Истоки

Ярослав Кратохвил и его роман «Истоки»

Имя чешского писателя Ярослава Кратохвила известно советским читателям по сборнику его ранних рассказов «Деревня». Роман «Истоки» — произведение, отличное от этих рассказов по жанру, по тематике, по широте изображения жизни. Но и здесь идейная концепция и стиль определяются вниманием писателя к миру мыслей и чувств современника, к проблеме освобождения человека от духовного рабства и эксплуатации.

Роман Ярослава Кратохвила «Истоки» посвящен жизни военнопленных чехов и словаков в революционной России 1916–1917 годов. Две книги, переведенные сейчас на русский язык, вышли в свет в Праге, в конце 1934 года, и были горячо встречены чешской общественностью. Известный прогрессивный критик Ф. Кс. Шальда (1867–1937) писал тогда, что это «один из лучших современных чешских романов», «произведение удивительно зрелое, насыщенное и серьезное» [230]. Он сразу отметил отличие романа Кратохвила от всей ранее созданной так называемой литературы о легионерах. И действительно, вместо патетического прославления «героического» похода чехословаков в России Кратохвил начал повествование о большой трагедии военнопленных — чехов и словаков, втянутых в контрреволюционную авантюру международной реакции против молодой России, и весьма неприглядной роли в этом чехословацких буржуазных руководителей. Но, кроме того — и это самое важное, — Кратохвил раскрыл жизненные истоки революционного движения, захватывавшего все более широкие слои крестьянства, солдат, как русских, так и иноземных.

«Истоки» Яр. Кратохвила — это также свидетельство очевидца и участника событий. Кратохвил хорошо знал и любил Россию.

Во время первой мировой войны он в 1915 году сдался в плен русским. Через год Кратохвил вступил в формирующиеся из пленных воинские части, надеясь, как и другие честные патриоты, способствовать этим освобождению своей родины из-под власти австро-венгерской монархии. Однако очень скоро майор Кратохвил убеждается, что буржуазное руководство легионов намерено бросить их против русской революции. Кратохвил выражал несогласие с политикой и действиями руководителей, был отстранен от командования и за связь с недовольными солдатскими массами арестован. Вернувшись в 1920 году на родину, он работает над документальной книгой «Путь революции», выпущенной в 1922 году. Собранный Кратохвилом материал во всех подробностях освещал историю чехословацкого корпуса в России с марта 1917 года. Опубликованные в книге письма, приказы и другие документы свидетельствовали о связи командования чехословацких легионов, находящихся в России, а также во Франции, с русскими контрреволюционными силами (хотя, как подчеркивал это и сам автор, многие материалы были для него недоступны). В книге отражено развитие военных действий и слепое участие в них той части солдат, которые были охвачены ложной идеей буржуазного патриотизма. Но с конца 1918 года в жизни корпуса начинается новый период, когда солдаты получили возможность «заглянуть за кулисы международной арены, и рамки их слишком узкого патриотизма раздвинулись» [231].

В подтвержденном документами разоблачении международной реакции и провала интервенции в России, а с другой стороны, — в показе влияния идей Октябрьской революции на сознание легионеров отражались взгляды автора. В 1924 году Кратохвил посетил Советскую Россию и, как он писал в предисловии ко второму, дополненному изданию книги, еще больше утвердился в своей оценке событий. Собственно, в книге «Путь революции» в основных чертах вырисовалась концепция будущей эпопеи и в какой-то мере предопределила и ее стиль.

Над «Истоками» Кратохвил начал работать в 1924 году. Он задумал многотомную эпопею об историческом перевороте в России в 1917 году и его влиянии на судьбы других народов. Настоящие две книги являются экспозицией к циклу, который автор хотел назвать «Река». В третьей, незаконченной книге «Истоков» [232], над которой автор работал после выхода двух первых, он довел повествование до осени 1917 года, когда в Сибирь пришла весть о том, что «большевики взяли власть в Петрограде» [233].

Автор со вниманием относился ко всему происходящему в России, он еще дважды побывал в Советском Союзе (в 1932, 1936 годах), переписывался с русскими друзьями, был знаком с Янкой Купалой, Александром Фадеевым. Вместе с историком и общественным деятелем Зденеком Неедлы (1878–1962) он принимал активное участие в организации и работе Общества культурных и экономических связей с новой Россией, много писал об СССР, выступал с лекциями о Советском Союзе, был ответственным редактором журнала «Новая Россия» и членом редколлегий журналов «Страна Советов» и «Прага — Москва». В анкете к двадцатилетию Октября «Чем был и есть для меня СССР?» Кратохвил назвал Советский Союз «прибежищем надежды», «крепостью истинной человечности» [234].

Кратохвил участвовал во многих кампаниях против чехословацкого буржуазного правительства, выступал вместе с другими писателями в защиту бастующих и безработных, голодающих в Закарпатье, протестовал против цензуры, боролся за разоружение. Он был дружен с известным критиком-марксистом Б. Вацлавеком, работал и печатался в руководимых им левых журналах. Борясь за создание антифашистского фронта, Кратохвил много сделал для объединения прогрессивных писателей.

В книге «Барселона — Валенсия — Мадрид» (1937), написанной Кратохвилом после поездки в республиканскую Испанию на II Международный конгресс писателей, снова мысли писателя об ращены к Советскому Союзу, в лице которого «мир обрел новую ось» [235], к коммунистам — «главным героям оборонительных боев народного фронта» [236]. Неизбежность краха фашизма Кратохвил связывал с его реакционной сущностью, а с другой стороны — с непрекращающимся ростом сознания масс.

Во время оккупации, оставаясь официально редактором издательства «Чин», Кратохвил поддерживал связь с партизанами, вел большую работу в нелегальных профсоюзах. В 1944 году он способствовал координации действий отдельных групп Сопротивления. Арестованный незадолго до победы над фашизмом — 11 января 1945 года, он погиб в концлагере Терезин 20 марта (дата неточная). В личном деле Ярослава Кратохвила, которое хранится в архиве Института истории Коммунистической партии Чехословакии, есть яркие свидетельские показания о повседневной деятельности этого скромного и мужественного человека, ставшего одним из руководителей борьбы против фашистов. Наладив связь с надежными людьми, работавшими информаторами в различных организациях и на предприятиях, Кратохвил сам составлял ответы на вопросники гестапо, которые информаторы и подавали. Так была спасена жизнь многих антифашистов. Кратохвил организовал помощь семьям, кормильцы которых были в концлагерях или ушли в подполье. Используя свои прежние связи в сельском хозяйстве, он доставал для них продукты. Эту работу Кратохвил вел регулярно весь период оккупации.

Кратохвил имел возможность выехать в Советский Союз, но остался, зная, что будет необходим на родине в трудное время. И действительно, организаторские способности и талант подпольщика были неоценимым вкладом Кратохвила в антифашистскую борьбу чешского народа.

Свои последние очерки «Смотрю из окна» (1940) писатель посвятил Праге, району, где жил. Он закончил их словами: «Были времена… когда родина казалась нам тесной. Мы тогда не знали, как крепко и ревниво любим свой город. Сегодня и его блудный сын с растоптанной гордостью, с обнаженным сердцем и голыми руками ищет в нем прибежища своей великой вере и лучшим надеждам» [237].

Читая эти полные горечи строки, понимаешь, что высокое чувство и теплота в отношении Кратохвила к Советскому Союзу шли от глубокой любви к своей родине, от горячего желания свободы для нее. Именно такой человек мог задумать и сумел бы создать широкое историческое полотно о народе, вступившем в смертный бой против старого мира.

В чехословацкой литературе «Истоки» находятся в одном ряду с «Сиреной» (1935) М. Майеровой (1882–1966) и замечательными романами П. Илемницкого (1901–1949), Вл. Ванчуры (1891–1942), К. Нового (р. 1890), Карела Конрада (р. 1892), а по широте охвата действительности, исторической конкретности воплощения замысла роман Кратохвила — произведение новаторское для чешской литературы. «Истоки» оказали большое влияние на современный чехословацкий роман об антифашистской борьбе в период оккупации, о словацком восстании 1944 года.

Ощущение движения истории пронизывает все три книги «Истоков». В них часто возникает образ реки, бурного потока, воплощающий силы революционной России. «Такой вот порожистой рекой, — писал Кратохвил, — над водопадом, вздувшейся от ливней крови, пролитой на фронтах, был в России с ранней весны год 1917». Во второй книге он сравнивает толпу, растекающуюся и кружащую по улицам, с противоборствующими течениями на дне ущелья, пишет о «красной пене знамен», захлестнувшей трехцветные знамена монархистов. Не только символика, но и образы, общая структура повествования, композиция, пейзаж, мельчайшие детали, художественно преображенный документальный материал призваны отразить роль народных масс в разрушении старого мира и созидании нового, подтвердить историческую неизбежность революции.

Произведение Кратохвила задумано как народная эпопея, и народ в нем — главное действующее лицо. Он не безлик. В народных сценах, в эпизодах на улицах и вокзалах, у эшелонов, в лагерях для военнопленных герои часто безымянны, но мы всегда слышим совершенно определенный голос, перед нами вырастают конкретные запоминающиеся фигуры, мы видим людей. Таких, например, как русский солдат-большевик у вагона с военнопленными чешскими офицерами-добровольцами. Вмешавшись в спор о войне, умно и с затаенной усмешкой разоблачая лжепатриотические призывы воевать, он ставит в тупик образованных иноземных офицеров. Состав с русскими солдатами, едущими на фронт, ушел, спор о единой правде для всех народов так и не был окончен, а слова большевика-солдата не дают покоя чехам-добровольцам и главному герою — поручику Томану. «Что нам делать, — спрашивал солдат, — чтобы немцы поверили нам, а не своим генералам? И что делать им, чтобы мы поверили им, а не нашим генералам?»

Уверенность солдата, его слова о войне справедливой и несправедливой, о «единой правде для русского и для немца» раздражали офицеров, но заставляли думать. Томан спорил с этим солдатом, пока еще отстаивая буржуазные взгляды, доказывая необходимость войны как якобы единственного средства к достижению свободы всех славян. Но в его словах нет прежней уверенности, он горячится, волнуется, его еще долго будут преследовать «непокорные глаза русских солдат», отправляемых на фронт. Так, в обстоятельно выписанных массовых сценах, в спорах о войне, о земле, о большевиках, о Ленине, о характере Февральской революции, в столкновении со многими безымянными представителями многоликой неспокойной России у военнопленных складывалось новое отношение к жизни, рождалось понимание революции.

Они прошли большую жизненную школу в России. В 1917–1918 годах здесь нельзя было оставаться нейтральными. И в последних частях романа Кратохвил отражает начавшуюся в среде военнопленных дифференциацию, социально и психологически обосновывая эволюцию каждого характера. Здесь, в России, людям приходилось решать, с кем идти, и тогда обнажалась суть взглядов, неизбежно сказывались классовые интересы. Большинство офицеров — на стороне русской буржуазии, они, как Петраш, за продолжение войны и славят Февральскую революцию, русский народ презирают, считают некультурным и беспощадны к нему, как и к своим солдатам.

Солдаты из бедных крестьян и пролетариев, отдельные прогрессивно настроенные офицеры тянутся к таким же, как они сами, русским: к рабочим и поднявшемуся на помещика мужику, к революционной интеллигенции, стремятся честно разобраться в том, что происходит в России, трезво оценить свою роль в общей борьбе. Патриотический энтузиазм, приведший их в ряды добровольцев-легионеров, гаснет по мере уяснения собственного положения, появляется критическое отношение к офицерам и политике высшего командования.

Вся масса пленных приходит в движение — для каждого начинается нелегкий, порой извилистый путь духовного пробуждения. Настолько нелегкий, что, например, прямолинейный, ограниченный Шестак не нашел в себе сил разобраться в действительности и кончил жизнь самоубийством, выросший в рабском повиновении господам батрак Беранек погиб от руки коммуниста Ширяева в сражении против большевиков (во всяком случае, таков его бесславный конец в опубликованном в 1925 году рассказе «Приход», который, по-видимому, вошел бы в третью книгу) [238]. Такие же активные солдаты, как Мазач, Райныш, Завадил, Гомолка, Гофбауэр, должны были, по замыслу автора, перейти на сторону красных и стать впоследствии революционерами.

Картина духовной эволюции разнородной массы военнопленных не была бы столь убедительной, если бы Кратохвил не выписал с такой тщательностью лагерную жизнь в обуховском имении и в городских казармах, полуголодное существование военнопленных, обстановку, в которой формировались воинские соединения и рождались бесконечные политические споры. Через все это прошли и главные герои романа: поручик Томан и чешский крестьянин-солдат Беранек, прозванный за рабскую покорность начальству «Овцой». Характеры-антиподы, и у каждого свой путь развития. Автор создает непохожих героев с различным интеллектом и разными судьбами, чтобы показать, как революция неизбежно вторгается в жизнь каждого человека, что не последнюю роль играет при этом и социальная психология людей.

Взгляды и жизненные принципы большинства офицеров чужды Томану, а его искренность кажется им смешной. В итоге он оказывается одиноким в офицерской среде, солдаты становятся ему ближе духовно, он разделяет их настроения.

В недавно опубликованном рукописном отрывке этого цикла есть сцена, которая должна была войти в одну из последующих книг романа: офицеры обсуждают настроение солдат, растущее сопротивление командованию, говорят о коммунистических пропагандистах среди легионеров, называя одного из них.

После заступничества за солдата Томана все офицеры «враждебно ощетинились против него… Потом выступали многие, приводя новые доказательства разложения…» [239]

Образу Томана свойственны автобиографические черты. Самому Кратохвилу солдаты стали ближе, чем офицерство, особенно после мятежа летом 1918 года: ему, офицеру, в июне 1919 года был вручен мандат на второй нелегальный солдатский съезд в Иркутске, который начальство закрыло, выслав делегатов под Владивосток на мыс Горностай.

Путь Томана к приятию революции сложен и труден. II часто в первых двух книгах он, не разобравшись в событиях, с восторгом принимает взгляды и действия всякого рода буржуазных деятелей. Но Кратохвил прав, что не упрощает пути своего героя от инстинктивной ненависти ко всякого рода угнетению, от болезненного ощущения духовной зависимости и стремления обрести самостоятельность суждений — к коренному сдвигу в мировоззрении и, как видно из черновых набросков, — к готовности включиться в революционную борьбу. Хотя повествование в третьей книге обрывается в самый критический для героя момент — его с полуротой отправляют на фронт — дальнейшее движение этого характера уже определилось. Место Томана в последующих исторических событиях, собственно, уже указано автором: он не случайно еще до отъезда свел его с большевиками Куцеволой и Ширяевым, которые вносят отрезвляющую ноту в восприятие Оманом того, что делают эсеры и кадеты. Проводя своего любимого героя многими сложными путями в поисках истины, заставляя ввязываться в стихийные споры на улице и сталкивая его с русской буржуазией, автор постоянно соизмеряет его взгляды с убеждениями большевиков, все более их сближая.

Сложный процесс становления личности раскрыт и в образе забитого батрака Беранека. Этот характер настолько колоритен (как, между прочим, и образы русских крестьян), что написать его так мог только человек, выросший в деревне, хорошо знающий своеобразие мужицкой психологии. Отец Кратохвила был деревенским учителем, сам он окончил высшую земледельческую школу, служил в Управлении государственными имениями, постоянно имея дело с крестьянами, и уже в ранних повестях, объединенных впоследствии в книгу «Деревня» (1924), ярко нарисовал жизнь и внутренний мир деревенских тружеников, передал неспокойное настроение крестьянства накануне первой мировой войны. В своеобразном лиризме и юморе, с каким написан образ Беранека, сквозят теплота и участие автора. Трогательна и печальна история Беранека и Арины-солдатки, его любовь к ней, заботы о ее скудном хозяйстве. Однако привычка повиноваться и угождать хозяевам еще жива в нем; в силу своей рабской психологии он стал невольным соучастником гибели Тимофея — свекра Арины, которого помещик сшиб конем. Беранек винит себя в смерти близкого человека и задумывается над правом помещика убивать. Эпоха, ломающая старые представления о долге, нравственности, правах и обязанностях, врывается в жизнь этого сугубо мирного человека, заставляет и его, простого солдата, думать о важных жизненных проблемах и самому выбирать свой путь, а не опираться на «готовые правды», которыми он привык руководствоваться.

«Мир Беранека качнулся, словно хмельной», — пишет Кратохвил в начале романа, и в этой фразе заключен большой обобщающий смысл того, что произошло в эти дни войны в судьбах многих его героев; в самом деле, привычные представления, устоявшийся уклад — все это ушло, люди были поставлены перед яйцом новой, суровой действительности, и каждому предстоит самому определить свое место в ней.

Рассказ о жизни военнопленных, о расколе в их среде и духовном рождении людей ведется не только на фоне широкой картины жизни России того времени. В романе есть образы русских людей, которые воплощают идеи нового мира. Решительный и умный рабочий Куцевола и на фронте и в тылу борется за мир, за пролетарскую революцию. Его друг интеллигент Ширяев организует прогрессивные силы в своем городе. Смел и решителен крестьянин Качар, дезертировавший с фронта и приехавший домой в деревню отбирать землю у помещиков. В этих главах романа ощущается сила восставшего народа, правда, еще недостаточно организованного. В стихийных диспутах, беседах и спорах, в новых лозунгах Кратохвил сумел отразить самый процесс рождения революционных идей, овладевающих массами. Это определило необычайный стиль романа, где публицистическое начало сливается с глубоким психологизмом, проникновение в индивидуальный мир человека — с живой передачей настроения масс и биения пульса революционной России.

Значительное место занимает в романе и «Русь уходящая». Она тоже многолика. Мельник Мартьянов, агроном Зуевский и его жена, учитель Посохин и многие другие — представители мечущегося провинциального дворянства и буржуазии. Ироническое, отношение к ним автора сквозит в подаче их мыслей, рассуждений и споров, в портретных зарисовках.

Интересен в романе образ старого полковника помещика Петра Александровича Обухова, по-своему понимающего долг перед Россией. Но и он смешон и жалок в упорном желании не сдаваться, не принимать новое. Автор обнажил беспомощность перед силами революции этого по-своему сильного духом человека старого мира. Особенно характерны сцены во второй книге, где Петр Александрович негодует. «Никакой революции, — кричит он, — никакого греха не может быть, не должно быть!» Такая категоричность смешна и свидетельствует о растерянности, обреченности.

Кратохвил понял и с участием изобразил и таких людей, как Соня, незаконнорожденная дочь помещика, девушка интеллигентная, с волнением наблюдающая изменения в стране. Она пока не знает пути к революции, но проявляет решительность и мужество в сложных жизненных ситуациях. Ей симпатичен большевик Ширяев, она всем своим существом потянулась к поручику Томану, почувствовав в нем натуру близкую, человека, тоже ищущего новый жизненный путь. Большой драматической напряженностью отмечены последние, написанные Кратохвилом, страницы третьей, неоконченной книги, где встреча Сони и Томана так и не состоялась, хотя оба они решили наконец соединиться навсегда.

Лирическая струя в романе связана со многими образами, сквозит в картинах русской природы, в восприятии героев, пораженных величием просторов нашей земли. Лиризм в книгах Кратохвила порожден ощущением приближающейся революции, ее размахом, поэтому историческая хроника событий смогла здесь сочетаться с увлеченностью и романтикой.

Роман стал одним из самых значительных произведений чешской литературы. Можно только сожалеть о том, что автору не довелось продолжить повествование…

Р. Кузнецова