Истерика истерик. Стихи времён революции и Гражданской войны

Я позвонил к вам по телефону

Вы знаете телефон жесток

Я услышал звуки граммофона

Не матшиш не какой-то кекуок

Мой звонок кажется звучал долго и громко

Вы рассерженная сказали: «Алло»

Кекуок оборвался звонко

Следующая пластинка была танго

Когда мы разговаривали он рвал мне душу

Проникал через неё в мозг

Рвал покой выбрасывал через уши

Как мягкий воск

Электрическое солнце электрическое небо

Электрические люди электрическое авто

Электрическая кокаинно-пьяная грёза

Звеня электричеством пьянит кинемо

При этом ярком блеске при блеске электричества

Вы кажетесь фантомом опалуют глаза

И лица возбуждённые и дикая косметика

А довольно лишь атóма чтоб сделать чудеса

И кружит электричество глаза фосфоресцируют

Лилово-жёлтым блеском как тело мертвеца

И нервы раздроблённые и сердце нивелирует

До уровня падения белесного дворца

Как быстро жизнь идёт

Как быстро счёт хроноса

Дни месяцы у нас берёт

Всё кажется блестящим но через месяц

Оно померкло его уж нет

Взамен его уж новых впечатлений

Налётов счастья злоключений

Несётся рой; счастливых лет

Безропотного и простого детства

Как я жалею сколько свет

Переменился в это время

Иные мысли впечатленья

Иные грёзы тех уж нет

Мне душно здесь я вновь хочу на волю

К лесам полям и к саду полю

К лошадке милой Кетти голой

Но здесь всё здесь так мутно

Здесь не вольные стремленья

Всё сокращённо здесь и всё замкнуто

Противный мир давящий мир

И ты жесток неумолимо безотрадный

Уйду я ветер

От скуки жадной и от людей

Кончена тетрадь стихов

Здесь осталось моих переживаний

На целый долгий год

Как мало смеха в ней как много в ней страданий

Эта тонкая тетрадь

Есть крик измученной молчанием души усталой

И пусть пройдут года мне надо подождать

Пока понять смогу я этот смысл натянутый и вялый

И может быть когда-нибудь поэтом

Я буду или быть смогу

Прочту тогда бессвязные и трепетные строки

Где я хотел воспеть земную красоту

Хотел воспеть но непосилен

Мне был нежизненный и трудный труд

[Д]а красоту готических молелен

Где гимны телу и демону поют

И эта песнь сломила заставила склониться

Быть может чистый и неосквернённый дух

И демону заставила молиться

[И] кланяться тому что я считал кощунством

из кощунств

Моя для кокаина серебряная трубочка

О если бы вы знали как я её храню

Кокаинеточкой подаренная ложечка

Я не кокаинист я только пошучу

Я огнём немного понюхаю и брошу

И белый порошок такой какой-то простенький

И верится с трудом что это жизни грим

Нет верить не хочу он просто простенький

и сладенько-безвредный

Как будто соль завёрнутая в тряпочку

Которую несёт далёко пилигрим

Не верьте вы ему сперва как бы блаженно

Вы сможете на нём от жизни отойти

Потом ещё ещё потом приговорены

Остаться там где часто были вы

Мне хочется быть убитым

Так просто подойдёт кто-либо и убьёт

И сразу перейду от бытия к небытию

И перед ним боязнь пропадёт

К виску приставить велодог шестизарядный

Подвинется курок и сухо щёлкнет он

О сколько может сделать велодог несложный

воронёный

И сколько может сделать простенький патрон

И вот причина вам слепого обожания

Игрушечки стальной изящной дорогой

Через негу времени отнять освобождение

Могу но не могу я взять её с собой

И слава воронёному стальному велодогу

Бесстрастному без нервов и души

Да власть имеет он освободить от тела

Хотя бы по тяжёлому ст[р]ад[а]ния пути

Я увидел вас сегодня впервые за целый год

Вы полулежали на подоконнике

Зябленько кутались в серый платок

Поздно грязь подметали дворники

По глазам вашим видно было что вы что-то вспомнили

И это потянуло вас на подоконник

В этом мы с вами голубушка сходимся

Тогда кажется тоже был вторник

Как странно снег на всех крышах тает

А на одной как будто остаётся

Может быть думает она обо мне или просто мечтает

Последнее; всё остальное сотрётся

Мне не видно её с моего места

Да и зачем мне её видеть

Может быть влюблена может быть невеста

Было б кощунством мёртвое трогать

Глаза ваши сегодня ненормально отемнены

Смотрели на улицу грустно задумчиво

Хотя я хорошо знаю что они не надмазаны

Правда будь вы кокотнее вы были б красивее

Нет не спрашивайте не помню не знаю

Ну конечно не любила, да и любить не могла

Как могла она любить мальчишку-реалиста

Было б только оригинально но вы не модернистка

Прошёл год, целый год

Много прошло перед нами много и мы проходили

Много любили, нечаянно, несчастно, счастливо

И сошлись, изменилися вы да и я уж не тот

Прошёл год

Прохожу я по Кузнецкому

Захожу к Бостанжогло

«Сфинкса» нет ни «Хедива» с мундштуком пробковым

Даже нету «Вестминстера» подло

Иду вниз мимо Дациаро

Там ещё висят прошлогодние картины

Натюрморты наивные фрукты гитары

Промелькнула мимо крашеная пелерина

Теперь я замечаю что барышни очень мало красятся

Совсем вышли из моды румяна

Поверил что за последние месяцы

Сделали большие успехи томные паяцы

Много было цариц Кузнецкого

Много было катов в кашне

Но [в] том чему они подражали не было не было

французского

Я промочил ноги и пошёл сушиться в кафе

Я купил себе бедненький грим

И часами смеясь гримируюсь

То я бледный Пьеро то я злой Арлекин

Пусть шаржирован грим пусть

Пусть в нём мало цветов

Я счастлив я смеюсь и смеюсь

Пусть в нём нет париков ни усов

На лице на моём нарисована грусть

Пусть я смеюсь и смеюсь

Мне гумоза пристала к лицу

И серьёзно не хочет отстать

Как безумный я хохочу хохочу

Грим заставляет меня хохотать

Я ревниво его берегу

Не хочу никому я его показать

Никому никому никому

И когда наконец застрелиться решусь

На прощание загримируюсь

Жёлтым мёртвым Пьеро

И футлярики грустно пустые

Я с собою возьму в опарчёванный гроб

Меня с вами зароют мои дорогие

Я говорил по телефону с Марусей

В этот вечер она была исключительно любезна

А у меня было тридцать восемь

И была лихорадка что было полезно

Я был каким-то обострённо интеллигентным

Таким я очень нравлюсь Марусе

Она звала меня просто Борисом

Я мог бы ей объясниться в любом воспользовавшись

этим моментом

Мы говорили о Вертинском

Она рассказала мне что о нём знала

Что он отравляет себя кокаином

Наши ещё умирают у курзала

Я удивлялся почему я не люблю её

Может быть она тоже этому удивлялась

Телефон то и дело устало ломался

Я не слышал её хорошо

И мне стало так грустно и зубы стучали

Как будто нарочно кого-то отняли

И понял я что люблю безгранично печально

И сказать не могу это было бы слишком банально

Ведь так часто и много мы с ней о любви говорили

Но не любили но мы не любили

Но мы никогда не любили

Звукинеют клавиши сломанно расхлябанно

Выпрыгивают корченно мохнатенькие карлики

Диссонансы дикие прорываясь бешено

Протыкают голову затыкают дырочки

Люб[оп]ытно прыгают по столу рабочему

Вырывают ручку тычут в ухо весело

Ножками мохнатенько мазанув по прочему

Делают из мыслей раздражённых месиво

Черненеет вешалка абажур потрескивает

Что-то сзади прыгает задевая черепом

Чёрт мохнато прячется там за занавескою

И камин таинственно аденеет заревом

Замолчала музыка карлики попрятались

Хвостик там виднеется в люстре влажный нос

Темнота поджатая к потолку рассыпалась

Перед ней смущаюсь я будто лишний гость

В начале своей карьеры я дал себе слово

В день писать по одному стихотворению

Но через день я решил: безнадёжно

Где взять каждый день настроение

Ну вот эдак спокойнейше сидеть писать

И серьёзно грызть карандаш

А мысли житейские глупо твердят:

«Купи пока можно цветную гуашь»

Ах как трудно тогда сосредоточиться

Собрать свои мысли в один пучок

Писать же так хочется Боже как хочется

А желанием написан роман в двести строк

Сегодня писать мне уж не дадут

Да и пропало совсем настроение

К тому ж родные в Никольский зовут

А тут как назло вдохновение

Как тяжёл, господа, наш писательский труд

А поэтский совсем наказание

И как надоело мне это писание

А стихи уж прямое мучение

А пишу, от стихов не могу я себя оторвать

Каждый день говорю: этот последний

На следующий день опять собираясь писать

Сегодня как раз воскресение

Завтра брошу а потом же опять «Осеннее»

Странно! неужели из-за этого проклятого телефона

Мне придётся порвать с нужными людьми

А телефона говорят не будет 2 или 3 года

А через три года мне их не найти

Да большевики разрушили все мои планы

Неужели со всеми говорить лично

Да теперь потеряны все мои дамы

Навязываться на дом совсем неприлично

Да и потом для какого-нибудь делового разговора

Одеваться, душиться и пудриться

Господи с каких же это пор, а

Дааа, это мне совсем не улыбается[32]

И говорят что на пять или шесть лет

Разрушено всё телефонное устройство

Воображаю: ежедневно напудрен одет

Не пойдёшь неделю обидятся порвут знакомство

Да и сколько у меня телефонных знакомых

Этих людей я не знаю в глаза

Да и не знаю я их адреса

Адрес когда-либо разве запомнишь

Да изящно как было изысканно просто

Ольга Григорьевна 2-32

2-46-39 хлёстко и броско

Теперь то же самое 3 с половиной часа

«Он надоедлив звонит бестолково

Тревожит без надобности вечно всегда», —

Так говорят недалёкие люди

Теперь хоть стреляйся, могила, тюрьма

Если своих телефонных знакомых

Решили объехать когда-либо вы

Вы не дотянете 10 визитов

И живым вас отыщут в части

У нас в подъезде евреи повесили колокол

Чтобы звонить в него в случае опасности

От него провели проволоку

И дежурят посменно на лестнице

Мои окна выходят на почтамтский двор

И мне не позволяют в них смотреть

Внизу под ними лежала цепь

Потому говорят: стреляют из окон

В верхних этáжах побили все стёкла

А жильцов выселили из фасадных комнат

Семеро в одной передней тесно и неловко

Вот такой революции никто не помнит

Отсюда большевики брали телефоны

Наш дом был [на] линии огня

Спать не давали ручными гранатами

Хотя я не видал ни одного большевика

Бело напухшие углеглазые рарвы

Скачут и пляшут безумный канкан

Праздник коляды, праздник коляды

Кличет и брызжет слюною шаман

Вертится лапаясь дух вызываемый

Корчатся души убитых в крови

Демону молятся, Бог отрицаемый

Проклял шамана безумием толпы

Он отвратитель[но] крохами лязгая

Окровавлённых гниющих зубов

Вцепился в череп мертвенно прокусил демона

А над гниющий массой дымился дух гробов

Я тебя никогда не знал и больше не увижу

Ты кинематографическая актриса

Сегодня я видал последнюю серию

Больше я не увижу свою царицу

Ты была дивно неземно наивно хороша

Это к лучшему что мы никогда не встретимся

Пока меня не засыпет земля

У меня будет в чистоту твою милая уверенность

Может быть ты куртизанка толпы

Может быть гривуазка-богиня

Может быть пряди твоих волос седы

Развратница или сердце твоё святыня

Я тебя никогда не увижу

А если и увижу то не узнаю

Может быть устанешь говорить «люблю» и «ненавижу»

Ангел мой прощай до дверей ада или рая

Я нашёл у себя круглую пудрильницу

С уменьшительным зеркалом и крышку

Бедная пудрильница нуждалась в починке

Не помню на какой именно это было на улице

Она кажется плохо закрывалась

Потом мы о ней забыли

Пудра, вероятно, из неё высыпалась

Нежная пудра мешалась с пылью

Теперь надев осеннее пальто

Я нашёл её во внутреннем кармане

Мне стало грустно нежно и тепло

Тепло в октябрьском тумане

«Застрелилась барыня, – мне швейцар

ответил, —

В номере четвёртом новые жильцы»

Вспомнил я далёкий прошлогодний вечер

Ведь не взяв пудрильницы застрелились вы

Скачет свет блафардный сцену освещая

С чёрными хохочут белые пионы

Маскарад пространства огоньки мигают

На шлемáх метальных римских центурионов

Площадь вся в народе и в убитых трупах

Из фонтанов медных бьёт шипя вино

И в этих развращённых разодетых группах

Тело набелённо смято и наго

Здесь на освещённой площади огромной

Предают разврату дряблые тела

Посмотрите: дикий образ Джиоконды

К телу прижимает образ старика

Да они женились и обряд сатанный

Запивают кровью чёрного козла

Скоро это будет праздник тела странный

И не дрогнут громом гнева небеса

Сегодня мертвецы опять вбивают гвозди

В свои большие медные гробы

Кровавых капель распухнувшие грозди

Чертят перед глазами красные круги

Смотрите там в углу сидит унылый дьявол

И ловит на лету летящий моноплан

Когда-то был царём и он когда-то правил

Теперь унылый чёрт сошёл на задний план

Какой-то там мертвец проснулся слишком рано

Он будит мертвецов соседей по гробам

Фосфорицидный свет шипя течёт из раны

Течёт и расплывается, загнивши, по губам

Он ближе подошёл и мажет смрадным гноем

Лицо моё а капли всё кружат

И лопнул обливши безумным резким воем

А чёрт его собрав сейчас потащит в Ад

Я, кажется, больной и очень слишком нервен

Я, кажется, умру через четыре дня

Нет просто тяжело какой-то орган прерван

Но как светла и [как] легка душа

Светотуман ползёт в бульварной мгле

Какой-то юноша с рисунком на щеке

Кричит немым окровавлённым ртом

И пьёт больную кровь бульвар холодным льдом

Оазис света, тьмы гниют останки

И бледный образ бульварной куртизанки

Она сосёт со снега хрястко кровь

Лицо к земле прижав, чтоб скрыть гниющий бровь

Пройдённый светит здесь летовьев светлый свет

Заразу пригвоздил здесь смерти арбалет

Здесь бродит неживой чахотки гнойный ларь

Он ищет на снегу светящих красных трав

Которые сосут из почвы алый сок

Удушливый и сладостный порок

Уже четвёртый час потухли фонари

Потухла жизнь и гнойность светотьмы

Пудрится снегом бульвар пустой

Ночью тихо засыпают укусы

И раны от одичавшей жизни злой

Когда-то ласковой и золотисто-русой

Делает это куртизанка после свидания

Лицо помятое красное исцарапанное ногтями

Засыпает слоем пудры

Чтобы опять служить любовным будням

Завтра опять новые раны следы

На свежем слое снега зачернеют гадко

И опять, когда уйдут они

Он будет пудриться украдкой

Спокойной пудрою молекул

Туманный блеск себя покрыв

Под фонарём светящий сектор

Снежинок света молчалив

Соскучилась Москва о грохоте петард

Пускаемых с Ходынки, настроение

Не может dissiper Гольцшмидта fraîche moutarde[33]

Ни даже выжженных скелетный вид строений

Я предчувственно пудрился

И корсет зашнуровывал

На безлюдную улицу

Выйдя блузу парчовую

На латунные бляхи застёгивал

Было тёмно и холодно

Я стоял застуженно

Кто[-то] властно и зарево

Мою руку покорную

Мою руку безвольную

Сжал до грубости чувственно

Зло подушка моторная

Грубо мягко подбросила

Гадко тело притóрно

Пододвинулось бросилось

Зло в руке надсмехалася

Золотая округлица

А вдали тушевалася

Исчезала олетуново

Лимузинная кузовость

Фары дальнюю улицу

Освещали олуново

«Товарищ гимназист отдайте ваш кастет», —

Сказали вы мне злобный ренегат

Гвардейский офицер когда-то и солдат

Теперь просящий рубль в кафе а тет-а-тет

В пустынный час уж утренней Тверской

С извозчиков сошли нам приказания

Да это ваша власть ведь вы большевик злой

А он их комиссар развинченный

Обыскивать меня расстреливать искать

Пробивая окна у вагонов чёрных

Вы бежите бросив всё что будет после

Без просветных мыслей без желаний горних

Только бы на север в топкое погостье

Только бы на север к глинистым низинам

К северным болотам к иглистым лесам

А в мешке холщовом шинная резина

А зачем не знаем поплавки к лесам

Бедные ночные серые титаны

Я сентиментален видя всё и зол

Как мне будет жалко мягкие диваны

В кривенькой избёнке пажеский камзол

Боже мой великий бедную деревню

От всеобщей смерти солнечный спаси

Ведь тебя владыка ласковый и древний

Поминать не смогут, вы[34] большевики

Опять смотрю на глупые открытки

Где царственна весна и небо вьёт[?] кобальт

Мне сравнивать смешно нелепые попытки

Запуганной весны с весной Оскар Уайльда

Портнишачья весна сентиментальных вздохов

Чахоточных цветов на тумбах и углах

В расширенных глазах юнцов безумных похоть

Что некогда любовь сменила в городах

Весна надежд несбыточно конкретных

О модных башмаках портнихе [и] любви

О свадьбах через день блестящих и каретных

Поэзия мещан о слове «мы одни»

Печальная весна оттаявшая слякоть

Хотела бы теперь пробиться на асфальт

Через кровавый снег убийц заставить плакать

И робко воскресить заплёванных гидальг

Сегодня я счастлив под белой колоннадой

Как летние лучи что пьют моё какао

И просят позабыть курзальное макао

Так ласково блестя эмалевой помадой

На бритых головах соседей-мусульман

Что в голубой тени пьют равнодушно кофе

За солнечной стеной читаю: ресторан

Кафе эстрада парк обеды чай и кофе

Я вижу Кисловодск при ярком свете лета

Без илистой реки без дачного крокета

Без пошлости Виши больного скукой света

Где каждый недочёт презренье и примета

И сплетни про любовь про связь про «дети графа»

Где каждый скучный час страница параграфа

Лечившего болезнь которой нет торговки

Нет нет зачем довольно мне Ольховки

И блюдца с мёдом к чашечке какао

Здесь солнце целый день а вечером макао

Опять апрель опять свидания

Опять говенье в тёмной церкви

Где на стенной иконе черти

Читают набожно Писанье

Седому батюшке Ионе

В его раскрашенной иконе

На диссонанс исповеданья

Хочу обидеться

И записать на поминанье

Его на золотом амвоне:

«Пройдёт весна молчанье лета

Меня мечтателя-поэта

Оставит осенью в покое

Теперь влюбляются ковбои

И время глупое крокета»

На бульварах сонного Страстного

Улыбаюсь девушке публичной

Всё теперь я нахожу приличным

Всё избитое теперь остро и ново

О весенний солнечный Кузнецкий

Над твоей раскрашенной толпою

Я один насмешливый и детский

Зло смеюсь теперь моей весною

Я пишу без символов и стиля

Ежегодный цикл стихов весенних

Знаю всё от фар автомобиля

До задач о трубах и бассейнах

Я не курю его я ем тягучий опий

Нефритных трубок скучен плагиат

Не нужно мне посеребрённых[35] копий

Курилен шутовской и чуть восточный яд

И я смеюсь над вами Коломбины

Хотите быть Манон в перчатках Mousquetaire

Моей души справляя именины

Я презираю вас как Клод André Фарер

Я не ищу в алькове незабудок

Я не ищу разврата на стогу

Ты не пришла весна любви и дудок

Спасти души моей прекрасную весну

Глотаю чёрный шарик «бенареса»

Увижу я виденья и змею

Не приходи развратная принцесса

Звенящих дум не трогай пелену

Караваны гашиша в апартаменты принца

Приведёт через сны подрисованный фат

На четвёртый этаж где в каморке текинца

На гвозде в золотых саламандрах халат

За окном горевал непоседливый вечер

А на башне в лесах говорили часы

Проходили фантомы улыбались предтечи

Через дым на свету фонарей полосы

У лохматого перса ассирийское имя

Надо к лампочке трубки железный чубук

Наверху на полянах без солнца теплыня

Покрывает эмалью ангел крылышки рук

Самовары и персы в углу разговор

Над пасхальным яйцом у бесцветных икон

Кто-то мне подстелил из лоскутьев ковёр

Полоса фонарей через клетки окон

«Вы купите себе буколику, —

Мне сказал поварёнок из рамки, —