продолжали трапезу до тех пор, пока их вожак не вскинул голову и снова не огласил окрестности долгим протяжным воем:

— Ууууууууу… Ууууууу… Уууууу… — Стоило голосу матерого хищника разнестись над долиной, как вся стая немедленно прекратила свои занятия и замерла, навострив уши. Думаю, многие хищники с удовольствием продолжали бы ужин, но волчья стая очень похожа на обычную городскую банду, и приказ вожака — такой же закон для волков, как слово главаря для уличной шпаны.

По зову вожака, как по сигналу, звери потянулись обратно в горы, они то и дело оборачивались и бросали на нас злобные взгляды. По сути, волчья стая была отлично организованным сообществом — мы вместе с сержантом наблюдали их отступление с определенной долей восхищения. Обычно хищники не вызывают симпатии, но то, как вели себя эти волки, убедительно доказывало — хищники достойны уважения не столько за грубую силу, сколько за острый ум!

Стая уходила все дальше, силуэты зверей терялись в темном овраге, а потом и вовсе исчезли из нашего поля зрения. Напрасно мы ждали, что волки снова появятся на вершине холма. Видимо, вожак увел свой клан в леса другим маршрутом.

Той зимой волки больше не появлялись.

Так, день за днем, мы пережили зимние холода. Пришла весна, на склонах холмов появилась робкая зеленая поросль, и солдатская жизнь стала совершенно невыносимой. Догадываетесь, что я имею в виду?

Нас начали всерьез мордовать строевой подготовкой и прочими тренировочными занятиями на полигоне. Пока стояли морозы, солдат не выводили за пределы внутреннего двора в казармах, но стоило пригреть солнышку, а травке пробиться сквозь скудную землю, и строевые занятия сразу же перенесли на полигон у подножия холма. К тому же наш старый полковник на полном серьезе вбил себе в голову, что семьдесят пятый полк непременно должен быть образцом для остальных воинских подразделений по части строевой подготовки. Для солдат наступили скверные времена — офицеры муштровали нас изо дня в день, с утра до поздней ночи, не оставляя ни минуты на роздых. Я был сыт этим армейским дерьмом по горло!

К концу лета мое терпение окончательно истощилось. Я больше не мог выносить бесконечную муштру и решил сбежать из армии. Сейчас об этой наивной самонадеянности даже вспомнить смешно, хотя людям, не заставшим довоенного времени, сложно понять, что дезертирство в те годы приравнивалось к серьезным воинским преступлениям. Для самого пойманного дезертира дело заканчивалось легко и быстро — трибунал, расстрел на месте, и все. А вот семье уже после его смерти приходилось по-настоящему туго. Люди жестоко третировали родственников “предателя” — их объявляли “лишенными гражданства”, подвергали всяческим издевательствам и вполне могли затравить до смерти. Зачастую обреченной семье приходилось покинуть страну, лишь бы уцелеть. Ни одному здравомыслящему человеку и в голову не пришло бы сбежать из армии, потому что в любой японской семье, проводившей сына в армию, предпочли бы увидеть сына павшим на поле брани, чем узнать, что он — дезертир.

Но в юности мне были неведомы сантименты на семейную тему, поэтому я всерьез задумал сдернуть из армии куда подальше. На словах побег выглядел весьма просто, а на деле дезертировать означало навсегда забыть о возвращении в родную Японию, во всяком случае, о возвращении легальным путем. Поэтому, прежде чем сбежать из армии, надо было подобрать подходящую страну. Проще и быстрее всего из расположения нашей части можно было пробраться в Маньчжурию.

Маньчжурия начиналась сразу за пограничной рекой Туман, и, чтобы оказаться там, достаточно было переправиться на противоположный берег

По счастливому стечению обстоятельств, меня как раз перевели в оружейные мастерские, там приводили в порядок и при надобности чинили поврежденное оружие и прочую солдатскую амуницию. От каждого взвода в оружейные мастерские командировали по несколько подходящих бойцов, и они обслуживали оружие своего взвода, таким образом, в мастерских набиралось человек по двадцать работников.

В армейскую экипировку входили ружья, оснащенные штыками. В условиях мирного времени лезвия штыков были затуплены, хотя рабочих из оружейных мастерских обучали пользоваться специальными точильными станками, чтобы у них был навык заточки штыков на случай угрозы военных действий.

Откомандированные в оружейные мастерские солдаты имели два существенных преимущества. Во-первых, они были избавлены от всех этих “кругом-бегом-шагом марш” и прочих строевых издевательств на парадном плацу, а во-вторых, они могли общаться друг с другом более-менее свободно. В казарме или в любом другом месте на территории части младшие офицеры не спускали с новобранцев глаз, к тому же среди солдат было полно доносчиков и стукачей. Но в оружейных мастерских никто не надзирал за работниками, во всяком случае, пока те были заняты делом, да и шум шлифовальных машин помогал держать разговоры в секрете, это было очень удобно. Строго говоря, именно в мастерских я близко сошелся с двумя другими ребятами — Немото Юсаку и Канадзава Рюкити — втроем мы замыслили побег Канадзава был сыном школьного учителя и неплохо знал жизнь в Китае. Во всяком случае, рассказывал парень о Китае как по писаному, будто сам там уже побывал раз сто.

В те годы в Японии широко бытовала такая легенда — якобы стоит попасть в Маньчжурию, как станет возможно достичь всего и сразу. Многие верили, что за морем для любого откроются пути к богатству, власти и почету. Помнится, в моду вошла веселая песенка:

И Маньчжурия быстро превратилась в нечто, напоминающее отстойник для человеческих отбросов. Страну раздирали на части воинственные мелкопоместные князьки, бандиты, мошенники, преступники рангом помельче и просто темные личности, которые что хотели, то и вытворяли. Это неудивительно, ведь в тогдашней Маньчжурии даже нормального правительства не было, так что каждый пробивался к вершинам власти как умел. Многие японцы, отчаявшись наладить нормальную жизнь дома, лелеяли надежду разбогатеть — и перебрались на материк. Конечно, значительная часть этих “ловцов удачи” рано или поздно превращалась в обыкновенных бандитов и достигала известности в этом качестве. Например, рассказывали про некую воинственную даму “Окику из Маньчжурии”, под командованием которой, по некоторым подсчетам, находилось больше пяти тысяч вооруженных головорезов…

Когда меня призвали в армию, легенды о всемогущих маньчжурских бандитах были на пике популярности, так что я всерьез намеревался стать одним из таких лихих ловцов удачи, если нам посчастливится прорваться в Китай. Изначально мы обдумывали план побега втроем — я, Канадзава и Немото, но потом решили привлечь еще двоих сослуживцев и вместе стали прикидывать, как сподручнее похитить несколько пистолетов.

Что греха таить, идея стать вольным разбойником приходилась мне по сердцу все больше и больше, потому что перед нашими глазами постоянно маячил вдохновляющий пример. Помните, я упоминал квартал красных фонарей в городке по соседству с нашей военной базой? Так вот — примерно раз в полгода, а то и чаще, туда наведывался предводитель самой могущественной во всей провинции Килин бандитской шайки. Разбойничьего атамана звали Вонг Кангх — он был крупным, смуглым мужчиной. Его длинные усы свисали ниже подбородка, на голову была нахлобучена шапка из медвежьего меха, из-под нее ниспадали густые волосы, собранные сзади в длинный пучок, они доставали до самой луки седла, а под седлом у него был прекрасный гнедой конь. Главаря разбойников неизменно сопровождало не меньше дюжины сподвижников, и казалось, даже ветру не под силу догнать этих смельчаков! Они развлекались в городке пару дней, спускали в веселом квартале несколько сотен иен, а потом снова переправлялись через реку Туман и исчезали на китайской стороне.

Я видел главаря разбойников несколько раз и запомнил именно таким — гнедой конь несется, громко цокая копытами по каменистой тропе, а он стоит в стременах — длинные волосы развеваются, за ним мчатся его верные сподвижники, их плащи небрежно наброшены и плещутся на ветру. Нам — рядовым строевой службы, до последней клетки тела пропитавшимся пылью и потом во время строевых упражнений на плацу, всадники казались благородными разбойниками, прибывшими из иного, чарующего мира! Поверьте — тогда я отдал бы все что угодно, лишь бы оказаться одним из них и день за днем мчаться галопом по зеленым склонам холмов…

Только много позже я узнал, что атаман Вонг Кангх имел мало общего с тем сказочным благородным разбойником, которого мы себе воображали. На деле он был тесно связан с японскими секретными службами и приезжал в Хорьонг исключительно за тем, чтобы продать японской военной разведке сведения о ситуации в провинции Килин. Между атаманом и офицерами из специального разведывательного отдела существовала негласная договоренность — они встречались в условленном заранее месте, там офицер секретной службы выслушивал отчет бандитского главаря и оплачивал собранную информацию. Именно поэтому власть позволяла Вонг Кангху развлекаться в борделях рядом со штаб-квартирой пограничной воинской части, беспрепятственно проезжать сквозь армейские сторожевые посты и караулы. Но в те счастливые времена мы даже не подозревали о подлых проделках нашего кумира, а просто ждали подходящего момента, чтобы сбежать из части и примкнуть к его отряду.

На счастье или на беду, подходящий момент так никогда и не наступил. Чем ближе подходило время приводить наш план в исполнение, тем сильнее мы мандражировали. В итоге Канадзава окончательно скурвился и побежал каяться сержанту. Всех причастных сразу же арестовали и подвергли допросу. Если верить словам сержанта, все участники неудавшегося побега сразу же сознались и искренне раскаялись в преступных намерениях. Все, кроме меня. Я продолжал утверждать, что ничего не знаю о подобных планах. Армейское начальство, единственно по той причине, что я продолжал запираться, решило счесть меня главным организатором побега.

Обычно солдат, заподозренных в серьезных воинских преступлениях, отправляли в военную тюрьму Кокура на юге Японии. Я рассчитывал, что со мной поступят аналогичным образом, но вместо этого меня подвергли обычному дисциплинарному аресту и посадили на гауптвахту.

Под гауптвахту было отведено унылое цементное здание в северном углу казарм, сразу за караульным помещением. Двери закрывала толстая деревянная решетка, в старину такие решетки использовали во всех японских тюрьмах — а внутри гауптвахты происходило такое, что тюрьма Сугамо устыдилась бы собственной мягкости! Все пространство гауптвахты было поделено на крохотные камеры, даже один человек втискивался в такую ячейку с трудом. В камере невозможно было ни встать, ни сесть, так что заключенному приходилось весь день проводить лежа. Камера была меньше метра в ширину, места едва хватало, чтобы впихнуть плечи! Если прикинуть навскидку остальные размеры, то в высоту камера составляла примерно полметра, а в длину — около двух метров, а обстановка в ней исчерпывалась деревянным полом и ветхим одеялом. Так что в этом “деревянном гробу” даже перевернуться было практически невозможно.

Другие заключенные находились в таких же адских дуплах, но дежурные офицеры не спускали с нас глаз и сурово наказывали за разговоры, так что кругом было тихо, как в могиле. Единственным развлечением среди тюремной рутины был поход в уборную. Туалет находился за пределами гауптвахты, и охрана два раза в сутки выводила заключенных опорожниться. Но человек не может справлять малую нужду всего дважды в день! Потому, когда заключенных прижимало пописать, приходилось звать охранника:

— Что стряслось? — спрашивал охранник.

— Мне надо в уборную, по малой нужде…

— Выводить заключенных строго запрещено! Терпи, — сурово отрезал он.

— Ну пожалуйста… Мне очень надо… Пожалейте меня… — хныкал заключенный еще какое-то время, и в конце концов охранник, ругаясь на чем свет стоит, вел бедолагу в уборную. Крики заключенных, перебранки с охраной, скрежет запоров и звук шагов — вот, считай, и все звуки, которые можно было услышать в течение дня.

Я не могу передать вам, как это тяжело, можно сказать невыносимо, лежать целый день в замкнутом пространстве, без возможности шевельнуться. Всех остальных скоро выпустили из-под ареста, а я остался в одиночестве, и мое пребывание на гауптвахте превратилось в полную агонию. Если оставить человека лежать в темноте без движения, рано или поздно ум его помутится. Это страшнее любой физической боли, худшая пытка, которую можно себе представить! Чтобы не свихнуться окончательно, приходится кричать — ты чувствуешь себя живым, когда слышишь собственный крик:

— Пожалуйста… Прошу вас, выпустите меня хоть на минуту — размять спину… У меня все тело затекло…

Но охранники только глумливо скалились через решетку:

— Что за шум в неурочное время? Заткнись!

Если несмотря на предупреждение я продолжал орать, он просто открывал дверцу ячейки и давал мне по макушке такого тычка, что в глазах темнело. В итоге мозги у меня малость съехали набекрень, я дни напролет вслух проклинал Канадзаву и клялся, что непременно убью этого предателя!

Потом меня стали донимать галлюцинации, некоторые я помню гораздо отчетливей, чем реальные события. Мне казалось, будто я скачу галопом на собственном коне и вдруг понимаю, что я — китаец! Я скачу, меня сопровождает целая группа всадников, все как один на алых лошадях. Самое занятное, что алые кони под всадниками не настоящие — это детские лошадки-качалки из дерева, выкрашенного красной краской. И странное дело, игрушечные лошадки двигаются куда быстрее, чем настоящие. Я решил выяснять, откуда взялись эти игрушечные лошадки, и неведомый голос сказал мне:

— Неужели ты еще не знаешь? Пришло время деревянных лошадок-качалок, больше не осталось ни единой обычной лошади! — я внезапно понял, что неведомый голос принадлежит Канадзаве, и закричал:

— Каназадва, ты подлый предатель! Я пришел тебя убить… — и я принимался охотиться за этой бесплотной тенью, но призрак Канадзавы только смеялся мне в ответ:

— Думаешь, жалкий китаец, ты можешь убить японского солдата? — Он вытаскивал пистолет и наводил на меня.

Я бежал от него как безумный и оказывался на парадном плацу — солдаты кругом что есть мочи колотили друг друга, а полковник отдавал им безумные команды. Я пристально всматривался в полковника, и мне казалось, я вижу перед собой Немото.

— Немото, что ты здесь делаешь? — безнадежно спрашивал я.

— Ты предатель, — сурово объявлял мне Немото, — я пришел убить тебя!

Меня сгребали в охапку, тащили к дереву в центре плаца, на его ветках уже болталась петля, но я больше не мог сопротивляться, мои мышцы сковывал холод. Я оглядывался и видел кругом один лишь пронзительно белый снег и впадал в отчаяние. Я знал, что умру, что меня уже ничто не спасет, и в ужасе кричал:

— Помогите! Спасите меня!

Крик разрывал мою голову громовым раскатом, металлическим скрежетом…

Я просыпался и понимал, что видел сон, а наяву охранник колотит железной палкой по прутьям решетки.

День тянулся за днем без всяких изменений в режиме, я медленно сходил с ума и все чаще впадал в бред, похожий на горячечный. Позже охранники рассказали мне, что на двадцать пятый день заключения я начал бредить почти без перерыва и меня решили выпустить. Поначалу от свежего воздуха, солнечного света и вида движущихся людей у меня кружилась голова. Но самое главное, мир, который встретил меня после отсидки, разительно отличался от прежнего. Думаю, именно тогда я окончательно расстался со своими наивными ребяческими иллюзиями и принял реальность такой, как она есть. Знаете, когда я нос к носу столкнулся с Канадзавой, в моей душе уже не осталось ненависти. Даже плац для занятий строевой подготовкой, который я на дух не переносил, показался мне чудесным местом, а зеленые холмы и этот жалкий городишко вообще были просто райским уголком…

4. Виноград сорта “Александрия”

Меня выпустили с гауптвахты, и я провел в Хорьонге еще чуть больше года. Это было тоскливое время, но не более того. Ничего достойного упоминания в тот год так и не случилось.

В конце 1927 года я был демобилизован и целую ночь обмывал свою радость в веселом квартале. Нас отправили обратно домой на корабле, и, когда моим глазам предстала наконец подернутая дымкой зеленая полоска земли — японские острова, по щеке невольно скатилась сентиментальная слезинка. Минута пробегала за минутой, а я все стоял у борта и всматривался в родную землю…

Народ на борту корабля томился от скуки, и просто в качестве времяпрепровождения мы затеяли игру в карты, разумеется, на деньги. Надо сказать, моим спутникам здорово повезло, ведь игру для них устраивал не обычный “дембель”, а настоящий профессиональный игрок! Многие ребята проигрались до нитки и вынуждены были телеграфировать родным с борта судна:

Прибываю в Осаку. Пожалуйста, встретьте меня. Привезите денег.

Когда я уходил в запас, офицеры вернули мне изъятые двадцать иен — щедрый подарок босса Дэвая. Благодаря этим деньгам я смог устроить игру и в конечном счете выиграл сто семьдесят пять иен! Приличная сумма…

В порту Осака меня встречали мать с сестренкой. Мы переночевали в Киото, а на следующий день пошли осматривать местные достопримечательности. По пути я купил две штуки лучшей парчи, сотканной в Нисидзине, — сестре на кимоно, и расшитый пояс на кимоно для матери. Скажу честно, это был первый и последний раз, когда я от души сделал что-то хорошее для своей родни.

Потом мы втроем отправились домой в Утсономию, там я проболтался дней десять без всякой пользы. Местная Ассоциация ветеранов опять устроила вечеринку, на этот раз в честь моего возвращения из армии. Меня чествовали как героя или что-то в таком духе — мне даже немного неловко стало. А вскоре я получил письмо от Окады — одного из старейших членов клана Дэвая.

Окада не входил в число любителей писать письма, поэтому я с тревожным чувством повертел конверт в руках, торопливо вскрыл его и стал читать:

У нашего босса совсем плохо с легкими, — писал Окада. — Врачи его лечат, но толку с того мало, и лучше ему не становится. Босс всегда хорошо к тебе относился. Может, тебе стоит приехать и навестить его…

Я был просто в шоке! Прошло не так много времени с тех пор, как я демобилизовался, мне еще и в голову не пришло съездить повидаться с боссом. Только теперь я задумался и понял, что настало время отдать дань уважения своему клану, а когда это уразумел, то тут же вскочил на ближайший поезд и отправился в Токио.

Босс Дэвая был искренне рад видеть меня живым и здоровым. Он заметил, что после службы я стал крепче и стройнее, и начал по-доброму посмеиваться — мол, армия сделала из меня настоящего красавчика, и все девушки теперь будут в восторге. Босс неплохо выглядел, да и чувствовал себя лучше, чем я ожидал, так что у меня отлегло от сердца.

Первым делом я поблагодарил босса за внимание и за деньги, которые прислали мне в часть, он улыбнулся в ответ и заметил, что лучшей благодарностью будет мой рассказ о жизни в Корее. И я начал говорить…

Рассказал все как было — чем я занимался в армии и как оказался под арестом.

Даже самые уважаемые члены клана собрались меня послушать, все они не понаслышке знали об обычных тюрьмах, а вот оказываться в армейской гауптвахте никому из них не приходилось. Выходит, мне довелось познать нечто, неведомое старейшим и авторитетнейшим членам клана, так что я сразу оказался центром всеобщего внимания. А когда стал рассказывать, как пытался дезертировать, слушатели расплылись в улыбках и принялись добродушно поддевать меня — мол, парень, ты ловкий рассказчик! — но теперь мы хоть будем знать, что ты плетешь небылицы из-за помутившихся в армейской тюряге мозгов!

Слово за слово, а свелось к тому, что после встречи с боссом я решил снова присоединиться к клану Дэвая, и с тех пор больше ни разу в жизни так и не съездил к родным в Утсономию.

Дела клана в тот период шли просто отлично, единственным огорчительным моментом было здоровье нашего босса. В начале лета ему стало совсем худо, но босс не пожелал ложиться в больницу. Врачи упорно настаивали, что ему необходим отдых, поэтому босса уговорили перебраться жить на побережье и сняли для него виллу в курортном городке Ойсо.

Босс доверил Мурамацу заправлять игорным бизнесом в свое отсутствие, так что у клана не имелось ни малейших причин волноваться о состоянии дел, а сам босс смог наконец отдохнуть и на время забыть о них. Господин Мурамацу был уважаемым игроком, любой профессионал или просто азартный человек в Токио не раз слышал о нем! Мурамацу лично отвозил боссу солидную сумму денег в конце месяца, а в остальное время, если возникала необходимость, отправлял с поручениями ребят помоложе.

Как-то Мурамацу вызвал меня и сообщил, что пришел мой черед навестить босса, надо съездить и узнать, все ли благополучно. Я кивнул:

— Хорошо, я отправляюсь сию же минуту…

Но вышло не так скоро, как я думал. Мурамацу подробнейшим образом проинструктировал меня, что мне следует делать и как себя держать:

— Послушай, — предупредил Мурамацу. — Ты едешь на дорогой курорт, где проводят досуг почтенные люди, а не городская босота вроде наших соседей по кварталу. Там держат особняки большие дельцы, промышленники, политики и даже кинозвезды! Поэтому, если ты затеешь ссору, ввяжешься в драку или еще как-то опозоришься, неприятности ударят в первую голову по покою нашего босса! Веди себя соответственно и соображай, что делаешь! Да, вот еще что — ты должен прилично выглядеть. Надень что-то из новой дорогой одежды, загляни в парикмахерскую, пусть тебе подстригут волосы по модному фасону, коротко и опрятно…

Забавно было слышать такие слова от Мурамацу-игрока, но приказ есть приказ — я заглянул к цирюльнику, придал себе подобающий вид, переоделся в парадный костюм, снова явился к Мурамацу. Он оглядел меня, счел, что я готов отправиться к боссу, и вручил мне на дорогу некоторую сумму:

— Это деньги на гостинец, купишь и отвезешь, порадуешь босса. Пойдешь в район Гиндза, разыщешь лавку Сэмбикийя, купишь “Александрии” и возьмешь с собой…

Я понятия не имел, что может значить слово “Александрия”, у меня даже никаких предположений на этот счет не возникло, и я решился напрямик спросить у Мурамацу. Он мне объяснил, что “Александрия” — название редкого сорта винограда.

Знаете, в конце двадцатых такие лакомства были в диковинку. Могу предположить, что в те далекие годы виноград еще выращивали в теплицах. Большинство обычных людей, и я в том числе, не то что не пробовали, но даже в глаза не видели эдаких деликатесов. Мурамацу выдал мне на покупку винограда целых двадцать иен! Я глазам своим не поверил и с сомнением уточнил:

— Купить виноград на все деньги? Думаете, я смогу донести так много?

— Вот бестолковая деревенщина! — расхохотался Мурамацу. — Ты что, не знаешь сколько стоят такие вещи? Тогда слушай внимательно, что тебе говорят старшие! Просто иди на Гиндзу и попроси отвесить тебе винограда на двадцать иен, вряд ли там будет много, ты запросто унесешь пакет в руках…

— Вы, наверное, шутите… — засомневался я.

— Хватит заниматься пустопорожней болтовней, иди в лавку и убедись сам!

И вот я отправился в район Гиндза, лишь отчасти поверив Мурамацу. Отдал приказчику деньги, и мне взвесили отборного винограда, моих двадцати иен хватило всего лишь на две большие грозди.

Я так боялся раздавить хоть одну ягодку, что всю дорогу осторожно держал пакет перед собой и оберегал так, как будто это был мешок с драгоценностями…

Босс Дэвая обосновался в солидном особняке, окруженном нарядным парком. Главным украшением парка был искусственный пруд, который сверкал в обрамлении насыпных холмов и стройных сосенок, а сразу за деревьями открывался вид на море.

— Босс, я уже давно не виделся с вами, — вежливо начал я. — Как ваше самочувствие?

Выглядел босс довольно бодро, успел загореть, и непосвященный человек никогда бы не догадался, насколько серьезно он болен. Он приветливо улыбнулся и, похоже, тоже был рад меня видеть.

Первым делом я отдал боссу конверт с деньгами:

— Мурамацу дал мне этот конверт и сказал, что вы можете себя ни в чем не стеснять… — Босс благосклонно кивнул, и я продолжал, указав на сверток: — А это небольшой подарочек… Я купил его на Гиндзе, по дороге сюда…

Босс поблагодарил меня, а мой приятель Сиро, который жил на вилле и помогал боссу вести хозяйство, принял у меня пакет, тщательно вымыл виноград и принес, искусно разложив его на блюде. Я сглотнул слюну и решился задать вопрос:

— Скажите, босс, этот виноград… Он какой-то особенный?

— Обычный виноград, — пожал плечами наш босс — Что особенного может быть в винограде?

— Так он же стоит двадцать иен! — воскликнул я, не в силах оторвать взгляд от крупных полупрозрачных ягод. Сиро тоже с вожделением уставился на поднос.

Наверное, вид у нас был совершенно глупый, и босс Дэвая рассмеялся:

— Вы что же, ребята, никогда винограда не пробовали?

— Не-а… — дружно ответили мы. Босс посмотрел на меня:

— Что, тебе даже в Корее винограда не досталось?

— Думаю, в Корее даже господину полковнику подобных яств не подавали!

— Наверно, ты прав. У армейских офицеров вся сила уходит в усы — усы пышные, а в карманах ветер гуляет… — пошутил босс. — Ну что ж, попробуй немножко за здоровье господина полковника!

Я смутился и замешкался.

— Ну же, давай! — подбодрил меня босс, и тогда я осторожно оторвал одну виноградину и положил в рот.

— Что скажешь? Хорошая штука?

— В жизни не пробовал ничего вкуснее, — сознался я.

— Тогда возьми еще…

— Вы уверены, что стоит?

— Давай-давай, бери, не стесняйся! Мне приятно наблюдать, как ты ешь… Именно ты! — Я позволил себе оторвать и отправить в рот еще одну большую сладкую ягоду, а Сиро глазел на меня, непроизвольно сглатывая слюну.

— Сиро, сознавайся — ты тоже хочешь попробовать?

— Угу… Будет неправдой сказать, будто бы я не хочу… — кивнул Сиро.

Босс снова рассмеялся и гостеприимным жестом указал на роскошную виноградную гроздь, ягоды сверкали на белоснежном фарфоровом блюде, как настоящая драгоценность…

Мне было велено остаться у босса. Возможно, он переживал, что полиция остановит меня для проверки личности, или опасался, что соседей насторожит излишнее оживление в его особняке. Хотя мне трудно было представить, что в соседних виллах вообще есть жильцы! Даже в разгар летнего дня там было тихо, как на кладбище, покой нарушали только сосны, протяжно звеневшие под порывами морского ветра. Богатые люди почему-то предпочитают именно такие тоскливые и уединенные места. Но я не такой — мне каждый день подавай толпу народу!

К середине лета здоровье босса стало налаживаться. Как-то раз мне выпало проводить доктора до ворот, и тогда я первый раз встретил ту девушку…

Она шла со стороны морского пляжа, одетая в нарядное летнее кимоно, и вертела в руках изящный зонтик. Ее сопровождала полная пожилая дама, вероятно престарелая нянюшка. Поравнявшись с воротами, девушка бросила взгляд в мою сторону — ее бледное личико показалось мне почти прозрачным и необычайно красивым!

Вдруг из-за угла дома на бешеной скорости вылетел автомобиль и с грохотом промчался мимо, едва не задев девушку и до полусмерти ее перепугав! Она успела сделать еще несколько шагов вдоль ворот, испуганно прижала руки ко лбу, остановилась, вздохнула и едва не лишилась чувств. Зонтик выпал из ее рук, ветер тут же подхватил его и погнал вместе с дорожной пылью…

— Что это с вами, моя госпожа? — заворчала няня, оглядываясь на девушку.

Я выбежал на дорогу, поймал зонтик и хотел вернуть его, но личико девушки стало белее рисовой бумаги, бедняжка едва стояла ногах.

Я вопросительно посмотрел на няню:

— Она сейчас потеряет сознание! Я могу отнести девушку в наш особняк, если позволите…

Но старая карга преградила мне дорогу и сказала, что, мол, в этом нет нужды, поскольку живут они по соседству, в особняке у трех больших сосен. Тогда я спросил, могу ли я быть полезен хоть чем-нибудь? Поскольку напуганная девушка едва могла идти, то я предложил отнести ее до дома на закорках, а когда ослабевшее тело оказалось у меня на спине, меня окутали несказанно приятные ощущения — девушка была легкой, как перышко, и источала обворожительный аромат! Без сомнения, это была настоящая аристократка — юная дама из высшего общества. Позже я разузнал, что ее семейство приходится родней видному ученому Эгаве Тародзаэмону. Этот ученый прославился тем, что изобрел литейную печь для производства сверхпрочной бронированной стали.

Но речь не об этом…

Можете мне не верить, да только благородная барышня тоже прониклась ко мне симпатией. Наутро няня явилась к нашим воротам, поблагодарила меня и пригласила в гости. На следующий день она снова пришла и пригласила меня на чай, и еще через день тоже… Сиро всякий раз выбегал открыть старушке ворота, возвращался и, добродушно улыбнувшись, принимался подкалывать меня:

— Вот это дела! Похоже, молодая дама отличает нашего Эйдзи…

Я вежливо кланялся и спрашивал у босса позволения отлучиться, и босс всякий раз меня отпускал. Единственно, больше для порядка, просил меня долго не задерживаться…

По дороге нянюшка принималась расспрашивать меня про разные вещи: из какой я семьи, да чем занимаюсь, да как развлекаюсь, и все в таком роде. Чтобы она перестала трещать, пришлось отчасти удовлетворить ее любопытство. Я наплел ей с три короба — дескать, я не работаю, потому что пробую силы на театральных подмостках…

Знаете, как такие истории действуют на людей? Человек, который не работает, вызывает больше доверия. Люди думают, у этого парня есть средства, раз он может себе позволить не горбатиться на службе с утра до ночи. В ту пору богатые и просто состоятельные господа еще могли не утруждать себя работой — многие жили на доходы с поместий, и нянюшка сразу решила, что я обычный избалованный отпрыск из состоятельной семьи. Надо заметить, армейская служба и пребывание в Корее не прошли для меня даром и придали некий особый лоск, выгодно отличавший меня от обычных городских ребят. Так что старушенция проглотила мою историю целиком, как рыбка наживку.

Как-то, когда мы все вместе возвращались с прогулки, она многозначительно округлила глаза и полушепотом сообщила девушке:

— Господин Эйдзи имеет отношение к театру…

— Как мило! — улыбнулась девушка. — И в каких пьесах вам приходилось играть? Наверное, в иностранных?

— Ох… Слишком рано говорить об этом… Пока я всего лишь дублер, актер второго состава, а не какой-то известный артист, — смутился я. Сказать по правде, я очень отдаленно представлял, чем занимаются актеры, и упомянул театр с одной-единственной целью — избавиться от дальнейших навязчивых расспросов.

Девушка жила в особняке впечатляющих размеров, но обитателей там было немного: помимо самой девушки и ее почтенной нянюшки, всего лишь пара служанок да престарелый садовник. Иногда к ней заглядывали учитель фортепьяно или мужчина с внешностью университетского преподавателя. Но кто ее родители и сколько времени она собирается провести на курорте, я понятия не имел. Когда я впервые переступил порог дома, то был просто сражен необыкновенной чистотой! Все тщательно надраено, аккуратно прибрано — нигде ни малейшего следа пыли. Окна выходили на небольшой садик в европейском аиле, а в центре садика, на каменном возвышении, было установлено старинное артиллерийское орудие.

Несколько раз девушка предлагала развлечься игрой в карты, и мне приходилось соглашаться. Она выбирала простенькие домашние игры, в которых не делают ставок и нет настоящих победителей. Если бы спросили моего мнения, так это вообще не игра, а одна пустая трата времени!

Иногда меня приглашали пройтись к морю, и мы все втроем отправлялись на прогулку. На берегу была отгорожена небольшая бухточка, чтобы отдыхающие из окрестных вилл могли безбоязненно купаться. На песке у самой бухты, а также чуть поодаль, на скалах, постоянно маячили несколько мужчин в красных костюмах, похожих на униформу, и все они неотрывно наблюдали за юными купальщицами.

Я позволил себе осведомиться у нянюшки — что это за люди и почему они постоянно глазеют на девушек?

— Их специально нанимают присматривать за молодыми дамами, — ответила пожилая женщина, — чтобы они не утопли, пока купаются. Семьи нанимают таких телохранителей на все лето, — продолжала няня, — только затем, чтобы обезопасить водные процедуры для молодых женщин…

Однако, почему все эти пляжные спасатели имели привычку наряжаться в красные костюмы, я так и не узнал.

Накупавшись, девушки прогуливались по пляжу, следом за каждой плелся ее личный охранник, нес на плече раскрытый зонт, а в свободной руке держал корзинку. От такой работенки спасатели — все как один — успели потемнеть от загара так, что их кожа казалась на фоне яркого синего моря практически черной.

— Пойдемте обратно? — забеспокоилась нянюшка, и мы двинулись в сторону особняка по песчаной дорожке. Я шел рядом с девушкой, она то и дело поглядывала на меня из-под пушистых ресниц, но из-за того, что она быстро отводила глаза, я так и не смог поймать ее взгляд. Мне казалось, она хочет что-то шепнуть мне, но не решается из-за няни.

А старуха следовала за нами неотступно, как тень.

День проходил за днем — меня то приглашали в особняк, то вызывали на прогулку к морю, и мы вновь и вновь бок о бок брели по песчаному пляжу и молчали. Я не мог понять, что происходит, — молодая парочка, парень и девушка, день за днем ходят гулять вместе, но при этом их отношения никак не развиваются, между ними ничего не происходит, если не считать болтовни компаньонки, которая всюду сует свой нос. Такое положение дел казалось мне противоестественным, но все же, в самых тайных недрах души, внимание девушки, прелестной как картинка, было мне очень приятно! Она подходила мне по возрасту, но принадлежала к тому кругу молодых дам, с которым я почти не был знаком, и попросту не знал, как следует себя вести…

Однажды мы вернулись с прогулки в особняк девушки и обнаружили на столе целый поднос винограда “Александрия”, там было не меньше дюжины кистей! А рядом с виноградом лежала дыня. Очень необычная дыня — она источала головокружительный аромат. Никогда прежде мне не приходилось видеть такого продукта. Я уже хотел спросить, что это за диковинка, но тут старая няня подозвала горничную и начала выяснять, откуда взялись фрукты.

— Подарок, их прислали из особняка господина Дана… — объяснила прислуга.

Она имела в виду Дана Такума, отца знаменитого композитора. Господин Дан был большой шишкой в мире промышленников, он владел известным концерном — кажется “Мицуи”, а может “Мицубиси”. Если пересчитать на сегодняшние деньги, его суммарное состояние оценивалось в несколько сотен миллионов иен! Огромная сумма — даже весь клан Дэвая, не говоря о нашем боссе лично, не имел подобных средств.

Почтенная няня добродушно предложила мне винограда, но я продолжал озадаченно таращиться на благоухающую дыню. Тогда мне вежливо отрезали кусочек на пробу, и я пришел в полный восторг! Дыня была слаще, чем виноград, слаще, чем мед, — и главное — она потрясающе пахла. Так я впервые попробовал мускатную дыню.

А еще через пару дней босс велел мне отправляться обратно в Токио и даже не объяснил почему. Могу только догадываться, что было у него на уме, но с приказами не спорят.

Я сел в ближайший поезд и возвратился в город. Босс велел Мурамацу не присылать меня больше в особняк, и я больше ни разу в жизни не возвращался в этот приморский город и никогда не пытался снова разыскать обворожительную девушку. Скажу вам правду, сам я побаивался новой встречи и даже не помышлял повидаться с ней тайно. Я достаточно хорошо уяснил, что мы принадлежим к совершенно разным мирам…

5. Побег ценой в палец

Жаркое лето скоро закончилось, потом еще несколько времен года промелькнули одно за другим, теперь уже не вспомнить, сколько точно.

Как-то раз Мурамацу послал за мной и попросил:

— Эйдзи, надо поехать к нашим братьям в Фунабаси и немного помочь им. Там могут возникнуть осложнения, так что на всякий случай возьми себе в помощь десяток крепких ребят… — и рассказал мне, в чем дело.

В городке Фунабаси, префектура Тиба, обосновался дружественный нашему клану босс Ито Тиёкити. Ито и его группировка много лет назад побратались с кланом Дэвая, так что наши организации связывали очень серьезные взаимные обязательства. С некоторых пор авторитетного босса Ито пытался выдавить с исконной территории безвестный выскочка по имени Яхаги со своей новоявленной бандой. Тогда босс Ито решил преподать самозваным якудза суровый урок, после которого они навсегда усвоят, где их место, и попросил поддержки в таком благородном деле у нашего клана.

— Если противник захочет помериться силенками и устроить что-то вроде показательной битвы, — наставлял меня Мурамацу, — позволь им сделать это. Но если почувствуешь, что тебе требуются дополнительные бойцы, сразу дай мне знать!

— Во всем положитесь на меня, — уверенно отвечал я. — Мы сделаем все, что требуется. Будьте спокойны!

Вы даже представить себе не можете, какой роскошный прием нам устроил босс Ито. Встречали нас, как особ императорской крови, только что алую ковровую дорожку не расстелили. Еще бы — мы его просто спасли! Если бы не мы, угроза потерять свою территорию стала бы во сто крат реальнее. Так что на расходы он не скупился, каждый день для нас устраивали вечеринки и приглашали лучших гейш в городе!

Естественно, после такого приема и всяческих увеселений нам хотелось сделать хоть что-то полезное для босса Ито и его клана, мы были готовы в любую минуту преподать урок людям Яхаги, но дело так и не дошло до открытой стычки. Больше того, мы старательно высматривали людей Яхаги по всему району, но его приспешники затаились по щелям, как тараканы. И неудивительно — ведь они были не настоящим кланом якудза, а всего лишь бандой, наскоро сколоченной из обычной провинциальной шпаны. Стоило им узнать, что Ито получил подкрепление из самого Токио, как весь их кураж мгновенно улетучился.

— Похоже, наше дело уладилось само собой, — говорил мне Ито, — так почему бы вам не задержаться здесь и не поразвлечься чуток?

Мне кажется, в глубине души боссу Ито очень хотелось избежать прямого столкновения и неотвратимой в таких случаях драки, поэтому сейчас он пытался переплюнуть поверженного конкурента хотя бы по части веселья. Камэдзо — один из молодых ребят в моей группе и мой хороший товарищ — так пресытился развлечениями, что от скуки начал подтрунивать над Ито, дразнить его вертопрахом и транжирой. Но мы прибыли сюда не затем, чтобы считать чужие деньги, а чтобы помочь. Поэтому я благодушно позволял Ито кутить и сам каждый вечер развлекался вовсю.

Надо отдать должное боссу Ито, нас разместили в бойком месте, в самом сердце квартала красных фонарей. Кругом были бесконечные вереницы ресторанов, торговых лавок и даже несколько кафе, устроенных на европейский манер. Одно из заведений западного типа называлось “Бёдокэн”, в нем предлагали не только еду, но также разнообразные сласти и напитки, например сладкую воду с сиропом и колотым льдом. Именно лед привел меня в этот ресторан.

День стоял жаркий, поверьте на слово — действительно неимоверно жаркий день! — я шел мимо витрины ресторана, заметил, как внутри переливается огнями вывеска “ЛЕД”, и решил заглянуть.

Устроился поудобнее и окликнул девушку за стойкой:

— Принесите мне льда, да поскорее, сироп на ваше усмотрение…

Я одним глотком осушил стакан и только тут поднял глаза и увидел ее! Эта красота оглушила меня, как кастетом, я глаз отвести не мог от лица девушки. Она стояла за стойкой в белоснежном переднике поверх простенького полосатого кимоно, волосы зачесаны вверх. Вот и все, — но я даже передать не возьмусь, как необыкновенно хороша она была! Я вернулся в ресторан на следующий день, пришел как раз в обеденное время, когда зал был переполнен посетителями.

Но девушка сразу заметила меня, улыбнулась и сказала:

— Добрый день! Решили снова заглянуть к нам?

Она умела обслуживать клиентов с таким изяществом, что все остальные официантки разом померкли на ее фоне, превратившись в невидимок. В ее походке и в каждом движении была неуловимая грация. Я любовался высоким, красиво очерченным лбом, нежной гладкой кожей, глазами миндалевидной формы. При этом девушка вела себя очень приветливо и дружелюбно, ничуть не гордясь своей красотой. Ее руки так и порхали на фоне белоснежного передника, казалось, их окутывает некое сияние. Я сидел в ресторане и, не отрывая глаз, любовался девушкой, пялился на нее как полный идиот.

На следующий день я снова пришел в ресторан и устроился в переполненном зале. Девушка улыбнулась мне и пошутила:

— У нас всегда найдется хоть лед, хоть кипяток для постоянных клиентов! — Озорные искорки сверкнули в уголках ее глаз, и я снова просидел весь вечер, пригвожденный к месту ее улыбкой…

Ресторан опустел, девушка устроилась за столиком напротив и выразительно посмотрела на меня. Выйдя из оцепенения, словно очнувшись ото сна, я недоуменно спросил:

— Который час?

— Около трех ночи… — Девушка откинула выбившийся локон, тень от волос упала на висок, выгодно оттенив ее белоснежную кожу. Теперь кожа казалась не просто белоснежной, но почти прозрачной, а губы выглядели алыми и манящими…

— Скажите, вы без предубеждения относитесь к людям, у которых нет постоянной работы? — рассмеялся я.

— Вы человек из клана Дэвая, правильно?

— Я перестану приходить сюда, если это обременительно для вас…

— Просто мой хозяин немного обеспокоен вашими визитами…

— Стало быть, мне надо встать, уйти и больше не возвращаться?

— Знаете ресторанчик за углом? Пожалуйста, подождите меня там, я сейчас приду…

Так завязались мои отношения с Омицу…

Очень скоро босс Ито узнал о моей интрижке с официанткой, решил предостеречь меня и отправил ко мне Камэдзо с конфиденциальным поручением.

— Эйдзи, меня просили передать, — начал Камэдзо, — что эта девушка состоит в связи с уважаемым человеком — господином Макута, поэтому парню, который с ней спутается, гарантированы большие неприятности…

Упомянутый господин Макута приходился заместителем и фактически правой рукой господину Омия, серьезному местному боссу. Омия занимался строительным бизнесом и был хорошо известен в деловых кругах префектуры Канто, местные якудза тоже хорошо знали, о ком идет речь, когда упоминали господина Омия. Если верить словам Камэдзо, то деловой партнер господина Омия господин Макута уже довольно продолжительное время был любовником и содержателем официантки Омицу.

— Выкинь эту дамочку из головы, — убеждал меня Камэдзо. — Иначе боссу доложат про вашу интрижку и он будет очень недоволен!

— Но это не интрижка — это совсем другое…

— Что другое? По мне, эта девчонка ничуть не лучше остальных…

— Да что ты вообще понимаешь, не лезь не в свое дело! — резко оборвал я.

— Поступай как хочешь. Только сам можешь догадаться, если босс узнает, ему точно не понравится эта история. А он все равно узнает рано или поздно!

Конечно, старина Камэдзо хотел мне добра и искренне беспокоился о моем благополучии. Я решил порвать с Омицу и вызвал ее для решающего разговора в соседнее кафе. Пришла пора поставить все точки над “i”. Я дождался, пока она усядется за столиком напротив, и спросил без обиняков:

— Скажи, ты действительно сожительствуешь с человеком по имени Макута?

Она виновато склонила голову, долго разглядывала мороженое в вазочке, потом осторожно набрала его в ложечку, отправила в рот и замерла, неотрывно глядя мне в глаза.

— Знаешь, у меня определенно будут большие неприятности, если я уведу девушку у такого серьезного человека…

— Так ведь у него есть законная жена!

— Ах вот оно что… — Теперь я знал, как обстоят дела. Несмотря ни на что, земля продолжала вертеться, на улице стоял день, причем на редкость знойный. Было так жарко, что, даже если просто сидеть неподвижно, кожа станет влажной от пота. На высоком чистом лбу девушки, на висках и верхней губе выступили крохотные сверкающие капельки, они переливались, как бриллианты. Я чувствовал, что мой лоб тоже покрылся потом…

Девушка вынула из рукава кимоно носовой платочек, грациозно протянула руку, промокнула мой лоб и тихо спросила:

— Как мы поступим?

— Поступим с чем?

— С нами…

— Женщина — ты просто сумасшедшая, и ничего больше!

— Полагаю, ты прав!

Мы заказали напитки со льдом. Потом я подозвал мальчишку-приказчика и отправил его разыскать и привести ко мне Камэдзо.

— Оставляю все дела на тебя! Поступай так, как у нас положено…

Когда смысл моих слов дошел до Камэдзо, он разом побледнел:

— Ты попадешь в большую беду… — пробормотал он. — Ты совершаешь настоящую глупость, ведь это разрушит твое будущее и лишит тебя доброго имени…

— Неужели ты думаешь, настоящий якудза не сможет уладить дел с каким-то престарелым бизнесменом?

— Нет… Я просто не могу понять, что ты собираешься делать?

— Для начала я хочу поговорить с самим господином Окадой!

Я принял решение вернуться в Токио и взял с собой Омицу. Оставил девушку скучать в небольшой гостинице, а сам отправился поговорить с уважаемым господином Окадой. Надо признать, этот почтенный человек взорвался, как бомба, когда услышал мою просьбу:

— Ты не посмеешь так поступить! — орал он. — Только подумай, какой шум поднимется. Твой собственный босс первым вышвырнет тебя из клана, даст тебе пинка под зад! — Потом, несколько успокоившись, принялся увещевать меня: — Послушай, еще не поздно одуматься и вернуть девушку туда, где ты ее подобрал…

Но я отмахнулся от этих разумных слов и возвратился в гостиницу к девушке.

Сейчас я оглядываюсь назад и понимаю, что вел себя как помешанный. Может, так оно и было — когда я встретил Омицу, мой разум помутился. Сами посудите, как может вменяемый человек связаться с подругой авторитетного господина, напрочь проигнорировать предупреждение старшего члена клана, а затем попросту сбежать, бросив на самотек все дела. Поистине надо быть сумасшедшим, чтобы устроить такое. Но тогда я мог думать только об одном, я был готов на все — даже расстаться с кланом Дэвая, лишь бы девушка осталась со мной!

Мы вместе с Омицу сели в поезд и отправились подальше от столицы в глухую провинцию, в префектуру Сайтама. Так начались наши странствия.

Мы долго переезжали с места на место, побывали в стольких городах, городишках и деревнях, что, если начать перечислять их все, перечень выйдет слишком длинным. Дольше всего мы задержались на курорте с горячими источниками Юданака. Там мы пробыли около двух недель, это было единственное место, где нам жилось легко. Мы чувствовали себя абсолютно счастливыми, все время были вместе и вели себя как настоящая семейная пара — муж и жена. Но тамошний пейзаж меня удручал, я изо дня в день смотрел на однообразные склоны холмов и тосковал…

— Я могу найти здесь работу, — предложила однажды Омицу. — Например, устроиться горничной в отеле…

— Хорошенькое дело! Мы застрянем здесь, и нас изловят как слепых мышат, — отрезал я, и мы снова отправились в дорогу.

Порой нам приходилось туго, но девушка никогда не жаловалась.

Когда у нас начались проблемы с деньгами, я стал разыскивать боссов местной якудза в городах, куда нас забрасывала судьба. Я приходил к ним, представлялся надлежащим образом, согласно традиции, и просил дать мне возможность немного заработать игрой. Далеко не все боссы соглашались мне помочь. Это было вполне естественно, ведь их кланы не были связаны с нашим взаимными обязательствами.

Отправляясь наносить визит местным боссам, я никогда не брал девушку с собой. Обычно я оставлял ее подождать в лавочке, где подают лапшу, или в дешевеньком ресторанчике.

Существовало непреложное правило — боссы якудза принимали гостей исключительно в светлое время суток, до захода солнца.

Гостя провожали к боссу, и разговор начинался с традиционного приветствия. Если судить по гангстерским фильмам, так прийти за деньгами в местный клан — просто плевое дело! В жизни же все не так просто. Даже правильно представиться незнакомому боссу якудза — целая наука. Взаимное представление двух профессиональных якудза сродни ритуалу, которым приветствовали друг друга самураи в давние времена. Гость давал понять кто он, из какой среды происходит и уведомлял, кто его босс. Во внимание принимались не только сами факты, но и то, в какой форме они изложены, — из совокупности сведений и общего впечатления боссы и составляли мнение о человеке. Большей частью мне удавалось производить на мелкопоместных боссов благоприятное впечатление и визит заканчивался вручением мне увесистого конверта с наличными деньгами. Благодаря этим деньгам нам удавалось держаться на плаву.

Наше странствие началось в августе, мы колесили по городам и весям в общей сложности около трех месяцев. Я понимаю, как романтично это звучит — путешествовать вместе с человеком, в которого ты непритворно влюблен, но на самом деле долго находиться в бегах очень тяжело. Особенно трудно приходилось в дождливые дни — путешествие оборачивалось настоящим кошмаром. Деревенские дороги размокали и превращались в адскую жижу, даже проезжая часть становилась больше похожей на делянки рисового поля, покрытые жидкой грязью. А в сезон ливней дороги вообще напоминали бурные реки, по которым неслись потоки грязной воды. Брызги долетали путникам аж до самых ягодиц! Если же странника угораздило надеть сандалии гэта, вязкая грязь набивается в подставку и облепляет ноги. В кино часто можно увидеть идиллическую сцену — парень и девушка идут под дождем, укрывшись одним зонтиком, идут бесконечно долго, и это выглядит очень красиво…

К сожалению, в жизни все не так — если вам пришлось разделить зонтик со своей спутницей, то очень скоро вы оба вымокнете до нитки и будете вынуждены сделать привал. Хочешь не хочешь, а придется снять дешевенькую комнатушку на верхнем этаже какой-нибудь третьесортной гостиницы и безвылазно сидеть там весь день, тупея от скуки. Даже если вы до безумия любите друг дружку, от такой жизни вы рано или поздно начнете раздражаться, высказывать претензии и вертеться в мерзкой влажной постели. Усталость и тревога будут расти день ото дня, оставляя все меньше места для любви и нежности. Иногда мы чувствовали себя совершенно разбитыми, денег у нас оставалось все меньше и меньше, порой нам приходилось останавливаться на ночлег в нищих деревеньках, довольствуясь тонким соломенным тюфяком на двоих вместо постели. Я совсем не знал этих мест, поэтому обычно останавливал кого-то из местных жителей и начинал расспрашивать:

— Простите, не могли бы вы нам помочь? Мой старик-отец болен уже много месяцев, так что я решил отправиться в паломничество по святым местам и молиться о его здоровье. Подскажите, найдется ли поблизости гробница святого или храм божества, которое исполняет просьбы молящихся?

Не думаю, что моя история звучала сколько-нибудь убедительно, но местные жители все же проявляли сочувствие и указывали нам дорогу до ближайшей святыни. Мы шли вслепую и никогда не знали наверняка, подойдет это место для ночлега или нет.

Ночевка в синтоистских святилищах не предполагала особых удобств. Лето подходило к концу, и вокруг клубились тучи москитов, они даже под одежду проникали. Обычно для защиты от москитов используют дым древесного угля. Но если бы нам чудом удалось раздобыть древесного угля, мы все равно не смогли бы воспользоваться этим методом — дым привлек бы внимание к нашему тайному убежищу. Местные жители, заметив дым, сразу же сообщили бы в ближайший полицейский участок. Так что выбора у нас не оставалось, мы вынуждены были смириться с болезненными укусами насекомых и мученически улыбаться.

Наступили дни, когда деньги у нас совсем закончились, а голод стал нестерпимым, и мне пришлось подворовывать в окрестных деревеньках. Я крал с огородов дыни, початки сладкой кукурузы, но обжарить их было негде, и мы ели их сырыми. До сих пор удивляюсь, как при такой жизни нам удалось избежать болезней. Изредка нам удавалось устроить небольшую постирушку — мы одалживали у местных крестьян круглые лоханки и стиральную доску, стирали перепачканное нижнее белье, затем полоскали его в пруду и развешивали на просушку, а сами сидели и ждали, когда белье высохнет, накинув кимоно на голое тело. В те давние, почти забытые времена люди часто странствовали пешком, сельские жители не усматривали в этом ничего странного и даже охотно помогали паломникам. Нас могли угостить чашкой чая, разрешали набрать воды в колодце или переночевать в сарае, и все такое прочее.

Но все равно мучительно изо дня в день брести по пыльным дорогам без цели и смысла. Путешествие в никуда истощало нас морально и физически. Поэт сказал про таких как мы — “странники, бредущие в печали и грусти”. Рано или поздно наше внутреннее напряжение должно было вылиться в ссору.

На Омицу было больно смотреть — прежняя улыбчивая девушка из кафе “Бёдокэн” полностью исчезла, она стала совсем другой. Я с горечью сознавал, что это именно я лишил несчастную девушку привычных радостей — новых нарядов, лакомств и деликатесов, походов в театр и кино. Она могла иметь все, что пожелает, но от всего отказалась ради меня! И вот настал переломный момент, мы привычно брели вдоль берега реки Сано, когда я набрался мужества и сказал ей:

— Послушай, Омицу, тебе пора возвращаться в родительский дом… А мне… Мне надо побыть одному и многое обдумать…

— Я скорее покончу с собой, чем возвращусь под родительский кров в одиночестве! — воскликнула девушка, и холодный ноябрьский ветер подхватил звуки ее голоса…

Сейчас я вряд ли вспомню дословно, что она сказала, но смысл ее ответа был именно таким. Девушка разразилась слезами, а я стоял, смотрел на нее и постепенно впадал в ярость! Я твердо решил завтра же порвать с нею. Был поздний вечер, и нам пришлось взобраться по поросшему зеленью склону холма и устроиться на ночлег прямо среди деревьев.

Холод разбудил меня на рассвете, я поднялся, огляделся, но девушки нигде не было видно! Она словно растаяла в воздухе, и только ветер покачивал голые ветки ей вслед. Я почувствовал себя как герой старинной легенды, чье сердце захолонуло и превратилось в кусок льда.

До чего же странное существо человек — еще вчера я сам решил порвать с ней, а сейчас испытывал сложные чувства — горечь и жалость к самому себе смешивались с гневом. Я был зол, что Омицу сбежала и бросила меня в одиночестве…

Но усилием воли я взял себя в руки и отправился на поиски. Я охотился за ней подобно дикому зверю, искал хоть малейший след, хоть какую-то зацепку, но все тщетно. Обессиленный, я опустился на большой валун рядом с дорожкой, которая вела к скромной гробнице местного святого, и совсем сник.

Девушка возникла передо мной подобно видению, она быстро шагала по узкой тропке, петлявшей среди цветущих полей, подходила все ближе…

Это действительно была она!

— Где тебя черт носит? — Я хотел прикрикнуть на строптивицу, но вся моя ярость непостижимым образом улетучилась.

— Мне удалось раздобыть рисовых шариков… — тихо объяснила Омицу и осторожно развернула небольшой сверток из бамбуковых листьев.

Действительно, там лежали четыре рисовых шарика. Мне показалось удивительным, что незнакомые люди были настолько добры к моей спутнице и даже угостили ее рисовыми шариками.

Но скоро выяснилось, что девушка выменяла еду на изысканное украшение — брошку из слоновой кости, которой она закалывала пояс кимоно, Я поглощал свою долю угощения с тяжелым сердцем — так не могло продолжаться дальше!

— Я не могу больше видеть тебя такой! — закричал я и стал уговаривать девушку: — Я всегда следовал кодексу истинного якудза, поэтому мне надо вернуться, закончить кое-какие дела, а потом я смогу приехать и жениться на тебе. Обещаю! Тебе придется вернуться домой только на это время… — Она залилась горючими слезами, но в конечном итоге все же согласилась уехать домой.

Вместе мы добрались до Койвы, дальше я продолжал путь в одиночестве. Добрался до Фунабаси, отыскал небольшой ресторан, в котором меня еще помнили, и попросил повара одолжить мне кухонный нож.

— Давненько не видались, Эйдзи, — кивнул мне знакомый повар, лоб которого был привычно перехвачен хлопковым полотенцем. — Зачем тебе понадобился нож?

— Не переживай, я воспользуюсь им прямо здесь и верну тебе лично в руки!

Должно быть, мои слова прозвучали убедительно, и повар без промедления одолжил мне нож. У меня была припасена прочная веревка, пришло время ею воспользоваться. Я зажал один конец зубами, а другим перевязал основание среднего пальца и затянул как можно туже. Замахнулся ножом и отрубил самую верхнюю фалангу пальца. Повар стоял тут же и ошарашенно таращился на меня — но в тот момент мне было слишком больно, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Я отрезал кусок от чистого края хлопчатой набедренной повязки, перевязал тряпицей кровоточащий палец, попросил повара принести листок писчей бумаги, обернул в него отрубленный кончик пальца и забрал его с собой.

Я не был до конца уверен, что покаянной речи и отрубленного пальца окажется достаточно, чтобы клан простил меня и принял обратно, но не видел никакого другого выхода, поэтому отправился на встречу с господином Макута, мучаясь сомнениями, думая: “Черт его знает, как все обернется”.

Я нажал на звонок у двери господина Макута, и ко мне вышла девушка-служанка в сопровождении молоденького паренька. Я представился, сказал, что хочу принести свои извинения, и отдал служанке отрезанную фалангу пальца, которая была все так же завернута в листок бумаги.

— Подождите здесь минуточку, — попросила девушка и скрылась в глубине дома. Я не знал наверняка, у себя господин Макута или отсутствует, но даже мне, на крыльце дома, было слышно, как девушка разговаривает с кем-то во внутренних комнатах. Руки у меня дрожали, а кимоно насквозь промокло от липкого, мерзкого пота. Боль в пальце накатывала тяжелыми волнами. Черт знает что со мной тогда творилось.

Через какое-то время вновь появился тот же молодой паренек и сообщил:

— Босс говорит, ваши извинения приняты, он все понимает, — его голос звучал куда мягче и любезнее, чем можно было ожидать. — Могли бы вы оказать ему еще одну любезность и удалиться?

— Да, разумеется. Скажите боссу, я очень признателен… — ответил я, отвесил вежливый поклон и пошел прочь…

Все произошло так быстро и просто, что облегчение, которое я испытывал, было окрашено легким оттенком разочарования. Затем я направился прямиком в Асакусу и по пути размышлял — почему из-за моего проступка не поднялась обычная в таких случаях шумиха, и скоро догадался, что мой босс из клана Дэвая принес извинения за мое недостойное поведение.

По счастью, босс был в городе и снизошел до разговора со мной:

— Запомни, впредь держи себя в руках и веди себя достойно, как подобает серьезному человеку! — Вот и все, что он сказал. Больше мы никогда не возвращались к этому случаю.

Потом у меня состоялся разговор с господином Окадой, он подтвердил, что его заместитель Макута не держит на меня зла. Помнится, он сказал мне:

— А ты парень с характером, так?

Я кивнул. Господин Окада заметил, как я пытаюсь скрыть боль, которая меня терзает, и держусь из последних сил, он был настолько любезен, что посоветовал мне именитого хирурга из госпиталя Ёсивара и даже написал ему записку.

Безусловно, за все эти годы я больше ни разу не видел Омицу. Я слишком хорошо знал, что произойдет, если мы встретимся снова, — женские слезы — вот единственное, чего я не в силах перенести. Люди болтали, будто бы она прожила в родном доме недолго и уехала, но, даже если она отправилась искать меня в Асакусу, мы так и не встретились — вскоре после этих событий меня снова осудили и отправили отбывать срок в тюрьму Маэбаси…