Источник света

Глава 2

Екатерина Токарева вряд ли понимала, как сильно ей повезло. Сложно понять такое после трагедии, в ожоговом отделении, зная, что сразу после лечения тебя ждет суд! Но Николай смотрел на ситуацию иначе, и он уже мог сказать, что Токарева со своей выходкой добилась куда больше, чем могла ожидать.

Она подготовилась неплохо, выжала максимум из того, что было ей доступно. Однако даже так гарантированно рассчитывать она могла разве что на скандал, внимание журналистов и общественности… Это дало бы ей не так уж много, если бы на уровне полицейского руководства приняли решение замять страшную историю. Внимание прессы и целая череда интернет-скандалов были доступны и раньше, а толку? В судьбе Екатерины это ничего по-настоящему не изменило.

Везение заключалось в том, что высокие полицейские чины восприняли ее всерьез. Ее версию не сочли единственно правильной, однако Екатерине выделили одиночную палату, обеспечили ей великолепную медицинскую помощь, а главное, приставили охрану, которая и близко не подпустила бы к ней тех, кого она публично обвинила в своих бедах.

А вот Николая пустили без проблем – иначе и быть не могло после того, как его долго уговаривали принять это задание. Приближаясь к палате, он продумывал разные варианты того, что мог увидеть за закрытой дверью. Возможно, сумасшедшую, с которой говорить бесполезно, у нее фантазия давно слилась с реальностью, а голова забита теориями заговора. Или окончательно сломанную женщину, все силы которой ушли на последний отчаянный поступок. Это чуть лучше безумия, но тоже не идеальный вариант: ее устами с Николаем будет говорить чистое горе, а оно плохой свидетель.

Но правдой неожиданно оказался третий вариант. Жизнь била Екатерину без жалости: еще до ожогов женщина выглядела откровенно больной, она смотрелась намного старше своих лет, она напоминала старуху, не достигнув старости. Но при этом на ее осунувшемся лице горели живым пламенем мудрые, всё понимающие глаза. Вероятнее всего, вернуться к нормальной жизни она уже не сможет, она держится только за идею о мести, но свою личную вендетту она намерена довести до конца.

Когда в палату вошел Николай, пациентка не стала бросаться на него с вопросами или обвинениями, она ждала, настороженно разглядывая посетителя. Форсов с удовольствием отметил, что привязывать Екатерину к кровати никто не собирался. Он придвинул поближе деревянный стул с высокой спинкой, устроился поудобней, кивнул собеседнице.

– Здравствуйте, Екатерина. Меня зовут Николай Форсов, я психолог-криминалист, меня попросили побеседовать с вами.

Обескровленные губы женщины изогнулись в горькой улыбке.

– Психолог, значит… То есть, будут давить на мое сумасшествие?

– Нет, – покачал головой Форсов. – Если бы собирались давить на ваше сумасшествие, разговаривать с вами никто бы не стал, безумцы лишены права голоса.

– Тогда зачем вы здесь?

– Вы утверждаете, что ваших близких убили. Те, кого вы обвиняете, настаивают на том, что вы врете. Возможно, врет кто-то один из вас, возможно, обе стороны – или обе стороны не врут. Даже в теории звучит непросто, согласитесь. Меня наняли для того, чтобы разобраться в случившемся. Я правильно понимаю: никаких фактических доказательств у вас нет?

– Я просто знаю правду!

– Начнем с этого – расскажите мне вашу правду.

Форсов осознавал, что она ему не доверяет, но это не имело никакого значения. Екатерина была достаточно умна, чтобы понять: он – ее последний шанс.

Два года назад у Екатерины и правда была замечательная жизнь. Муж, которого она искренне любила и с которым прожила почти сорок лет. Две красавицы дочери – действительно красавицы, Николай видел их фотографии. Смущало Екатерину разве что отсутствие внуков, но она успокаивала себя тем, что отношение к возрасту теперь другое, ее девочки решат, что делать со своей жизнью, сами, она не торопила их и не давила.

Ее дочери родились с разницей четыре года, а чувство было такое, что они появились на свет в разные эпохи. Настя, старшая, всегда была сдержанной, скромной, мечтательной, вечно стремящейся спрятаться от мира в книгах. Она хорошо училась, в итоге стала фармацевтом, но то и дело подрабатывала фотомоделью – внешность у нее была яркая.

Младшая, Лиза, оказалась неугомонным сгустком энергии, попросту не способным усидеть на месте. Это приносило ей и беды, и преимущества. С учебой у нее как раз не сложилось, однако пробивной характер позволил ей найти свое место в жизни. Лиза занималась танцами, этим и зарабатывала, да еще в съемках участвовала – ей, в отличие от сестры, было ближе не общение один на один с фотографом, а более активные проекты вроде массовки в кино или создания музыкальных клипов.

При настолько разных личностях родители с тревогой признавали, что Лиза как раз может вляпаться в неприятности, но хотя бы за Настю беспокоиться не придется… А сложилось иначе. Беда настигла обеих сестер, просто не сразу.

Началось все с того, что Лиза получила роль в клипе известного рэпера. Деньги платили впечатляющие, да и для резюме это был значимый пункт. Лиза грезила этим, отсчитывала дни, однако за сутки до съемок разболелась так, что никакие лекарства не могли привести ее в норму даже на час. Она то ли отравилась, то ли вирус подхватила, и пришлось признать, что выполнить задание она не сможет. Для нее это было не просто потерей работы, она рисковала испортить отношения с агентом, который привел ее на проект. Но Лиза нашла выход…

– Она уговорила Настю, а я ей помогла, – с горечью человека, который приписывает себе вину за все беды мира, признала Екатерина. – Только действовали мы по разным причинам, но… Какая разница, если итог один? Лиза хотела, чтобы съемки состоялись, ей важно было сберечь свою репутацию. Я же давила на то, что Насте нужно быть более активной, легче решаться на приключения… Она незадолго до этого рассталась с женихом, он еще и старой ее назвал – в ее тридцать три года! Я видела, что это ее сильно задело… Мне казалось, что эти съемки будут прекрасным поводом для перезагрузки, может, для новых знакомств…

– Как сама Настя относилась к этому? – уточнил Форсов.

– Неоднозначно… С одной стороны, она по-прежнему жутко стеснялась. С другой, ей было любопытно: это же настоящая звезда рядом будет, солидный проект, съемки за городом, в элитном коттеджном поселке! Думаю, в глубине души ей хотелось согласиться, и она позволила мне и Лизе себя уговорить… Если бы я только знала…

– Не отвлекайтесь на это, прошу. Исправить прошлое не можете ни вы, ни я, сосредоточимся только на фактах.

Настя отправилась на съемки вместе со всеми – актрис забирал из города автобус, отвозил к коттеджу, потом возвращал обратно. Нормальная практика, так делается для того, чтобы проект не сорвался из-за чьего-то опоздания. Екатерина знала, что дочь вернется через два дня, но договорилась, что они будут созваниваться каждый вечер.

План оказался нарушен уже на старте: Настя отписалась, что прибыла в поселок, а позже просто не брала трубку.

– Сначала я не насторожилась… Не по-настоящему, – признала Екатерина. – Я сама понимала, что съемки затягивают, я надеялась, что она наслаждается моментом! Но она не ответила и на следующий день. Это мне очень не понравилось, так тяжело на душе стало… Я даже хотела туда ехать, но Лиза меня отговорила. Она сказала, что связалась со своими знакомыми там, на съемках, они подтвердили, что все идет как надо. Да и телефон Настин не выключался… Я решила, что это хороший знак. Там же много людей, что могло пойти не так?

– Она вернулась вовремя?

– Да, вовремя, но… уже другая.

Николай догадался о том, как изменилась девушка, еще до того, как ее мать заговорила об этом – а потом Екатерина просто подтвердила его предположения. Настя сделалась замкнутой, подавленной, она будто спряталась в собственном теле, как в убежище, и лишь изредка выглядывала оттуда во внешний мир. Она много времени проводила в своей комнате, часто плакала, мало спала – мать видела свет в ее спальне ночью, когда сама выходила в коридор. Она пыталась поговорить с Настей об этом, но та постоянно находила оправдания, становившиеся, впрочем, все менее убедительными. Вскоре бессонница дала о себе знать, начались проблемы на работе, нервные срывы…

Николаю не нужно было бы наблюдать за девушкой так долго, ему и пары часов хватило бы, чтобы понять: Настю изнасиловали на съемках. И судя по поведенческим симптомам, которые проявляла пусть и эмоционально уязвимая, но все-таки взрослая женщина, речь шла не об обычном изнасиловании, а о чем-то куда более травмирующем.

– Я заставила ее говорить, – на глазах Екатерины появились слезы, но она их даже не заметила, пойманная в прошлом, в тех днях, когда ее дочь была жива и все казалось поправимым. – К тому моменту это было несложно… Она извелась, она хотела рассказать, просто не знала, как… А я не ожидала, я и предположить не могла…

– Сколько их было? – спросил Николай.

– Что?.. Откуда вы знаете, что их было?..

– Я не первый день в профессии. Так сколько же?

– Двенадцать…

Несложно догадаться, что на нечто подобное Настя не соглашалась, но ее никто и не спрашивал. Она всегда осторожно относилась к алкоголю, ни разу не напивалась по-настоящему. Она и на банкете в честь окончания первого дня съемок не собиралась позволять себе лишнего, она и вовсе пообещала себе остаться трезвой. Но один из организаторов насел на нее, обвинил в том, что она портит всем настроение. Настя же явно была из тех девушек, которые плохо переносят давление, их пугают любые конфликты. Она решила, что от одного бокала вина точно ничего не будет, зато ее оставят в покое.

Одного бокала хватило. Николай даже не сомневался, что туда подмешали какой-то наркотик, он мог сказать это уже на этапе, когда к Насте стал приставать организатор. Кому нужно, чтобы какая-то посторонняя девушка пила просто так? Нет, у него изначально была собственная цель. Настя, на свою беду, оказалась куда более красивой, чем согласные на все девушки… А может, согласие как раз оказалось не в цене?

Выпив подмешанное в вино вещество, Настя почти сразу провалилась в полузабытье – она видела окружающий мир вспышками, то отключалась, то возвращалась к реальности, однако ни на что уже не могла повлиять. Со стороны она выглядела захмелевшей, и ее увели из банкетного зала – якобы в спальню.

Однако в коттедже обнаружилась отдельная комната, созданная специально для таких развлечений. Без окон, с хорошей звукоизоляцией. Со скудным набором мебели и обширной коллекцией аксессуаров очень специфического назначения. Там Настя и провела оставшиеся до конца проекта дни – все сцены с ней отсняли сразу, как актриса она больше не требовалась.

Потом ее отпустили, убивать ее никто не собирался. Ну кто она против них, что она может? Ее запугали, на ее счет перевели внушительную сумму, и казалось, что Настя согласилась на это. Ей приказали не ходить в полицию, да она и не собиралась, ей хотелось как можно скорее забыть о случившемся.

Только вот она не поняла, что не сможет забыть. Николай предупредил бы ее о таком сразу, ему и краткого описания ее характера хватило, чтобы понять: она не сумеет просто двинуться дальше, не без посторонней помощи так точно. Сама же Настя пришла к этому выводу после нескольких дней затянувшегося кошмара. Она обратилась за помощью туда, куда пошла бы любая девушка, далекая от мира криминала: к своей семье.

– И вы сказали ей идти в полицию, – вздохнул Николай. Вопросом это не было.

– Конечно… Как же иначе?

Теоретически это действительно был верный поступок – и все же тот, который не стоило совершать. Не травмированной девушке, не в одиночестве, не в обычное отделение полиции. Со стороны история Насти представлялась неубедительной по умолчанию: нет доказательств, нет улик… Все биологические следы она смыла с себя в первый же день, а травм не получила, тут наркотик помог преступникам, сопротивляться жертва не могла. Она обвиняла в серьезном преступлении богатых уважаемых людей. И что могла подумать полиция? Семья Насти верила, что справедливость восторжествует. Они просто не понимали, что со справедливостью примерно такая же история, как с правдой: у каждого своя.

Как и следовало ожидать, первая попытка написать заявление ничем хорошим не закончилась, Настя вернулась домой в слезах. И тут Токаревым бы отступить, получить помощь, поговорить с людьми, разбирающимися в таких запутанных историях… Не сложилось. Родные Насти начали вредить ей, сами того не желая.

Куда более пробивные Екатерина и Лиза заставили ее настоять на своем и снова пойти в полицию. Им казалось, что они понимают Настю, несложно ведь представить, что групповое изнасилование – это очень тяжело и страшно! Им, как и многим другим, было невдомек, что их воображение никогда не дотянется до того, что пережила той ночью Настя. Стараясь помочь ей и вынуждая «быть сильной», они не давали зажить ране, которая изначально была смертельно опасной. Говорить об этом Николай не собирался – он-то знал, что все стороны в итоге были наказаны… кроме тех, кто действительно виноват.

Под напором семьи Токаревых полиция все же приступила к проверке, но стало только хуже. Настю вызывали на дачу показаний снова и снова, и каждый раз она возвращалась домой в шоковом состоянии, отказываясь объяснять, что произошло. Екатерина в ту пору верила, что дела идут пусть и сложно, но в нужном направлении: суд обязательно состоится!

Однако спустя несколько месяцев дело прикрыли, сухим канцелярским языком отписавшись о том, что преступления не было. Это настолько возмутило Екатерину и Лизу, что они сразу же заверили Настю: они не дадут этому скандалу угаснуть, завтра они начнут борьбу сначала! Настя улыбнулась им, поблагодарила, но той же ночью ушла из дома, забралась на крышу небоскреба – и шагнула вниз.

Ее родные действительно не ожидали этого, Екатерина и сейчас считала, что все произошло внезапно, Настя приняла решение в последний момент… Николай же подозревал, что она хотела такого исхода с самого начала, много месяцев боролась с собой, однако все-таки не выдержала.

После ее смерти и похорон родные готовились вернуться к скандальному делу, если не защитить Настю, так хоть восстановить ее честное имя. Собирая материалы для нового обращения, они обыскали комнату погибшей и нашли дневник, в котором она подробно, с зарисовками, со всеми деталями, описала, что с ней произошло – в том самом коттедже и в полиции. Еще семью днями позже Лиза поднялась на ту же крышу, прижимая к груди фотографию сестры, и спустилась так же, как Настя…

– Она винила себя с самого начала, – признала Екатерина. – За то, что втянула Настю в такое, подставила… Если бы мы не настаивали, ничего бы не случилось! Но изначально Лиза хотела поквитаться с этими уродами… Тот дневник все изменил. Ни она, ни я не представляли, что все было настолько чудовищно… Лиза не смогла с этим жить.

Николай задумчиво кивнул. Он видел, что младшая сестра отзеркалила поведение старшей: Лизе казалось, что изначально она передала Насте свою судьбу. Теперь, чтобы наказать саму себя, она скопировала судьбу сестры, наверняка при помутненном сознании.

Так Токаревы за несколько недель потеряли обеих дочерей. Будущее семьи было изуродовано, по сути – уничтожено. Отец и мать были настроены на то, чтобы хоть чего-то добиться: наказания, мести, раскаяния виновных… Материальная компенсация их не интересовала, они действовали не ради денег, а чтобы погасить боль.

Но доказательств не было изначально, а теперь – тем более. Они не могли добраться до виновных в смерти своих детей и следователей, которые этих детей не защитили. Муж Екатерины все-таки не выдержал, погиб в автомобильной катастрофе, случившейся по его неосмотрительности. Екатерина и сейчас допускала, что от него избавились. Николай признавал, что у виновных не было смысла организовывать такое серьезное преступление, Токарев был не в состоянии доставить им серьезные проблемы. Скорее всего, его погубили горе и бессонница.

Екатерина осталась совсем одна на руинах недавно счастливой жизни. Последний солдат опустевшего форта… И форт этот не нужно защищать, и война давно закончилась, но другого смысла жизни у солдата просто нет. Она хотела, чтобы ее дочери не растворились в забвении, чтобы в их трагедии появился хоть какой-то просвет… Она многое перепробовала и под конец поверила, что остался только огонь.

– Мне нужны ваши показания в аудиозаписи, – сказал Форсов. – Диктофон я вам обеспечу, а вы постарайтесь вспомнить все, получится дословно – хорошо. И конечно, мне нужен дневник Насти.

Он не хотел дарить Екатерине ложную надежду, он и сам пока не мог обещать, получится ли у него что-то изменить. Но она не ждала обещаний, пламя в ее взгляде требовало действия, этим она и спасалась, Екатерина пережила слишком много неудач, чтобы искренне верить в лучшее.

Но и провал Николай не считал неизбежным, иначе не согласился бы на это задание. Сегодня он убедился, что Екатерина не безумна, преступление действительно произошло. И теперь ему предстояло проверить, что он способен сделать.

Сад был великолепен – идеальное сочетание красоты природы и мастерства человека. Старые ивы и туи служили естественным забором, обозначающим границу впечатляюще просторного участка. Сразу за воротами вились три аллеи: липовая вела к зоне барбекю, яблоневая – к маленькому искусственному пруду, а еловая – к дому, именно она, центральная, круглый год оставалась зеленой и круглый год дарила аромат свежести. Среди стволов приютились цветы, будто взошедшие сами собой, а на самом деле наверняка потребовавшие серьезных усилий садовника – чтобы не мешать друг другу и оставаться безупречными.

Казалось, что не сад служит украшением дома, а дом смиренно вписывается в гармонию сада, чтобы не отвлекать внимание, не резать естественные линии и не привносить слишком ярких цветов в естественный пейзаж. Двухэтажный коттедж цвета топленого молока прильнул к деревьям, застенчиво затаился за ними, лишь изредка сияя лучами солнца, отраженными окнами и пойманными в островерхую стеклянную оранжерею, пристроенную к одной из стен. Там, в оранжерее, сад выживал даже в сезон холодов, бросая зиме вызов тропическими растениями… Там и умерли хозяева дома.

Но здесь, в окружении летнего тепла, среди умиротворения природы, думать о смерти не хотелось. Все равно придется, Матвей знал об этом, однако позволил себе небольшую паузу. Он подошел к пруду, прикрыл глаза, поднимая лицо к солнцу. Он чувствовал тепло лучей на коже, вдыхал медовый аромат близких цветов, слушал плеск воды. Сейчас не было необходимости отвлекаться от этого, осмотр дома все равно ничего бы не дал, там не осталось следов преступления… Если преступление вообще было.

По кратким данным, собранным полицией, Матвей предположил бы, что скорее не было. В доме жила семейная пара, обоим шестьдесят пять. Жена давно страдала от неизлечимой болезни, это знали все. Когда в начале месяца дочь не смогла с ними связаться, никто особо не обеспокоился: они часто оставляли телефоны без внимания, когда гуляли в саду или отдыхали в оранжерее. Но вскоре выяснилось, что на сей раз оранжерею они не покинут: там, среди цветов, в двух плетеных креслах дочь и нашла их тела.

Жена погибла от передозировки обезболивающих препаратов, муж – от отравления газом, пущенным в тесную и душную оранжерею явно добровольно. Записки не было, однако и на постороннее присутствие ничто не указывало: ценности остались на своих местах, на телах погибших не было следов борьбы. Судя по позам, они даже держались за руки перед смертью. Вроде как тихий уход, трагедия, но без криминала…

Форсов и не заинтересовался бы таким делом, однако его попросили. Какая-то знакомая погибшей пары сумела выйти на Веру. Она доказывала, что Валентина и Анатолий Шевис не могли покончить с собой ни при каких обстоятельствах. Да, Валентина была неизлечимо больна. Она не рассказывала подробностей, но и не скрывала этот факт. Однако люди, которые хорошо ее знали, не сомневались: она будет бороться. А даже если бы силы начали ее покидать, муж бы ее поддержал, он бы не стал сдаваться вместе с ней!

Впрочем, дети погибших версию с самоубийством все-таки приняли, они как раз на расследовании не настаивали. Матвей допускал, что и неугомонную подругу можно не слушать: она не была по-настоящему близка с супругами Шевис. Но то, что его все-таки отправили проводить проверку, Матвея не раздражало, работа есть работа.

Встретиться с ним согласилась та самая дочь, которая первой заметила неладное – Лина. Именно она теснее всего общалась с родителями в последние годы их жизни, старшие дети обзавелись своими семьями и жили в других городах.

Они должны были пересечься здесь, чтобы Матвей заодно осмотрел дом. И вот теперь Лина опаздывала, то ли случайно, то ли хотела так наказать профайлера, который влез не в свое дело. И снова он не собирался беситься, он ушел вглубь сада, чтобы хоть ненадолго отстраниться от привычного ритма – небольшая медитация, от которой хуже точно не будет.

Довести сеанс до конца ему не удалось, отвлек звонок телефона. На экране высветился номер Таисы, и это было несколько необычно: она получила задание раньше Матвея… Хотя там и задание было простое, возможно, она уже закончила. Так или иначе, трудностей не предвиделось, и если они все-таки появились, ситуация сложнее, чем они предполагали. А если не появились, зачем вообще звонить?

Гадать Матвей не собирался, он просто принял вызов.

– Слушаю.

– Привет, это я… Ты ведь сейчас, вроде бы, не занят? Вера говорила, что тебе не подобрали задание…

Три странности сразу. Первое – она представилась, хотя ей наверняка известно, что номер у него сохранен. Второе – Таиса многословна, почему-то не переходит сразу к сути. Третье – голос звучит отвлеченно, пусть и не испуганно. Похоже, даже в момент разговора с Матвеем размышляет Таиса о чем-то другом.

Матвей как раз светские беседы вести не собирался:

– Что случилось?

– Так ты в городе или нет? Я думала: может, заеду…

– Я не в городе, сегодня получил задание, но, как видишь, я на связи.

– Да тут не срочно… Не хочу тебя отвлекать, это вообще не по работе, так, кое о чем личном посоветоваться хотела… Не важно, извини, что побеспокоила…

Такой расклад Матвея не устраивал, настороженность уже кольнула и отпускать не собиралась. Он готов был настаивать на продолжении разговора, но тут на дорожке появилась Лина Шевис, махавшая ему с таким усердием, будто они сейчас находились на восточном базаре и рисковали потерять друг друга в толпе.

Поэтому разговор с Таисой все-таки пришлось свернуть, и ее голос затих, а беспокойство, принесенное им, осталось. Это не означало, что Матвей готов был метаться, он умел отстраняться от собственных проблем и сосредотачиваться только на работе. Пока все шло к тому, что с делом Шевисов удастся покончить быстро, тогда можно и Таисой заняться.

Лина оказалась невысокой, полной, хоть и не страдающей от явного лишнего веса. Ей эта полнота даже шла – в сочетании с круглыми голубыми глазами и заплетенными в косу русыми волосами она создавала образ классической русской красавицы прошлых лет. Хотя рядом с Матвеем из-за разницы в росте Лина казалась ребенком, и он уже смирился с тем, что после долгого разговора с такой собеседницей боль в шее вряд ли отступит до конца дня.

Лина улыбалась ему, она подготовилась к встрече, выглядела опрятно, накрасилась, и все равно Матвей без труда распознал, что до этого она долго плакала – даже теперь, когда после смерти ее родителей прошло немало времени. Она не изображала горе, она действительно проживала его.

– Это ведь вы тот консультант полиции, с которым меня просили встретиться? – уточнила Лина. – Или так, или я оказалась в дальней части сада с двухметровым маньяком, а мне бы не хотелось…

Гарик на его месте ляпнул бы что-нибудь вроде «И никому бы не хотелось, кроме маньяка!», Матвей же предпочитал не острить рядом с местом смерти, он подтвердил:

– Да, я из полиции. Спасибо, что так быстро согласились на встречу.

– Выбор у меня был скорее символический, – развела руками Лина.

– Что вы имеете в виду?

– Ой, да перестаньте… Если полиция рассматривает это дело, значит, допускает, что это было убийство. А при убийстве кто единственная заинтересованная сторона? Мы, их дети, только мы получили от этого выгоду – мы же наследники!

Лина изо всех старалась казаться циничной, но у нее просто не получилось: она сорвалась, слезы снова хлынули из глаз, она поспешила достать из сумки бумажный платок. Матвей не стал ни утешать ее, ни упрекать, он просто дал ей время успокоиться, пока они неспешно направлялись к дому.

Как он и ожидал, стратегия сработала: Лина взяла себя в руки, уже отпирая входную дверь, она смущенно улыбалась своему спутнику:

– Простите, неловко вышло… Как будто я вас в чем-то обвиняю, чтобы вы не обвинили меня!

– Вы верите, что это было самоубийство?

– Я не хочу верить! И сначала я не верила, но… Я много думала об этом. Никто не мог убить маму и папу… Никто не хотел этого! Они со всеми дружили… И опять же, выгоды нет… Да, с вашей точки зрения это выгодно мне, брату и сестре. Но мы ведь и так хорошо жили! А больше от их смерти никто не выиграл…

– Не нужно придумывать мою точку зрения, – попросил Матвей. – Просто расскажите о своих родителях.

Просьба была непростой в любом контексте, а с учетом того, что он уже знал о семье Шевис все, что нужно, еще и жестокой. Но Матвею требовалось снова спровоцировать Лину на эмоции, убедиться, что он истолковал ее отношение к смерти родителей верно.

Супруги и правда были примечательны. Большую часть жизни они прожили в пределах среднего класса: Валентина работала коммерческим директором маленькой фирмы, ее муж как устроился после армии на завод, так и пробыл там до пенсии с предсказуемыми повышениями и наградными часами за выслугу лет. Казалось, что Шевисов ожидает печальная участь многих людей, столкнувшихся с такими переменами: потеря привычных ориентиров, смена графика, чувство ненужности, психологическое принятие «доживания»… все то, о чем психологи мира регулярно предупреждают, но слушать их мало кто готов.

Однако Валентина Шевис неожиданно решила пойти другим путем. Добравшись до пенсии, она избавилась от многих ограничений – бывает и такое, просто реже. Она подумала: чего уже ждать, чего бояться? Можно наконец позволить себе то, чего давно хотелось, а неудача не так уж страшна – ее всего лишь назовут «чудаковатой старушкой».

Только вот неудачи не было. Началось все с крошечной службы доставки домашней еды, которая стремительно обретала популярность. Очень скоро Валентина начала привлекать к этому подруг, скучавших на пенсии, занялась организацией кулинарных мастер-классов, на которых старинные рецепты с удовольствием перенимало молодое поколение.

Муж сначала относился к увлечению Валентины с иронией, потом – с сомнением. Но он видел, как растет доход, а для практичного Анатолия это было важнее всего. Да и потом, он тоже быстро устал от бездействия на пенсии. Участие в бизнесе жены позволяло ему снова чувствовать себя нужным. Прежний ритм жизни вернулся неожиданно легко, а старость будто отступила от деятельных супругов, предпочитая жертв попроще.

– В какой-то момент доход стал куда больше, чем ожидала мама, – улыбнулась Лина, на миг заслонившаяся воспоминаниями от собственной боли. – Нужно было или остановиться, или привлекать новых сотрудников. Кто-то сказал бы: зачем какой-то пенсионерской компании расти, всех денег не заработаешь! Но это была история не про деньги. Мама и папа снова получили вызов, в их жизни появилась цель – не заработок, просто работа, которая приносила удовольствие… Когда я поняла это, я присоединилась к ним. Уволилась из офиса и ни разу не пожалела! Я занялась маркетинговой частью, плюс мы наняли программиста, чтобы он довел наш сайт, сделанный на коленке, до ума… Пока нас четверых было достаточно, дальше мама подумывала нанять еще сотрудников… Но не успела. У нее диагностировали аутоиммунное заболевание.

Пока Лина говорила, Матвей изучал дом, и дом этот был безупречен. Дело было даже не в дизайнерском подходе, хотя и здесь явно поработал профессионал. Чувствовалось, что это дом для жизни: место, куда хочется возвращаться, где всегда уютно и безопасно. Активно развивая собственную компанию, супруги Шевис не забывали наслаждаться жизнью, их личная территория была полна фотографий близких людей, произведений искусства, сувениров из стран, которые они посещали. На журнальном столике Матвей заметил стопку свежих туристических буклетов, похоже, эти двое собирались в путешествие… Нетипично для тех, кто планирует самоубийство, но и ничего не опровергает.

– Они не сказали нам… своим детям, – продолжила Лина. – Не факт, что мама сразу сообщила папе. Она всегда была очень самостоятельной, все проблемы решала сама… Но он бы вычислил. Мы узнали через несколько месяцев…

– Как она отреагировала на новости?

– Понятно, что это стало для нее очень большим ударом. Но она собиралась бороться… Она никак не могла поверить, что сейчас, когда ее жизнь стала по-настоящему классной, она вынуждена замедлиться из-за какой-то там болезни… Это очень давило на нее. Там еще и заболевание редкое… Она хотела бороться, я знаю. И она боролась! Она старалась жить так, как раньше, просто теперь это стало сложнее. Особенно со всеми дополнительными обстоятельствами…

– Какими? – уточнил Матвей.

– Ей долго не могли поставить диагноз, потом – назначить лечение. Лекарства то не помогали, то помогали от основных симптомов, но вызывали жуткую побочку. Наконец ей удалось найти хорошего доктора, но… было уже поздно. Я не знаю всех подробностей: мама очень строго запретила лезть в это дело, до скандалов доходило, она стала нервной… под конец. Она знала, что ей осталось недолго. Но я надеялась, что она решит прожить эти годы по максимуму, и, когда она предпочла другой вариант, я долго не могла поверить… Хотя, может, и не предпочла, она в последний год стала очень рассеянной, говорю же, болезнь развивалась… В любом случае, она это сделала, ну а папа сразу понял, что не сможет без нее, и решил уйти в тот же день…

История получалась пусть и печальная, но логичная. Испытание неизлечимой болезнью никому не дается легко. А когда над тобой постоянно висит мысль, что будущее у тебя украли, все лучшее уже позади, дальше – только смерть, можно сорваться и попытаться вернуть хоть какой-то контроль над своей судьбой.

Это не значит, что заказчица, добравшаяся до профайлеров, ошиблась. В иных обстоятельствах Валентина Шевис вела бы себя по-другому, всю ее жизнь самоубийство было для нее противоестественным поведением, но болезнь изменила правила игры.

Матвей не знал, чем именно была больна Валентина, в личном деле ограничились тем же обобщенным определением «аутоиммунное заболевание». Да и не имело это значения, но ему было любопытно, он предпочитал представлять полную картину случившегося.

– Какой диагноз поставили вашей матери?

– Сейчас, я… Там что-то японское, – нахмурилась Лина. – Знаю, я кажусь вам ужасной дочерью, но и вы меня поймите: нам было запрещено упоминать при маме болезнь.

– Вас не интересовало, от чего умирала ваша мать?

– Да что вы такое говорите?! Это было важно, я знала название! Я искала по нему информацию, убедилась, что оно реальное, редкое… Я все равно ничего не могла сделать! А, вспомнила! Болезнь Хашимото – кажется, так…

Матвей, уже направлявшийся к двери, замер в движении, недоверчиво покосился на Лину, пытаясь понять, издевается она над ним или нет. Не похоже, что издевается, снова плачет… Либо что-то перепутала, либо не понимает, что говорит.

Собственно, и другие профайлеры на месте Матвея бы не поняли, в лучшем случае полезли бы в интернет. А вот Матвей сейчас был особенно благодарен Форсову, который настоял на получении своим старшим учеником медицинского образования.

– Болезнь Хашимото? – переспросил профайлер. – Аутоиммунный тиреоидит?

– Не знаю… Кажется, что-то такое…

– Болезнь щитовидной железы? – нетерпеливо перефразировал Матвей.

– Да, это точно щитовидки болезнь!

– Тогда у нас с вами проблема.

– Что? – растерялась Лина. – Я не понимаю…

– Я тоже. Я только знаю, что тиреоидит Хашимото – заболевание контролируемое, легко корректирующееся лечением и не вызывающее тех осложнений, которые вы упомянули. Ах да, и на продолжительность жизни оно при правильном лечении никак не влияет, так что метафорический призрак смерти над вашей матерью не довлел. А теперь давайте обсудим ее последние месяцы еще раз, потому что я подозреваю: ее знакомая, настоявшая на моей консультации, была куда ближе к истине, чем мне показалось изначально.

Прибывшие на место преступления полицейские действовали по привычной схеме: первым делом они арестовали Гарика. Даже участковый настолько растерялся от подобного напора, что мямлил в стороне, повлиять на ситуацию он не пытался. Гарик, в отличие от него, никакой растерянности не испытывал, телефон Форсова давно был забит у него в список быстрого дозвона. Наставник же, выяснив, что банальное примирение семьи вмиг стало историей убийства, за полчаса освободил младшего профайлера, убедив полицию, что Гарик – явление шумное и суетливое, но в целом полезное. Так что его не только избавили от наручников, его еще и пустили обратно в залитый кровью дом.

Иногда Гарика тревожило то, что он без труда отстраняется от событий, способных шокировать нормальных людей. Однако сегодня это шло ему на пользу: пока эксперты, не видевшие ничего подобного, пытались прийти в себя, то и дело выбегая на лужайку, попрощаться с завтраком, он осматривал комнаты и коридоры.

Все указывало на то, что Виталий Чарушин жил именно так, как рассказывал его сын: не богато, не бедно, тихо и мирно. В его доме не чувствовалось роскоши, да она и не требовалась, здесь все было обустроено так, как удобно хозяину. Порядок царил идеальный – до того, как это место стало ареной кровавой расправы. Виталий внес все необходимые изменения, которые облегчают существование рядом с больным человеком: на дверях и окнах были установлены замки, в ванной обнаружились дополнительные поручни и специальная скамейка для мытья пожилой женщины. Чарушин и правда настроился на то, чтобы провести последние годы в заботе о матери… Причем заботе самостоятельной: ни Гарик, ни эксперты пока не нашли указаний на постороннее присутствие.

Полицейские сначала игнорировали Гарика, не понимая, кто он такой, и на всякий случай подозревая. Но когда профайлер устроился в коридоре и начал примеряться к удару веником по воздуху, следователь все-таки соизволил к нему подойти.

– Вот и что вы делаете? – укоризненно поинтересовался он.

– У вас есть арбуз? – деловито поинтересовался Гарик.

– Какой еще арбуз?..

– Среднего размера, примерно с голову взрослого мужчины.

– Вас все это веселит?

– Там под плинтусом коллекция раздробленных зубов, кому-то от этого смешно? – удивился Гарик. – Нет, я пытаюсь воспроизвести то, что здесь случилось.

– Зачем?

– Чтобы понять, кто мог это сделать.

Эксперты все еще надеялись найти в доме труп Чарушина, но Гарик даже не сомневался: тела тут нет. Пятна крови и уровень загрязнения некоторых кухонных инструментов намекают, что хозяина дома, скорее всего, расчленили и вынесли. А вот убили его в прихожей… Или, по крайней мере, начали убивать.

Тот, кто это сделал, обладал внушительной мускулатурой. Судя по брызгам и фрагментам костей, били бейсбольной битой или чем-то вроде того, причем с огромной силой и быстро. Вряд ли немолодой, тяжело больной мужчина мог оказать сопротивление. Так к чему подобная жестокость? Это или что-то личное, или убийца агрессивный идиот. Но во втором варианте ему не хватило бы мозгов на то, чтобы избавиться от тела и хотя бы плохонько, а замести следы. Что-то тут не сходится…

От размышлений об этом Гарика отвлек вызов на видеочат – Григорию Чарушину не терпелось поговорить. Отказываться профайлер не стал и скоро увидел блудного сына, обустроившегося в просторном, дорого обставленном кабинете.

– Ну что? – нетерпеливо поинтересовался Григорий. – Вы нашли моего отца?

– Нашли. Вот он.

Гарик развернул смартфон так, чтобы камера запечатлела кровавые разводы и узнаваемый человеческий зуб на полу. Из динамика донесся крик и звук глухого падения. Надо же, нервный какой, в обморок грохнулся… Значит, через час-другой перезвонит, а пока не будет мешать.

Особого сочувствия к нему Гарик не испытывал. Григорий не хотел смерти отца и теперь наверняка будет скорбеть. Но, сокрушаясь из-за океана, он за эти годы ничего не сделал для воссоединения с семьей. Он и сейчас пытался просто откупиться от отца, однако бывают ситуации, когда денег недостаточно.

Профайлер понимал, что теперь отступать нельзя. Да, это явно дело полиции, и расследование точно будет. Но и умение составлять психологический профиль преступника пригодится…

Все ведь непросто, и это вряд ли было вторжение маньяка с битой. Дверь была заперта, когда пришел Гарик, он ее лично вскрывал. Замок не был поврежден. Нужно еще осмотреть вторую дверь, она в таких домах обычно есть, но пока все указывает на то, что Чарушин сам впустил своего убийцу. Люди, обладающие такой значительной физической силой, обычно и внешне не похожи на пушистых зайчиков. Получается, Виталий доверял тому, кто в итоге лишил его жизни. Ну и с чего бы ему заводить среди друзей такого бугая? И не удивляться тому, что бугай вдруг пришел с битой?

Вопрос мотива преступления остается открытым. Личная месть? Возможно, но тоже любопытно – чем обычный человек с обычной жизнью мог заслужить такое. Ограбление? Вариант, эксперты только приступили к осмотру дома, сохранность ценных вещей и денег под вопросом. Но очевидного погрома нет… Погрома предметов, а не человеческого тела, что даже иронично. Так что если убийца и забрал что-то с собой, он это не искал, он знал, где лежит нужный ему предмет.

Ну и остается фактор старушки. Травмы она получила, но несущественные – похоже, тот, кто убил ее сына, просто отшвырнул Надежду Геннадьевну в сторону, когда она начала путаться под ногами. Хотел бы убить – убил бы, но он не хотел. Еще один важный вопрос: почему? Знал, что она в силу болезни не сможет стать свидетельницей, и пощадил? Или хотел, чтобы она мучалась, медленно умирая от голода и жажды? Для всего этого ему нужно было знать, в каком она состоянии, кто общается с семьей, когда хватятся Виталия… Это кто-то из близкого круга, без вариантов. В маленькой, тихой, уютной деревне, где все друг друга знают. Получается, это или человек из прошлого Виталия, который его отследил, или кто-то из местных…

К этому моменту в себя пришел Григорий – чуть быстрее, чем ожидал профайлер. Но в остальном его поведение оставалось предсказуемым: следующий сеанс видеосвязи он начал с громогласных обвинений, доказывавших, что русский мат он за годы на чужбине как раз не забыл.

Его гневную тираду Гарик пропустил мимо ушей, заговорил он, лишь когда Чарушин-младший выдохся.

– Выпустил пар? – с показательной заботой осведомился профайлер. – Хорошо, потому что это была одноразовая акция «Дитя в истерике», больше я на такое тратить время не собираюсь. Ты мне в дальнейшем будешь нужен только для получения информации.

– Я вам плачу!

– Не за то, чтобы я твои визги слушал.

– Тогда я платить перестану! – процедил сквозь сжатые зубы Григорий.

– Ну, в этом случае мне придется расконсервировать последнего ежа, а ты так и не узнаешь, что произошло с твоей семьей.

– Так же… Нельзя… Это мой отец!

– С которым ты дофига общался в последние годы и теперь жить без него не можешь, – усмехнулся Гарик. – Девушка у тебя есть?

– Есть… А при чем здесь это?

– Вот у нее на груди и порыдаешь, у меня не надо. Я-то знаю, что ты в итоге установишь отцу самый дорогой памятник, какой сможешь заказать через интернет, но на похороны снова не приедешь. И если убийцу не найдут, ты всхлипнешь и утрешься. А я таким не занимаюсь, мне нужно знать, кто убил твоего отца. Любознательный я. Поэтому в темпе вспоминай, кто ненавидел его настолько, что перед смертью долго и мучительно пытал.

– Его… пытали?..

– Вспоминай давай!

Правдой это не было, однако и солгал Гарик не из мстительности, а по той же причине, которая заставила его умолчать о других вариантах. Ему нужно было, чтобы Григорий полностью сосредоточился на поиске врагов, а не строил из себя детектива, анализируя иные версии.

Григорий действительно задумался, он долго молчал, но ничего путного так и не выдал.

– У моего отца не было настоящих врагов, никогда. Он был настолько добрым, что это ему даже вредило – лишало денег, возможности повышения… Если можно было помочь бесплатно – он помогал. Если думал, что кому-то другому нужно больше, – уступал. Мама, когда была жива, страшно злилась на него за это, а я… Я презирал. Мне стыдно так говорить, но если вам нужна правда…

– Да ничего тебе не стыдно, просто так принято говорить, когда кто-то умирает, – поморщился Гарик. – Мне это можешь не продвигать. Ты нашел оправдание его поступкам на уровне не разума даже, а типично американской ментальности, под которую переформатировался: никого нельзя осуждать ни за что. Но в глубине души ты все тот же пацан, который вырос при мягкотелом папаше-неудачнике. Вот это всё выучи и в посильном переводе перескажи своему психологу. Звони, если что-то еще вспомнишь по делу, а если не вспомнишь – не звони, ты мне даже не нравишься. Гонорар, кстати, удваивается, счет ты знаешь.

– Да по какому праву…

Дослушивать Гарик не собирался, он просто отключил видеочат. В том, что Григорий заплатит все до последней копейки, а вернее, последнего цента, он даже не сомневался. Этот тип уже привык откупаться от собственной совести, откупится и сейчас. Гарик же не планировал бросать это дело в любом случае, деньги ему были не нужны – а вот новой протеже Форсова они пригодятся, хоть что-то хорошее из этой трагедии получится.

Но это так, обстоятельства, которые не имели для Гарика такого уж большого значения. Пока что он все силы хотел сосредоточить на главном: в ком же добряк Чарушин ошибся настолько сильно, что это закончилось мучительной смертью?

– Просила ведь не называть меня так, – вздохнула Таиса. – Особенно при том, что ни ты, ни я в это не верим.

Она опомнилась быстро – и тут же разозлилась на себя за то, что малявка сумела застать ее врасплох. С другой стороны, ну а как к такому подготовишься? Они с Олей не должны были встречаться… Да и не встретились бы, если бы девочка сама не пришла сюда.

Еще большой вопрос, как Оля добыла ее новый адрес! Хотя, если задуматься, ничего мистического тут нет. У нее остались контакты некоторых подруг Таисы, а главное, ее сестры. Женя сдала бы адрес как нечего делать, она наверняка до сих пор спит и видит примирение своей младшей сестры и отца Оли…

Все-таки они были женаты несколько лет, такое из жизни не выкинешь.

Семья Таисы кандидатуру Дениса Покровского одобрила сразу – хотя бы потому, что семья эту кандидатуру и предложила. Их познакомил отец Таисы, который не любил ограничиваться намеками и сразу заявил, что из такого человека получится замечательный муж. Таиса поддаваться агрессивной рекламной кампании не спешила, но все-таки согласилась встретиться с Денисом.

Она до сих пор не понимала, как решилась на тот брак. Могла бы провести психоанализ собственного поведения и выявить точные причины, но не хотела, подозревала, что результат ей не понравится. Она еще тогда, в день, когда сказала ему «да», чувствовала, что совершает ошибку… Причем ошибку глупую, способную ранить сразу трех человек. Но в ту пору ей не хватило опыта и силы воли, чтобы отказаться – кое-что действительно приходит с возрастом, тут молва не врет.

А вот то, что они протянули вместе так долго, как раз не удивляло. Таису удерживало от развода чувство вины и то самое пресловутое «вдруг удастся все исправить!». Денис был хорош по всем пунктам, которые обычно добавляют в свой список профессиональные свахи, разыскивающие идеального жениха. Молодой, красивый, богатый и успешный. Что тебе еще нужно, женщина?! Не бьет, не пьет… что там еще полагается не делать мужчине, чтобы считаться идеальным? Таиса оставалась с ним в первую очередь потому, что не находила причин уйти.

Ну и конечно, все это время с ними была Оля… Дочь Дениса от первого брака. Там дело закончилось не разводом даже, а побегом. Первая жена Дениса, которая вышла за него замуж совсем юной и в основном из-за беременности, просто удрала однажды с другим мужчиной в другую страну, никому ничего не объясняя. Развод Денис оформил уже без нее.

Когда Таиса впервые услышала об этом, она громыхала так, что незнакомая ей предшественница наверняка изошла икотой под новым супругом. Как можно бросить человека, с которым ты прожила столько лет? Которому клялась в любви? А ребенка своего бросить – какой дрянью нужно быть?

С годами мнение пришлось чуть подкорректировать. Когда настал черед Таисы заговорить о разводе, она поняла, насколько это заманчивый вариант – просто уйти и все, не вырывая из себя объяснения, не подыскивая правильные слова, которых нет и быть не может. Она не поддалась, выдержала свое испытание до конца, но клеймо омерзительной жены с предшественницы сняла.

А вот клеймо никудышней матери – нет. Чтобы там ни происходило между той женщиной и Денисом, их дочь не должна была пострадать из-за такого. Но в итоге Оля получила травму брошенного ребенка, стала настороженным маленьким зверьком, опасающимся подпускать людей слишком близко… Исправить это вроде как полагалось Таисе, а она просто не могла.

Она сразу предупредила Дениса, что не сумеет стать матерью для его дочери. Он рассмеялся и заверил, что Оле это не нужно, она самодостаточная. Таиса позволила себе поверить. Ну и кто в итоге дура? Она тогда уже изучала психологию, должна была догадаться, что маленькая девочка нуждается в матери, в том самом образе, на который будет равняться…

Таиса стать таким вдохновляющим образом не сумела. Она вписалась скорее в роль старшей сестры-разгильдяйки, в которой Оля как раз не нуждалась. Они не враждовали открыто, но и не были по-настоящему близки. Таиса тянула с разводом в том числе и потому, что не хотела второй раз ранить девочку. Но потом до нее дошло: раны не будет, потому что Оля так и не подпустила ее к собственной душе. И в этом она была права… Лучшим, что могла тогда сделать Таиса, было отступить, позволить Денису начать поиск заново, отыскать для Оли ту самую добрую мамочку с мягкими руками и домашней выпечкой. Денис поступок не оценил, но согласие на развод все равно дал.

Они расстались не врагами, однако и не друзьями. После некоторых событий просто нельзя дружить, получится чистой воды лицемерие. Поэтому любые встречи с Денисом и его дочерью Таиса допускала разве что как случайность, при которой люди неловко здороваются и быстро расходятся. Она никак не ожидала снова встретить этого ребенка на пороге собственного дома!

Оля изменилась за эти годы, она вступила в тот период, когда дети очень быстро растут. До взрослой внешности ей было еще далеко, но в ней уже угадывались тонкие черты очень красивой женщины, которой она однажды станет – дополненные типично подростковым упрямым выражением лица и въедливым взглядом, скопированным у отца.

– Если нельзя называть тебя мамой, как же к тебе обращаться? – с вызовом поинтересовалась Оля.

– Как и раньше – Таиса. А лучше – вообще никак. Что ты здесь делаешь?

Таиса решила бы, что с Денисом что-то случилось, но при таком раскладе Оля вряд ли пришла бы именно к ней. Вопрос в том, при каком пришла.

– Очевидно, что мне нужно с тобой поговорить, – раздраженно закатила глаза девочка. – Может, в гости позовешь?

– Я лучше твоего отца вызову.

– Как будто ты не удалила номер!

– Записная книжка моего телефона – бездонная свалка, в которой хранится даже номер сантехника, вызванного один раз десять лет назад, – вздохнула Таиса. – Конечно, там есть номер твоего отца! Доказать?

Вот теперь Оля наконец забеспокоилась:

– Не надо! Я серьезно, мне нужно поговорить с тобой, а при нем я не смогу!

– И о чем ты не сможешь поговорить при родном отце?

– О том, что родной отец попал в секту!

Тут Таиса почти пожалела о том, что начала этот разговор на улице. Но людей рядом с ними не было, да и двор по большей части опустел. Оно и к лучшему: есть слова, на которые отреагирует кто угодно, начнет прислушиваться, проявлять ненужную гражданскую активность… Этого Таисе сейчас хотелось меньше всего.

Пришлось все-таки тащить девочку в свою квартиру, хотя профайлер не была уверена, что эта такая уж хорошая идея. Нет, Денис бы ее так не подставил, а вот сама Оля со своими подростковыми закидонами могла придумать внезапную месть. С другой стороны, зачем ей пакостить человеку, который давно ушел из ее жизни?

Таиса поймала себя на том, что опять реагирует слишком эмоционально. Форсов не раз говорил, что это ее главная слабость, толковый профайлер из нее получится, только если она научится успокаиваться.

В квартире Таиса не стала изображать радушную хозяйку, заливающую гостей чаем, она сразу спросила:

– Что за секта?

– Я не знаю!

– Я теперь должна разбираться с каждой проблемой, которая тебе приснилась?

– Не знаю, как она называется, – уточнила Оля. – Но я уверена, что она существует! Началось все это как какие-то собрания, я даже внимания не обратила… Да что там, обрадовалась, думала, папа себе нормальную девушку найдет! А он начал меняться… Он там зависает, все больше времени проводит с какими-то непонятными людьми. Раньше добиться у него разрешения самостоятельно добраться до школы было проблемой, а теперь – окей, Оля, пофиг, ночуй одна неделю, если что, пиццу закажи! Ему плевать на меня… да и на многое другое, что было важно раньше.

– Но почему ты обратилась именно ко мне?

– Ты ж психологиня!

– Психолог, – поправила Таиса.

– Без разницы. Я иногда узнаю, как у тебя дела… Просто так, по приколу! Я знаю, что где-то год назад ты помогла семье, в которой умер сын… Значит, ты во всяком таком шаришь! Когда ты бросила папу, ты другим занималась, а тут… Ну к кому я должна идти с проблемой секты? Куда звонить, если что?

Кто-то другой на месте Таисы уже подался бы вперед, чтобы обнять несчастную маленькую девочку. Но если бы Таиса была настолько сердобольной, она бы и с Денисом не развелась… Она заставила себя смотреть на эту ситуацию как профайлер, а профайлер подсказывал: Оля сейчас знатно привирает.

Девочка скорее изображала расстройство, а не чувствовала истинный страх. Она играла неплохо, но в пределах способностей ребенка. Таиса уже выставила бы ее вон, если бы не одно большое «но»: не все ее слова были ложью. Похоже, что-то действительно давило на Олю, но вовсе не то, что она произносила вслух.

Впрочем, с детьми всегда сложно… Поэтому Таиса решила действовать напрямую:

– А не пытаешься ли ты прямо сейчас меня подставить, потому что я тебе никогда не нравилась?

– Нет! – почти крикнула Оля. – Конечно, нет, как ты могла подумать такое!

Вот и решилось. Если раньше девочка нервничала, замешивая ложь с правдой, то сейчас выдала чистое, ничем не замутненное вранье.

Таиса тяжело вздохнула, нашла в интернете телефон доверия для людей, пострадавших от религиозных и прочих деструктивных сообществ, и передала Оле.

– Держи. Сюда звони, если проблема реально есть, тут работают незнакомые тетки, подставлять которых нет смысла.

Это было последнее испытание. Если бы Оля действительно считала, что ее отец попал в беду, она бы испугалась, принялась извиняться, сделала бы что угодно, чтобы получить помощь. А вместо этого девочка разозлилась:

– Как ты можешь быть такой стервой?!

– Я, по крайней мере, остаюсь стервой в своем маленьком мирке и никого не пытаюсь подставить.

– У меня отца там, может, в жертву сейчас приносят!

– Не может, кому такой душнила нужен?

– Да пошла ты! Поверить не могу, что он на тебе женился!

Оля раздраженно смяла листок с телефоном доверия, отшвырнула в сторону и направилась к выходу. Как и следовало ожидать, она не преминула изо всех сил хлопнуть дверью и теперь явно бежала вниз по лестнице, чтобы удрать от наказания, которое Таиса не планировала.

Нет там никакой секты, но оно и к лучшему.

Таиса хотела просто забыть о случившемся, у нее были другие дела, а забыть почему-то не получалось. Воспоминания об Оле отказывались отпускать. Вроде как все с ней ясно – придумала непонятно что, устроила подставу… Но что же тогда в ее словах было правдой? Или насчет этого Таиса ошиблась? Или бросила маленького ребенка в чудовищной ситуации?

Она надеялась, что сомнения отступят сами собой, но они лишь нарастали. На следующий день она даже не выдержала и позвонила Матвею… Она и сама не понимала, почему именно ему, почему не Форсову. Просто нажала на его номер, не раздумывая…

Только разговор не сложился. Матвей уже успел получить задание и куда-то уехать, да и она не была уверена, что стоит касаться этой темы. Таиса нашла страничку Оли в соцсетях, убедилась, что девочка живет обычной жизнью, сегодня уже разместила какой-то там смешной ролик – и судьбой отца явно не тяготится!

Все именно так, как и следовало ожидать. Да и вообще, откуда бы в Москве вдруг появилась секта? Еще и специализирующаяся не на жизнью обиженных, а на богатых банкирах? Им-то чего искать в мистических мирах?

Совесть все-таки успокоилась, позволяя Таисе вернуться к расследованию. Как оказалось, вовремя: Даша Ростова, девочка-подросток, случайно убившая горячо любимого парня и очень тяготящаяся этим, в выходные устраивала грандиозную вечеринку.