Исторические очерки Дона

Глава I

Широкая, на тысячу верст, равнина между южными отрогами Уральского горного хребта и восточными окраинами Карпатских гор, перерезанная низовьями мощных полноводных рек Яика (Урала), Волги, Дона и Днепра — бесконечная, бескрайная степь — «Поле», с глубокими оврагами-балками, поросшими дремучими лесами — ворота, проходной двор народов Азии в Европу.

Ни высоких гор, ни скалистых хребтов, ни естественных оборонительных рубежей. Только реки, замерзающие зимою, с низкими левыми и возвышенными, в холмах, правыми берегами. Равнина, ширь. Простор необъятный.

Весной — синь небесная на верху, синь цветочная, степная внизу. Тюльпаны, лютики. Серебристый ковыль струит седые султаны по ветру. Простор и корма для табунов диких коней, для стад сайгаков и оленей, для зайцев. В балках всяким зверем полно. По степи дудаки-дрофы гуляют, стаи куропаток, перепелов. В небе льется непрестанная сладкая песня жаворонков. По степным озерам, по речным заводям и протокам — что птицы!.. Лебеди, дикие гуси, утки всевозможных пород. Гордо в небе парит царственный орел, и голубая тень от его широко разметанных крыльев дрожит на ветром колышимой траве.

Летом от нестерпимого зноя погорит степь. Никнет к земле сухая желтобурая трава. Степной пожар палом пробежит по степи, до черна выжжет землю, избороздит глубокими трещинами, щелями.

Под осень прольют дожди. Иголками зеленой яркой травы покроется погорелое место. Отдохнет, оживет птица и зверь. И вот уже готовится она к дальнему отлету. В сентябре, когда катит по степи сухое «перекати-поле» и плывет по воздуху серебряная липкая паутинка — слышно в небе глухое, будто гортанное, курлыканье журавлей, несутся их стаи на юг. Тянут гуси и лебеди, понеслись утки, исчезли, умолкли жаворонки. Глубоко зарылся в балке в берлогу степной медведь. Сайгаки сбились в стада, хоронятся в затишке. Голодный волк воет в степи. Кричат по ночам шакалы.

А когда зимою дохнет из Сибирских просторов северо-восточный ветер, закружит снежным маревом, запуржит страшными буранами — вымрет степь. Мороз прочными мостами скует реки. Толстым саваном на сажень и больше покроется земля снегом. Жизнь притаится в степи. Тощают и гибнут табуны. Крепким копытом роют снег кони, пробивают ледяной наст, гложут замерзшую, сухую траву, лижут холодную просоленную землю.

Мертвый, страшный край. Нет в нем жизни.

Таким рисовался он древним греческим и римским колонистам — страна скифов и сарматов. Историк Геродот сказал о нем: «В Скифии нет ничего достопримечательного, кроме рек, ее орошающих. Они велики и многочисленны».

Конец света. Дальше — Гиперборейские страны — холод… мрак. Не отваживались идти туда ни греческий купец, ни римский воин-завоеватель. Теснились к берегам теплых морей — Азовского и Черного. Там ставили они свои торговые города, строили военные крепости для гарнизонов.

Римские историки, описывая этот край, указывают, что населяли его скифы и сарматы. Реку Дон называют они Танаисом и в низовьях его отмечают, в 9 верстах от устья реки Мертвого Донца, между теперешними селеньями Недвиговкой и Сенявкой греческий город Танаиды.

В недавнее время, уже при большевиках, профессор археологии Г. А. Миллер произвел раскопки около станиц Цымлянской и Семикаракорской и нашел остатки большого города. Найдены были обломки керамики, по рисунку и клеймам сходные с греческими рисунками Византийской эпохи X–XII веков. Белые кирпичи фундаментов показали, что тут была большая крепость и много зданий: это остатки древнего хозарского городка Саркеллы. Хозары вытеснили до Рождества Христова скифов и стали в долине реки Дона и Донца.

Хозар вытеснили в свою очередь печенеги, затем половцы.

И ничего живого не осталось от первых насельников придонской земли. Ни людей, ни живого их языка, ни преданий, ни сказаний, ни песни, ни крови их, ни рода, ни племени.

Сухой мертвый рассказ летописцев о скифах, искусных наездниках, служивших в Римском войске и славившихся, как неустрашимая конница.

В Петербурге, в Эрмитаже хранились две художественные вазы: Чертомлыцкая, серебряная, тонкой работы, IV века до Рождества Христова, греками сработанная — и на ней изображения скифов, укрощающих диких коней, и Кульобская ваза из электрона, смеси золота и серебра, — тоже греческой работы III–IV века до Рождества Христова, найденная близь Керчи, на ней тоже изображения скифской жизни.

Еще при раскопках на местах греческих колоний найдены были статуэтки, изображающие оленя, сраженного стрелой, женщин-охотниц, обломки копий и стрел, женские уборы — все художественной греческой работы.

А люди? А их потомки? Их дети, внуки, правнуки — кровь отцов, скифов, гунов, аваров, венгров, хозар, печенегов, половцев, всех тех, кто давно, давно в стародавние времена населял Донские просторы? Куда девались они? Что сталось с ними?

Одни прошли через «Великие Европейские Ворота» на запад за Карпатские горы и там осели, изменив имена и обычаи. Другие бесследно исчезли и говорит о них лишь чужая Римская история, да находят мертвые останки их ученые археологи, чуть приоткрывающие перед нами завесу прожитых веков.

Что же случилось с ними и почему они бесследно исчезли, не оставив своего семени?

Глава II

Как сибирский зимний буран налетает на степные просторы, покрывает снежным покровом землю и убивает травы и листву, мертвит степь, так умертвили, уничтожили, без остатка избили людей, населявших низовья Яика, Волги и Дона татарские орды, в начале XIII века хлынувшие неудержимым потоком из Азии в Европу.

В 1224-м году на хозарскую крепость Саркеллы, на становища половецкие, повалили татары. Летописцы сказывают, что от поднятой татарскими ордами пыли потускнело и затмилось солнце. Ржанье тысяч коней, рев верблюдов, крик ослов, скрип тяжелых арбяных колес, голоса людей слились в немолчный гул. Точно море шумело, ревело и билось о скалы. На небольших, крепких, выносливых конях, вооруженные саблями, луками и стрелами татары раскинулись по степи бесконечными лавами и стали ставить свои кибитки.

Они шли волнами, волна за волной, все за собой уничтожая. Хан Батый (1238 г.) пошел на Русскую землю и потопил ее в крови. Летописец бесстрастно отмечает, что в Торжке татары перебили всех жителей, в Козельске — не только все взрослое мужское население, но и женщин и детей; в Переяславле половину жителей истребили, а другую увели в плен; в Киеве от большого цветущего города осталось не более 200 домов, в окрестностях валялось бесчисленное множество черепов и человеческих костей, разбросанных по полям; в городе Ладыжине, на Буге, сдавшееся население было поголовно истреблено. Во Владимире Волынском не осталось ни одного живого человека. Церкви были забиты трупами. За один февраль 1238-го года татары Батыя взяли 14 городов, не считая слобод и погостов. Население, где могло, бежало в леса, страна обнищала и запустела.

Татарское иго нависло над Русской землей.

Прошло полтораста тяжелых черных лет рабства под татарами. Мамаевы орды прочно стояли в «Поле», поставили свои села-«улусы». Русская жизнь исчезла. Летописец отметил: «Где прошел татарский конь, там трава не росла».

Враждовавшие между собой Русские князья пришли, наконец, к единению, собрали большую рать и выступили против татар. 8-го сентября 1380-го года, на Куликовом поле, на реке Непрядве, под водительством князя Димитрия Донского Русские нанесли татарам первое поражение. Это еще не была победа, она не дала желанной свободы от татарского ига, но Русские увидели, что с татарами можно сражаться, и в будущем их можно будет победить.

И еще прошли жуткие годы неволи. В 1381-м году татарский хан Тохтамыш ворвался в Москву и учинил там кровавую расправу над жителями. Историк Костомаров так описывает это нашествие: «когда татары ворвались в Кремль, наполненный беглецами, несчастные москвичи, мужчины и женщины, дети метались в беспамятстве туда и сюда; напрасно думали они избавиться от смерти; множество их искало спасение в церквях, но татары разбивали церковные двери, врывались в храм и истребляли всех от мала до велика. По известию летописца, резня продолжалась до тех пор, пока у татар не утомились плечи, не иступились сабли. Все церковные сокровища, великокняжеская казна, боярское имущество, купеческие товары — все было ограблено. Наконец, город был зажжен. Огонь истреблял тех немногих, которые успели избежать татарского меча. Страшное зрелище представляла теперь Русская столица, недавно еще многолюдная и богатая. Не было в ней ни одной живой души; кучи трупов лежали повсюду на улицах среди обгорелых бревен и пепла, и растворенные церкви были заставлены телами убитых. Некому было ни отпевать мертвых, ни оплакивать их, ни звонить по ним».

Подводя счет потерям, летописец отмечает: «Погибло мало сказать — и тысяча тысяч!»

Через 14 лет, в 1395-м году на Европу, из глубин монгольских степей, с огромными силами двинулся покоритель Азии — Тамерлан. Европа замерла в ужасе, узнав о его приближении. Татары дошли до Ельца и повернули обратно.

Жуткие времена настали для южных и восточных границ Русских княжеств. Кругом стояли татарские силы, готовые каждый день обрушиться на Русь. На средней Волге утвердилось царство Казанское, по степям Яицким кочевала Ногайская орда, по низовьям Волги и на ее рукаве Ахтубе стало Астраханское царство, на Дону и Донце — огромная Золотая орда, в Крыму — Крымская орда, на Кубани — малая Ногайская орда.

Русские князья должны были платить татарам дань.

«Свыше чем двухвековое общение с татарами», — повествует историк, — «постоянное соприкосновение с ними неизбежно привело к сильному огрубению нравов, к усвоению варварских понятий и привычек. В средние века два христианских народа, на двух противоположных окраинах Европы, терпели иго мусульманское: Русские и испанцы; но последние находились в значительно лучших условиях: мавры принесли с собой высокую культуру, оставили после себя положительный след; они содействовали развитию знания и искусства и с избытком искупили нанесенный ими материальный вред; тогда как от татар Русский народ перенял, главным образом, жестокие пытки и кнут, рабское чувство низших перед высшими, привычку к произволу. Татары глушили чувства законности, и нравственного долга и надолго грубую силу поставили выше закона».

Русская женщина была заперта в терема, семья и мужья оторваны от благого женского влияния. Одежда стала походить на татарскую. Занятые татарами на востоке и на юге Русские были оттерты от запада. На западе в XV веке пышным цветом расцветала эпоха Возрождения — Россия как бы железной стеной была отгорожена от запада. Ни запад ничего не знал про таинственную Московию, подвластную татарам, ни Московия ничего не слышала про немецкие страны, про тамошнюю жизнь, про славные времена Возрождения наук и искусств.

Но эта шестивековая борьба (862–1462) России с кочевниками Азии — аварами, уграми, печенегами, половцами и монголами, бывшая величайшим бедствием Русских — является огромной заслугой Руси перед народами Западной Европы. Русские грудью своей отстояли Запад от страшных последствий татарского ига, приняв удары его на себя.

В те средневековые годы придонское «поле» носило название «Дикого Поля». Там кочевали татары, и горе было тому смельчаку, который вздумал бы проникнуть в их улусы и зажить на их земле. Там не было европейцев, не было никаких потомков скифов и сарматов — там была только татарская орда.

Кто же, однако, были «рязанские казаки», оказавшие своему городу Рязани помощь при столкновении с татарами в 1444-м году?

О ком пишет в Наказе великой княгине Рязанской Агриппине в 1502-м году великий князь Московский Иван III: «Казнить тех, кто ослушается и пойдет самодурью на Дон в молодечество»?

Каких это «рязанских казаков» нанимала Великая княгиня Агриппина для провода ее людей к Азову для сношений с Крымским ханом, «которые бы на Дону знали, чтобы послам ее от заполян лиха никакого не было»?

Что же это за люди были — казаки Рязанские и заполяне, бесстрашно жившие и ходившие между татар по Дикому Полю?

Глава III

Разные то были люди, по разным причинам тянула их полная опасных приключений жизнь в Диком Поле.

Были люди, в ком «молодецкая сила живчиком по жилушкам переливалась», кого тянуло к вольной охотничьей жизни в дикой необъятной стране, богатой зверем, птицей и рыбой. Хотелось в волю пополевать, поиграть со смертью в схватках с татарами и победить смерть. Так шли Русские и на Восток, в Азию, становились «землепроходцами», проходили неведомые страшные страны, доходили до Китая, бродили по берегам Ледовитого океана и открывали земли на Восточном океане. Так тянуло людей и на юг, к синему, никогда не замерзающему морю, к сказочным горам с серебрянными, вечным снегом покрытыми гребнями. Там сбывалось то, что слышали они в заманчивой старой, старой сказке! Не беда, что там их в каждой балке смерть сторожила, что татарская стрела могла поразить из-за каждого куста. Тем заманчивее, тем привлекательнее был поиск.

Шли те, кого сломило тяжкое горе. У кого родных увели в полон татары, у кого татары убили близких, мать, жену, детей, кому стал не мил родной дом, кому стало «либо в стремя ногой, либо в пень головой». Размыкать горе, отомстить татарам шли они в Дикое поле.

Еще шли те, кому невмоготу становились привитые татарами на Руси жестокие нравы, холопская неволя, угодничанье перед боярами и помещиками. Они шли искать вольной жизни.

Позднее, когда крестьяне были прикреплены к земле, когда круче становился помещичий произвол над жизнью крепостного раба — уходили люди от этого рабства, бежали от помещика на юг — «К казакам. На Дон».

«С Дона» — слышали — «выдачи нет»!

Когда начались гонения за старую веру, за рукописные книги, когда Московская власть стала насиловать совесть людей, гнуть веру по-своему, казнить и живьем сжигать не согласных с нею, пошли на северную окраину Дона, к рекам Хопру и Медведице, люди старого завета, потянулись и дальше — на реку Яик, становя там свои старообрядческие скиты и поселения. Твердые в вере, упорные, честные, трезвые и сильные — то были новые насельники Дона и Яика.

Так и полнился Юг России пришлыми людьми.

Какие же это были люди?..

Уже самый путь, — долгий путь пешком, или в челноке по Дону и Донцу, реже на коне, на мало объезженной лошади, отнятой у татарина — был полон лишений и опасностей — редко кто мог его вынести. Доходили до казаков, становились казаками лишь самые крепкие и выносливые телом, самые волелюбивые, сильные и крепкие духом.

Не легка была и самая жизнь в Диком Поле. Полна лишений, тревог и опасностей. Татары были кругом. Каждый час могли наскакать, порубить, уничтожить пришельцев. Каждый час нужно было быть готовым дать отпор, вступить в страшный рукопашный бой. Нужно было держать «уши буравцом, а глаза огнивцем» — все слышать и далеко видеть. Здесь выживали только сильные, воинственные, зоркие и храбрые.

Шли почти без оружия. Разве что засапожный нож был при путнике. Оружие нужно было достать, добыть с боя. Приходили отрепанные, больные — все нужно было получить с боя от врага татарина: «Добыть, альбо дома не быть».

Устраивались в землянках, в камышевых городках — некогда было строить хорошие курени — да и не стоило. В одночасье пожгут их татары. Питались охотой и рыбной ловлей — «с травы, да с воды». Неделями голодали; мерзли зимой; томились от зноя летом. Хлеба не сеяли. Уже больше двух сот лет стояли по Дону казаки, а все был запрет сеять хлеб, а кто будет сеять, то того казнить смертью — так казаки были всегда готовыми к бою, не думая о полях и урожаях. В песне казачьей и по сей день поется:

Как же было то, что казаки были в ту пору и одеты и вооружены и гордо говорили про себя: «Все земли нашему казачьему житью завидуют», или «у нас зипуны сермяжные — да умы бархатные».

В огромном большинстве эти насельники Дона были Русские из Рязани и Москвы, были люди и с севера, из-под Новгорода — так есть предание, что Ермак был родом из Новгорода, были и Черкасы-малороссы из Украины, приходили и поляки, и горцы Кавказа — грузины и черкесы, но главное население были Великороссы.

Но люди эти перерождались на Дону и становились только казаками.

Долгая опасная путина на Дон закаляла их. Слабые отпадали. Поворачивая назад, отставали, гибли от болезней, от лишений, голода или от татарской сабли и стрелы. Так тяжкий молот лишений и опасностей выковывал стальные души казачьи. Становились «самодурью на Дону в молодечество» лишь те, кто не испугался угрозы Великого князя Московского Ивана III, что казнит их смертью. Происходил на Дону отбор самых лучших, самых крепких, выносливых и волелюбивых людей — рыцарей-казаков.

Враг был конный. Пришлось и этим людям садиться на коня. По-татарски, так же, как и по-турецки легко вооруженный конный воин, без доспехов — панцыря, кольчуги и шлема — назывался «гозак». Искаженное это слово и стало нарицательным для насельников Донских степей, и стали они называться везде и у себя и за пределами Дикого Поля — «казаками».

Когда проходили те люди линию сторожевых Рязанских крепостей и засек, вступали в Дикое Поле и пробирались узкими тропками на юг, или плыли на челне, в скором времени окликал их громкий голос с вышки и слышался могучий посвист:

— Гей! Что за человек?

— Человек я Божий, — отвечал обычно пришлец, — обшит я кожей, крыт рогожей.

— Гей!.. Сам вижу. Чего пришел искать?

— Счастья пришел я искать. Воли Божией, у вас, у казаков, у вольных людей.

— В Бога веруешь?

— Верую. Его молитвами и дошел.

— А ну, перекрестись!

И крестились все, кто приходил на Дон и Русские православные с Русскими именами и прозвищами и иных земель люди — Грековы — выходцы из Греции, Татариновы и Татаркины — пришельцы от татар, менявшие магометанскую веру на вольную казачью жизнь, Грузиновы, пришедшие из далекой Грузии, Персияновы из Персии, Черкесовы из черкессов, Сербиновы и Себряковы из сербов, Миллеры из немецкой земли, Калмыковы из калмыцких кочевников, Мещеряковы из мещерских татар, Поляковы и Яновы из Польши — всех обламывала казачья удалая жизнь, все равно становились Донскими казаками и забывали, откуда и каким ветром занесло их предков на Тихий Дон в Дикое Поле.

Сильный, многочисленный, неистовый и жестокий враг был кругом. Бывали годы, когда в борьбе один на сто выбивалась сила казачья. Какая нужна была дисциплина, какое подчинение своему атаману-вождю, чтобы устоять в страшной неравной борьбе, какое нужно было товарищество — все за одного и один за всех, чтобы отстоять свое право на жизнь на Дону!

Вся Донская земля, каждый городок казачий от самого верху, от Хопра и Медведицы, до низовьев Дона и Донца до турецкой крепости Азова была густо залита кровью казачьей, каждая пядь земли была завоевана, заслужена большими победами и подвигами — подлинно кровью предков купленная земля, навеки нерушимо казачья земля!

И еще поют казаки про свой, про Тихий Дон:

Глава IV

Как же и чем жили казаки в те первые годы заселения Дикого Поля, когда число их не превышало несколько тысяч; в те далекие времена первой половины XVI века, когда Москва хотела их истребить за их молодечество?

Жили:

Жили набегами, разбоем, жили войной. Жили — добычей.

Если пришельцы не плыли в Дикое Поле, опускаясь по рекам Дону, Донцу, Хопру и Медведице на челнах — они шли по шляхам — дорогам, положенным, вернее, — протоптанным вдоль этих рек. Дороги эти назывались «военно-дозорными». Главная, протоптанная из Москвы к Крымскому хану, шла по левой, ногайской стороне Донца. Она входила в Дикое Поле, возле речки Деркула, после шла вдоль течения рек Глубокой и Калитвенец к Сокольим горам. За Сокольими горами, за речкою Быстрою лежал первый казачий городок Раздоры Верхние. Нижние Раздоры, или «первая станица атаманская», находились под Кобяковым городищем.

Казаки ставили свои городки по течению больших рек. Городки эти были окружены тыном и терновыми плетнями, перед которыми были глубокие рвы. За тыном, ближе к городку, были валы с деревянными башнями по углам. Внутри такой крепости стояли большие избы, помещавшие по несколько десятков казаков. Иногда весь казачий городок состоял всего из нескольких таких изб-казарм. Возможно, что название Пяти-избянской станицы произошло от того, что когда то в ее городке стояло только пять изб-казарм. Это были в полном смысле военные станы с военным устройством. Этого требовала суровая жизнь в степи, где казаки были окружены врагами-татарами.

В эту пору, начала XVI века, Дон был пуст. Краковский каноник, оставивший по себе описание Сарматии, так пишет о Диком Поле: «…Широко раскинулись степи Алании, покинутые, как Аланами, так и последующими пришельцами. Иногда их пересекают казаки, ищущие по обычаю своему „кого поглотити“, ибо живут они грабежами, никому не подвластные и пробегают обширнейшие степи, объединясь в шайки по 10, 20, 60 и более человек…»

В 1538-м году ногайский мирза Келмагмед жалуется Великому Князю Московскому Иоанну Васильевичу (впоследствии царю Ивану Грозному) на притеснения татар от казаков и тот отвечает ему: «…Лихих где нет?.. На Поле ходят казаки многие: казанцы, азовцы, крымцы и иные баловни казаки; а и наших украин казаки, с ними смешавшись, ходят, и те люди, как вам тати, так и нам тати».

Однако не просто-то «тати» были те казаки, иначе не пришлось бы одиннадцать лет спустя, в июне 1549 года Юсуфу, князю Ногайскому жаловаться Царю Московскому Иоанну IV на грабеж, который учинили татарским купцам «казаки севрюки, которые по Дону стоят», а в октябре того же года писал он дополнительно: «Холопи твои, некто Сары Азман, на Дону в трех и четырех местах города поделали, да наших людей и послов стерегут, да разбивают…»

В списке Донских атаманов, хранившемся в Донском музее, в Новочеркасске, под 1549-м годом значится первым Донским атаманом Сары-Азман. Кто он был?.. Возможно, что был он и татарин. «Сары-аз-ман» по-татарски — «удалая голова».

Сары-Азман поставил по Дону Верхние и Нижние Раздоры, Махин Остров на левом берегу Дона, в пяти верстах от нынешней Ольгинской станицы, Монастырский и Смагин городки в юрте нынешней Старочеркасской станицы.

Так «самодурью» пришедшие в Дикое Поле, «баловни» казаки завоевывали себе в кровавых боях место под солнцем, устранились в диком богатом краю и, непризнанные Московскою властью, отрекающеюся от них, и называющею их «татями» — ворами, — делали великое дело расширения Русских пределов и их обороны.

«С травы да с воды» не проживешь. Нужна и одежда, нужны люди, чтобы ставить городки и обслуживать их, чтобы ходить за скотом, стеречь в степи табуны, нести всякую домашнюю, черную работу. Казак-воин, подобный западно-европейскому рыцарю — у него главное — война и набеги. У западно-европейского рыцаря были вассалы — его рабы; у казака ту работу исполняли пленники — «ясыри» и пленницы — «ясырки».

Наступал день, когда либо нужда заставляла, либо кровь казачья разыгрывалась в жилах молодца казака-атамана и вот, в праздничный день, выходил на площадь городка, на «майдан», статный молодец, скидывал с головы высокую шапку-трухменку из бараньей смушки, кидал ее на землю и кричал зычным голосом:

— Атаманы-молодцы, послушайте!.. На Сине море, аль на Черное поохотиться; на Куму, или на Кубань реку за ясырьми; на Волгу матушку рыбки половить, иль под Астрахань, на низовье за добычью; иль в Сибирь пушных зверей пострелять.

— Эге! — раздавалось в казачьей толпе. — Это кто же гутарит-то?.. О чем речь-то?..

— Иван Богатый кличет чего-й то.

— Иван Богатый?.. Ин быть делу!..

Шапка за шапкой скидывались с лохматых, чубатых голов и бросались на землю. Шире становился круг казаков около первого, бросившего свою шапку, выше поднималась и гора шапок. Несколько сот казаков соглашалось идти в поиск.

— Ну, разбирай, атаманы-молодцы, шапки и айда Богу молиться.

Церквей в городках тогда еще не было, но на площади стояла часовня-голубец; пропоют казаки около нее молитвы, какие знают, и идут в станичную избу, обсудить за чаркою вина поход и избрать походного атамана.

— Кому же и быть походным-то, как не ему?.. Ивану Богатому!.. — раздавались голоса.

— Быть так!..

— В час добрый!..

Избрав походного атамана, приступали к выборам «ватажных» атаманов, писаря, разбивались на звенья, казаки подбирали себе «односумов», с кем питаться из одной сумы, кого в бою держаться, как опоры.

И с того дня жизнь городка преображалась. Куда девались пьяные гулёбщики казаки, что целыми днями шатались по майдану, играли «в зернь», да затевали драки. Все слушало приказ атамана. Его власть была огромная. Малейшее неповиновение, да что неповиновение, — просто неуважение ему и — «в куль да в воду», или «посадя на землю забить его стрелами» — смертная, лютая, позорная казнь!..

Первые большие набеги казаков были морские. На легких «чайках» однодеревках, спустясь вниз по Дону, в плавнях построят большие парусные «будары», приспособленные и к ходьбе на веслах. Каждая такая будара вмещала 60–100 человек казаков и айда в Азовское море и оттуда в Черное. Для большей устойчивости лодок от морской волны и для укрытия от неприятельских стрел борта лодок обшивались камышевыми щитами. На дне ставили бочки с пресною водою, бочонки с соленою рыбою, мешки с сухарями и сушеною рыбой.

Без компаса и без морских карт, опознаваясь днем по солнцу, ночью по звездам, без секстана, шли казаки поперек Черного моря, к берегам Анатолии. Доходили до Босфора, грабили окрестности Константинополя. Турки укрепили находившийся в устьях Дона Азов, перегородили реку цепью из тяжелых бревен, скованных железными кольцами.

Ничто!.. Казаки ждали в Донских плавнях, в густых камышах, когда жестокая буря нагонит воду и поднимется над цепьями, когда напором воды порвет и самые цепи и тогда ночью врывались в море.

Завидев турецкие корабли, казаки рассыпались и на веслах уходили против ветра, а к закату солнца приближались к кораблям с запада, чтобы солнце светило туркам в глаза и кидались с топорами и саблями на абордаж. Брали добычу оружием и одеждою.

Немало казаков гибло в таких отчаянно смелых поисках. Когда турецкий флот большими силами настигал морской казачий поиск — казачьи лодки на парусах и на веслах неслись к берегам, рассыпавшись цепью, скрывались в камышах, иногда затопляли и самые лодки. Но только повернут от берега турецкие корабли, как казаки вылезут из камышей, вычерпают воду из затопленных лодок и понесутся в погоню.

А когда кончится поиск морской, войдут казаки в родные воды Тихого Дона, идут вверх, обремененные добычей, с лодки на лодку понесется в лад гребле лихая казачья песня:

Шутка сказать, — а такими набегами по морю на ладьях, через степи на конях, баловни казаки, самодурью ставшие по Дону, с походным атаманом Андреем пошли «поохотиться» на Каспийское (тогда Хвалынское) море. Они дошли до Кавказских берегов, по реке Тереку поднялись в горы, стали по гребням их и положили основание Гребенскому казачьему войску. В 1580-м году царь Иван Васильевич Грозный перевел их на Терек и пожаловал их рекой Тереком с притоками. С той поры стало Терское казачье войско.

В то же примерно время другая партия казаков поселилась в низовьях Волги у самой Астрахани и образовала Волжское войско. В 1584-м году партия Волгских казаков под предводительством атамана Нечая прошла пустынные степи на восток и поселилась на реке Яике, основав Яицкое (Уральское) войско.

А там трубою среброгласной раздался голос Донского атамана Ермака Тимофеевича:

звал атаман на Волгу и Каму искать новых земель за Каменным поясом за Уральскими горами далекой Сибири.

Нет!.. То не самодурь была воровских людей, как близоруко думала боярская Москва. Это были не баловни казаки, не тати, но лучшие, смелые, крепкие Русские, ставшие по Дону рыцарским военным братством, воинственным народом, совершившим величавый путь обратно через «Великие Европейские Ворота», путь Русской культуры на востоке, в Азию!

Шли казаки на Сибирь!..

Глава V

Не только золото, нужное для обмена у пришлых с Руси людей на хлеб, на кожу, на вино и дерево брали казаки в добычу, не только добывали себе драгоценные турецкие и кавказские сабельные клинки, луки, саадаки и колчаны со стрелами, а позднее ружья — рушницы и пушки и порох, но забирали и одежду, материи, шелка и бархаты, золотую канитель, самоцветные камни, жемчуга, седельные и конские уборы и сбрую.

Они вели с собою пленников и пленниц — ясырей и ясырок. Пленники были нужны, чтобы устроить по казачьим городкам кузницы, наладить казачье свое производство оружия, чтобы стеречь табуны, тесать лес для лодок и строить избы, укрепления и сторожевые башни, украшать привезенные с Руси иконы самоцветными камнями и жемчугом.

Из Крыма везли красавиц крымских татарок, счастливое сочетание татарской, ногайской крови с кровью романской, итальянской тамошних Генуезских колоний. С Кавказских гор приводили стройных горянок, черкешенок, осетинок, дагестанок и грузинок. С берегов Анатолии гордых малоазийских турчанок-османок.

В домашнем станичном быту казака появились женщины-ясырки. Появились, внесли в суровую жизнь воина-казака женский уют, красоту и восточный, цветистый обычай. Да так они привились, что еще в начале XIX века, т. е. спустя триста лет, в Новочеркасске домашнюю прислугу все продолжали называть «ясырками».

И вот — стали между суровыми прямыми избами-казармами, несколько поодаль, в стороне, на отшибе, отдельные «курени» семейных казаков. Оплели обширный двор — баз плетнем, а там, гляди, — появился и вишневый садок и цветы — то черноокая стройная ясырка заскучала по родному краю, насадила цветов — роз и олеандров, мальв и вьюнков, как то было у неё дома. Вместо буйволов появились коровы; овцы заблеяли на казачьем базу.

Появились и дети.

Как их назвать?.. Кто они?.. Дети Русского казака и чужеземной полонянки. Стали звать их «прирожоными» казаками, в отличие от казаков пришлых. Стали величать по батюшке — так начались на Дону казачьи «фамилии».

На низовьях Дона и Донца создался свой особый тип казака — Низового. В него влилась левантийская кровь горцев Кавказа, татар Крыма и турок Анатолии. Стал он черноволос, черноглаз, высок ростом, строен и красив лицом с тонкими чертами, кое-где по туземному обычаю стал брить бороду. В язык вошли слова с неРусскими корнями — татарскими и турецкими. В обычай вошел красивый, вежливый рыцарский быт горских народов Кавказа.

Иное случилось на верхах, в среднем течении Дона и Донца, на реках Хопре и Медведице. Тамошний казак-старообрядец брезговал магометанками востока, он искал женщин у себя дома, приводил из мест, откуда и сам пришел, своих «родимцев» и «родимок». От них и народился тип казака Верхового. Широкие, светловолосые, голубоглазые и сероглазые, основательные стали по верхам Дона казаки старообрядцы. Крепче там была семейная жизнь, и хотя земля там была много хуже, чем на низах, одолевали пески — там раньше стали пахать землю и сеять хлеб. Стал там — казак «лапотник». «Сипа» — презрительно кинул ему воин, низовой казак. Верховый не остался в долгу, ответил: «Чига востропузая». Так и разделился Дон на Верх и Низ, разделился, но не раскололся. По-прежнему все войско Донское стояло заедино, «единую думушку думало» — о чести и славе своего родного войска Донского. Когда приходило время — собиралось все войско на низ, к Раздорам, или к Монастырскому городку, выбирать всем войсковым Кругом атамана, решать большие вопросы, с кем и где воевать — ибо война была жизнь и смысл жизни казака.

Когда появились прирожоные казачки, имевшие отцами казаков, простое сожительство с ними стало неудобным. Девушке нужно было оправдать себя перед родителями. Своя «кровинушка» дорога была казаку. Не хотел он видеть девичьего срама, не хотел равнять свою дочь с пленницей — ясыркой.

Церквей и священников по городкам казачьим в ту пору не было. Жизнь была все еще проста и порядочно дика. Вошло в ту пору в обычай, когда подружится казак с казачкой, заведет себе зазнобу, «любушку», шел он с нею в праздничный день на площадь-майдан, приглашал станичного атамана, стариков и родителей нареченной невесты, брал ее за руку и объявлял всенародно:

— Ты будь мне жена!

Казачка отвечала:

— А ты мне муж!

— Согласны оба? — спрашивал атаман.

— Ну, чего там еще, — смущенно закрывая лицо, говорила пунцовая от счастья и стыда казачка, — согласны!

— Ну в час добрый.

Еще казачьим новым куренем становилось больше в станичном городке.

Если мужу надоедала семейная жизнь, если вдруг потянет его в большой и опасный долгий поиск, из которого не надеется он вернуться целым невредимым — выводил он жену опять на майдан, становился у часовни-голубца и объявлял казакам:

— Вот, атаманы-молодцы, поглядите, — кому люба, кому надобна?.. Она мне гожа была, работяща и домовита. Бери, кому надобна.

Женщин было мало на Дону, и почти всегда такая покинутая жена находила охотника взять ее себе в жены. За деньги, за вещи, а иногда и просто за попойку муж отдавал свою жену, пропивал ее.

Но, если не находилось охотника взять в жены, казак отпускал ее.

— Иди куда хочешь. Никому не надобна.

Приходилось такой жене мыкать горе по чужим людям, поступать в батрачки, в няни, в прислугу к какому-нибудь семейному казаку подомовитее.

Так в XVI веке зародилась на Дону семейная жизнь донских казаков, о которой в песне про Ермака так поется:

Глава VI

Сложнее становилась жизнь казаков по донским станицам. Полнились они уже не только пришлыми людьми, прошедшими тяжелые испытания пути, много перенесшими, крепкими и сильными, но росли по станицам и дети, и явилась забота, чтобы выросли они казаками.

Свадебный обряд стал мягче. Уже не на площади среди гуляк казаков совершался он, но в станичной избе, где в красном углу стояли образа и теплились лампады и свечи. Туда и приходили атаман, родители и родичи жениха и невесты. Жених, принаряженный, являлся туда с невестой, тоже одетой в лучшее платье. Они молились перед образами, кланялись в пояс на четыре стороны собравшимся, потом жених кланялся невесте и говорил:

— Ты, скить, Настасья, будь мне жена.[1]

Невеста становилась на колени, кланялась жениху в ноги и, поднявшись, отвечала:

— А ты, скить, Гаврила, будь мне муж.

После этого жених целовался с невестой и все присутствующие их поздравляли.

В случае, если брак был неудачен, муж приводил жену в станичную избу и говорил:

— Вот, скить, честная станица, она мне не жена и я ей не муж. Почти всегда отказанную кто-либо из присутствующих прикрывал полою кафтана и тут же брал ее в жены.

Когда в станицу приезжал священник, все, кто раньше не был обвенчан по-церковному, венчался у него, и это была гордость казачки завершить брак в станичной избе церковным обрядом.

До конца XVI века охотников жениться среди казаков было немного. Свободнее, вольготнее чувствовал себя казак без жены. Жена — обуза. Говорит, рассказывает о том казачья старая песня:

Казачка оправдала себя не только сотканными коврами, созданным ею уютом степного казачьего быта, но, выросшая в казачьем военном стане, сама в нем дисциплинированная и строго одна блюла себя.

— Не замай!.. Не лезь, пока не спрашивают. А то знаешь!!

Сильная, сноровистая, годная на всякую работу она стала вровень с казаком. Уйдет казак в морской или степной поиск — казачка останется в его курене, за всем присмотрит, все соблюдет, а, если нападет в ту пору татарин на казачью станицу, возьмет и она рушницу или лук и стрелы и пойдет с оставшимися казаками оборонять и ни в чем не уступит казакам. Своего не отдаст дурно.

Из поколения в поколение она воспитывала своих детей, как казаков, внушила им веру в Бога и любовь к родному краю. Века прошли — не изменилась казачка, не забыла заветов отцовских и материнских. Граф Л. Н. Толстой в бесподобной своей повести «Казаки», описывающей жизнь Терских, Гребенских казаков в пору завоевания Кавказа дает прелестный облик Марьянки. В романе М. А. Шолохова «Тихий Дон» перед нами казачки уже теперешних, жестких и смутных времен, и какая прелесть они все, каждая в своем роде!.. Да разве это не казачки в советском аду вырастили настоящих казаков, любящих свое войско, верующих в Бога, неустрашимых и твердых. В тяжком изгнании, в соблазне европейских городов казачка соблюла казака эмигранта, любящего Родину — Тихий Дон, вольную Кубань, бурный Терек, сибирские просторы, равнины Уральских и Оренбургских степей, пустыни и горы Семиречья.

Когда появились в городках первые «прирожоные» дети — что радости было!.. «Нашего полку прибыло!» В Верхне-Курмоярской станице до последнего времени сохранилось предание о второй, после пленниц женщине в станице. Это была некая «Чебачиха». Первого младенца ее нянчили всею станицей, а на первый зубок у него смотрели все с особенным восторгом и умилением. А, как гордилась им сама Чебачиха!.. Ну, еще бы! Молодой казак растет! Первый, не пришлый, какой то пришлый будет — Бог его знает, а это уже самый настоящий казак!..

И нужно было воспитать его и обучить казачьей науке. Тогда была эта наука — да и не простая. Меткость глаза, уменье стрелять из лука и из рушницы, уменье ездить и рубиться с татарином. Кажется просто: стрельба на несколько десятков шагов, да промахнуться нельзя. И тактика у казаков была своя. Заманить неприятеля в «вентерь» хитрою лавой, потом сразу обрушиться на него с флангов, закружить и уничтожить его. Теперь эта тактика, известная с римских времен, применяется в Германской Армии и носит ученое название «Канн», по имени того места, где она впервые была применена римлянами в войне с карфагенянами. Тогдашние казаки о «Каннах», конечно, никогда не слыхали, а сами, своим казачьим умом, выработали этот прием, и молодежь должна была его знать и понимать.

До пятнадцати лет казачье дитя росло, как Бог укажет. Играли на улице в «айданчики», — бараньи или телячьи кости, поставленные городками, в которые кидали свинчаткой, разбивая городки. Здесь незаметно, за игрою — развивалась рука и приобреталась меткость глаза. Зимними вечерами смотрел мальчик-казачонок, как в избе, под зажженной свечою, играли старшие в шахматы — очень была в ходу в ту пору у казаков эта игра, привезенная из турецких и персидских стран, или слушали дети рассказы старших о набегах и поисках, о турках и татарах и знали казачьи дети, что татарин здесь близко, что каждый час может он прискакать на быстрых конях и напасть на городок.

Летом скакали дети на непоседланных конях в табун, отводили отцовских коней и ночью сидели у костра, стерегли коней от волка и от лихого человека. С пятнадцати лет мальчик становился уже казаком и принимал участие во всех казачьих военных играх — маневрах, в ту пору называвшихся «шермициями».

Бывали те игры обычно на масляной неделе, когда морозы станут помягче, дни станут длиннее, а о походах и поисках еще рано думать: — реки покрыты льдом.

К городку к этому времени съезжались на конях казаки из окрестных станиц — каждая станица приезжала со своим знаменем. Начинались военные игры с упражнений в джигитовке и рубке. Стреляли в глиняные бутылки, поставленные в поле из луков и рушниц. Потом происходили любимые в ту пору кулачные бои, где станица шла на станицу стеною, где начинали бой мальчишки, а потом разыгрывались и взрослые, силачи зазывали силачей, и вот пошла стена на стену, поощряемая криками зрителей, и началась драка, часто доходившая до смертоубийства. Тут была жестокая сеча, но она приучала казака к бесстрашию и в настоящем рукопашном бою.

В четверг на масляной станичные атаманы собирали «сбор» и объявлялся приказ: «На гуляньи быть без бесчинств».

Станицы разбивались на несколько «ватаг». Каждая ватага выбирала своего ватажного атамана, двух судей и писаря. Ватаги ездили по станице верхом или ходили пешком и возили знамена. При встрече одной ватаги с другой они салютовали, потом разъезжались и кидались одна на другую в примерный бой в дротики.

Тем временем в степи за станицей строилась крепость из снега с Кремлем, и на ней водружалось знамя. Одна часть молодежи станичной занимала гарнизон этой крепости — другая должна была атаковать крепость и сорвать с Кремля знамя. Атаковали на конях большею частью без седел. В ряды молодежи порою становились и старые казаки — для примера.

Вся станица собиралась на степи и пестрою толпою располагалась вокруг крепости. Все принарядились, все празднично настроены, все немного под влиянием винных паров. И крепкого меда и пива и полпива и пенного «арьяна» выпили немало. Защитники и атакующие возбуждены и готовы на смертный бой.

Раздался сигнал, двинулась стройная казачья лава в атаку. Свищут плети, посылая коней, и вот уже скачут через ров, карабкаются по скользкому скату крепостной ограды. В толпе не выдерживают, кричат, поощряют своих, соболезнуют упавшим.

— Ой, батюшки светы родимые, глянь, да что это, никак наш Пашка Кривянсков упал с коня!.. Ить это его конь бежит.

— Расшибся никак.

— Ничего. Вскочил. На ногах стоит. Бежит!.. Доспевает!..

— Он и пеший в раз потрафит.

— Так его!.. Так его!.. Дай ему раза!.. Да покрепче.

— Не по ладному бьет. Штрахвовать надо-ть таких. Это ему не татарин.

— Егорка на пегом у самого знами свалился.

— Тоже ить не пущают. Не отдают свого дурно.

— Котору атаку отбили, а все идут.

— К чему судьи присудят.

— Не взяли крепости.

— Вот те на!.. Не взяли! Как же оно то будет?..

— Ить казачья крепость-то оказалась, как ее возьмешь?..

Кончился бой. Идет сговор между старыми казаками «с носа по алтыну» — в кабак водку пить.

Жены недовольны. В открытые окна кабака гремит по всей станице слышная песня казачья. Услышит в той песне казачка голос мужа, накинет платок и спешит выручать мужа из пьяной гульбы. И, если выручит — плати штраф — выставляй честной компании водку на два алтына.

В воскресенье, на масляной — отбой. На станичном майдане в круг поставлены столы и скамьи, навалена закуска — баранина, тарань, осетровые балыки, икра, соленые арбузы, хлебы, чего только нет! Стоят жбаны и сулеи с вином и пивом, с медами и винами заморскими, из набегов привезенными. Ватаги собираются к столам со своими атаманами и знаменами. Женщины и дети стоят поодаль: — не место женщине на казачьей беседе.

Собрались, устроились за столами. Станичный атаман встает и снимает шапку. Встают все казаки и обнажают головы. Седые, лысые, черноволосые головы с примасленными волосами блестят на зимнем низком солнце.

Разобрали чары. Примолк круг станичный. Атаман возглашает:

— Про здравие Царя и Великого Князя Московского!

Молча пьют. Хотя и теснит порою Москва, и обижает вольных людей, называет их «татями» — не помнят той обиды казаки, знают, за кого по степи стоят, где государское дело вершат.

— Про здравие Войскового Атамана!..

— В час добрый!..

Выше поднимает чару атаман.

— Про здравие всего Великого Войска Донского!.. Радостно зашумел круг.

— Про здравие честной станицы!.. Садись, атаманы молодцы.

Ушло за снежную степь зимнее солнце. Близок конец «прощеного» дня. Темнеет на площади. Глуше пьяное бормотание толпы. Негромко и будто печально ударил у станичной часовни колокол: — зовет к покаянию.

Все встают, поворачиваются лицом к востоку, где в синеющей ночной дымке таинственным фонарем загорается вечерная звезда. Все крестятся и по одному один за другим подходят к атаману, друг к другу, протягивают руки, целуются.

— Прости, атаман, Христа ради, в чем согрешил.

— Бог простит.

— Прости, дед Алпатыч.

— Прости, брат Корней.

Попрощались, притихли. Хмель вылетел из буйных голов. Раздается команда:

— Знамена к относу!..

Хрустят по снегу сапоги. В темноту станичных проулков между заиндевелых плетней казачьих базов уходят знамена.

Так шуткой-игрою, так полным повиновением даже и в самых играх, старые казаки готовили из себя тот рыцарский бесстрашный народ, готовый для боя, жаждущий славы казачьей, не страшащийся смерти, глубоко верующий в Бога, знающий свое великое назначение, готовый за себя постоять.

Сегодня — игра. Завтра набег, поиск, далекий поход и новые страны, откуда, может быть, никто не вернется.

Глава VII

Самым ярким представителем Донских гулёбщиков-землепроходцев, со славой, уже не донской и Русской, но славой мировой является Ермак Тимофеевич.

Кто был Ермак? Его имя, его подвиги так опутаны легендой, сказкой, былинной песнею, что разобраться в том, откуда родом был Ермак, был ли он на Дону пришельцем, или был «прирожоным» казаком нет возможности. Как семь греческих городов спорили о том, какой из них был родиной Гомера, так не одна Русская, — да что Русская, но и варяжская — окраина приписывали себе честь быть родиной Ермака.

Подобно тому, как это бывает с лицами, далеко выделившимися среди современников, когда их жизнь изображается уже в песнях-былинах, сказках и смутных, далеких воспоминаниях, как, например, Киевский князь Владимир, крестивший всю Русь в православную веру воспет в былинах, окруженный богатырями Русскими Ильей Муромцем, крестьянским сыном, Добрыней Никитичем и Алешей Поповичем и весь овеян сказочным вымыслом — так случилось и с Ермаком.

Песня-былина то посылает Ермака в смелый морской поиск в Азовское море, то приписывает ему подвиг взятия с Донскими казаками города Казани, то описывает его грабежи на Волге, причем Ермак оправдывается перед грозным царем Московским и говорит:

Где же правда? Исторические изыскания скупо и неопределенно говорят о прошлой жизни Ермака. О Ермаке молодом, времен Казанского похода и поисков по Волге и морю Хвалынскому ничего у летописцев не говорится. Самое имя «Ермак» подвергнуто оспариванию. Такого православного имени нет. В песнях Ермака иногда называют Ермолаем Тимофеевичем, но был он действительно Ермолаем, по прозвищу Ермак, или нет, кто скажет точно? В историю он вошел, во всяком случае, с именем Ермака.

Донские казаки того времени, второй половины XVI века, не имели летописцев, и не дошло до нас никаких писаний. О Ермаке мы узнаем из Русских источников, из записей, сохранившихся в делах купцов Строгоновых, из Московских «списков» и показаний летописцев.

Вскоре после завоевания Казани (в 1552 году) — царь Иоанн IV Васильевич продвинул Московские владения вверх по реке Каме в Пермскую землю. Обремененному заботами на севере, где теснили шведы, и на западе, где были войны с ливонцами и поляками, царю было не под силу управиться самостоятельно с новоприобретенными землями. Нашлись предприимчивые люди, казачьего склада, купцы Строгоновы. Они получили от Царя большие земляные угодья в Уральских горах, право строить крепости, иметь свои наемные войска для защиты их горных и иных промыслов.

Основатели Строгоновского городка Яков и Григорий Строгоновы умерли, не решившись перешагнуть через каменный пояс — Уральские горы. Наследники их — меньшой брат Семен и сыновья Максим Яковлевич и Никита Григорьевич — встретились с Ермаком.

Какая была между ними беседа, где и как она произошла — можно только догадываться. Купцы Строгоновы поняли и оценили смелого гулёбщика-завоевателя с орлиным полетом мысли, восхитились его предложением завоевать Сибирь и обещали ему поддержку казной, продовольствием, оружием, порохом и войском.

Глухою осенью 1579-го года Ермак с ватажными атаманами Иваном Кольцо, Яковом Михайловым, Никитой Паном и Матвеем Мещеряком и с пятьюстами казачьей вольницы поднялся на лодках по реке Каме и пригрянул к Строгоновым.

Полтора года готовились к походу. Строгоновы усилили Ермакову дружину тремястами своих наемных воинов — Русских, немцев, татар и литовцев, дали проводников и переводчиков. Весною 1581-го года отряд Ермака — 840 человек — по-современному — один батальон — пошел на ладьях вверх по реке Чусовой до устья реки Серебряной и дальше по реке Серебряной до Сибирской дороги.

Здесь Ермак заложил крепость «Кокуй-город», поставил в ней гарнизон, сложил запасы, словом, — заложил то, что в науке стратегии называется «базой», эту базу он связал с главной — Строгоновским поселением.

Отсюда по реке Туре казаки пошли в Азию. В одном из татарских улусов казаки захватили в плен татарского князя Мирзу Таузака. Ермак обласкал пленника, расспросил его о Сибирском царстве, которым в ту пору правил царь Кучум и отпустил Таузака на волю.

Таузак отправился к Кучуму с известием, что идут на Сибирь никогда раньше невиданные «белолицые» люди, имеющие страшное оружие, бьющее огнем, громом и дымом.

Кучум направил против маленькой дружины Ермака многочисленную конницу под начальством царевича Маметкула.

Ермак, шедший на ладьях по реке Тоболу, получил от своих разъездов донесение, что у урочища Бабаган собраны несметные силы татарской конницы.

Ермак высадил казаков из лодок и приготовился к пешему бою.

Густым строем, дикой ордой, с неистовыми криками, махая над головами саблями, кинулись татары на казаков. Те подпустили их на сто шагов и встретили дружным огнем из пищалей и аркебузов. Не видевшие никогда огневого боя, полудикие татарские лошади остановились, закинулись, повернули и помчались назад. Пули и стрелы поражали их. Произошло смятение. Маметкул остановил свои полки, снова устроил их и повел в атаку. Атака была опять отбита ружейным огнем с огромным для татар уроном. Три раза Маметкул повторял бешеные атаки, но ни разу не смог врубиться в казачий строй. Он отступил. Ермак возвратился на лодки и продолжал идти по Тоболу.

На пятьдесят второй день похода, 22-го октября 1581-го года, под вечер, казачьи струги, шедшие по реке Иртышу, подошли к городищу Атика мурзы.

Перед ними, в сумерках осеннего дня, показались огни костров. Это был стан Сибирского Царя Кучума, засевшего с царевичем Маметкулом в крепкой засеке. Гомон тысяч голосов, ржание коней доносилось по реке за несколько верст. Татарский стан гомонил и шумел, точно то было бурное море. Так ничтожна казалась перед ним пятисотенная казачья дружина Ермака.

Но она была казачья!..

На рассвете, 23-го октября, казаки бросились на штурм татарского стана.

Вот когда вспомнили казаки свои масляничные военные игры и потехи — «шермиции» и кулачные бои. Казаки подошли на расстояние ружейного выстрела и стали обстреливать засевших за засеками татар. Тучи стрел полетели в казаков. Перестрелка продолжалась до полудня. Татары увидели малочисленность отряда Ермака. Они сами проломили засеки и пошли на казаков для рукопашного боя. Казаки мужественно встретили их — началась свалка, где каждому казаку приходилось рубиться против десятка татар. Жестокий бой продолжался несколько часов. Летописец написал о нем: «И бысть сеча зла; за руки емлюще сечахуся…» То есть хватали друг друга за руки и рубились саблями.

Царевич Маметкул был ранен. Начали татары покидать поле сражения.

В сумерках осеннего дня казаки заняли татарские засеки. Союзники Кучума, остяцкие князья, покинули поле сражения. Раненый Маметкул ушел с конницей. Кучум ночью скрылся в свою столицу Сибирь, собрал пожитки и жен и бежал в степи.

Ермак победил. Не дешево досталась ему победа. 107 казаков было убито. Более половины дружины было ранено.

Сделав на татарском становище дневку, похоронив с честью убитых, перевязав и устроив раненых, Ермак пошел за Кучумом и 26-го октября 1581-го года занял покинутую Кучумом Сибирь. Там нашел Ермак большую добычу и устроился в Сибири на зимовку.

В эту зиму проявил Ермак большую государственную мудрость. Далеко по татарским становищам и улусам послал он казачьи разъезды. Он внушил казакам, чтобы они ласковым и внимательным отношением к жителям и кочевникам привлекали их сердца к себе и приводили татар к присяге Московскому царю.

В Сибири Ермак готовил посольство к Строгоновым и к Царю Ивану Васильевичу. Собиралась «летучая станица» с дарами Сибири. Станичным атаманом этой станицы был назначен Ермаком его лучший дружинник — Иван Кольцо. Ему было наказано, прибыв в Москву, «бить челом царю царством Сибирским».

Посольство Ермака было радостно принято в Москве. Прошлые разбои казаков на Волге были прощены; казаки были пожалованы деньгами и сукнами на одежду. Атаману Кольцо было разрешено набирать в Московской земле «охочих людей» для заселения Сибири. Ермаку и его станичникам была пожалована особая грамота, где Ермак был назван князем Сибирским. Ему было поручено устраивать Сибирскую землю. Царь подарил Ермаку драгоценный стальной панцирь, украшенный золотым Московским орлом. Для принятия от Ермака Сибирских городов был послан из Москвы воевода князь Семен Волховский и голова Иван Глухов с отрядами стрельцов.

Ермак провел в Сибири без малого три года, довершая начатое дело завоевания огромного края. В неравных, частых боях и стычках таяла Ермаковская дружина. Туго и медленно приходили из Москвы обещанные подкрепления. Много казаков погибло от болезней, главным образом, от цинги.

Татары стали чувствовать свою силу.

Ермак, не смущаясь потерями, продолжал налаживать устройство Сибирского края. Он завязал торговые сношения с Китаем и Бухарой. Сибирь богатела торговлей. Силы же казачьи расходились по постам и гарнизонам в маленьких городках.

Скитавшийся в поверховьях Иртыша, в Алтайских горах старый Кучум собрал войско и стал с ним на Иртыше, не пропуская бухарских купцов в Сибирь.

Ермак с пятьюдесятью казаками пошел искать Кучума. Он поднялся на челнах по Иртышу. Кучум, узнав о приближении Ермака, скрылся в горах. Несколько дней казаки искали его, но не нашли в оставленных Кучумом заставах. Усталая, измученная, голодная дружина Ермака вернулась к лодкам 5-го августа 1584-го года и заночевала на берегу в лесу.

Ночь на 6-ое августа была темная и бурная. Ветер шумел вершинами деревьев, нагоняя сон на усталых казаков. Бдительность постов притупилась — казаки уснули.

Кучум, следивший за казаками с противоположного берега, переправился ночью через Иртыш и врасплох напал на спящих казаков. Бесшумно подползли татары к стану казачьему и перерезали всех сонными. Проснулись только Ермак и один донец. Они отчаянно оборонялись. Когда Ермак увидел, что он остался один — он кинулся в реку, надеясь доплыть до лодок. Тяжелый панцирь, надетый на нем, тянул его ко дну. Князь Сибирский утонул в Иртыше, не доплыв до стругов.

Сказкой веет от подвигов Ермака. Его образ исполнен казачьего благородства. Его мужество и его государственный ум поражают нас. О нем сложились песни. Стихотворцы посвятили ему немало звучных стихов. В Сибири, в Тобольске, и в Новочеркасске, на Дону, ему поставлены памятники. В дореволюционное время имя Ермака Тимофеевича носили 3-й Донской и 1-й Сибирский казачьи полки. На Дону имеется Ермаковская станица и Ермаковы хутора. Не один казак носит фамилию Ермакова. Сподвижники Ермака положили основание Сибирскому казачьему войску.

До последних лет в Сибирской глуши, сохранились большие церкви совсем особенной стройки из кедровых бревен и досок.

Церкви эти по преданию поставлены казаками Ермака.

Ермаком Тимофеевичем начинается длинная череда казаков, своими подвигами, умом, волею, честью, прославивших имя донского казака.

Глава VIII

Скоро поняли Московские власти, какую выгоду могут они иметь от прочно ставших по Дону и его притокам казаков. На южной степной окраине Московского Царства, еще так недавно опасной от татарских набегов, стало Русское, никому не подчиненное, вольное войско, не пускавшее татар к Рязанским рубежам.

Когда татарские князья, крымцы или турки жаловались Москве на казачьи набеги, на разорение приморских городов и делений, на непроездность степных дорог из-за казачьих застав — Москва отрекалась от казаков. — «Лихих где нет?» — писала Москва. — «Они вам тати, как и нам тати…» Но, когда нужно было провожать через Донские степи караваны Московских купцов, Московских послов в Азов или в Крым — Москва поручала их охрану казакам. Так постепенно на казаков была возложена охранная, сторожевая и разведывательная служба на южной окраине Московского Государства. Донские казаки должны были следить за тем, что делается в татарских и турецких землях и отписывать о том Московскому Царю.

После завоевания Московским царем Казани (1552 год) и Астрахани (1554–1556 годы) сношения с Доном становятся теснее. С Дона в Москву посылается «Легковая станица» для сговора с Московским Царством. Она принимается в Посольском приказе, то есть в том, что теперь называется министерством иностранных дел. Этим Москва показала, что она рассматривает Донское войско, как самостоятельное, иноземное государство.

Москва сговаривается с легковой станицей о той помощи, какую Донское войско будет оказывать Москве в деле охраны, разведки и конвойной службы и какое за это ежегодно жалованье хлебом, селитрою (для пороха), сукнами, холстами, камкой, золотом и пр. будет войско получать от Москвы. Для более тесных сношений, для получения этого жалованья и отвоза его в Войско, должна была ежегодно осенью перед осенним ледоставом приходить с Дона особая «станица», которая зимовала в Москве и весною, получив «жалованье», спускалась по Дону обратно в войско. Посольство это получило наименование зимовой станицы. Она состояла из 93 казаков при атамане, есауле и писаре.

В ту пору в Москве все люди делились на сословия. И сословия эти были неравны между собою. Были знатные, родовитые и богатые бояре, были поместные люди, владевшие крепостными людьми, была торговая сотня — купцы, были изгои — люди без определенных занятий — сыновья священников, не научившихся грамоте, и потому отставших от духовного сословия, холопы, выкупившиеся из холопства, наконец, смерды и крепостные рабы.

Не только между сословиями не было равенства, но и в самих сословиях соблюдалось местничество. Боярин более старого рода, более отличенный царем, становился выше других бояр. Это так вошло в обычай Московских людей, что те не могли представить себе иного порядка вещей.

В 1592-м году Русский посол в Константинополе Григорий Нащокин, ехавший через Донское войско, привез казакам от Царя подарки и сказал, чтобы казаки, разверстав, роздали лучшим добрые, рядовым средние и иным «рославские» сукна. Казаки ответили: «У нас больших никого нет, все равны, разделят они сукна на все войско, кому что достанется».

Несколько лет спустя Москва предложила казакам послать в Москву посольство (зимовую станицу) «лучших людей». С Дона ответили: «Лучших у нас нет; все казаки между собою равны; лучшие кого они, выбрав войском, пошлют…»

Крепко держались казаки равенства, установившегося между казаками с древних времен.

В 1585-м году скончался Московский царь Иоанн IV Васильевич. На престол Московский вступил его сын Феодор Иоаннович. В том же 1585-м году, 31-го августа, от Царя Феодора Иоанновича была послана грамота войску Донскому. Это была первая грамота войску. Она начиналась словами: «От Царя и Великого Князя Феодора Иоанновича всея Руси, на Дон, Донским Атаманам и Казакам, старым и новым, которые ныне на Дону и которые зимуют близко Азова».

Казакам объявлялось, что от Москвы к Азовскому паше послан для переговоров Борис Петрович Благово, казаки должны помочь ему доехать до Азова. Далее говорилось, что Царь желает, чтобы казаки с азовскими людьми «жили смирно и задору никоторого азовским людям не чинили». Казаки должны были позволить Азовским людям ловить рыбу по Дону, рубить в придонских рощах дрова и становиться на Дону. Казакам же запрещалось ходить против Крымцев и требовалось, чтобы казаки жили с Крымским ханом в мире. За то посылал Московский царь казакам жалованье: — селитру для пороха и свинец. И на будущее время было обещано жалованье, казаки же должны были составить поименные списки, кто и где атаман и сколько с ним казаков, и список этот отдать тому же Благово, когда тот поедет обратно в Москву.

Так была сделана первая попытка Москвы наложить руку на вольную казачью общину и сделать из Донского Государства свою область.

Но не настало для этого время. Москва была слаба для того, чтобы силою заставить казаков исполнять ее повеления, казаки же к этому времени представляли из себя прочное и серьезно управляемое самостоятельное государство. Они знали, что жить с азовцами в мире они не могут, потому что это не казаки нападали на азовцев, но азовцы нападали на казаков, и верные своей тактике обороняться, нападая, казаки должны были вести почти непрерывную войну с турками. Так же не могли и не желали казаки пускать азовцев в свои рыбные донские угодья и селиться по Дону.

Царская грамота осталась без последствий. В Москве же скоро наступили такие события, что уже приказывать казакам она не могла, но должна была искать казачьей помощи и спасения от врагов.

Глава IX

Равные между собою казаки считали лучшими тех, кого выберут войском.

К началу XVII века Войско Донское было настолько многочисленным, что нужно было выработать правила о том, кто же может избирать и законодательствовать в Войске? Те времена, когда все войско едва насчитывало пять тысяч человек, прошли. Тогда действительно все казаки войска съезжались в Круг, чтобы избирать из своей среды атамана и вершить свои дела войсковые всем войском. Теперь в войске было много разного народа. Были казаки и были люди случайные, приезжие из России, были пленные — ясыри. Были женщины, чего раньше не было, были и прирожоные казаки разного возраста, и нужно было определить права всех этих людей.

Казачьи дети, мальчики с 16 с половиной лет и до 18 назывались выростками. 18 лет они становились малолетками, и только после 19 лет мальчик казак мог заслужить название служилого казака.

Выростки и малолетки могли присутствовать на Круге, но без права голоса.

Озимейные казаки — те, кто «сбежал» или «прибрел» на Дон и жил, хотя и год, и два или три года и даже участвовал в походах, или иных станичных делах, но приговором станицы не был зачислен в Войско, не мог быть участником Круга. Осторожно допускали казаки людей в свою среду. Долго, годами, испытывали новых людей. Это уже не было, как сто лет перед тем, когда только спрашивали «в Бога веруешь?» и довольно — становись с нами в нашу станицу.

Бурлаки и даже зажилые бурлаки — так назывались «новоприходцы», убежавшие на Дон и бродившие по Дону, укрываясь от преследования Московской власти, или в поисках работы, не могли быть участниками Круга. Казаки не хотели принимать тех, кто шел для того, чтобы спасать свою жизнь. Это были не рыцари-казаки.

Не могли, естественно, быть на Кругу чужеземцы — люди, приходившие на Дон на весеннее и летнее время, чтобы «покормиться» работою в казачьих городках, живя в куренях у более состоятельных казаков.

Ясыри не могли быть участниками на Кругу, но могли «бить челом» Кругу и просить помощи и защиты у Войска.

Не могли, естественно, быть на Кругу чужеземцы — московские люди, торговые люди, приезжавшие к казакам за рыбой, или для сбора для церкви, «вожи» (провожатые), «казачьи (не Донские) головы», стрельцы, сопровождавшие царских послов.

Азиаты — турки, татары и калмыки, как те, с кем почти непрерывно воевали казаки, не допускались на Круг, как враги Донского государства.

Духовенство не допускалось на Круг. Церковь Божия не от мира сего. Это отлично понимали казаки и считали, что дела мирские не касаются служителей Бога.

Пенные казаки, то есть казаки, за какие-нибудь проступки лишенные казачьих прав, не допускались на Круг.

Не допускались на Круг и женщины. Не женское дело решать казачьи дела.

Созыв Круга совершался тайно от татар и турок. Если таковые были ко времени созыва Круга в Черкасском городке — их удаляли с острова.

На время Круга была запрещена продажа водки. И если кто «к обещанию (присяге) придет пьян и такому человеку и продавцу вина учинено будет жестокое наказание».

Войсковой Круг собирался на главной площади — майдане — Черкасского городка у часовни. «Сбивали» Круг «войсковые есаулы». Они следили за порядком на Круге, наказывали тех, кто был признан Кругом виновными, исполняли приказания атамана и приводили на Круг тех лиц, кого Войско желало видеть и выслушать.

Участники Круга становились на площади «кругом», оставляя в середине место для атамана. Когда Круг был «сбит», — то есть собран, из станичной избы выходил атаман с насекою в руке, за ним шли избранные Кругом старшины и несли за ним Войсковые знамена. Как только атаман покажется на площади, есаулы кричали «есаульскими» голосами:

— Помолчите-те ста (пожалуйста), атаманы молодцы.

Круг стихал. Атаман входил на середину и становился под знаменем. Он снимал шапку и сейчас же все казаки обнажали головы, показывая этим уважение к месту и к случаю.

Обычным обращением атамана к кругу было:

— Атаманы молодцы и все великое Войско!

Дальше коротко ставился вопрос, подлежащий решению Круга и предложение атамана, как он решил это дело, и спрашивал атаман:

— Любо-ль? Не любо?

Обычно Круг отвечал коротко:

— Любо!

— Не любо! — Или: если это касалось приговора о каком-нибудь преступнике:

— В куль да в воду!

Если о каком-нибудь новом деле, то отвечали:

— Бог в помочь!

— С Богом!

Если не было единогласного ответа, но слышалась разноголосица, есаулы спрашивали, обращаясь в разные стороны:

— Все ли так соизволяют?

Каждый из участников Круга мог говорить на Кругу и высказывать свое мнение. Для этого он должен был выйти в середину майдана и стать против атамана.

Круг избирал все управление войском — Войскового атамана, Войсковых есаулов, Войскового дьяка (писаря), Войскового толмача и подтолмача (переводчиков) для сношений с турками, татарами и калмыками, атаманов, есаулов и казаков зимовых и легких станиц, выборных посыльщиков к соседним казачьим войскам — Запорожскому, Волжскому, Терскому и Яицкому; Войсковых старшин и казаков, посылавшихся по донским городкам для разбора на месте различных дел местного значения; походных атаманов и полковников при отправлении всего ли войска или только части его в поход. Если в поход уходил и сам Войсковой атаман, то на время его отсутствия из Войска Круг выбирал ему заместителя — наказного атамана.

Первое время атамана избирали без срока, «пока угоден Кругу». Неугодный атаман мог быть «отставлен» и даже «скинут». Так в 1675-м году Круг не желал согласиться с атаманом на постройку крепости на реке Миусе, отговаривался малолюдством казаков и тянул дело, не давая ответа. Атаман Корнилий Яковлев потребовал от Круга решительного ответа. Казаки, не дав ответа, стали расходиться. Яковлев стал укорять Круг и трех возразивших ему казаков ударил палкой. Казаки бросились на атамана, избили его и выбрали атаманом Михаила Самарянина.

Впоследствии вошло в обычай избирать атамана на один год.

С выбором атамана не было недоразумений. Ко времени созыва Круга атаман был уже намечен. В войске люди были на виду. Казаки знали друг друга и намечали того, кто отличился храбростью и распорядительностью в походах или умелым ведением войсковых дел. Их и избирали, почти всегда единогласно.

Огромна была власть Круга и избранного им атамана.

Круг посылал послов, то есть, выражаясь современным языком, «вступал в дипломатические сношения с другими государствами».

В 1616-ом году посылали с Дона атаманы и казаки на Днепр к Черкасам (Запорожским казакам) дружину Трубникова и Ивана Слепова договориться о том, чтобы «черкасы на них не приходили, а были с ними в миру».

В 1661-ом году к калмыкам были посланы старшины Будан и Степан Разин.

Круг принимал послов. В Царском наказе послу Егорью, посланному на Дон в 1662-ом году, было написано: «Как атаманы и казаки в Круг соберутся, послу при всех говорить:

„Атаманы и казаки, Фрол Минаев и все Войско Донское! Великий Государь Царь“… далее следовал полный титул Московского Царя с перечислением всех подвластных ему царств и земель, — „велел вас, атаманов и казаков и все Войско Донское, опросить о здоровьи“».

Потом посол, «изговоря речь», должен был подать атаману грамоту.

«Да как атаманы и казаки Великого Государя грамоту у него, Егорья (посла), примут, в Кругу вычтут и выслушают и Егорью говорить: „Атаманы и казаки, Фрол Минаев и все Войско Донское, Великий Государь, Царь и пр. велел Вам говорить…“»

И далее шло то, о чем желал договориться с Войском Московский Царь.

Войсковой Круг карал казаков, поступавших самовольно.

В 1623-ом году 600 казаков без спроса атамана и Круга на Дону в устье реки Чира, построили город и отписали в Москву, что «с Донскими де казаками с нижними городки они не съезжаются и ни в чем донских казаков не слушают».

Это была полная измена Войску. По повелению Круга городок был сметен с лица земли. Атаман Епифан Родилов послал приказ атаманам верхних станиц и городков и потребовал, чтобы все те казаки, которые самовольничали на Чиру и «ныне воруют на Волге» и те, которые их у себя укрывали, явились на суд Войска, на Яру, на урочище Монастырском. Там этих казаков и тех, кто их ссужал зельем (порохом) и свинцом и помогал им и атаманов их «били на Кругу осопьем и грабили».

В 1659–1660 году казаки самовольно поставили городок в «пустом юрте» между Паншинским и Иловлинским городками и назвали тот городок — Рыгиным. Круг послал на Рыгин своих «низовых казаков многих людей конных и пеших с пушками и те посыльщики тот городок взяли за большим боем и подкопами. Городок воровской сожгли и старшин их воровских заводчиков сожгли; атамана и есаула с товарищами 10 человек привезли для вершения (то есть на суд Войска) живых и, расспрося, тех воров повесили…»

Круг расправлялся так сурово не только со своими казаками и пришлыми случайными людьми, но он не стеснялся с расправой и над иноземными послами, не оказавшими должного уважения войску, или нарушивших законы и обычаи войсковые. История знает несколько примеров таких расправ с Московскими, Черкасскими и Турецкими послами.

В 1648-ом году майор Андрей Лазарев привел из Московского государства на помощь Войску, по Царскому повелению, отряд из 4-х капитанов, 5 поручиков и 1000 наемных солдат. Лазарев потребовал, чтобы казаки пришли к нему на «стан». По войсковому обычаю он должен был сам явиться на Круг и на Кругу объявить Царскую грамоту. «Казаки учинились непослушными», — пишет в Москву майор Лазарев, — «против царского повеления, ко мне в шатер милостивых слов слушать не пошли и казны тут у меня не приняли». Несколько крепостных слуг Лазарева перебежало к казакам. Лазарев послал в станицу искать тех людей офицера иностранца и с ним команду солдат. Это было полное нарушение казачьих обычаев. Казаки схватили того офицера и команду его и, как доносит Царю Лазарев, «им, иноземцам, были за то в Круге позорные лай (попросту — их обругали). А меня, холопа твоего, сверх разорения моего, хотели убить в Кругу до смерти без вины моей…»

Войско Донское в ту пору ревниво оберегало свои права и законы и сурово расправлялось с нарушителями этих законов. Оно держало строжайшую дисциплину и повиновение всех Атаману и Кругу, и именно за это-то в те времена Войско Донское пользовалось огромным уважением у московских властей. Да и помнил Царь, кому он был обязан престолом своим. В Москве знали, что Войско «ворам» повадки не даст.

В 1625-ом году Царь Михаил Феодорович писал «крепкий заказ» о том, что, если «кто куда пойдет без ведома войскового и тех кажнивали смертью». Тот же Царь просил Войско, чтобы «ходившим (для разбоя) на Волгу и Яик казакам и впредь чинить наказание по своему суду, как у вас, на Дону повелось…»

Так уважало Московское правительство Войсковые порядки и законы.

Как усовершенствовалось, как далеко шагнуло Донское Войско за какие-нибудь сто лет! Сто лет тому назад — баловни казаки, «тати» — теперь Правовое Государство сурово военного закала, дисциплинированный военный стан, с судом строгим и беспристрастным. Государство, права на существование которого признает сама державная Москва!

Сто лет тому назад казаки свободно «бродили» по Дикому Полю по «ничьей земле» — теперь рубежи Войска были обозначены, и земля та называлась «землею казачьего присуда», а Московское царство, запорожцы, турки, татары и калмыки называли ту землю — «землею Донских казаков». Закрепили за собою кровью политую землю казаки.

Чтобы жить на земле «казачьего присуда», нужно было получить от станицы или от Круга «жилую грамоту», чтобы проехать через землю Донских казаков, нужно было иметь «проезжую грамоту». Круг выдавал казакам, желавшим устроить новый станичный юрт и поставить на нем станицы и хутора «заимную грамоту». Круг утверждал представления станичных сборов о зачислении в донские казаки «озимейных казаков» и «зажилых бурлаков». Круг разрешал казакам выезд заграницу к «родимцам», на богомолье, для торговли с товарами и пр.

Старел казак, обессиливая от ран и болезней, нуждался в покое и, если не было у него семьи, которая приютила бы его, Войско шло ему на помощь. Такие казаки отправлялись в монастыри, служившие в ту пору лучшим убежищем для престарелых и больных.

И можно только удивляться, как во времена, когда большие и сильные государства брели в рабстве и насилиях, на юге России процветало свободное государство, устроившее своих членов так, как только много позже стали устраивать другие государства.

Не зря с ранних времен своего существования казаки говорили: «Все нашему житью завидуют…», «Зипуны у нас сермяжные, да умы бархатные…»

Глава X

Как же управлялась в эту пору казачья станица?

Всеми делами ведал в ней и творил суд и расправу станичный атаман, выборные старики и станичный Круг. Атаман избирался на один год.

Круг собирался на площади, майдане; зимою, в крепкий мороз, в станичной избе. В каждой станице был свой день для сбора круга и выбора атамана. Так, в Верхне-Курмоярской станице выборы бывали 6-го января, в Богоявление, в станице Есауловской — в четверг на маслянице и т. д.

Если в станице был священник, то служили у станичной часовни утреню, после чего станица скликалась на майдан, или в станичную избу. Приходил туда и станичный атаман с насекою.

Насека изготовлялась следующим образом: выбирали прямой терновый ствол и, не срезая его с корня, делали на нем частые насечки. За время роста терна насечки заплывались кожицей и образовывали возвышения. Получалась пестрая прямая трость. Когда она вырастала до двух аршин, ее срезали и украшали на верху серебряной шапкой — булавой. Отсюда и произошли названия: «насека» и «булава». Так и поговорка сложилась на Дону: «не атаман при булаве, а булава при атамане».

Атаман долго и истово молился перед иконами в станичной избе. Перед образами теплились лампады. Казаки ставили зажженные восковые свечи: тихо было в избе. Слышны были тяжелые вздохи молитв.

Атаман оборачивался к казакам и говорил:

— Простите, атаманы молодцы, в чем кому согрешил.

Гулом пронеслось по избе:

— Благодарим, Зиновий Михайлович, что потрудился.

Атаман клал шапку на стол, поверх шапки клал насеку. Это означало, что он отбыл свой срок и нужно выбрать нового атамана. Для этого должен был быть раньше еще выбран почетный старик, который и передаст новому атаману насеку, от лица всей станицы.

— Есаул, — говорил атаман, — доложи!

Станичный есаул выходил перед стоящих кругом казаков и говорил:

— Кому, честная станица, прикажете насеку взять?

На кругу поднимался шум. Каждый кричал своего избранника. Старый атаман и есаул прислушивались, на ком остановятся. Наконец, как будто одно имя стало чаще повторяться.

— Сохрону Самойловичу. Сохрону Самойловичу, — соглашались казаки.

Софрон Самойлович, наиболее уважаемый в станице старик, брал насеку и становился на место атамана. Разгладив седую бороду, в сознании важности и ответственности происходящего, он медленно и негромко говорил:

— Есаул, доложи!

Есаул обращался к станице:

— Вот, честная станица Курмоярская! Старый атаман свой год отходил, а вам без атамана быть нельзя. Так, на кого, честная станица, покажете?

Снова поднимался невообразимый шум.

— Макея!.. Макея!.. Макея Яковлевича!.. — кричали одни. Их перебивали другие:

— Якова!.. Якова Матвеевича!

Хорошее ухо нужно было иметь есаулу, чтобы в разнобое голосов уловить, чье имя повторяется чаще, за кем становится большинство. Кто-то возмущенно кричал:

— 3-зач-чем Якова Матвеевича? Григория Петровича надо-ть просить.

И опять, и уже дружно кричали:

— Якова!.. Якова Матвеевича!..

Есаул докладывал старику:

— Сохрон Самойлович! На Якова Матвеевича указывают, — и кричал казакам:

— Помолчите-ста, честная станица!

Софрон Самойлович троекратно спрашивал примолкший Круг:

— Так на Якове Матвеевиче порешили?

— На Якове Матвеевиче, — раздаются одинокие голоса.

Остальные молчат, подтверждая выборы.

Из среды казаков выдвигается Яков Матвеевич.

— Ослобонить бы надо, — говорит он хмуро.

Он смущен и доволен оказанным ему вниманием, но и озабочен. Не сладкая, хотя и почетная служба ходить атаманом. Суеты, хлопот и неприятностей — не оберешься. Он знает, что «атаману — первая чарка, — атаману и первая палка…»

— Может и то, честная станица, ослобоните. За старостью… за ранениями.

Станица молчит. Кое-кто посмеивается — дескать, «попался».

— Потрудись, Яков Матвеевич, на тебя станица указала, — раздается одинокий голос.

Софрон Самойлович вручает Якову Матвеевичу насеку, тот, перекрестившись, принимает ее. Старики окружают новоизбранного атамана и в знак поздравления накрывают его своими шапками. Новоизбранный садится и говорит:

— Спасибо, честная станица, на выборе… на почете. Так приступим к выборам «подписных стариков».

«Подписных стариков» выбирают десять человек, тоже наиболее уважаемых и ревностных казаков. На их обязанности: в случае нападения на станицу скакать в степь, скликая казаков: «В станицу… в осаду»; мирить ссорящихся; по общим делам брать штрафы на выпивку; вести очередь нарядов в караулы, для провода служилых людей; в посыльные в Главное Войско, в Раздоры или в Монастырский городок, объявлять Кругу о преступлениях, совершенных казаками и ожидать от Круга приговора.

Атаман избран; казаки расходятся в кабак пить могарыч.

В станицу съехались казаки из степных хуторов. Нужно воспользоваться этим, чтобы решить накопившиеся в станице дела.

Наутро идет «закличка».

По улицам и проулкам между казачьих куреней ходит есаул и резким протяжным станичным есаульским голосом кричит:

— Атаманы молодцы, вся честная станица Курмоярская! Сходитеся на беседу, ради для станичного дела! А кто не придет, на том станичный приговор — осьмуха!

Когда казаки соберутся — приходит атаман с есаулом и «подписные старики».

В станичной избе шумно. Старые односумы собрались в кучки, гутарят о том, о сем, невнимательно слушают, что докладывают Кругу атаман и «подписные старики». Все идут неважные, мелкие дела.

Уже не раз и не два кричит есаул станичным голосом:

— Атаманы молодцы, вся честная станица Курмоярская! Помолчите!

Он бьет тростью о пол и снова кричит:

— Помолчите-ста, атаманы молодцы, помолчите-ста!

Говор и шум переходит в шопот. Поднимается со своего места атаман:

— Помолчите, атаманы молодцы!

Наступает тишина и атаман докладывает:

— Вот, честная станица, Аксен Пахомович просит дать клин степовой, что возле левады, для попаса его кобылиц. Как присудите — дать, или не дать?

Зашумел снова Круг:

— Не дать!

— За что?

Тут кто-нибудь скажет:

— В час добрый!

И вдруг все согласятся:

— В добрый час! Пущай принимает!

— Что-нибудь да поставит!

Аксен Пахомович выходит на середину и кланяется Кругу, благодарит за «присуд».

Есаул вызывает обвиняемого в каком-то поступке, тот выходит, кланяется Кругу и ждет своей участи. Есаул докладывает старикам его вину.

На Кругу опять шум, крики, споры и разговоры, никто не слушает, о чем идет речь. Между тем атаман возглашает:

— Вот, честная станица, старики присудили наказать его плетьми. Как прикажете? Простить ли его или выстегать?

— В добрый час! — раздаются голоса. — Не лови рыбу в неурочное время.

— В добрый час! — кричит и молодой бравый казак, не расслышавший, о ком идет речь. Сосед хватает его за руку и говорит:

— Да что с тобой, Левонтий! Это твоего отца бить хотят. А ты — в добрый час!

Левонтий машет руками и кричит на весь Круг:

— За что батюшку сечь? Не надо!

Если казаки находили, что какое-нибудь дело не стоит внимания — они заявляли о том атаману, и тот не делал о том деле доклада Кругу. Отсюда и сложилась на Дону поговорка: «Атаман не волен и в докладе».

Так просто, по-семейному, общим дружным сбором, единою душой решали казаки на станичных кругах все свои маловажные дела. Когда же дело касалось чего-нибудь важного, затрагивавшего интересы всего Войска, постановлялось передать дело Войсковому Кругу на общее решение всем Войском.

Вскоре после славного подвига Ермака Тимофеевича и его смерти, перед Донскими казаками стали дела огромной государственной важности. Дело касалось — быть или не быть Московскому государству?

Много осторожности и глубокой мудрости показали в этом случае Донцы и вплели не одну красивую страницу в историю уже не только родного Войска, но и государства Российского.

Глава XI

Жуткие, кровавые 1584–1613 годы в Москве, Русская история назвала смутным временем.

Подлинно: все замутилось в тогдашней обширной Московской Руси: великая началась смута.

У Царя Иоанна IV кроме сына Феодора был еще Димитрий. Он жил с матерью, Марией Нагой, в городе Угличе.

Царь Феодор Иоаннович был неспособен к управлению государством, расшатанным войнами и внутренними беспорядками в последние годы царствования его отца. Тихий, застенчивый, безвластный, он любил церковные службы, да колокольные звоны и чуждался дел управления. За него правили Царством бояре. Среди них выделялся властолюбивый и твердый боярин Борис Годунов, татарского происхождения.

15-го мая 1591 года пришло известие из Углича, что 8-ми летний Царевич Димитрий в припадке падучей болезни закололся ножом.

В народе были сильно недовольны Царем Феодором Иоанновичем, вернее, его правителем Борисом Годуновым. Крестьяне были прикреплены к земле и не могли, как раньше, переходить от одного помещика к другому. В Москве из-за неудачного подвоза хлеба был такой голод, что люди умирали на улицах. Страшный пожар истребил большую часть Москвы, населенную московской беднотой.

Все это приписали Годунову. И, когда в Москве узнали о смерти Царевича Димитрия, — народная молва стала утверждать, что Царевич убит по приказанию Годунова. Указывали и на убийц.

Потом пошли темные слухи, что Царевич не был убит, что убит был другой мальчик, что Царевича верные его слуги спасли, что он где-то, до времени, скрывается, придет и спасет Русь от Годунова.

Нашлись люди, решившие использовать эти слухи. Они подыскали молодого послушника, подходившего по возрасту к убитому Димитрию — Григория Отрепьева, переправили его в Литву, и стали распространять слухи, что Димитрий жив, что подлинный царь придет спасать Русь от Годунова.

Отрепьевым заинтересовались поляки. Король польский Сигизмунд послал средства на содержание самозванца. Лжедимитрия окружили католические священники и монахи-иезуиты, обставили Самозванца с царскою роскошью, прислали ему польское войско для похода на Москву.

Все эти московские настроения доходили до донских казаков. На Дону были очень недовольны Годуновым. Это в его правление пришла от Царя Феодора Иоанновича грамота, которой запрещалось воевать с азовцами, требовалось пускать азовцев на донскую землю. Годунов запретил донским казакам ездить в Московскую землю для продажи добычи и построил крепость на Донце Царев-Борисов, где задерживали казаков, ехавших в Москву.

От Годунова в Раздоры приезжал князь Вяземский, привезший от Царя грамоту. В ней говорилось, что за борьбу с азовцами, которая может «царскому делу с Турским султаном учинить поруху», будет казакам «опала и казни и впредь к Москве вам к нам николи не бывать и пошлем на Низ Доном, к Раздорам большую свою рать и поставить велим город на Раздорах и вас сгоним с Дона, и вам от нас и от Турского Салтана где избыти? Только почнете так воровать, как ныне воруете?»

Еще был князь Волконский в Раздорах в ожидании провожатых в Азов, когда прибежал из города Серпухова казак Нехорошко Картавый, служивший с другими казаками по вольному найму в Москве и рассказал, что «в Москве их товарищам нужа великая: государева жалованья им не дают, а на Дон не пускают, а служат на своих конях и корму им не дают, и иных в холопи отдают…»

Взволновался Войсковой Круг. Особенно шумели так называемые «голутвенные» казаки, «голытьба» — казаки бедняки, жившие по-старинному набегами и добычей. Это касалось более всего их — запрещение воевать с турками, ходить на Русь продавать добычу, это они нанимались на разные службы и это их хотели в «холопи» писать.

Заговорили на Кругу и о Годуновых угрозах. Слышали, что уже и начальник в те Раздоры, что грозил Царь поставить на место казачьих Раздор, назначен — дворянин московский Хрущов.

Круг вызвал Волконского к себе и в резкой отповеди отказался дать ему провожатых в Азов.

В эту пору прибыл от Самозванца на Круг литвин Свирский с грамотой от Димитрия.

Лжедимитрий писал в ней, что он «сын Царя Белого», что «вы, казаки, вольные христианские рыцари, присягнули бы тому Царю в верности…» «помогли бы ему свергнуть раба и злодея с Престола Иоаннова».

Пошли разговоры на Кругу.

— Не по-Русскому грамота писана.

— Николи мы никому не присягали. Всегда были вольным народом.

— Назвал нас вольными христианскими рыцарями, какая же тут присяга?

— Чего доброго ждать от Бориса Годунова? Надо настоящего искать Руси царя, который не покушался бы на наши вольности, не мешал нашему делу с азовцами. Может быть, и точно Димитрий есть сын Иоаннов, а не татарин Бориска?.. Может быть, тот Димитрий-то помягче будет?..

— С Москвой нам не воевать, а пособить новому царю отчего не пособить?

— И раньше мы царям пособляли — пособим и теперь.

И было решено послать к Самозванцу выборных атаманов Андрея Корела и Филата Межакова, чтобы те атаманы доподлинно узнали, точно ли Димитрий сын Иоаннов?

Корела и Межаков увидели у Самозванца роскошь польского стана, прекрасных коней, богатые одежды, польское войско в светлобронных доспехах и самого Самозванца, молодого, приятного в обращении, смелого и радушного. Атаманов хорошо кормили и поили.

Они вернулись на Дон и рассказали о всем виденном, но сказать, подлинно ли то сын Иоаннов, не могли.

— Надо кого попросить, кто царя хорошо знал, а мы никогда царя не видали.

Рассказы Корелы и Межакова взволновали «голытьбу». Давно ожидала она хорошего похода, где можно было бы брать добычу. Казаки настояли перед Кругом, чтобы Кореле и Межакову было разрешено собрать отряд и идти к Лжедимитрию, в город Самбор. Собралось 8000 казаков, добыли коней и оружие и собрались в поход.

Когда узнали о том в Москве, послали на Дон дворянина Хрущова отговаривать казаков от похода к Самозванцу.

Казаки выслушали грамоту Бориса и сказали:

— Это ты тот самый Хрущов, кого хотели назначить начальником всего Войска Донского?

Хрущов стал отговариваться. Казаки схватили его, заковали в кандалы и повезли в Самбор с атаманом Корелой.

3-го сентября 1604 года казаки привели Хрущова к палатке Самозванца.

Лжедимитрий вышел к нему в прекрасных одеждах. Хрущов залился слезами, стал на колени и воскликнул:

— Вижу Иоанна в лице твоем! Я твой слуга навеки!

— Так о чем же нам теперь говорить, — рассуждали казаки. — Ему виднее, чем нам.

Обо всем отписали в Войско, и Круг решил послать еще 4000 казаков с Дона в помощь Самозванцу.

Эта казачья сила явилась главной опорой Самозванца.

Когда высланный от Бориса Годунова большой отряд воеводы Мстиславского опрокинул польскую рать Лжедимитрия, на Мстиславского неожиданно ударили Донцы, и Мстиславский стал отходить к Москве.

13-го апреля 1605 года в Москве скончался Борис Годунов, не сумев окончить смуты. На московский престол вступил сын Годунова, юный Феодор. Недолго процарствовал он. Слухи о приближении Самозванца дошли до Москвы. Чернь московская взволновалась, ворвалась в Кремль. Федор и его мать Мария Годунова были убиты.

В эту летнюю пору Самозванец в Туле принимал перебегавших к нему Московских бояр. Приведший к нему новое Донское подкрепление атаман Смага Степанович Чершенский был принят «прежде московских бояр».

Донские и запорожские казаки окружили Самозванца во время приема бояр, и при Лжедимитрие «лаяли и позорили бояр».

И сам Лжедимитрий «наказывавше и лаяше бояр якоже прямой царский сын и срамиша их за то, что они признали его позже казаков и простого народа…»

20-го июня 1605 года Самозванец во главе польской и казачьей конницы вступил в Москву.

В Москве Лжедимитрий «боярские дворы и животы (крепостных), и поместья, и вотчины роздал худым людям и казаком Донским и Запорожским». Казаки тех даров от Самозванца не приняли.

По свидетельству Палицына, «атаман Корела расхаживал по Москве и чудил, говоря, что он презирает блага мира сего. Тогда от злых врагов — казаков и холопей все умные только плакали, не смея слова сказать; только назови кто царя (Лжедимитрия) разстригою — тот и пропал…»

Самозванец послал в Войско знамя и требовал, чтобы войско Донское принесло ему присягу на верность. Но Войско того знамени не приняло и присягу принести отказалось. Службу у Самозванца атаманов Корела и Межакова Войско рассматривало, как их частное дело. И раньше так бывало, что казаки ходили служить даже и в иностранные государства — это не нарушало самостоятельности войска Донского.

Недолго, менее года, процарствовал Лжедимитрий в Москве. Только первые дни он был ласков и милостив к простому народу. Вскоре наехали в Москву гордые польские паны, приехала невеста Самозванца, польская княжна Марина Мнишек, с нею католические ксендзы и иезуиты. По городу пошли слухи, что Русский народ и казаков будут обращать в католическую веру. Москва возмутилась, собралась около любимого в народе боярина Василия Шуйского. Вооруженная толпа 17-го мая 1606 года ворвалась в Кремль, растерзала Лжедимитрия и прах его развеяла по четырем ветрам. Не оборонило его польское войско.

Царем в Москве стал Василий Иванович Шуйский.

Глава XII

В дни убийства Лжедимитрия донских казаков в Москве не было. Большая часть их с атаманом Корелой, получив награду за помощь, осенью 1605 года, отправилась на Дон. Человек 500 настоящих гулебщиков с атаманами Межаковым, Епифанцем, Коломной, Романовым и Козловым стали казачьим станом недалеко от Москвы, следя за тем, что делалось в Москве и отписывая о событиях в Войско.

Доклад в Раздорах, на Кругу, атамана Корелы слушали с громадным вниманием.

Первый раз донским казакам пришлось сражаться против Московской рати. Случалось и прежде, когда ходили они разбойничьими ватагами по Волге нападать на стрельцов, сопровождавших товары, но то были небольшие схватки, где все решалось быстро, круто и кроваво.

Рассказ казаков о битве 21-го января 1605-го года у села Добрынич, которую они наблюдали со стороны, когда они видели, как Царское войско сначала было опрокинуто запорожскими казаками и польской конницей, но не бежало, как воевода Мстиславский скоро устроил Московские полки и встретил полки Самозванца залпом из 12 000 ружей, после чего поляки и запорожцы стали отступать, запорожская пехота была истреблена; Лжедимитрий на раненом в ногу коне бежал и попался бы в плен, если бы его не выручили донские казаки.

Рассказ об осаде города Кромы, где Донцы атамана Корелы и небольшая Русская дружина Григория Акинфиева оборонялись от стотысячного войска Мстиславского, где один дрался против десяти, заставил казаков призадуматься.

«Худой мир лучше доброй ссоры» — так думали казаки, слушая о силе Московских войск. Москва сильна и средствами, и землями, и людьми. А говорится — «с сильным не борись, с богатым не судись».

Окруженная со всех сторон врагами «земля казачьего присуда» может существовать только тогда, когда подле нее будет кто-то сильный и могущественный, кто поможет казакам в случае беды. Военные припасы, хлеб и одежда получались казаками от Московского Царства, с Московскими людьми торговали казаки, продавая заграницу своих земель добычу, полученную в набегах, рыбу и соль.

Пахать самим землю? Обратиться в мужиков-земледельцев? Перестать быть казаками, перестать «казаковать», стать ремесленниками? Претило это казакам. Не хотели они расставаться со своею военною жизнью, со славою побед и набегов.

Так жить можно лишь тогда, когда было какое-то неписанное соглашение с Москвою Царей и Великих Князей Иванов и Василиев, когда разрешалось казакам бороться с азовцами, когда на них возложено было охранение Московских южных рубежей, разведка и провожание Московских послов и торговых людей к Крымцам и Туркам.

Ныне — в Москве поляки; католики, схизматики, надменные ляхи, презирающие казаков. С польскою Москвою нельзя жить и дружить. Идти под самого короля Сигизмунда, искать помощи и защиты у Польши еще того хуже. Много наслышаны были от Запорожцев Донцы, что такое польская власть. Переходить к своему злейшему врагу, с кем всегда боролись Донцы, к Турецкому султану?..

Ясным было одно — без Москвы казакам не жить. Худо ли, хорошо ли с Москвою, мать или мачеха Москва, но нужно идти с Москвою. Нужно помочь тамошним людям преодолеть смуту и заслужить перед Москвою, чтобы жить по-прежнему.

Знали казаки, что смута в Московском царстве продолжалась.

Поляки и Московские бояре, завистники Василия Шуйского пустили слух, что в Москве был убит не Лжедимитрий, но какой-то немец, что Лжедимитрий спасен. В стане польском появился новый Лжедимитрий — Лжедимитрий II. Он шел с польскими полками Гетмана Рожинского на Москву и стал в укрепленном лагере у села Тушина. В Москве назвали его «Тушинским вором». Часть донских казаков с атаманом Епифанцем явилась в Тушино, и, увлеченная обещаниями наград от польских воевод Сапеги и Лисовского, согласилась принять участие в осаде Троице-Сергиевой Лавры. Казаки неохотно пошли на это. Поляки, считая Епифанца человеком неверным, решили отделаться от него и убить его. Казаки узнали про это. Зашумел Донской казачий стан. Казаки собрались в круг и вынесли постановление: «Не делать зла царствующему городу Москве и стоять с православными заодно на иноверных».

Ночью Донцы поседлали коней и ушли из польского стана на Дон. Литовская конница догнала Епифанца на реке Клязьме у деревни Вохпы. Начались переговоры. Казаки были непреклонны в своем решении; Литовцы хотели обезоружить Донцов, но те не дались. Отряд Епифанца пошел на Дон, выделив небольшие силы для наблюдения за тем, что будет дальше. Во главе этого наблюдательного отряда стал атаман Межаков.

Он донес в Войско, что на Московское Царство с большим войском идет польский король Сигизмунд. Московские города один за другим сдаются ему. К Сигизмунду прибыли московские бояре просить короля, чтобы в Москве царствовал его сын королевич Владислав. В августе бояре, сдаваясь на милость полякам, писали в договоре: «На Волге, на Дону, на Яике и на Тереке казаки будет надобе или ненадобе, о том Государю Королевичу говорить с бояры и с думными людьми, как будет на Государстве…»

Самое существование казачьих войск становилось под вопросом. Бояре московские предавали казаков.

На Дону собрали большое войско и с атаманами Марковым и Епанчиным послали на поляков.

Слухи о таком предательстве Московских бояр дошли и до отряда Межакова. Они взволновали казаков, но еще более взволновали их грамотки, посылаемые из Троице-Сергиевой Лавры монахом Авраамием Палицыным, с беспощадною правдою писавшем о несчастиях Московской земли.

«Отечество терзали более свои, нежели иноземцы», — писал Палицын, — «наставниками и предводителями ляхов были наши изменники. С оружием в руках ляхи только глядели на безумное междоусобие и смеялись. Оберегая их в опасности превосходным числом своим, Русские умирали за тех, которые обходились с ними, как с рабами. Вся добыча принадлежала ляхам и, избирая себе лучших юношей и девиц, они отдавали на выкуп ближним и снова отнимали их. Многие гибли уже не за отечество, а за свои семейства: муж за жену, брат за сестру, отец за дочь. Милосердие исчезло: верные царю люди, взятые в плен, иногда находили в ляхах жалость и уважение; но Русские изменники, считая их противниками царя Тушинского, подвергали жестокой смерти: кидали в реки, расстреливали из луков, перед родителями жгли детей, носили их головы на саблях и копьях, младенцев разбивали о камни. Смотря на это, сами ляхи содрогались и говорили: — что же будет нам от россиян, когда они и друг друга губят с такой лютостью? В этом омрачении умов все хотели быть выше своего звания: рабы — господами, чернь — дворянством, дворяне — вельможами. Не только простые простых, но и знатные знатных обольщали изменою. Вместе с отечеством гибла и церковь. Храмы были разоряемы. Скот и псы жили в алтарях, воздухами и пеленами украшали коней, из чаш со святыми Дарами пили, на дискос клали мясо, на иконах играли в кости. Священников и иноков жгли огнем, допытываясь сокровищ. Города пустели. Могилы, как горы, везде возвышались. Граждане и земледельцы укрывались в дебрях, в лесах и болотах. Грабители, чего не могли взять с собою, сожигали дома и все, превращая Россию в пустыню…»

Жесткие и правдивые слова грамоток доходили до сердец многих и многих Русских. Все видели развал кругом. Раздавались голоса: «Нужно нам всем, православным, восстать и прекратить это ужасное зло. Нельзя этого терпеть дальше…»

В Нижнем Новгороде купец Козьма Минин собирал пожертвования на вооружение и содержание ополчения. Кто что мог несли ему. Отдавали крестильные кресты, несли обручальные кольца, женщины приносили свои украшения, поднимался народ. Собирались люди, готовые жертвовать собою за Родину. Во главе ополчения стал доблестный князь Пожарский и повел ополчение на выручку Москве.

Не остались равнодушными к этому освободительному движению и Донцы атамана Межакова. Межаков явился к Ляпунову и сказал, что Донцы готовы постоять за Русь и за веру православную.

Стан Ляпунова полнился разными людьми. Пришли к Ляпунову и недавние сторонники Лжедимитрия, князь Димитрий Трубецкой и Заруцкий, называвшие себя «казацкими атаманами». Они привели с собою Московскую чернь, беглых воров и разбойников.

10-го декабря 1610-го года Лжедимитрий II был убит. Поляки короля Сигизмунда заняли Москву.

В начале марта 1611-го года, не дожидаясь распутицы, разные ополчения пошли к Москве. Пожарский ворвался в окраины города. Москвичи заволновались. Народ, стрельцы и ополченцы князя Пожарского загнали было поляков в Кремль. Москва горела в разных местах.

Ляпунов пошел к Москве с юга. В его стане было неблагополучно. Единственною твердою и дисциплинированною частью у него были Донцы атамана Межакова. Все остальные занимались грабежами и пьянством. Ляпунов пытался восстановить порядок, но люди Заруцкого заволновались и решили его погубить. В стане Заруцкого была составлена поддельная грамота будто от Ляпунова, где говорилось: «…Казаки — враги и разорители Московского Государства. Их следует брать и топить, куда только они придут. Когда, Бог даст, Московское Государство успокоится, тогда, мы истребим этот злой народ».

Донцы, прочитав эту грамоту, возмутились, собрались на круг и потребовали к себе Ляпунова. На круг явились и люди Заруцкого. Ляпунов пытался оправдаться, но люди Заруцкого стали наседать на него со своими обвинениями. Произошла свалка, и Ляпунов был на кругу зарублен.

Когда слух об убийстве на казачьем кругу Ляпунова распространился по Руси восточные и северо-восточные города послали грамоты: «Казаков в города не пущати… а выбрати бы нам на Московское государство Государя всею землею Российския державы; а будет казаки учнут выбирати Государя по своему изволению одни, не сославшася со всею землею, и нам того Государя на Государство не хотети…»

Под влиянием этих грамот Межаков с Донцами стал под команду Трубецкого и Заруцкого.

Глава XIII

Ни князь Димитрий Трубецкой, ни Заруцкий не могли справиться с набранным ими ополчением. Беглые холопы, равнодушные к судьбам Российским, тупые и жадные, не понимали величия совершавшегося вокруг них. Они могли только пьянствовать и грабить население. Они называли себя — «казаками». И это было оскорбительно для Донцов Межакова. Донцы старались держаться в стороне от этой рати Трубецкого.

Оттесненный от Москвы к Ярославлю князь Пожарский, 20-го августа 1612-го года подошел к Москве и остановился в пяти верстах от города, на реке Яузе.

Князь Трубецкой, стоявший под Москвой, послал гонцов к Пожарскому звать князя к себе, чтобы вместе идти на Москву.

Из стана Пожарского ответили: «Отнюдь не бывать тому, чтобы нам стать вместе с ворами казаками».

Трубецкой и его «казаки» обиделись и остались стоять неподалеку от Пожарского по другую сторону реки Яузы, наблюдая за его действиями, но не принимая участия в боях.

Князь Пожарский приступил к осаде Москвы.

Польский гетман Ходкевич спешил на помощь полякам, засевшим в Москве. Вечером 21-го августа Ходкевич занял Поклонную гору, на рассвете 22-го перешел через Москва реку и атаковал ополчение князя Пожарского. С восхода солнца, в продолжение семи часов, поляки бились с ополченцами.

Князь Трубецкой, его начальники и Межаков, наблюдали за боем. Они смеялись над неудачами Пожарского.

— Так им и надо. Богаты пришли из Ярославля! Отстоятся и одни от гетмана.

Солнце перевалило за полдень. Полки Пожарского отступали к стенам Москвы. Польские конные латники понеслись в атаку на мужицкую конницу Пожарского. Та не приняла атаки и стала покидать коней для пешего боя. Поляки врубились в мужицкие ряды.

Возмущенный видом этого избиения Русских поляками, Межаков подошел к князю Трубецкому и сказал:

— От вашей нелюбви к Московскому государству пагуба становится!

Вскочив на коня, он помчался к своим донским полкам и понесся с ними на поляков.

Атакованные сзади поляки смешались, повернули и ушли за Поклонную гору. На другой день Ходкевич, силы которого были потрепаны в бою, пошел от Москвы.

Перед Пожарским были лишь небольшие силы поляков, крепко засевшие в Кремле. Они ожидали помощи от короля Сигизмунда.

Пристыженный Межаковым, князь Трубецкой примирился с князем Пожарским, и оба ополчения пошли на Москву.

У Волоколамска король Сигизмунд был разбит донскими казаками атаманов Маркова и Епанчина и бежал до самой границы Польши, неотступно преследуемый Донцами. В эту пору сложилась поговорка: «Пришли казаки с Дона — погнали ляхов к дому…»

22-го октября войска князя Пожарского приступом взяли предместье Кремля Китай-город. Вскоре над Кремлем показалось белое знамя — поляки сдавались Пожарскому. В Кремле нашли поруганные святыни церкви, котлы с человеческим мясом и изголодавшихся поляков. Мерзость запустения была в Москве.

Нужно было приступать к строительству Москвы. Князь Пожарский, Трубецкой, прибывшие из Троице-Сергиевой Лавры монахи архимандрит Дионисий и келарь Авраамий выпустили воззвание, призывая поместных людей на Московский Земский Собор для решения государственных дел.

Келарь Авраамий приехал к атаману Межакову и привез ему золотую и серебряную церковную утварь в награду за помощь Московскому ополчению. Атаман Межаков отказался принять церковное достояние.

— Донцы, — сказал он, — почитали своею обязанностью и долгом помочь Москве. Не ради награды шли они на бранный труд. Они поклялись, не освободивши Москвы, не идти на Дон.

Среди полков Московского ополчения донские казаки были самою лучшею, верною и дисциплинированною частью. Они стали в ту пору первыми людьми в Москве. Боярский сын Иван Философов в конце ноября 1612 года показывал полякам: «Бояре и лучшие люди хотят на царство Владислава, но прямо говорить не смеют, боясь казаков. А казаки-де говорят, чтоб обрать кого из Русских бояр и примеривают Филаретова сына и Воровского Калужского. И во всем — де казаки бояром и дворяном сильны, делают что хотят…»

21-го февраля 1613 года Земский Собор собрался в Москве. Первым делом было приступлено к избранию Царя. Между боярами было большое волнение — каждый имел своего ставленника. Многие тянули к польскому королевичу. Стали подавать голоса. Первым выступил Галицкий дворянин и сказал, что «быть на царстве Михаилу Феодоровичу Романову».

Раздались в собрании сердитые голоса:

— Кто принес?

— Откуда?

— Молодший помеж боярских родов. Есть и познатнее, и постарше.

В разгар этих пререканий из рядов выборщиков вышел донской атаман Межаков и подошедши к столу, за которым сидел князь Пожарский положил записку.

— Какое это писание ты подал, атаман? — спросил Пожарский.

— О природном царе Михаиле Феодоровиче Романове, — громко ответил Межаков.

Летописец, записавший действия и постановления Собора отметил: «Прочетше писание атаманское, бысть у всех согласен и единомыслен совет…»

Иначе и не могло быть. В тогдашней разнузданной и разноголосой Москве, полной всякой преступного сброда, единственной силой, с которой считались и которой боялись, были донские казаки. Так много они в ту пору сделали для спасения земли от поляков. Поляки же прямо уверяли, что «Михаила выбрали не бояре, а взбунтованное казачество».

После выборов Царя Собор не разъехался, но приступил к решению многих дел, возникших в пору смутного времени. Между ними была и жалоба донских казаков на то, что «казаками» называют всяких воров и разбойников и этим порочат имя казака.

Собор разобрал эту жалобу, и в сентябре 1613 года вынес постановление: «К атаманам и казакам, которые стоят в уездах и Государеву землю пустошат послать людей от Собора и предложить тем атаманам и казакам, которые хотят отобратися от воров, имен своих списки прислать к Государю и идти на Государеву службу, за которую царь пожалует их денежным жалованьем. Верным казакам стоять за один и над ними промышлять для того, что они пуще и грубнее Литвы и немец и „казаки“ тех воров не называть, чтобы прямым атаманам, которые Государю служат, тех воров казачьим именем безчестья не наносить…»

В Москве на Красной площади, стоял прекрасный памятник князю Пожарскому и Козьме Минину, спасителям Москвы.

Памятника Феофилакту Межакову и его Донцам Москва нигде не поставила.

Историк В. Ключевский пишет: «…Повернувшись лицом на запад к своим колониальным богатствам, к своей корице и гвоздике, Европа чувствовала, что сзади, со стороны Урало-алтайского востока, ей ничего не угрожает и плохо замечала, что там идет борьба, что переменив две главные боевые квартиры на Днепре и Клязьме, штаб этой борьбы переместился на берега Москвы, и что здесь в XII веке образовался центр государства, которое, наконец, перешло от обороны в наступление на азиатское гнездо, спасая европейскую культуру от татарских ударов. Так мы очутились в арьергарде Европы, оберегали тыл европейской цивилизации. Но сторожевая служба везде неблагодарна и скоро забывается, особенно, когда она исправна; чем бдительнее охрана, тем спокойнее спится охраняемому, и тем менее расположены они ценить жертвы своего покоя…»

Эти слова историка Ключевского в полной мере можно отнести к отношениям Московского государства к Донскому войску. «Самодурью» образовавшееся на юге России казачье государство стало прочной охраной и защитой России, не раз являлось спасителем ее, но «сторожевая служба везде неблагодарна и скоро забывается…» Москва очень скоро забыла жертвы и подвиги охранителей своего степного юга.

Войско же Донское в ближайшие годы показало, на какие величайшие подвиги способно оно ради спокойствия, тишины и неприкосновенности Русских рубежей.

Глава XIV

Вскоре после окончания Земского Собора на Дон из России был послан от Царя Михаила Феодоровича дворянин Опухтин с наказом спросить на Кругу «атаманов и казаков всего великого Войска Донского от Государя о здоровьи». Опухтин передал войску Царскую грамоту и Государево знамя. С войска было снято объявленное в 1600 году запрещение ездить в Россию и было дано разрешение на беспрепятственный «проезд с Дона в Русские украинные (пограничные) города к „родимцам“ с товаром и без товара».

Россия окончила первую польскую войну (1613–1618 гг.) временным перемирием в Деулине на 14 ¹/₂ лет. Северская и Смоленская области остались в руках поляков. Королевич Владислав величал себя (хотя и в Варшаве!) Московским Царем. Поляки отказались признать Михаила Феодоровича Царем.

Мужественная оборона Пскова остановила продвижение шведов к Москве и дала возможность России и в 1617 году заключить со шведами Столбовский вечный (?) мир. Россия была отброшена от Балтийского моря. Шведский король Густав Адольф с великим торжеством заявил шведскому сейму: «Ныне без нашего позволения на Балтийском море не появится ни одна Русская лодка: озера Ладога и Пейпус, болота в тридцать миль шириною — надежные крепости — отделяют нас от Русских. Не так-то легко будет им теперь перескочить через этот ручеек».

На юге по-прежнему грозила Турция. Донские казаки продолжали промышлять под Азовом и не прекращали морских поисков на Черном море. Там шла непрерывная малая война. Обеспокоенный этим Царь Михаил Феодорович в 1617 году писал турецкому султану Ахмету:

«Мы вам Ахмет салтанову величеству, про тех воров, про Донских казаков, объявляем, что тут на Дону живут наших государств воры, беглые люди и казаки вольные, которые бегают от наших государств, заворовав от татьбы и от разбои, и от всяких смертных вин, боясь от нас смертной казни, и тут, на Дону живучи, воруют, сложася, ссылаяся с запорожскими черкасы; по повелению недруга нашего польского короля, в смутное время с польскими и литовскими людьми и с запорожскими черкасы наши великие Российские государства воевали и многие места запустошили и единоплеменную крестьянскую кровь розлили и многую смуту те воры, называюси воров своею братьею, государскими детьми, учинили. По окончании польской войны мы на тех воров пошлем рать свою и с Дону их велим сбить…».

Давно ли этих самых воров Царь Михаил Феодорович в грамоте 1614 года именовал: «Великия Российские Державы и Московские области оберегатели»; тогда это было «все великое войско Донское» — теперь, четыре года спустя, когда чуть-чуть замирилась Русская земля, это были воры, которых собирались сбить с Дона ратью!

Донцы узнали про это письмо турецкому султану. Они озлобились, и не на Москву! — трезвым умом своим казаки понимали, что нелегкое было положение Москвы, но злобились на турецкого султана за его жалобы на них. Донцы усилили набеги на крымцев и турок. Они взяли на малоазиатском берегу крепость Трапезунт, подходили к Азову, взяли азовскую сторожевую башню на реке Каланче, сняли с нее пушки и перебили караул. Крымский султан Махмуд Гирей жаловался на казаков, что те взяли город Старый Крым и разграбили его.

Русское правительство приняло ряд мер против казаков. Зимовая станица в Москве (посольство) атамана Алексея Старова была схвачена и сослана в монастырь на Бело-озеро. В силу этих наказаний Донской атаман Епифан Радилов по решению Войскового Круга отдал «крепкий наказ»: «От сего времени впредь и навсегда, чтобы никто с Дона не ходил для воровства на Волгу; а ежели кто объявится на Дону, и тому быть казнену смертью…»

Отписали об этом решении и Волжским казакам, но те донские грамоты изодрали и ответили, что «нам-де Донских казаков не слушивать…»

Эта песня-былина точно и верно передает событие огромной важности, бывшее на Кругу в Монастырском урочище в 1630 году. От турецкого султана был в Москве посол грек Фома Кантакузен. Он жаловался на казачьи разбои и сказал действительному правителю России отцу Царя Михаила Феодоровича, патриарху Филарету, что, если царь не угомонит казаков, султан возьмет Дон себе и разрешит казакам грабить Московскую землю.

Московское правительство сослало в ссылку казаков, сопровождавших Кантакузена, и на Дон не послало обычного жалованья. Для увещания казаков вместе с ехавшим обратно в Турцию послом был послан на Дон посол Савин с воеводою Иваном Карамышевым с 700 стрельцами.

Прибытие на Дон, неизвестно для чего, Русского войска смутило казаков. В Монастырском городке был собран Круг.

Карамышев благополучно на лодках дошел до устья реки Маныча и остановился у Орехова ярка, недалеко от Монастырского городка.

Посол Савин потребовал атаманов и казаков в свой стан для выслушания Царской грамоты. Воевода Карамышев похвалился, что он без всякого Царского указа напоит казаков допьяна и перевешает.

Атаман послал к Орехову ярку войскового дьяка разъяснить послу, что по войсковому обычаю — царский посол должен сам явиться на Круг, и там, в присутствии всего войска, прочитать грамоту. Савин согласился.

Он отправился с Карамышевым, Кантакузеном и стрелецким караулом в Монастырский городок. Там он передал царскую грамоту атаману, а тот войсковому дьяку.

Густою вооруженною толпою стояли казаки на пространном майдане. В раскаленный знойный степной воздух тяжело падали слова Царских упреков и обвинений.

Набеги на Азов. На Крым. На турецкие малоазиатские земли. Царь и патриарх требовали от Донских казаков, чтобы они учинили крепкий мир с азовцами и под начальством турецких пашей шли на войну с поляками.

— Ка-ак!? — точно не дослышав, вздохнул весь Круг.

Кто-то повторил громко и раздельно:

— Под начальством турецких пашей? Да что же это такое?

Посол Савин принял от дьяка грамоту и сказал:

— Слышали Царское слово? Пока вины своей не исправите — царского жалованья вам не будет.

— И не надобно!..

— Сами, что нужно, добудем, — раздались отдельные выкрики.

И вдруг точно потревоженный рой пчел загудел и зашумел войсковой Круг. Приехавшие с Московским послом провожатые казаки, волнуясь, рассказывали, что по требованию Фомы Кантакузена 60 казаков зимовой станицы сослано в ссылку.

Все шумнее и грознее становилось на Кругу.

Донской атаман взялся рукою за шапку.

Звонкими голосами закричали войсковые есаулы:

— Помолчите, атаманы молодцы! Атаман трухменку гнет!

Войсковой круг смолк. Атаман, а за ним и все казаки, обнажили головы. Только воевода Карамышев стоял в шапке.

— Войско Донское, — сказал атаман. — Молить Бога о многолетнем здравии Царя и Патриарха не перестанет. С воеводами Царскими, но не с пашами басурманскими мы готовы идти против всякого врага поголовно. И головы свои за Царя сложим, как и допреж слагали. По воле Государя с азовцами помиримся и послов до Азова с честью проводим.

Жуткая, напряженная тишина стояла на Кругу. Слышно было, как дышали казаки. Они остро смотрели то на атамана, то на Савина, то на Кантакузена.

— На море ходить перестанете? — строго спросил Савин.

— Не ходить на море нам нельзя, — ответил атаман. — Казаки на море против басурман ходят потому, что иначе кормиться нечем. Без добычи казаки будут наги и босы. Царского жалованья мы давно не получаем, и сейчас его с вами не прислано. Азовцы сами на нас ходят, переступают наши рубежи и уводят наших в полон.

— Что там тюшманится с ними? — раздался чей-то зычный голос. — Разве это царские слуги? Когда грамоту царскую читали, весь Круг шапки посымал, а воевода царский шапки не снял.

— Важный какой — выше Царя себя почитает.

— На Азов не ходить? Эка какой нам указ!..

— Какие указчики приехали!..

— Захотим, и на Азов пойдем. Фомкиных наветов не испугаемся.

— Таких наветчиков в куль да в воду.

В знойном воздухе выблеснули молниями выхваченные из ножен клинки. Напряженно и душно стало на Кругу.

— Из-за его шестьдесят наших казаков томятся в ссылке!

— Нашего посла, атамана Старова, посадили в темницу. Разве так в христианских странах водится?

— Воевода их первый зачинщик. Его первого в воду.

— Ишь какой! Похвалялся напоить казаков пьяными и повесить их.

— А ну напой попробуй!

— Чини расправу в Москве, а тут тебе делать нечего. Стрельцов понавел и думает чего!

— Стоит в шапке, закуся бороду!

Как бурный поток прорывает плотину, так и тут среди шума и отдельных выкриков вдруг несколько казаков выбежали из круга, распихали растерявшихся стрельцов, схватили Карамышева, изрубили его шашками и бросили в воду. Атаман и есаулы с трудом удержали казаков, чтобы они не сделали того же с Савиным и Кантакузеном. Он поспешил распустить Круг и назначил большой отряд для проводов послов.

Как быстро вспыхнули под влиянием незаслуженных оскорблений и требований казаки, так быстро они остыли и сознали свою вину. Войско отписало по поводу случившегося на Кругу в Москву: «…И, приехав тот Иван Карамышев нас, холопей, хотел казнью смертной казнить, вешать и в воду сажать, и кнутьями достальных быить, и мы, холопи, твоего государева указу и грамоты на это у Ивана Карамышева не поединожды спрашивали, и он ответил: „Нет-де у меня государевой грамоты и ни наказу, своим злохитроством и умышленьнем без всякой винной вины хотел казнить, вешать и в воду сажать и кнутьем бить и ножами резать, а сверх того, Иван Карамышев, учал с крымскими и ногайскими людьми ссылаться, чтобы нас всех побить и до конца погубить и разорить и искоренить и городки наши без остатку пожечь, чтобы наше, донских атаманов и казаков на Дону и по заполью, везде имя казачье не именовалось… и мы, холопи твоя, видя его, Иваново, над собою злохищрение от горести душ своих, за его великую неправду того Ивана Карамышева обезглавили. Будет, Государь, мы тебе на Дону реке негодны и великому твоему, государеву, Российскому Московскому государству неприятны, тебе и всей земле ненадобны, и мы тебе, государю, не сопротивники: Дон реку от низу до верху, и речки запольные все тебе, Государю, до самых украинных городов крымским и ногайским людям распространим, все очистим, с Дона реки сойдем…“»

Вот этого-то последнего Москва и боялась больше всего. Гневаясь на самоуправство Донцов, Царь и Патриарх сознавали, какое громадное значение имеет это самовольное, самостоятельное государство на южном степном рубеже Российского государства.

Москва прервала отношения с войском. На угрозу Донцов оставить Дон российское правительство приняло меры: атаман зимовой станицы Наум Васильев и с ним 70 казаков были «все по городам разсожены и показнены и иные перекованы, пометаны в заключение и помирали голодною смертью».

Обычное московское жалованье не было послано на Дон ни в этом, ни в последующие годы. Донское войско было предоставлено само себе.

В эти грозные годы, как никогда раньше, на небывалую высоту поднялся воинственный дух казаков. Донцы не винили Российское государство в наложенных на них наказаниях — они считали, что во всем этом виноваты турки, которые ставили Москву в необходимость преследовать казаков. Мудрое и великое решение в эти дни вынес Донской войсковой Круг — нужно уничтожить турецкое гнездо в устьях Дона — нужно завоевать Азов!

Глава XV

Нашелся, видно и точно между донскими казаками «тума» — изменник, который передал азовцам сокровенные думы казаков. Азовцы стали укреплять город. Высокие каменные стены были обновлены. Вокруг них прокопали глубокие рвы, которые наполнили водою, за ними насыпали земляные валы, по углам поставили каменные башни с бойницами. Внутри города был выстроен прочный замок — Кремль, куда должен был укрыться гарнизон, если бы казакам удалось ворваться в город. По берегам Дона впереди крепости были построены башни — форты. Отборный четырехтысячный отряд янычар был прислан на усиление азовского гарнизона. Река Дон была перегорожена цепями. У башень-каланчей поперек реки были протянуты канаты и к ним привязаны колокола, чтобы, если кто ночью попытается плыть вниз по Дону, звон колоколов возбудил бы внимание стражи.

По тогдашнему времени Азов была очень сильной крепостью. Среди казаков были старики, слышавшие рассказы о штурме Казанских твердынь Российскими войсками Царя Иоанна IV, они слышали о подкопной войне, о кровавых штурмах, о взрывах бочек с порохом, о всех тогдашних «хитростях» крепостной войны. Донцы понимали трудность задуманного предприятия. Они вдумчиво и осторожно готовились к атаке Азова. В ту пору в Монастырском городке проживал немец Иван Арадов, знавший окопное дело, ученый-математик и артиллерист, приставший к казакам в годы Смутного времени. Казаки привлекли его к работам.

Весною 1637 года на Монастырском Яру собрался Круг для решения «Войскового дела». Возвращавшиеся с набега с Черного моря Запорожские казаки были приглашены на Круг.

После обычных молебна и приветствий съехавшимся казакам Донской атаман Михайла Иванович Татаринов обратился к притихшему в торжественной тишине Кругу со следующими словами:

— Атаманы и казаки! Все великое войско Донское! Совершим подвиг, смоем многие наши вины перед Государем Московским. Откроем Москве свободный доступ к синему морю. Пойдем посечь басурман, взять город Азов и утвердить в нем православную веру!

— В час добрый! — раздался одинокий голос, и вдруг разом восторженно зашумел весь собравшийся народ.

— В добрый час! — гулом пронеслось по Кругу, и не скоро удалось войсковым есаулам успокоить казаков. В затихшем Кругу атаман обратился к Запорожскому Кошевому.

— Путь ваш далек и опасен. У нас запасов много, оставайтесь у нас. Пойдем вместе на Азов, найдем там богатую добычу, откроем пути в дальние моря, где станет нам свободно гулять.

Запорожцы поклялись идти заодно с Донцами, и до смерти воевать с басурманами.

Походным атаманом был избран войсковой атаман Михаил Иванович Татаринов.

У Донцов не было стенобитных тяжелых пушек, и всю тогдашнюю донскую артиллерию составляли четыре легких пушки-фальконета. Брать Азов нужно было открытою силою. Одна часть казаков была отправлена к Азову на лодках по Дону, другая, больгая, на конях по степи.

Казаки, шедшие на ладьях, сняли турецкую стражу, порвали цепи, прошли до самого моря и отрезали Азов от морских сообщений.

Конные полки подошли к Азову и окружили крепость. Разбить азовские стены фальконетами было нельзя, поэтому было решено подкатить к крепостным стенам туры, наполненные землею, забросать из-за них турок каменьями и стрелами, и броситься с насыпанных валов на крепость в шашки.

Казаки вели три недели земляные работы. Турки обстреливали казаков из прекрасных по тому времени пушек. Они толпами стояли на стенах и кричали казакам:

— Сколько вам под Азовом не стоять, а его, как ушей своих, не видать.

Первые штурмы казаков были отбиты с большими потерями для казаков.

По совету Ивана Арадова было решено подвести подкоп под Азовские стены, взорвать их, как это было сделано в Казани, и тогда кинуться пешими и конными полками в пролом. Тайно, издали, повели подкоп, а пока что для отвлечения внимания турок казаки наездничали подле Азовских стен и переругивались с турками.

— Стойте под Азовом, сколько хотите, — кричали турки. — Города ничем не возьмете. Сколько в стене каменьев, столько ваших голов ляжет под ним!

17-го июня 1637-го года подкоп был окончен. На рассвете, 18-го июня, грозный гул страшного взрыва раздался по степи и покатился перекатистым эхом по Дону. Азовские стены надломились, взлетели на воздух, и в белых пороховых дымах грудой камней упали на землю… Конные полки кинулись в пролом. Одновременно Донская пехота с штурмовыми лестницами побежала к оставшимся целыми стенам.

Янычары встретили казаков частой стрельбой из ружей и луков. Со стен сталкивали казаков, рубили их саблями, закидывали камнями, сыпали в глаза песок, лили на головы кипяток и расплавленное олово. Ничто не могло остановить стремительности штурма. Конные части ворвались в город. В узких улицах шла беспощадная рубка. Пехота спрыгивала со стен и вступала в рукопашный бой. Каждый дом, каждый квартал приходилось брать силою. Вспыхнули по городу пожары. Серый дым горящего дерева смешался с белыми пороховыми дымами ружейных выстрелов и пополз по улицам. Убитые казаки и янычары покрывали мостовую. От крови скользкими стали каменья. К вечеру часть гарнизона укрылась в замке, другая бежала в степь. Казаки погнались за ними и в лихой атаке изрубили турок.

Три дня и три ночи шла осада замка. Наконец, удалось таранами сбить замковые ворота, через сухой ров ворваться в замок и перебить его защитников.

Азов был взят!

18-го июня 1637 года Донское войско совершило самый блестящий свой подвиг — открытой силой взяло сильную турецкую крепость.

Три года казаки устраивались в Азове, и 10-го сентября 1640-го года отписали в Москву: «…Взяли мы Азов, вам, государям, в отчину… Бьем челом тебе, праведному государю, городом Азовом со всем градским строением… А мы не горододержцы».

Казаки понимали — взятие и удержание Азова означало для них серьезную войну с турками. У турок было все: огромное войско, пушки, порох, ядра, снаряды — у Донцов было только великое мужество, храбрость, пылкость, любовь к родине и гордости своим Тихим Доном. Наставал час расплаты. Нужно удержать Азов от громадных турецких сил, нужна была помощь, и кто же даст эту помощь, как не Москва?

Москва отказала в помощи Донскому войску.

Глава XVI

Как только весть о подвиге, совершённом Донскими и Запорожскими казаками, о взятии Азова, дошла до Монастырского городка, по приказу оставшегося там наказного атамана, все Войско с его управлением перешло в Азов. Приехали жены казачьи, и с женским казачьим уменьем и любовью впряглись в нелегкую работу приведения Азова в чистоту и порядок. Первый раз у казаков был настоящий город, окруженный каменными стенами, с каменными домами в два и три яруса, с величественным замком — Кремлем, с мощеными камнем улицами, город с башнями по краям, крепость с глубокими каменными большими пороховыми погребами, с остатками стоявших в Азове с древних времен греческих храмов св. пророка, Предтечи и Крестителя Иоанна и святителя Николая Чудотворца.

Прежде всего перевязали и устроили раненых казаков, похоронили, отпевши, убитых, а тела убитых янычар побросали в реку. Течением унесло их в море, и чайки поклевали те тела.

Очистив город от трупной заразы, Донцы принялась за починку стен. Они переложили каменные стены, наново залив камни и кирпич известкой и расширив их. Потом поправили разрушенные пожарами и взрывами дома. Казачки навезли цветов и рассаду, и стали заводись в городе домашний казачий уют.

Принялись за постройку церквей.

Так незаметно пошли годы.

Несколько раз турки пытались подойти к Азову, но подходили малыми отрядами, у казаков же теперь была своя артиллерия. Донцы прогоняли отряды турецкие и преследовали их далеко по степи.

Турецкий султан Амурат был тяжело болен. Ему было не до Азова.

Зимовая станица атамана Потапа Петрова, повезшая известие о взятии Азова и просьбу принять Азов под высокую руку Москвы, была принята Москвою милостиво. Старые «грубости» казачьи, убийство воеводы Карамышева, а потом и посла Кантакузена, которого при обратном его проезде через Дон казаки заподозрили в доносительстве туркам о действиях казаков под Азовом и убили — были забыты. Великий подвиг — взятие Азова открытою силой — поразил Москву. Не могли там не преклоняться перед мужеством и храбростью Донцов. Посаженные по тюрьмам казаки были освобождены и отпущены, станица получила жалованье для войска, и по общему постановлению Круга на полученное от Русского правительства были наменены в Москве иконы и церковная утварь для Азовских церквей, были закуплены большие запасы пороха и всякого военного припаса.

Войско в Азове готовилось к упорной обороне от турок. Выбранный в 1640-м году атаман Наум Васильев укрепил Азов. 296 пушек, взятых в Азове, были приведены в порядок и казаки усердно занялись пушкарским делом. Лишние казаки были удалены из города. В нем оставлено 5000 казаков и с ними 800 казачьих жен. Атаманами в Азове стали Наум Васильев и Осип Петров. Собравшийся в Монастырском городке Круг еще раз подтвердил: «Азов оборонять, и туркам ни за что не сдавать».

Морская разведка Донцов, взявшая пленных турок и татар, в 1640 году выяснила, что султан Амурат умер, на его место вступил султан Ибрагим, который собирает громадное войско, чтобы во что бы то ни стало отбить от казаков Азов. Это известие не смутило и не испугало Донцов.

Весною 1641-го года многотысячное войско, составленное из разных народов, подвластных султану, пошло морем из Царь-Града и сухим путем из Крыма для обложения Азова. Этим войском командовал Сераскир паша Гуссейн. При войске находились 6000 наемных генуэзских (итальянских) и французских мастеров осадного дела. Были при войске и французские «планщики» землемеры, были ученые греки и шведы. Сухопутное войско по пути забирало молдаван и валахов и гнало их с собою для окопных работ. Боевого войска считалось более ста тысяч. На судах везли 129 осадных пушек, стрелявших ядрами в пол пуда, 674 мелкие полевые пушки и 32 мортиры для навесного огня и перебрасывания ядер через стены. С моря Азов обложили 45 больших парусных кораблей и множество мелких гребных судов — лодок, галет, чаек и челноков.

24-го июня войско подошло к Азову. Никогда еще казаки не видели такой громадной вооруженной силы. Днем в город доносился непрерывный шум тысяч голосов, крики, бой в литавры, звуки рожков, ржанье лошадей, рев верблюдов и ослов. Ночью небо вокруг Азова пылало заревом от множества костров.

Наутро к азовским воротам подъехали в сопровождении конных ашкеров богато одетые переговорщики. Они предложили атаманам сдать город.

— Помощи и защиты ждать вам от Московского государства нечего, — говорили они. — Сопротивляться бесполезно. Силы наши громадны. Сдадите Азов — получите 12 000 червонцев сейчас же, и 30 000 — по очищении города!

Сурово сдвинув брови, выслушали атаманы переговорщиков.

— Ответ будет вам завтра, — коротко ответили атаманы.

Всю ночь составляли ответ в станичной Азовской избе. Каждый говорил свое мнение. Один подкреплял слова другого. К утру был готов ответ. Он был единогласный. Войсковой дьяк записал его, войсковой толмач перевел его.

Донцы писали туркам:

— Мы вас отлично знаем, и силу вашу знаем тоже. Не раз бились мы с вами на суше и на море. Вы говорите, что Турский султан прислал четырех пашей, да адмирала, да полковников, да триста тысяч солдат, не считая мужиков, и нанял против нас еще шесть тысяч мудрых иноземцев. Не велика будет ему честь, если он нас возьмет такими громадными силами, умом, разумом и промыслом чужим. Такою победою он не изведет нашей старинной славы и не запустеет от того Дон головами нашими.

И на взыскание наше (отомстить на нас) будут молодцы с Дона.

Если же мы отсидимся от вас со своими малыми силами — великая срамота будет царю нашему от всех государств и земель.

Город Азов — строение великих царей греческих, православной христианской веры, а не вашего басурмана царя Турского, и он завладел им напрасно. Мы — Божьи люди. Вся надежда наша на Его милость и на Пречистую Богородицу и на всех святых Его угодников и на своих братьев — товарищей, которые живут на Дону, по городкам. Те нас выручат.

Имя нам — вечное казачество Донское вольное бесстрашное!.. И нас не так-то легко побить.

Помощи от Руси мы не ждем.

Будто такие люди, как мы, Руси надобны и дороги? Мы в Московском государстве никому не нужны и не годны, и это знаем отлично.

Кому о нас, бедных, в Московском Государстве потужить, или порадеть? Все князья и бояре, и дворяне, и дети боярские, и московские приказные концу и смерти и погибели нашим рады.

К нам больше со своею глупою речью не ездите. Сманивать вам нас — это только время терять понапрасну. Кто приедет, мы того убьем. Делайте то, для чего вы нам под Азов присланы. Мы у вас же взяли Азов малыми силами, так и вы добывайте его своими многими тысячами.

Письмо было прочитано всем казакам, скреплено атаманскими подписями, одобрено всеми, и пленный татарин повез, его Сераскиру паше Гуссейну.

Казаки разошлись по городским стенам и стали ожидать штурма. Пушки были заряжены, фитили дымили в руках у пушкарей.

Глава XVII

25-го июня турецкое войско, окружив Азовские стены со всех сторон, двинуло вперед иноземные полки со стенобитными машинами. За ними несметными толпами шли рослые и сильные янычары — турецкая гвардия. Одни стреляли по стенам, мешая обороне казаков, другие топорами, ломами и стенобитными машинами разбивали Азовские стены, третьи на заготовленных лестницах лезли на стены. Турецкая армия непрерывно бросала по стенам каменные и чугунные ядра. Казачьи пушки ей отвечали.

Белой пеленой навис над крепостью пороховой дым. В нем яркими молниями вспыхивали огни выстрелов.

Донцы, заранее, в ожидании штурма, подрыли землю у крепостных валов, прикрыли прикрытые места плетнями и соломенными щитами, засыпанными землею, и навели на эти места пушки, заряженные картечью и мелкими железными осколками. И когда янычары, попав на подрытые места, попадали в ямы — артиллерия, стрелы и пули из казачьих луков и рушниц избивали их. Рвы наполнились убитыми. Но это не остановило штурма. По телам убитых бежали новые толпы солдат. На смену сброшенных со стен ашкеров лезли другие, и уже алое знамя с золотым полумесяцем появилось на стенах азовских.

Все, кто был подле, презирая опасность и смерть, бросились на ворвавшихся. Знамя было схвачено, янычары истреблены или сброшены со стен.

Не было в Азове в эти жуткие часы штурма казака или казачки, не занятых боем. Женщины перевязывали и подбирали раненых, готовили кипяток, плавили олово, раскаляли песок, и несли все это к стенам, и вместе с казаками их жены встречали штурмовые колонны. Когда не было кому стрелять, когда падал убитый казак, на его место становилась казачка и брала его рушницу или лук и стрелы, и вела бой, пока и ее не сражала сабля турецкая.

Позднею ночью штурм прекратился. Туркам не удалось ворваться в крепость.

Трупы убитых турок высоким, по пояс, валом лежали вокруг крепостных стен. С утра тысячи воронов носились над ними, и их карканье нарушало вдруг наступившую после вчерашнего грохота и шума боя тишину.

Под вечер к Азову подъехали переговорщики. Они просили о перемирии, чтобы убрать тела убитых и предложили Донцам за каждого убитого янычара по золотому, а за начальников по сто серебряных рублей.

Горд был казачий ответ:

— Мы не продаем убитых и не торгуем мертвыми. Не дорого нам серебро ваше и злато, дорога нам слава казачья. Это вам была, собакам, от нас из Азова от Донских казаков и молодцов первая игрушка. Это мы только оружие свое прочистили. Дальше вам хуже будет.

Перемирие продолжалось два дня. Турки хоронили своих убитых, Донцы отпевали в церквах и хоронили на холме своих.

На третий день турки приступили к обложению крепости. Десятки тысяч рабочих молдаван и валахов, руководимых иностранными инженерами, насыпали высокие валы вокруг крепости. На глазах у защитников Азова эти валы становились выше городских стен.

Атаман Наум Васильев собрал гарнизон и вышел из крепости. С оглушительным криком и гиком Донцы бросились на рабочих и прикрывающие их отряды янычар и опрокинули их. Рабочие обратились в бегство. В турецком стане началось смятение. Бегущие рабочие мешали строить полки. Донцы перебили охранный отряд, взяли несколько знамен и 28 бочек с порохом. Порох тут же закопали в валы и подорвали в нескольких местах.

Турки отошли дальше и стали насыпать новый, еще более высокий вал. Вокруг каменной крепости казачьего Азова становилась земляная турецкая крепость. На валы турки ввезли тяжелые пушки и приступили к бомбардировке Азова.

Шестнадцать дней и шестнадцать ночей непрерывно гремела пушечная стрельба. Она была так сильна, что казачий летописец записал, что над Азовом «дым топился до небес».

От тяжелых каменных и чугунных ядер рушились стены Азова, разрушались башни, падали дома. Церковь Иоанна Предтечи была разбита, все постройки вокруг нее были снесены до самого основания. Уцелела от бомбардировки только церковь Св. Николая Чудотворца, стоявшая под горою, куда не долетали ядра.

Донцы порыли глубокие землянки и скрывались в них от ядер.

Когда бомбардировка прекратилась, казаки насыпали на место порушенных каменных стен земляные валы, прорыли 28 подземных ходов и стали делать по ночам вылазки и нападать на турок.

Турки повели свои подземные ходы — началась страшная и трудная подземная война.

Ничто не могло сокрушить силу сопротивления донских казаков. Турки бросали в Азов «немецкие хитрости» — чиненые порохом ядра — прообраз нынешних гранат, кидали раскаленные камни, зажигавшие одежду и дома. Потом вдруг совсем перестали стрелять, и 24 дня подряд бросались открытою силою на штурмы; казаки, и с ними их жены, с большими потерями для турок отбивали эти штурмы.

Тяжело было казакам, не легче было и туркам. Они не знали, что делается в Азове. Перебежчиков от Донцов к туркам не было, а от раненых пленных турки ни обещанием наград и свободы, ни жестокими пытками не могли ничего узнать. Пленные молчали.

Было жаркое, душное лето. От скопления около крепости множества людей, от плохо, наскоро закопанных трупов смрад стоял над лагерем Сераскира паши Гуссейна. Продовольствия не хватало. Раненые и больные умирили без перевязок и ухода. Начались повальные болезни. Паша донес султану, что взять Азов до зимы открытою силою он не может и просил разрешения снять осаду и отойти на время от Азова, чтобы весною начать снова осаду. Ответ пришел скорый и суровый:

— Паша! Возьми Азов или отдай свою голову!

В сентябре Сераскир решил взять Донцов измором. Две недели подряд днем и ночью Азов обстреливался орудийным огнем, и каждый день 10 000 человек кидались на штурм. Каждый день посылались новые, свежие полки.

Последние силы истощались у казаков. От смрада, стоявшего над городом, от недостатка продовольствия — питались только кониной — казаки «поцынжали».

Казачий летописец так написал об этой страшной Азовской осени: «Ноги под нами подогнулись, и руки наши обороненные уже служить замертвели. А уста наши и не глаголют от безпрестанные стрельбы пушечные и пищальные. Глаза наши, по них, поганых, стреляючи, порохом выжгло. Язык наш в устах на них, поганых басурман, закричать не может…»

Приходил конец могучей казачьей силе, Атаманы понимали это и собрали из остатков гарнизона Круг.

Что оборонять? Азов разрушен. Груда камней и кучи земли — не крепость. Сил не стало у людей. Срама сдачи Азова казаки на себя не брали — решили выйти из Азова и всем до одного полечь в честном полевом бою с несметною турецкою ратью.

В глубоком тяжелом молчании разошлись с Круга ночью казаки и спустились к церкви Николая Чудотворца. В глубоком молчании крестились на иконы, ставили свечи, молились молча и прощались с Азовом и друг с другом.

Густой утренний туман покрывай степь, когда, 27-го сентября, истомленные, скорбные, раненые и больные, казаки и казачки вышли из-за валов и обвалившихся стен. Жидкая разведывательная цепь медленно и осторожно подавалась вперед.

Смердела трупами степь. Обглоданные воронами и степными орлами лежали в лохмотьях одежды костяки. Везде обрывки тряпок, развороченная ядрами земля, брошенное оружие. Никого на передовых турецких заставах. Разбитые ящики, лохмотья разорванных палаток, ржавая солома… Мусор.

Где же люди? Куда девались турки?

Утренний ветер раздернул полог тумана. Показалось бледное утреннее море и Дон внизу, под степью. На море, распустив паруса, с береговым ветром плыли турецкие корабли.

Сераскир паша Гуссейн снял осаду и отходил от Азова.

Казаки из последних сил побежали к Дону. Они захватили тыльный отряд, отняли одно большое знамя и семь малых знамен.

«Азовское сидение» было кончено. Из пяти тысяч казаков — три тысячи были убиты, а те две, что остались, были все по несколько раз переранены, больны и немощны.

С той поры ежегодно на том месте, где когда-то был Монастырский городок, на Монастырском урочище, служили панихиду по Донским воинам, сложившим головы при штурме и обороне Азова.

В 1867 году на этом месте на средства всего Войска Донского был сооружен памятник — часовня «в честь и вечную славу» донских героев, покорителей и защитников Азова.

Внутри каменной красивой часовни были повешены иконы и сделаны надписи, повествующие о казачьем подвиге. В числе икон был точный список иконы Св. Пророка и Крестителя Иоанна, снятый с иконы, у которой триста лет тому назад молились защитники Азова — донские казаки. Подле часовни были поставлены старые Азовские пушки.

В обычай войска Донского вошло совершать на том месте в субботу, предшествующую 1-му октября, панихиду по Донским казакам, взявшим и оборонившим Азов, по героям 1637 и 1641 годов. На панихиду приезжали атаман и войсковое начальство, приходили войсковые части из ближайших станиц и съезжались представители от всех станиц Донского Войска. Перед панихидой торжественно перед собравшимися казаками читалась похвальная грамота Царя и Великого князя Михаила Феодоровича от 2-го декабря 1641 года, после панихиды при пении «Вечной памяти» войска отдавали воинскую честь, стреляли из ружей и пушек, играла музыка «Коль славен». Потом бывал парад. После парада все присутствующие шли в ближайшую Старочеркасскую станицу, где от станичного общества им по древнему обычаю предлагалась «поминальная хлеб-соль…»

Так шли годы…

Царскую власть сменила власть Императорская. Вместо выборных атаманов стали атаманы наказные, сначала донские казаки, потом Русские генералы, потом снова на недолгое время были опять выборные Донцы свободного Всевеликого Войска Донского. Так шло до тех пор, пока было войско Донское, пока были казаки.

Осенью 1920 года жидовская большевицкая власть Ленина — Троцкого нагнала толпы безответных советских рабов на землю Донского войска. Началось обдуманное жидами уничтожение казаков и всего, что говорило о их славном и великом прошлом. Казаки были уничтожаемы, были ссылаемы на далекий север, на верную смерть, казаки должны были скрываться и странствовать, стараясь никем не быть узнанными. Жид стал на Дону. Жид смёл с лица земли часовню, он хотел бы навсегда уничтожить и самое имя донского казака. Да… сорвалось!

Жуткие и тяжелые 21 год прошли. В эти годы тихо было в осенние дни поминовения убитых героев Донцов на Монастырском урочище. Не пели там панихиды, не гремела музыка, не раздавался гул пушечной пальбы.

Наступила 301-ая годовщина Азовского сидения.

1-го октября 1942 года ожила заброшенная и загаженная большевиками Старочеркасская станица. Словно с того света появившиеся казаки собрались у Старочеркасского собора. Построилась вдруг появившаяся Грушевская добровольческая сотня и спешенная полусотня с войсковым оркестром. Приехал на коне Начальник Штаба Войска Донского полковник Сергей Васильевич Павлов и обратился к казакам со словами:

— От лица донских казаков штаб войска Донского передает казачий привет населению старого города и поздравляет его с освобождением от власти большевизма победоносными союзными германскими войсками.

Загремело дружное «ура». Просветлели старые изможденные лица мучеников казаков, чудом уцелевших при советской власти. Оркестр заиграл войсковой гимн. Все запели: «Всколыхнулся, взволновался православный тихий Дон…»

И только докончил свою речь полковник Павлов, как к собору подъехал автомобиль с немецкими офицерами. Полковник генерального штаба Финк принял приветственную речь полковника Павлова. Оркестр исполнил германский гимн.

После литургии в соборе, войска и население отправились на место, где стояла часовня, уничтоженная большевиками, на старое Монастырское урочище. Там было приготовлено все для служения панихиды.

Из Новочеркасска на машине приехал немецкий полковник Левених. Два германских унтер-офицера торжественно возложили большой красивый венок на месте часовни.

Началась панихида…

Представители двух мужественных рыцарских народов соединились в общей молитве за Донских казаков, героев Азовского штурма и Азовского сидения. Тени немца Ивана Арадова и атаманов Татаринова, Васильева и Петрова и их сподвижников вздохнули спокойно: не забыли их родные Донцы. Нашли они и в новое жуткое время великой жидовской смуты и неволи пути к свободе Тихого Дона. Бог поможет им найти и после временного оставления родных куреней пути к родным станицам, в родные степи столькою кровью их предков политые, вернуться к старой славе, к свободе и прежнему могуществу Всевеликого Войска Донского, под покровительством Великого Германского народа.

Иначе быть не может. В этом порукой слава немецких побед над одурманенными жидовской ложью обезумевшими советскими войсками, в этом порукой четырехвековая слава донских казаков. Тени Азовских героев нетерпеливо ожидают возвращения на Монастырское урочище родных Донцов…

Глава XVIII

28-го октября 1641 года Войсковой Круг снарядил в Москву легковую станицу атамана Наума Васильева и есаула Феодора Порошина с 24 казаками для подробного донесения о Азовских делах.

— Мы готовы, — докладывал в иноземном приказе Васильев, — стоять верою и правдою за Государя, но без Царского Войска Азова нам не удержать. От сидения в Азове много славы добыли мы своему войску, но добычи не получили никакой. От нужды и истомы оголодали и обнищали так, что не на что нам снарядиться в морские поиски за добычей. Азов лежит в развалинах. Много нужно денег и труда, чтобы восстановить его.

Царь пожаловал Донское войско похвальною грамотою, послал жалованья 5000 рублей, а весною обещал по рекам прислать хлеб, съестные припасы, порох, свинец и сукно. Из Москвы прислал людей для осмотра Азовских укреплений.

Отсутствие прямого ответа на просьбу принять Азов от казаков сильно смутило Войско Донское. Было решено на Кругу послать второе посольство с тою же просьбою.

Громадное значение для России крепости Азова в Москве понимали. Турция вытеснялась с Русских берегов. Ключи от Черного моря передавались в Русские руки. В ту пору Россия, утратившая в Смутные годы побережье Финского залива, имела для внешних сношений и торговли только одну гавань в Белом море — Архангельск, большую часть года стоявшую подо льдами. Сообщение через Ледовитый океан на парусных судах было медленное и ненадежное. Принять Азов от казаков было нужно для России, но… принять Азов — это значило бы вступить в войну с Турцией.

Для решения этого государственного вопроса 3-го января 1642 года в Москве был собран Великий Земский Собор. Голоса на нем разошлись. Бояре и Московские дворяне советовали сказать казакам: «Вы взяли Азов без нашего наказа; сами его и обороняйте. Посылать Царское войско нам не годится».

Никита Беклемищев и Тимофей Желябужский — дворяне Московские, предлагали: «Послать помощь Донцам — вольных людей, опричь (кроме) крепостных и кабальных. А сидети им в Азове заодно с казаками под Атаманским началом, а государевым воеводам в Азове быть нельзя, потому что казаки люди самовольные…»

Представители Новгорода, Костромы и Смоленска, городовые дворяне и боярские дети (сословие, из которого пополнялся тогдашний офицерский состав), знающие, что такое порубежная жизнь, заявили:

— Грех будет на нас, если мы отдадим христианский город басурманам. Нужно всею землею крепко стать за Азов.

То же говорили купцы и мелкие городские люди — черная сотня. Долго спорили на Соборе об Азове, наконец, пришли к решению, и 30-го апреля 1643 года спешно выехали из Москвы атаман зимовой станицы есаул Родионов с царским наказом: «Всевеликому войску Донскому Азов оставить, возвратиться по своим куреням, или отойти на Дон, кому куда пригодно будет…»

Казаки вывезли из Азова 80 целых пушек, крепостные железные ворота с петлями, железные калитки, городские металлические весы со стрелою. Из церкви Иоанна Предтечи взяли медное пятиярусное паникадило, чудотворную икону Иоанна Предтечи и всю церковную утварь. Эти вещи до последнего времени хранились в Старочеркасском соборе. С молитвами выкопали Донцы из братских могил тела убитых в Азове — «да не оставить их братство в басурманской земле». Тела эти похоронили на Монастырском урочище.

Остатки Азовских стен были взорваны казаками и место их сравнено с землею.

В то же лето в гирла Дона вошел большой турецкий флот. Турки приступили к постройке новой крепости с толстыми каменными стенами, такой, какую уже нельзя будет взять без тяжелой осадной артиллерии.

Часть турецкого войска в бурную осеннюю погоду, когда по степи гулял восточный ветер, неожиданно подошла к Монастырскому городку и ворвалась в улицы. Закипел рукопашный бой. Каждый казак отстаивал свой курень. Турки подожгли хаты с восточной стороны. Ветер понес огонь по камышевым крышам и огорожам. Весь Монастырский городок стал добычей пламени. В часовне Монастырского городка сгорело Царское знамя и драгоценные иконы.

К вечеру удалось казакам отогнать турок. От Монастырского городка осталось черное пепелище с торчащими кое-где кирпичными трубами, да осыпавшиеся глиняные стены куреней.

Войсковой Круг собрался в Раздорах. Нужно было решить, где ставить наново столицу Донского Войска.

Атаман Павел Феодорович держал речь Кругу:

— Надо, атаманы молодцы, так поставить наш город, чтобы не сладко то было туркам. И нет лучше места, как на Черкасском острову.

— Верно говорит атаман, — раздались голоса. — Оттуда и до Азова недалече.

— Всегда турок у нас под призором будет.

Так и постановили, чтобы ставить новый город на том месте, где жили пришедшие из-за Днепра Запорожские казаки — Черкасы.

24-го апреля 1644 года войско спустилось по Дону из Раздор и приступило к разбивке города. Вырыли рвы, насыпали городские валы, поставили деревянные палисады с башнями по углам, постаили пушки. Внутри разбили места для шести станиц: две Черкасских и четыре Донских: Средняя, Павловская, в честь атамана Павла Феодорова, Прибылянская и Дурновская. Когда же прибыли в новый городок казаки с верхов и татары, были поставлены еще станицы: Новая Прибылянская, Скородумовская, Тютеревская, три Рыковских станицы и татарская, или Базовая станица.

Новый город был назван Черкасском. Туда стало собираться Войско и там жил войсковой атаман. 161 год Черкасск был столицею Войска, пока не был построен новый город — Новочеркасск, а Черкасск был тогда переименован в Старочеркасскую станицу.

В 1645 году по смерти Царя Михаила Феодоровича на престол Российский вступил сын его Алексей Михайлович.

Хорошо образованный, мудрый Царь сразу понял значение для России Донского войска. Он не только не запрещал Донцам ходить под Азов, но предложил им подробно разведывать о том, что там делается и постараться взять башни, стоявшие у реки Каланчи.

В действиях против Крымцев, сделавших в июле набег на Черкасск, участвовали вместе с Донскими казаками и Российские войска — Шацкие стрельцы и вольные люди, бывшие под начальством воеводы Семена Пожарского. Вся тяжесть боя легла на Донцов. Шацкие стрельцы и вольные мужики разбежались под натиском татар.

25-го сентября 1645 года Царь Алексей Михайлович прислал за эти дела Донскому Войску похвальную грамоту и знамя. В грамоте было написано:

— «За мужество и храбрость бившихся честно, жалуем и милостиво похваляем и посылаем вам, нашему Донскому войску, атаманам и казакам Нашего Царского Величества знамя, да впредь на нашу Царскую милость будьте надежны. Тех же вольных людей и шацких стрельцов, всего шестьсот человек, которые на отходе разбрелись, и струги у вас вверх на Дону порастаскали и порубили, велели мы бить кнутом, чтобы такое воровство другим было не в повадку. Крымцев и Ногаев воевать, а с турецкими людьми под Азовом жить смирно повелеваем».

Знамя было малинового цвета с зеленою каймою, вверху знамя было длиною 2 ¹/₂ аршина, а внизу 4 ¹/₂ аршина и шириною 3 ¹/₂ аршина. На знамени был вышит щелками герб Русского Государства — большой черный двуглавый орел с гербом Московского княжества, изображением Георгия Победоносца на белом коне посредине. На знамени была надпись: «Повелением великого Государя Царя и Великого Князя Алексея Михайловича, всея Руси Самодержца и многих государств Государя и обладателя послано сие знамя на Дон, Донским атаманам и казакам, лета 7154 — августа[3]. Крымцев и Ногаев воевать. С турскими людьми под Азовом жить мирно повелеваем…» На знамени: Российский герб. Нет на нем Донского оленя, пронзенного стрелою.

Что же это было такое? Донское Войско стало вотчиною Русского Царя?

Нет!

Начнем с церковного вопроса, в ту пору имевшего первенствующее значение.

Войско Донское состояло непосредственно в ведении Патриарха Московского и всея Руси, но власть и заботы Патриарха выражались только в посылке предметов церковного обихода и посвящении в священники тех лиц, кого посылали ему из войска.

Эти священники и причетники были на Дону выборные. Тот, кто «духовен и смирен, и не упоец, и нам, казакам, годен…» Так же постройку церквей разрешал на Дону Круг, но не патриарх…

Все сношения Войска с Россией шли через Посольский приказ, иными словами Россия смотрела на Войско, как на чужеземное государство.

Как же назвать такие отношения между Войском Донским и Россией?

С. Г. Сватиков в своем объемистом труде «Россия и Дон» определяет эти отношения, как «вассалитет». Нет, это не был вассалитет. Донские казаки не были вассалами России. Вассал во всем покорен своему сюзерену. Он ему служит и его содержит. Дает ему людей, войско, продовольствие и материалы. Сюзерен живет за счет своих вассалов.

Тут было наоборот. Это Россия помогала Донскому Войску своими богатствами, посылая казакам жалованье и требуя за то помощи на далеком степном рубеже.

Владимирский-Буданов определяет эти отношения, как союз. И это неверно. Дон не был настолько самостоятелен, как должен быть самостоятелен союзник.

Более точно определил эти отношения историк профессор Платонов, как ПРОТЕКТОРАТ, т. е. покровительство России Донским казакам. Россия покровительствовала самостоятельному Донскому Государству, сознавая его полезность на ее дальнейших рубежах.

Но еще точнее и красивее определили сами Донские казаки тогдашние свои отношения с Россией звучными словами:

— Здравствуй Царь в Кременной Москве, а мы, казаки, на Тихом Дону!

Царь — не правительство и не боярство, и даже не всесильный тогда патриарх — крепил эту связь России с Доном.

«Будь здоров и силен Русский Царь, наш друг и покровитель, у себя в Москве, и не мешай нашей вольной жизни на Тихом Дону».

Глава XIX

Царствование Алексея Михайловича было началом преобразований в России. Необходимость закончить начатую еще в Смутное время войну со шведами; присоединение по просьбе гетмана Богдана Хмельницкого к России Украины в 1653-м году, вызвавшее упорную войну с Польшею — потребовали увеличения и улучшения Русских военных сил. Наряду со стрелецкими полками в Москве появляются полки «иноземного строя» из наемных немцев. Содержание этих полков, войны, улучшение путей сообщения, устройство необходимых заводов — все это требовало расходов. Налоговое бремя было увеличено. От помещиков стали брать больше «сдаточных» людей на службу, на целый ряд предметов первой необходимости, в том числе и на соль, были наложены «пени».

В народе были неудовольствия, в Москве доходило до открытых бунтов.

На Дон потянулись искать вольной жизни, спасаться от суда и наказаний, от призыва в войска не одиночные люди, но целые толпы с женами и детьми.

Преобразование церковного строя, изменение церковных канонов, замена двуперстного сложения троеперстным, гонение на иконы франкского письма и пр., сурово и жестоко проводимое патриархом Никоном в годы 1653–1667, побудили приверженцев старого богослужения — как тогда говорили, «старой веры» — уходить на юг к донским казакам, в низовья Волги и на Яик (Урал).

Война из-за Украины велась с перерывами 13 лет (1654–1667) и закончилась Андрусовским перемирием. Россия вернула Смоленскую и Северскую области, приобрела левобережную Украину и на правом берегу Днепра город Киев, как ключ к обладанию западной правобережной Украиной и священная память единства Русской земли, колыбель России, мать городов Русских.

Недовольные новыми московскими порядками украинцы устремились на Дон.

Так, вдруг, в конце XVII века Донская земля наполнилась пришлецами из Москвы, Рязани, Саратова, шедшими с севера и из украинских городов, пришельцев с северо-запада.

Эти «новоприходцы», «озимейные казаки», «зажилые бурлаки» и «работные люди» селились по донским городкам и станицам. Переписи им не было, количества их никто не знал, ибо так уже исстари было, что «число на Дону не живет» и «переписи на Дону не повелось».

— Живите, коли вы добрые люди и в Бога веруете, — говорили казаки пришельцам. — Промышляйте сами за себя.

Но промыслов на всех людей не хватало. «С травы да и с воды», то есть скотоводством и рыболовством Дон не мог пропитать всех людей; присылаемого из России хлеба не хватало на новоприбывших. Когда те попробовали сами заняться земледелием, донские казаки усмотрели в этом унижение казака, потерю казаком его воли и свободы передвижения. И было отписано по станицам и городкам: «Приходят к нам на Дон, и на Хопер, и на Медведицу непрестанно беглые, и завели было всякую пашню, и мы, уведав то, во время съезда всех казаков великих Государей к годовому жалованью, послали по всем городкам войсковой свой приговор, чтобы никто и нигде хлеба не пахали и не сеяли, а, если станут пахать, и тогда бить до смерти и грабить, и кто за такое ослушание кого убьет и ограбит, на того суда не давать, а кто хочет пахать, и те бы шли в прежние свои места, где кто жил».

Своих обжитых отцами и детьми куреней, своего скота и лошадей, садов, своего имущества, добытого в поисках новопришельцы не имели — они явились в городках и по станицам крутыми бедняками — «голытьбою», «голутвенными казаками». Что же оставалось им делать, как не искать, где бы «добываться», на войне ли, в грабежах ли на Волге, на Яике, или на Черном и Хвалынском (Каспийском) морях?

Такою жаждущей разбоя, воровства, душегубства «голытьбою» был полон тогда весь юг России. Возможности добывать там большие. Рядом — обширные калмыцкие и татарские кочевья с лошадьми и скотом, с синими, влекущими в даль морями — сказочно богатые, пестрые, яркие Турецкое и Персидское государства; между ними Кавказские горы, и что в них, что за ними? Там своеобразные люди, имеющие прекрасное оружие, лихих коней, сладкие вина, пестрые ткани и ковры, медную, золотую и серебряную посуду и прелестных женщин.

Играл на все это глаз казака-гулёбщика.

И не только на Дону. Кругом жили товарищи, готовые откликнуться на смелый и вольный призыв идти на смелый разбойничий поиск.

Пели на Яике задорную песню:

Это стремление широко погулять, «добыть» себе благосостояние, устроиться хорошо и богато, «по-казачьи», постепенно охватило всю голытьбу Дона, Волги и Яика. Нужен был только толчок, чтобы поднялась она на смелый и большой поиск, на лихую гульбу. Нужен был вождь, атаман, который собрал бы ее и вдохновил на войну, на грабежи, вопреки запретам, приказам и запорам.

Такой вождь нашелся.

Глава XX

В 1667-м году по Дону, на площадях и на улицах городков, и в самом Черкасске раздавался запретный клич:

— На Волгу-матушку рыбку ловить, на Черное море за ясырьми, на Хвалынское за добычью… Кто желает?.. Кто хочет?.. Атаманы молодцы, послушайте!..

Призывал казаков на поиск не какой-нибудь голутвенный, «отпетый» казак, призывал Степан Разин, шесть лет тому назад по назначению Войскового Круга ездивший «выборным посыльщиком» к калмыкам, сам метивший в донские атаманы.

Историк Костомаров так обрисовывает нам личность Степана Разина: «Это был человек чрезвычайно крепкого сложения, предприимчивой натуры, гигантской воли, порывчатой деятельности. Своенравный, столько же непостоянный в своих движениях, сколько упорный в предпринятом раз намерении, то мрачный, то разгульный до бешенства, то преданный пьянству и кутежу, то готовый с нечеловеческим терпением переносить всякие лишения; некогда ходивший на богомолье в отдаленный Соловецкий монастырь, впоследствии хуливший имя Христа и святых Его. В его речах было что-то обаятельное; дикое мужество отражалось в грубых чертах лица его, правильного и слегка рябоватого; в его взгляде было что-то повелительное; толпа чувствовала в нем присутствие какой-то сверхъестественной силы, против которой невозможно было устоять, и называла его колдуном. В его душе, действительно, была какая-то страшная, таинственная тьма. Жестокий и кровожадный, он, казалось, не имел сердца ни для других, ни даже для самого себя; чужие страдания забавляли его, свои собственные он презирал. Он был ненавистник всего, что стояло выше его. Закон, общество, церковь — все, что связывает личные побуждения человека, все попирала его неустрашимая воля. Для него не существовало сострадания. Честь и великодушие были ему незнакомы»…

Валом повалила к Разину казачья голытьба. Такого вождя она давно ожидала. Несмотря на запреты Донского атамана Корнилия Яковлевича Яковлева, быстро собралась большая ватага людей, на все готовых. Домовитые и степенные казаки тайно помогали Разину, снабжая его оружием и деньгами и выговаривая за то часть добычи, когда Степан Тимофеевич вернется с поиска.

Разин со своей ватагой прошел на реку Камышевку и там укрепился, став грозою для Русских и персидских судов, шедших по Волге. Первые же удачные нападения дали ему избыток продовольствия, оружия и одежды. Шайка его пополнялась с Волги отчаянными крепкими и смелыми людьми.

С отрядом в 2000 человек Разин прошел вверх по реке Яику и стал на зимовку у городка Гурьева, готовя суда для морского поиска.

Что творилось в этой безумно-смелой голове?.. О чем в ту пору думал Степан Разин?… Поклониться царю Русскому царством Персидским, как поклонился Ермак Сибирским царством?.. Самому стать царем над Персией?.. Кто знает, что думал удалой казак, когда на 40 стругах с отрядом в 2000 человек, прекрасно вооруженных и снаряженных за счет ограбленных им деревень у Дербента, Шемахи и Баку, Разин в 1668-м году пригрянул к персидским берегам у города Ферабада.

Он вошел в город с несколькими казаками и объявил персам, что он и его товарищи мирные купцы, привезшие кавказские товары, чтобы обменять их на персидские.

Персы охотно брали у казаков их добычу. Казаки не дорожились — отдавали все задешево. Шесть дней, все расширяясь, шла торговля. На базарной площади больше и больше становилось казаков. Они гуляли с персами и зорко поглядывали на своего атамана. На шестой день Разин стал так, чтобы его было видно со всех концов площади. Он вдруг повернулся и сдвинул шапку на бок. Это был условный знак. Казаки бросились на персов, порубили купцов, отняли у них проданное ими и их собственные товары.

В Ферабаде был богатый шахский дворец, полный драгоценностей. Казаки разграбили дворец, взяли пленных, и Разин забрал себе красавицу Персидскую княжну.

Ферабад был началом военных действий.

В Ферабаде Разин освободил Русских пленников из персидского рабства, и те примкнули к шайке Разина.

Обшарив соседние городки, Разин при приближении зимы высадился на Персидской земле, на береговой косе, далеко уходящей в море. Здесь по его указанию пленные построили городок укрепленный валами и засеками.

Персидский шах послал против Разина большое войско. Долго и упорно бились казаки на косе. Персидская сила ломила, не считаясь с потерями. Разин, потеряв немало людей, сел на ладьи и отошел дальше в море. Зимовать пришлось в камышах между морем и болотом. Голод и болезни косил отряд Разина. Хлеба вовсе не было. Казаки резали лошадей и питались конским мясом. Жуткая и скучная протекала зима. Пели в ту пору Разинские молодцы мощную, но и печальную песню-молитву:

Наконец пришла долгожданная весна. Растаяли Каспийские льды, и потянуло Разинское войско на новые поиски и набеги. Пересмотрели, наново осмолили и оснастили ладьи и пошли шарить по персидским берегам.

В июне 1669-го года персидский военный флот из пятидесяти кораблей с 3700 человек войска с пушками настиг легкие струги Разина в открытом море. Несмотря на громадное превосходство в силах Персов, Разин атаковал персидский флот. Под жестоким пушечным и пищальным огнем казаки на веслах бросились на корабли, топорами прорубили днища и потопили. Лишь небольшой части персидского войска на трех судах удалось уйти от казаков и выброситься на берег. Разин потерял в этом морском сражении 500 человек.

Уже два года ходил Разин по Хвалынскому морю вдоль Персидских берегов, набрал огромную богатую добычу, и на кругу порешил с казаками возвращаться домой, на Дон.

Не легок был длинный морской путь вдоль всего Хвалынского моря. На лодках было много больных и раненых казаков. Бурное море сильно трепало легкие казачьи струги, и только в августе Разин вошел в устье реки Волги.

В Астрахани знали о набегах Разина на Персию, о грабеже на море Русских и персидских судов. Оттуда отписали обо всем в Москву, и царь Алексей Михайлович прислал в Астрахань воеводу князя Ивана Прозоровского с войском. Астраханские перебежчики предупредили об этом Разина.

Казаки стали на якорь в виду Астрахани. Из ящиков подоставали персидские ковры и шелка, стали шить из шелка паруса и готовить шелковые канаты. Борта лодок убрали пестрыми коврами и установили вдоль них золотую и серебряную посуду. Казаки вырядились в роскошные затканые золотом кафтаны и надели дорогое оружие. Они были намучены двухлетнею, непрерывною войною, были голодны, исхудали, дочерна загорели, но духа бодрого не теряли.

В Астрахани в виду настроения черни, стоявшей за казаков и ожидавшей их, побаивались Разина, и Прозоровский прислал к Разину воеводу князя Львова с 3000 стрельцов. Воевода послал стрелецкого голову для переговоров с Разиным.

Переговорщик сказал Разину, что есть уже от Царя Разину милостивая грамота, что казакам будет разрешено войти в город, если казаки изъявят свою покорность.

— Казаки, — отвечал Разин, — царю всегда покорны и супротив царя Московского не шли, а занимались своим делом, промышляли добычей в чужих землях. Так всегда, как стоит наше войско, велось.

— Царь требует, чтобы все казаки были переписаны, чтобы пленные и беглые были выданы и добыча ваша сдана воеводе.

— Добыча? Вот берите эту баржу, груженую персидскими лошадьми, что мы на днях захватили, то будет наш, донских казаков, подарок его царскому величеству. Переписки казакам на Дону и на Яике и нигде по нашим казачьим обычаям не повелось. Не повелось и беглых людей выдавать. Скажи воеводе, что я увижусь и рассчитаюсь с ним. Он дурак и трус. Хочет обращаться со мною, как с холопом, а я прирожденный вольный человек. Пленных персиян и знамена их сдам сам в приказной палате. Так все и скажи.

Кругом тесно, борт к борту стояли изукрашенные коврами и шелками Разинские струги и на них, блистая оружием, расшитыми золотом кафтанами и драгоценными мехами толпились Разинские молодцы. Тихо было среди них. Каждое слово Разина раздавалось по реке. Слушали своего атамана казаки. Понял стрелецкий голова по напряженному молчанию казаков, что сила была на стороне казаков. Он вернулся к князю Львову с докладом, что с казаками не следует задираться.

От князя Прозоровского последовал приказ — впустить Разинские суда в Астрахань.

22-го августа Разин с легким ветром с моря входил в Астрахань. Яркое солнце играло зеленоватыми морскими волнами. В них огневыми искрами отражались золото кубков и чаш, наставленных по бортам. От пестрых казачьих кафтанов, от расшитых ковров цветная рябь бежала по воде.

Толпы народа, стрельцы, весь город — высыпал на Астраханские стены. С первого Русского корабля, построенного голландскими мастерами «Орла», и с крепостных верков грянул пушечный салют. Ему из персидских пушек, поставленных на стругах, ответили казаки. Не разбойничий атаман с лихой вольницей казаков гулебщиков входил в город, но грозный победитель Персидского шаха.

— Поистине, — говорили в толпе, — богат Стенька приехал… На судах его веревки и канаты все шелковые, и паруса все из материи персидской шелковые учинены.

Торжественный въезд Разина в Астрахань вскружил головы жителям и стрельцам.

Окруженный богато и нарядно одетыми молодцами, рослыми казаками, сам пышно одетый, в золотом изукрашенном оружии, Разин, во главе отряда, несшего бунчук и десять персидских знамен, везшего пять медных и шестнадцать железных пушек, ведшего толпу персиян пленных, пошел через город в приказную палату сдавать князю Прозоровскому обещанное. Народ бежал за ним, восторженно приветствуя победителя.

Астраханские власти запретили казакам сходить на берег и ходить по городу. Но кто мог удержать их?

Открытый торг награбленной добычей шел по всему городу. Стрельцы и народ с увлечением слушали рассказы казаков о их подвигах в войне с персиянами и о доблести и силе их атамана Степана Тимофеевича.

Разин в эти свои Астраханские дни, по описанию историка Костомарова: «Был для всех щедр и приветлив, разделял с пришельцами свою добычу, оделял бедных и голодных, которые, не зная, куда деться, искали у него приюта и ласки. Его называли батюшкой, считали чудодеем, верили в его ум, в силу и счастье. Стенька не отличался от прочих братьев казаков ни пышностью, ни роскошью: жил он, как и все другие, в земляной избе; одевался, хотя богато, но не лучше других; все, что собрал в Персидской земле, раздавал неимущим»…

Глава XXI

Князю Прозоровскому только с большим трудом удалось выпроводить незванных и нежеланных гостей из Астрахани.

Успех, преклонение толпы, непробудное пьянство вскружили голову Разину. Он стал груб с казаками и искал раболепных исполнителей его причуд среди Астраханской черни. Он стал окружать себя беглыми крепостными рабами, бездомной нищей братией Астраханской бедноты.

В песне, позднее написанной, поется, как Разин в угоду пьяной толпе бросил в Волгу свою любовницу, персидскую княжну. В истории не говорится про это. С того дня, как по песне этой грубо крикнул Разин:

вошел хмель буйной власти в его голову. «Братья» казаки стали «чертями», «шуты» и «Фильки» нужны для забавы.

С пьяными, нескладными песнями понеслись Разинские струги вверх по Волге. В Царицыне убили стрелецкого сотника, пытавшегося остановить насилия, насмехались и издевались над дьяком в палате, раскрыли тюрьмы, выпустили преступников, и убийцами и ворами пополняли свой отряд.

Так буйно и бурно дошел Разин до Пятиизбянской станицы и спустился на челнах по Дону в Угольник. Здесь, на острове, самовольно, не спрося разрешения Круга, разницы стали рыть землянки и устраивать свой городок. Из Черкасска Разин выписал к себе жену и брата.

В Кагальник Разин прибыл с 1500 казаками, поздней осенью у него было 2000, а к весне 4000 голытьбы.

Атаман Корнилий Яковлев, бессильный что-либо сделать с самовольными насельниками — все войско восхищалось ими, — послал есаула в Кагальник спросить Разина, что он делает в Кагальнике, нарушая войсковые обычаи и законы?

— Я послал гонцов к царю, — отвечал Разин, — если возвратятся ко мне они с милостивою грамотою — пойду воевать за царя на Крым, или на Азов, или где повеление великого Государя будет, и покрою вину государю службой. А если милостивой грамоты не будет, пойду к запорожцам и буду с ними воевать против поляков.

Ни с чем вернулся есаул к атаману Яковлеву.

В мае 1670 года в Черкасск приехал царский посол Евдокимов. Разин, узнав об этом, поднял свою ватагу и пошел к Черкасску.

В Черкасске, как всегда при приезде царских послов, был собран войсковой Круг. Дьяк, в присутствии посла Евдокимова, перед казаками прочитал царскую грамоту, и на другой день было назначено собраться на майдане для торжественного вручения ответной от Войска грамоты послу.

Как только Круг собрался, по Дону спустился на стругах Разин со своими молодцами. Богато и пестро одетый, с драгоценным оружием, окруженный такими же щеголями и молодцами-казаками, Разин сошел с ладьи, расталкивая казаков, стоявших на Кругу, вошел в середину и прошел к атаману.

Страшная, грозная тишина стала на площади. На Дону все знали про Разина, знали и про Астрахань, и про то, что воевода, князь Прозоровский, боялся что-нибудь предпринять против Разина, знали и то, что Разину атаманом было запрещено являться на Круг, что он самовольно устроился на Кагальнике. Все ожидали, что, если Разин и появится в Черкасске, то появится с повинной головой просить перед войском о прощении. И вот он появился на Кругу. С гордо поднятой головой, богато одетый. Не снимая прекрасной собольей шапки, прошел он к атаману и грозно, как власть имеющий, громко, голосом, раздававшимся по всему майдану, спросил:

— Это почему Круг?

Корнилий Яковлев молчал. Войсковой дьяк ответил:

— Снаряжается легковая станица для отвоза царю ответной грамоты от Войска.

— Кто привез грамоту?

— Посол Евдокимов.

— Позвать его на Круг!

Разинские молодцы, вытесняя казаков Круга, тесно стали подле Разина. Точно не Яковлев был атаманом, но Разин. Кто-то услужливо побежал за Евдокимовым. Когда тот пришел, Разин смерил его с ног до головы строгим взглядом и спросил громко:

— Ты что? Мне привез грамоту?

Посол ответил, что грамота была атаманам и казакам, всему Войску Донскому.

— Кто тебя послал на Дон? Государь или бояре? — спросил Разин.

— Я приехал с царскою грамотою, — ответил Евдокимов.

— Врешь! Ты не грамоту привез, а приехал лазутчиком. В воду его!!

Никто не успел даже подумать о том, что совершается, как Разинские казаки бросились на посла, зарубили его шашками и потащили топить в реку.

Войсковые старшины и есаулы стали уговаривать Разина не буйствовать. Корнилий Яковлев подошел к Разину.

— Опамятуйся, Степан Тимофеевич, — сказал он, — что с тобою? Рехнулся, что ли? Ты своим буйством войско губишь.

— Молчи! — грубо оборвал атамана Разин. — Ты владей своим войском, а я владею своим. В мои дела не мешайся! Кругу разойтись!

В подавленном молчании казаки разошлись по куреням.

Разин расположился полным хозяином в Черкасске. Многие казаки, ослепленные его богатством, забегали к нему и вступали в его шайку. Корнилий Яковлев заперся в своем курене. Несколько дней Разин пробыл в Черкасске, распоряжаясь полновластно, как атаман. По всем Черкесским станицам шла пьяная гульба.

Так же внезапно, как пришел Разин в Черкасск, так же быстро он его и покинул. Он направился опять на Волгу, к Царицыну.

Корнилий Яковлев, предвидя беду, послал вдогонку Разину «войскового казака» Фрола Минаева, с приказом уговорить Разина вернуться и не губить войско. Разин не послушался уговоров.

В Черкасске было неспокойно. Казаки, боясь Разинской расправы, держали стрельцов, провожавших посла Евдокимова, семь недель в «крепи» (тюрьме). Только тайно от казаков Корнилию Яковлеву удалось их отпустить из Черкасска.

Как только немного утихло в Черкасске, Яковлев послал в Москву отписку. Он писал: «Разин подходил под Черкасск, чтобы в войске учинить великую смуту, а нам за малолюдством не токмо над ним, вором, и над его единомышленниками промысла учинить и себя уберечь было некем…»

Глава XXII

Подойдя к Царицыну, Разин приказал есаулу Василию Усу осадить город, где заперся со стрельцами воевода Тургенев. Жители Царицына продержались недолго. Как только стал ощущаться у них недостаток в воде — они отворили ворота Усу. Воевода Тургенев с войском заперся в замке. Казаки осадили замок, выбили ворота, перебили стрельцов, а Тургенева привели на веревке к Разину.

Разин долго мучил и издевался над воеводой. Тургенева били, кололи копьями и, наконец, полуживого утопили в Волге.

Оставив отряд в Царицыне, Разин с главным войском пошел вниз по Волге к Астрахани. Все попутные городки и селения покорялись Разину. Разин всюду говорил, что он идет за великую правду, что с ним находится царевич Алексей Алексеевич (сын царя Алексея Михайловича, умерший 17 января 1670 года), что сам патриарх Никон состоит при его отряде, и что он несет крестьянам волю и дарует им землю. В то же время Разин дослал на Дон приказ не строить церквей и запретить богослужение.

— А как же венчаться-то будем? — спросили его казаки.

— Венчаться можете под кустом. Для чего вам Христос? Вера в Христа пришла к вам из Москвы. Я иду против Москвы и против веры.

Астраханский воевода князь Иван Прозоровский послал навстречу Разину гонцов с приказом остановить Разина.

— Скажи воеводе, — сказал Разин посланнику, — что я твоего воеводы не боюсь. Не боюсь и того, кто повыше его!

Боярин и воевода Астраханский Иван Прозоровский, дьяк и стрелецкие головы (начальники), приняв благословение от митрополита Иосифа, приготовились к бою.

22 июля 1670 года на трехстах больших лодках Разин подошел к Астрахани и высадился у городских стен в виноградных садах. Казаки приготовили лестницы для приступа.

Наступила ночь. Воевода приказал зажечь лежащую у стен города слободку, чтобы помешать казакам ворваться в город в темноте. Стало светло, как днём. Воевода и его полки провели ночь под ружьем.

В три часа утра полки Разина пошли от Вознесенского монастыря к Вознесенским воротам. Загремели было пушечные выстрелы и сейчас же смолкли. Астрахань изменила Москве и сдалась Разину. Стрельцы не только не стреляли, но помогали казакам приставлять лестницы к стенам. Все начальники были перебиты стрельцами. На улицах и площадях стрельцы и чернь братались с казаками Разина. Израненного на стенах города копьями князя Прозоровского на ковре отнесли в собор. Там собрались митрополит и немногие оставшиеся верными стрельцы. Народ набился в соборе, спасаясь от Разинцев.

На рассвете казаки ворвалась в собор. Они вывели Прозоровского к Разину. Разин, измучив князя, бросил его с башни в ров.

Из собора Разин отправился в приказную избу и там приказал рвать и жечь бумаги. Когда кто-то сказал ему, что тут могут быть и нужные дела. Разин ответил:

— Нужных дел нет! Это только закрепощение темных людей. Да я не токмо в Астрахани, в Приказной палате, а в Верху, у Государя, все дела передеру.

Повальное пьянство и дикий разгул охватили Астрахань. Разин, и с ним пьяная городская чернь ездили по улицам, въезжали в церкви, срывали иконы и ругались над ними. Они рубили всякого, кто чем-нибудь не угодил Разину. С Разиным ездил какой-то юноша в черкеске. Его величали царевичем Алексеем.

— Погоди, — говорил Разин окружавшим его людям, — мы Москвой тряхнем — вот когда будет у нас пир горою…

По всем поволжским городам были посланы посыльные с призывом крестьян убивать помещиков и бояр.

Пламя мятежа запылало по юго-востоку России. Царские воеводы были заняты усмирением восставших. Разин торжественно и пьяно шел на выручку взбунтовавшемуся народу.

Донские казаки покидали Разина. Им противна была пьяная гульба и издевательства над безоружными. Уже не казаки, но городская и деревенская Русская чернь окружала Разина и во всем потворствовала ему.

Под Симбирском воевода Милославский перегородил путь Разину. Разин вступил в сражение с ним. Пьяная чернь, умевшая бить безоружных и расправляться с женщинами и детьми, не устояла в правильном бою. Спившийся Разин не мог руководить боем. Его войско обратилось в бегство. Разин с остатками своих ватаг кинулся на Дон, на Кагальник.

Донские казаки не приняли его. Пришел на Дон не лихой гулебщик-атаман, покоритель Персидского царства, пришел пьяный растерявшийся казак, окруженный толпою раболепствующих перед ним мужиков.

Войсковой Круг постановил арестовать Разина.

14 апреля 1671 года атаман Яковлев с Донцами легко взял приступом Кагальницкий городок, связал Разина и его брата и доставил в Черкасск. Там, до отправки в Москву, держали Разина прикованным цепями к Черкасскому собору.

Сообщников Разина Войсковой Круг приговорил к смертной казни, а Разина к выдаче Москве. Корнилий Яковлев лично повез Разина в Москву.

Отрезвевший за время длинного пути, Разин одумался и покаялся. В Москве перед казнью Разина жестоко пытали. Разин молчал, когда били его кнутом, подвешивали за ребро к потолку, жгли угольями и каленым железом. Разину обрили макушку и капали на нее холодной водой. Разин не проронил ни слова.

6 июня 1671 года Разина привезли в Кремль и ввели на возвышение, где его ожидал палач. Красная площадь была черна от народа.

Молча, опустив голову, выслушал Разин чтение боярином приговора суда. Он низко поклонился на четыре стороны собравшемуся народу. Палач подошел к нему. Разин несколько раз перекрестился, обращаясь лицом к церкви Казанской Божией Матери, три раза поклонился народу, говоря:

— Прости!.. Прости!.. Прости!..

Разина положили между двух бревен и отрубили ему правую руку по локоть и левую ногу по колено… Ни стона, ни крика… Ахнул народ. Нужно было продолжать «четвертование» — рубить левую руку и правую ногу. Палач торопился. Он сразу отрубил Разину голову.

Народ простил Разину. Народная молва окружила кровавый бунт «изверга рода человеческого» красивой сказкой и песней. Сколько холмов над Волгой, урочищ, лесных ущелий связаны с его именем — «стол Степана Разина», «шапка Разина», «Разинская тюрьма», «Стенькин бугор» и т. д.

Да… «погуляли, поцарствовали, попили, поели». Русский черный народ это любит и не гнушается при этом кровью невинных жертв. Чужая кровь ему нипочем… Своя? — «Жизнь наша — копейка!!»

Простил Разину и царь.

Когда молодой Государь Петр в 1695 году прибыл с войском на Дон для осады Азова, нашел он «во взятии его препятствия». Пошли расспросы бывалых казаков, и кто-то сказал, что разбойный атаман Стенька Разин трижды бывал под Азовом.

Государь полюбопытствовал о Разине. На ладьях, на которых шел по Дону Петр, оказался старый казак Морковкин, ходивший с Разиным под Азов и в Персию. Государь потребовал Морковкина на свою ладью. Морковкин заробел было, и Государь, заметив, что казак «в смятении», приказал угостить его водкой, усадил на корме, где сидел сам с атаманами и старшинами, и сказал:

— Ну, поведай нам о своем атамане Степане Разине.

Была теплая, летняя лунная ночь. Медленно гребли на царском струге казаки, спускаясь по Дону, и складно и подробно рассказывал Морковкин о Хвалынском море, о том, как строили и снаряжали казаки корабли, о высадках в Персии, о взятии Персидских городов, о их богатстве, о большом морском сражении с Персидский флотом, где дрались Разинцы один против двух и где полегла половина ватаги Разина.

Царь слушал внимательно и, когда Морковкин кончил свой рассказ, царь сказал окружавшим его казакам:

— Жалко, что не умели тогда из Степана Разина сделать великую государству пользу, и жалко, что он не в мое время.

Дошла до нас трогательная, красивая песня — завещание Разина. Народная молва приписывает ее самому Степану Разину:

Глава XXIII

Бунт Стеньки Разина тяжело отозвался на Донском Войске.

Обычное жалованье казакам не было послано из Москвы. Казакам было запрещено ездить за рубеж Донского войска и торговать добычей и солью. Войско писало в Москву в Посольский приказ: «Мы на Дону помираем голодною смертью, ибо к нам весною жалованья и торговых людей ни единого судна не бывало».

Только после тяжелого голодного лета, осенью, в августе 1671 года, после казни Разина, прибыл на Дон стольник Косогов с отрядом в 1000 стрельцов. Он привез из Москвы Донцам деньги, хлебные и пушечные запасы. Он сообщил, что Донской атаман Корнилий Яковлев и посланные с ним Михайло Самаренинов и казаки легковой станицы, везшие Разина, в Москву «Великому Государю в верных своих службах перед святым Евангелием обещались».

Косогов требовал, чтобы все войско принесло такую же присягу.

Три дня подряд шумел и волновался Войсковой Круг на Черкасском майдане. Казаки говорили, что они «Великому Государю служить рады верно и без крестного целования, а креста-де им целовать не для чего…»

Лишь после долгих переговоров и угроз со стороны стольника Косогова, 25-го августа 1671 года, атаманы и все казаки, бывшие на кругу, при стольнике и войсковом дьяке, по «чиновой книге», присланной из Москвы, принесли клятву в том, чтобы «старшинам и казакам все открывшиеся на Дону возмущения и тайные заговоры противу Великого Государя в то ж время укрощать, главных заговорщиков присылать в Москву, а их последователей по войсковому праву казнить смертью… С калмыками дальнейших сношений не иметь, кроме увещания служить Государю с казаками вместе; скопом и заговором ни на кого не приходить, никого не грабить и не убивать, и во всех делах ни на кого ложно не показывать. На здравие Государя и всей его царской фамилии не посягать и, кроме царя Алексея Михайловича, другого государя, польского, немецкого и из других земель царей, королей или принцев иноземных и российских на царство московское никого не призывать и не желать, а если услышат или узнают на государя или всю его царскую фамилию скоп, или заговор, и с таким в злоумышленниками, не щадя жизни своей биться…»

За Кругом Донские казаки нижних и верхних городков и все Войско Донские в том же Великому Государю крест целовали.

Это не была настоящая присяга Московскому Государству. Это было лишь, как верно определи историк Сватиков, обещание Государю «на случай» какой-либо измены или заговора против Государя. Это было подтверждение и развитие казачьего привета Московскому царю:

— «Здравствуй царь в кременной Москве, а мы, казаки, на Тихом Дону»…

Свежи в памяти были потрясения Смутного времени в России, когда самому самостоятельному существованию России грозила опасность, когда шведы и поляки шли на Москву. Только что кровавою грозою пронесся бунт Разина.

Войско Донское продолжало сноситься через Посольский приказ в Москве. Оно продолжало быть свободным государством, связанным с Россией ее над ним протекторатом. И этот протекторат обязывал Войско быть верным России.

В 1676-м году царь Алексей Михайлович скончался. На престол Московских государей вступил сын его Федор Алексеевич.

Вся Россия была приведена к присяге новому царю. В Москве присягнула ему зимовая станица с войсковым атаманом Корнилием Яковлевым и станичным атаманом Иваном Семеновым. Посланник из Москвы от царя дьяк Семен Котловский привел к присяге все Войско Донское.

Этой присягой Войско Донское утрачивало самостоятельность. Оно еще долго боролось за нее, и не столько присяга, сколько изменившиеся жизненные условия, мощный рост Государства Российского уничтожили остатки государственности Донского Войска.

Ширились пределы Российские. На Дон шли новопришельцы уже не как будущие вольные казаки, но как работники на казачьих землях. Войны с турками и Крымцами вели не казаки от себя, но Россия с ее царем, братом Федора Алексеевича — Петром Алексеевичем. Донские казаки принимали в ней участие, как союзное войско, подчиненное царю.

Россия окружала и захлестывала поднявшимися в ней новыми силами Всевеликое Войско Донское.

Глава XXIV

Время царствования на Руси Петра I для войска Донского было тяжелым временем потери Донскими казаками самостоятельности. Круто изменилась за первую четверть XVIII века жизнь Донских казаков — Россия в своем поступательном движении захлестнула Дон.

Петру шел двадцать пятый год. Он побывал за границей, был и на Дону, взял с казаками Азов, когда поняли, оценили его и заговорили о нем по казачьим куреням.

В 1698 году, стрельцы, отбывшие два года тяжелой и томительной скучной службы в Азове, были посланы вместо Москвы на новую службу в Великие Луки. На походе они возмутились и требовали: «Немцев побить, бояр; идти к Москве и к Донским казакам». Их почти всех казнили. Донские казаки, узнав о том в Черкасске, говорили приезжему из Воронежа писарю: «Знать и ты потешный… Дай только нам сроку, перерубим мы и самих вас, как вы стрельцов перерубили».

В ту пору Петр был заграницей, и говорили казаки: «Если великий Государь к заговенам не будет, то нечего Государя и ждать. А боярам мы не будем служить и царством им не владеть, а атаман нас не одержит, и Москву нам очищать — воевод будем рубить».

После взятия в 1696 году Петром Азова говорили на Дону: «Теперь вам на Дону от Государя тесно становится…», «Как он к нам на Дон — приберем его в руки…» Хотели прибрать, да вышло наоборот — во второй приезд на Дон Петра не казаки прибрали его к рукам, а Петр прибрал казаков, да так и точно тесно стало на Дону.

Казаки следили за Петром с самого его детства. Петру шел четвертый год, когда скончался его отец Алексей Михайлович. Мальчик-царевич жил с матерью недалеко от Москвы, в селе Преображенском. Необычайный был мальчик… Живой, сообразительный, всем интересующийся, все желающий знать. Для забавы царевичу собрали его сверстников, детей служащих при дворе Царицы. С ними Петр «играл в солдатики». По мере того, как Петр вырастал, серьезнее становилась эта игра. От маршировки и ружейных приемов с деревянными ружьями перешли к постройке по всем правилам тогдашней фортификации земляных укреплений, их атаке и обороне. Число мальчиков, которых называли «потешными», росло; вырастали и мужали и сами мальчики, и незаметно подле Москвы у Петра создалось два полка: Преображенский и Семеновский — будущая гвардия Царя и опора его трона. Для полков понадобились хорошие учителя. Были призваны для этого немецкие офицеры. Деревянные ружья заменили настоящими, завели пушки.

Все интересовало мальчика-царевича. Нашел он как-то в сарае села Измайлово старую лодку, и спросил своего воспитателя боярина Стрешнева, чем она отличается от простых лодок, которые Царевич раньше видел. Тот не мог объяснить, и послали за немцем Францем Тиммерманом, придворным лекарем и учителем математики. Тот объяснил, что это английский парусный бот, и что он может ходить по ветру и против ветра. Так заинтересовало это Петра. Сначала на реке Яузе, потом на Переяславском озере стал ходить на том боте Царевич. Учитель Петр Тиммерман и Бранд рассказывали Петру о морях, окружающих Русскую землю: студеном Белом море, замкнутом Каспийском и Азовском, откуда идет дорога в богатые, теплые страны. Сердце Царевича горело скорее узнать эти страны. Но он не был свободен. Над ним и его братом Иоанном была старшая сестра, Царевна Софья. Она управляла с боярами Московским царством и ревниво следила за братьями, чтобы они не вздумали выйти из повиновения ей.

В 1689 году Петр с потешными полками пошел походом на Москву, разбил стрельцов, низложил Правительницу Царевну Софью и заточил ее в Новодевичий монастырь.

Став царем, Петр поехал в Архангельск на Белое море. Он устроил там верфи и приказал строить корабли для Русского флота.

В Архангельске царь посещал корабли иностранных купцов. Он выходил на них в море. Закрытое дымкой тумана серое небо сливалось с серым, холодным, угрюмым, волнующимся морем. Даль манила. Юный царь слушал за кружкой пива с трубкой крепкого голландского табака в зубах рассказы капитана о трудностях плавания по северным морям, о льдах, три четверти года затирающих море, о коротком сроке плавания.

Прослышал царь, что по Азовскому и Черному морям ходят Донские казаки, берут от турок добычу, и полвека тому назад, при деде его, царе Михаиле Феодоровиче, заняли турецкую крепость Азов.

— А чей ныне Азов? — спросил Царь.

— Турецкий.

Зародилась в голове Царя мысль с помощью Донских казаков снова овладеть Азовом и рубить двери из полуазиатской Москвы в Европу на юге, на незамерзающих теплых морях…

16 марта 1695 года донской атаман Фрол Минаев получил от царя Петра тайную грамоту. Двадцатидвухлетний царь писал атаману о том, что в Тамбове соберется царское войско под начальством генерала Гордона, и отправится на реку Хопер на Дон, в Черкасск. Войску Донскому было предложено изготовиться тайно, «чтобы в Азове прежде времени не увидели», для действия, как союзное войско, вместе с полками Гордона.

Старые Московские войска и большая конница под начальством боярина Шереметева были двинуты на Днепр, чтобы воевать против турок вместе с Запорожскими казаками.

Тридцать одна тысяча, и в том числе лучшие полки Петровы: Преображенский, Семеновский, Бутырский и Лефортов под командой генералов Головина, Лефорта и Гордона с царем, шедшим под именем Петра Алексеева, командира артиллерийской роты и в чине всего только бомбардира (приказного), на сотнях судов спустились по Волге до Царицына, прошли сухим путем, походом, до городка Паншина на Дону, и потом поплыли на казачьих стругах по Дону.

Донские степные просторы очаровали Петра. Весна была в полной красе. Степь благоухала цветами. В густой зелени и в белом боярышниковом и терновом цвету были глубокие балки правого крутого берега, покрытые лесами. Мерно и сильно гребли казаки на стругах, и в самой гребле их видел Царь, что это не Московские люди, не привычные к лодкам, но природные моряки и судоходцы.

По вечерам разжигались костры. Царь сидел с казаками, слушал их песни и рассказы про поиски по морям и рекам, про дерзкие набеги и войны.

Царь увидел на противоположном берегу утку и приказал застрелить её одному из сопровождающих его Московских людей. Тот выстрелил и промахнулся. Сидевшие у костра казаки засмеялись.

Царь обернулся к ним.

— Вы что же, — сказал он. — Ведь утка была далече.

Молодой казак Пядух широко улыбнулся, взял свою пищаль и, не целясь, навскидку, убил утку.

— Исполать, казак, — сказал Государь, — хотя и я так убью, но только поцелюсь.

26 июня 1695 года Петр прибыл в Черкасск. Здесь к Царскому войску присоединилось 7000 казаков, собранных атаманом Фролом Минаевым.

Три дня до Царских именин, 29 июня, войска отдыхали в Черкасске. 29 июня пошли к Азову.

Как ни тайно собиралось под Азовом Царское войско, турки узнали о нем. Стоявшие по обеим берегам Дона крепостные башни-каланчи были наново укреплены и снабжены артиллерией. На Дону были забиты сваи, а между ними протянуты цепи. Не взявши каланчей, нельзя было подойти к Азову.

Были вызваны Донские охотники. Они с одним из гвардейских Петровых полков с налета захватили две башни.

Царское войско подошло к Азову, обложило его, построив шанцы, вооруженные пушками и мортирами.

Медленными сапными работами царские войска подошли к стенам, и 5 августа бросались на штурм крепости. Штурм был отбит, и войска Петра потеряли полторы тысячи человек.

25 августа Гордону удалось взорвать мину под стенами крепости и разрушить стены на протяжении двадцати саженей. Русские полки вбежали в город, не привыкшие и городскому бою в тесных улицах между каменных домов солдаты были отброшены.

Атаман Минаев с 1000 Донцов на каюках, и с ним Преображенский и Семеновский полки под начальством генерала Апраксина, подошли к Азову с моря, овладели приморскими укреплениями, но, не поддержанные полками Гордона, должны были отступить.

Надвигалась осень с её ветрами, дождями, непогодой и распутицей. Петр решил отложить взятие Азова, и 28 сентября снял осаду. Царское войско пошло на зимовку к Валуйкам.

Сильное впечатление оставил этот поход, руководимый самим Царем, на Донских казаков. Молодой красавец царь, громадного, без двух вершков саженного роста, с круглым лицом, простой, приветливый и смелый, всюду первый, и в бою, и в беседе, он понравился в ту пору казакам. Сложилась тогда про него песня:

Глава XXV

Неудача под Азовом не смутила молодого царя. Напротив, раззадорила его. Петр понял, что взять приморскую крепость без флота нельзя. Каменные стены разрушить одной артиллерией, какая тогда была, невозможно.

Зима прошла у Петра за спешной и усиленной подготовкой для нового похода. В Воронеже была устроена верфь; там рубили корабли для спуска по Дону. Из Италии были выписаны искусные мастера для устройства подкопов под Азовские стены. Снаряжалось новое войско под начальством боярина Шейна.

8 января 1696 года на Дону был получен Царский приказ «Донцам занять Приазовские „каланчи“ и поддержать солдат до подхода всего войска». Но Донцы сами знали, что нужно делать. Каланчи были заняты Донцами еще до царского приказа, и в них было поставлено шестьсот казаков.

В конце апреля царский флот стал спускаться по Дону. Впереди шло восемь гребных лодок — галер с Преображенцами и Семеновцами. На одной из них — «Принципиуме», в чине капитана, командира роты Преображенского полка, под именем Петра Алексеева, шел царь Петр.

В Черкасске войсковой атаман Фрол Минаев доложил Царю, что посланный в море на разведку походный атаман Поздеев 3 мая открыл в Азовском море два больших турецких корабля и целую флотилию мелких судов. Поздеев атаковал корабли с 250 казаками на лодках, но, так как корабли имели очень высокие борта, казакам не удалось взять их в штыки, и казаки отошли.

Загорелось сердце Петра отвагой. Петр приказал сейчас же идти всему Русскому флоту в море. 12 мая корабли царские подошли к Каланчинским башням. Дул северо-восточный ветер. Он согнал воду с Дона, и Русские суда, глубоко сидевшие в воде, не могли пройти через обмелевшее устье Дона. Царь оставил Русские суда с войсками в Кутюрминском рукаве, пересел на легкую Донскую лодку, и во главе Донских челнов с Фролом Минаевым на ста лодках с 6000 казаков вышел в море.

Зеленовато-синие волны играли под налетами вечернего ветра и звонко плескались о борта казачьих челнов. Все шире становился морской простор. Дальше уходили берега. Окруженный Донцами царь сидел на корме.

Вдруг перестанут казаки грести. Кое-кто снимает шапку и перекрестится. Мимо проплывает низкий пустынный, песчаный берег, далеким мысом выдавшийся в море. Скажет кто-нибудь из казаков:

— Вот здесь убит был мой дед.

Другой добавит:

— Потонул в бою мой отец.

— Когда? — спросит царь.

— Ещё когда Азов казаки наши брали. Я совсем малым был. Бабка мне сказывала.

С ранних, детских лет они знали это синее норе. Оно было их море. Азовское синее море — могила их отцов и дедов, свидетель их морских походов и подвигов на протяжении сотен лет.

В тихом вечернем освещении стали видны розовевшие парусами, собранными в бухты большие корабли. Было видно, как с них грузили товары на тяжелые плоскодонные суда — «тумбасы», и как тумбасы один за другим отваливали, направляясь к Азову.

Царь не заметил, как и каким способом передал приказание на лодки атаман. Он видел только, что часть лодок вдруг отделилась от каравана челнов. Она раздалась широкою цепью и понеслась, обгоняя царский челн, в море. Длинные весла гнулись в руках у казаков. Седые буруны вскипали под острыми килями. Казаки вихрем налетели на тумбасы, и на глазах Петра 11 больших лодок с товарами стали добычей казаков.

Царь в волнении совершившегося на его глазах морского боя встал на корме. Он показал рукою на корабли, стоявшие далеко в море.

— На корабли! — сказал он.

— Обождем до утра, — сказал атаман, — они никуда не уйдут, вишь, ты, как тихо. Ветра нет, а утром мы с ними покончим, коли Господь повелит.

Тихая и теплая потянулась ночь. Никто не спал на челнах, но и тихо было на них, все молчали, нигде не раздавалась песня, нигде не зажигались огни.

И только задул легкий ветер, яснее стали дали и зарозовел над водами восток, как по таинственному атаманскому сигналу, как стая птиц, встрепенулись казачьи струги и вынеслись, рассыпаясь широким строем, в море.

На турецких кораблях стали слышны сигналы на рожке, забил барабан, раздавались пронзительные крики. Паруса развернулись, суда становились к ветру. В суматохе не могли скоро выбрать якоря и рубили якорные канаты. Корабли пошли в море, но ветер был слаб. Паруса полоскались, и медленно подавались корабли, уходя от казачьих лодок. Донцы настигали их.

Два самых больших корабля окутались белым дымом пушечной пальбы. Гром канонады прокатился над морем и эхом отдался о берега. Картечь золотыми всплесками брызнула по воде и ударила по казакам. Никто не охнул. Лодки неслись с неудержимой силой на корабли. Глухо стукнулись они о высокие, смоленые борта и сцепились с ними крюками. Казаки становились на плечи товарищей и влезали с обнаженными шашками на корабли. Лихая казачья атака опрокинулась на турецкий флот. И вот — побежало желтое пожарное пламя по одному кораблю, другой наклонился подрубленным бортом к воде, и рухнули с треском его мачты. Турецкие моряки сдавались казакам.

Другие казачьи челны погнались за мелкими турецкими судами, нагнали их и прижали к берегу на мель. Казаки спрыгнули в море и по пояс в воде атаковали эти суда. 10 полугалер и 10 чаек стали добычей казаков. Суда пылали на мели. Казаки рубились с турками.

2000 турок было убито. Один паша и 800 янычар были взяты в плен. 70 пушек, 86 бочек с порохом, много ядер, оружия, съестных припасов, 50 000 червонцев и сукно на 4000 человек достались казакам.

Так первая Русская морская победа под флагом царя Петра была одержана на рассвете 21 мая 1696 года донскими казаками и их атаманом Фролом Минаевым.

Глава XXVI

Сейчас же после морской победы Петр приступил к осаде Азова. 17 июня валы, окружавшие крепость, были закончены, и пушки и мортиры установлены на них. Началась правильная осада крепости.

Шестидесятитысячная турецко-татарская армия под начальством Крымского султана Нуреддина и Муртазы-паши за рекою Кагальником, в десяти верстах от Азова, шесть раз нападала на Русские войска Петра. Особенно были кровопролитны бои 10 и 24 июня.

24 июня неприятель подошел на картечный выстрел к Русскому лагерю и бросился в атаку на пехоту. Петровские молодые полки с невозмутимым спокойствием встретили турок метким ружейным огнем. Турки дрогнули. Из флангов Русских каре выскочили конные казачьи полки, и в шашки, с гиком, атаковали турок. Они загнали их в топкую, тинистую и глубокую реку Кагальник и там утопили их.

17 июля полторы тысячи казаков самовольно пошли на штурм крепости. Их поддержали Запорожские казаки и несколько стрелецких сотен. Захватить всю крепость казакам и стрельцам не удалось, но они удержали за собою два угла крепости, два ее бастиона и взяли четыре пушки.

Атаман рассердился на казаков за их самовольность и хотел их жестоко наказать. Он резко выговаривал им у своего шатра:

— Вы зачем же это, почем зря, без моего приказа, куда не надо…

— Да мы, атаман, чего же. Разве мы чего худого сделали. Мы ить только за хлебом сходили. Хлеба у нас нема, а там нанюхали мы — пшеничным горячим запахло… Ну, мы и пошли.

С усмешкой на смелом лице слушал этот разговор царь. Он потребовал атамана и казаков к себе, и «не гневом, а милостиво, многою похвалою пожаловал»…

Этот самовольный казачий поиск так потряс дух турецкого гарнизона, что на другой день над Азовскими стенами повисли белые флаги. Комендант прислал переговорщиков. Крепость сдавалась на милость победителей.

20 июля 1696 года Петру были выданы ключи крепости Азова. Паша с 3700 янычар и 5900 мирных жителей вышли из крепости. Их с честью проводили до Кагальника, откуда они отправились к своему войску. 171 пушка и мортира, 1000 пудов пороха и много боевых припасов и хлеба досталось Петру. Найденное в Азове имущество — серебряную и медную посуду, сукна, ковры, парчу и шелковые материи Государь отдал Фролу Минаеву для раздела между казаками.

На Азовской площади было отслужено торжественное молебствие. После него Петр приказал две турецкие мечети перестроить в православные храмы во имя Пресвятой Богородицы и Иоанна Крестителя.

Русские войска приступили к укреплению Азова. Комендантом крепости был назначен князь Львов.

Казалось — Донским казакам радоваться было бы нужно: Турецкая вечная угроза ушла от дверей «земель казачьего присуда». Своя, Русская, родная, православная сила стала в Азове.

Но скоро поняли казаки, что радоваться им нечему. С переходом Азова в Русские руки стал погибать Донской казачий флот. Не казачьи легкие струги колыхались и ходили в гирлах Донских и у Азовских стен, но стояли на Дону высокобортные, палубные, мачтовые корабли молодого Русского флота, пришедшие из Воронежа.

Царь Петр то ездил в Москву, то возвращался в Азов. Широкие планы прочного захвата реки Дона были в его голове. Донского войска они не касались, с донскими казаками в них не считались.

Весною 1697 года князю Голицыну с 35 000 солдат и стрельцов было приказано рыть канал от реки Камышенки, впадающей в Волгу, до речки Иловли, впадающей в Дон. Зашептали по казачьим куреням седые старые казаки: «Это чего же? Нешто хочет царь спустить воду с Дона в Волгу? Чем прогневали мы царя Московского… Омелеет Тихий Дон наш. Лишит нас Москва и рыбы, и пути»…

В 1699 году Петр приказал заложить на берегу Азовского моря, в 60 верстах от Азова, крепость и город Таганрог.

Москва окружала Донское войско и отрезала его от синего теплого моря.

И еще узнали Донцы, что в 1699 году, когда заключал мир с турками, Русский посланник объявил туркам: «Если во время мира казаки пойдут войною на турецкие или крымские места, то вольно их побивать, как злодеев, а когда из похода возвратятся, то по царскому указу учинена им будет смертная казнь»…

Приазовский край был превращен в Азовскую губернию с губернским городом Азовом и городами: Троицким, что на Таганьем Рогу, Миюсом, Павловским, Сергиевым и Никоновым, последние два у Каланчей на Дону.

Донское войско без войны и без боя лишалось своих приморских земель.

Не только в этом была беда для Всевеликого Войска Донского. Казаки разлагались внутренно.

Наружно Царь не стеснял их. Напротив, окружал вниманием. На Руси брили насильно бороды или брали за право ношения бороды большие пени, стригли волосы по-немецки, заставляли носить короткое немецкое платье. Дона это не касалось.

«Донские казаки», — говорил в 1705 году боярам атаман легкой станицы в Москве Кочетов, — «пред иными народами от великого Государя пожалованы и взысканы. К ним и по сие число о бородах и о платье указу не прислано. Платье они и поныне носят по древнему своему обычаю, как кому из них которое понравится: иные любят носить платье и обувь по-черкесски и по-калмыцки, а иные обыкли ходить в Русском стародавнего обычая платье, что кому лучше похочется, тот тако и творит, и в том же между ими, казаками, распри и никакого посмеяния друг над другом нет, а немецкого платья никто из них, казаков, у них на Дону не носит».

Внешнее, незначительное, сохранялось. Внутреннее, глубокое, уничтожалось. Донское государство, тесно соприкоснувшись с возраставшею при Петре Россией, стало ломаться изнутри.

В 1700 году Донской атаман Лукьян Максимов был «выбран вольными голосами», но утвержден царем.

Во время пребывания на Дону в пору Азовских походов Петр хорошо ознакомился с казаками и приобрел себе много друзей и почитателей. Его обаяние на людей было огромно. К нему льнули, и через то попадали в старшины. Утверждаемый царем атаман не был самостоятелен. Он и старшины служили не столько войску, сколько царю и России. Дела войсковые решались на собрании старшин, и в готовом виде преподносились Кругу. Донское Войско, прежде гордившееся тем, что в нем нет ни больших, ни меньших, но все равны, утратило это равенство. Когда были морские и речные набеги, когда жили казаки добычей — нужно было иметь только на плечах удалую голову, и все будет твое. Но моря и Волга закрылись для казачьих набегов, кругом стало Русское Петровское войско; куда стало идти казакам, где «добывать себе зипуны», чем богатеть, чем жить?

Еще так недавно был запрет пахать землю и сеять хлеб — и вот казаки побогаче, старшины, стали захватывать целинную степь, никому ненужную, добывать из России крепостных, рабов, батраков, и тяжелая соха, запряженная волами, стала бороздить степь.

Петр, бывший в 1697–98 году во Франции, вспомнил про Дон. Он нанял опытных французских виноделов, купил чубуки винных сортов винограда и послал все это в Цымлянскую на Дону для насаждения в ней садов и обучения казаков делать вино. По всему Дону, и не атаманом, не Кругом, но царем Петром было приказано садить фруктовые и виноградные сады и сеять хлеб.

Донская вольница, моряки-гулебщики, лихие разбойники, подобные Степану Разину, стали оседать в своих куренях, приживаться к ним, к своей «землице», «домовитились».

По городам и станицам начали строить на месте часовен церкви во имя Архистратига Михаила. Такая же церковь и во имя того же святого была построена в Добринской станице; в Михайловской станице была построена деревянная Богоявленская церковь, в Верхне-Чирской станице — часовня с алтарем во имя святителя и Чудотворца Николая.

Петр запретил казакам жениться без священника, и это ускорило постройку церквей. К 1709 году на Дону было 24 церкви и постройка шла далее.

В 1700 году Петр приказал для выборов атамана и для обсуждения дел, касающихся всего войска, на войсковой Круг в Черкасске собираться не всем казакам и атаманам, не всему великому войску Донскому, а только станичным атаманам и с ними по два старика, выборных от станицы. Так учредилось правление старшин.

Самовольно собирать в походы казаков было запрещено. В походы с Русскими войсками стали назначать казаков по очереди. Собранные казачьи полки стали оставлять на службе не только во время войны и похода, но и в мирное время.

Летом 1705 года в Астрахани взбунтовались стрелецкие полки. Стрельцы отказались исполнить Царский указ — брить бороды и надевать солдатские короткие, нового образца, кафтаны. 30 июля ночью они убили Астраханского воеводу Ржевского с детьми и перебили триста царских чиновников. К астраханцам пристали стрельцы городов Красного и Черного Яра. Волнение перекинулось в станицы Гребенских и Терских казаков. Стрельцы послали на Дон Михаила Скорнякова с семью товарищами. Посланные на Кругу призывали Донцов отойти от Государя, соединиться с Астраханцами и Терцами, привлечь на свою сторону Запорожских казаков и вернуть себе прежние вольности.

«Царю теперь не до нас, — говорил Скорняков, — он занят войною на севере, со шведами, да, слышно, там у него неудачи. Вооружайтесь за земли своего казачьего присуда, а то, гляди, и вам обреют бороды и запишут „в регулярство“».

Атаман Лукьян Максимов выслушал посланных и прочел стрелецкое письмо. Круг постановил остаться верными Государю. Казаки целовали в том крест и евангелие, стрельцов арестовали и, заковав, отправили под охраною станичного атамана Саввы Кочета в Москву.

Против Астраханцев по приказу атамана был снаряжен отряд под начальством походных атаманов Максима Фролова и Василия Поздеева.

Когда Астраханцы узнали, что казачьи отряды вошли в калмыцкие улусы, они послали сказать, что хотят договориться о сдаче казакам и назначили местом для переговоров глухой ерик на Волге ниже города Черного Яра. Казаки отправили часть сил с атаманом Фроловым на Царицын, и заняли город. Часть казаков пошла на условленное место. Ночью стрельцы изменнически напали на казаков, захватили 70 человек и Донской бунчук, и пошли на выручку Царицына. Атаман Фролов вышел из Царицына, и в поле разбил стрельцов. В Царицыне Донцы оставили 900 человек под начальством войсковых старшин Тимофея Пирожникова и Леонтия Поздеева.

Пирожников и Поздеев прошли к Черному Яру и заставили засевших там стрельцов сдаться.

Остатки мятежников, бывшие в Астрахани, были уничтожены Русскими войсками боярина Шереметьева.

За усмирение Астраханского бунта царем Петром 5 марта 1706 года были пожалованы Донскому войску грамота и «честные клейноды».

Клейноды эти были: — серебряный и позолоченный пернач с цветными каменьями, бунчук с яблоком, доскою и серебряною позолоченною трубкою; знамя с золотым тканьем — атаманам, как знаки их воинского достоинства в «вечную несмертную память».

Войску — шесть писанных золотом и серебром станичных знамен и грамоту на пергаменте с государственною печатью.

Пожалование знамени и клейнод как бы подтверждало самоуправляемость (автономию) войска Донского, но вместе с тем ставило через пожалованных атаманов в подчинение Российскому монарху.

Были на Дону казаки, которые понимали это. Они помнили прежнюю независимость Дона от Москвы, они думали, не настал ли и точно час воспользоваться тяжелою войною, которую вел Петр на Севере и вернуть прежнюю свою независимость. К числу таких принадлежал станичный атаман Бахмутского городка Кондратий Афанасьевич Булавин.

Глава XXVII

В 1703-м году из Москвы на Дон были присланы чиновники для переписи казаков. Они обязывали станичных атаманов подпиской не принимать беглых из России людей. Казаки просили оставить тех, которые пришли в 1695-м году. Им в этом было отказано. На Дон был послан воевода для уничтожения построенных по речке Айдеру городков.

За два года перед тем на западной окраине Дона произошли кровавые события. В 1701-м году в России стали брать налог на соль. Налог этот не касался Войска Донского, как самостоятельного государства. В Бахмутском городке у казаков были свои солеварни. Против Бахмутского городка стоял слободской Изюмский полк малороссийских казаков. Полковник этого полка, Шидловский, стал требовать от казаков уплаты налога на соль. Произошла ссора. За казаков заступился станичный атаман Кондратий Булавин. Изюмскому полку было приказано силою отобрать от казаков их солеварни. Булавин их не отдал, поднял казаков и разорил угодья Изюмского полка.

Войсковой атаман Максимов поддержал Булавина, заявив, что тот творит правое дело, но, по долгу службы, отписал о событиях в Бахмутском городке в Москву. Из Москвы прислали воеводу с наказом отобрать спорные солеварни от казаков в казну.

Булавин отправился на Хопер, где много было голутвенных казаков, где давно шло брожение, и стал поднимать их вступиться за свои права.

На Хопре в это время находился воевода князь Долгорукий с бригадою пехоты. Его полки стояли малыми частями по станицам и хуторам и были заняты переписью беглых людей.

Воевода и его офицеры пьянствовали и безобразничали по станицам. Казаки были хмуры и озлоблены. Когда появился к ним Булавин, тайно поддерживаемый Максимовым, стали к нему сходиться голутвенные казаки.

Глухою темною ночью, осенью 1708-го года, Булавин с отрядом отчаянных казаков подкрался к Шульгинскому городку, где находились главные силы князя Долгорукого и овладел городком. Князь Долгорукий и с ним 10 офицеров и 1000 солдат были перебиты казаками.

Пожарным быстрым пламенем загорелся мятеж по северу Дона. 20 000 беглых людей пристало к Булавину. Все — безлошадная, плохо одетая, безоружная голытьба, надеющаяся получить все от похода и войны. Булавин пошел во главе этой вольницы по Дону.

Атаман старого Боровского городка встретил Булавина с хлебом, вином и медом и радушно принимал его в станичной избе.

При Булавине была старшина, правительство с полковником Лоскутом, пришлецом из России, из города Валуек, ходившим в разбои еще с Разиным, человеком бывалым.

У станичного атамана в его курене пошла деловая беседа.

— Заколыхали вы всем государством, — говорил Булавину Боровский атаман. — Что будет делать, когда придут войска с Руси? И сами пропадете, и нам с вами пропадать.

— Не бойся, — отвечал Булавин, — начато мое дело непросто. Был я в Астрахани и в Запорожье, был и на Тереке. Астраханцы, Запорожцы и Терчане присягу дали, что помогут мне. Мне и гетман Мазепа тоже обещал. Не покинут нас… Мы пойдем по казачьим городкам по Дону, и будем к себе казаков приворачивать, а которые к нам не пойдут, таких мы, назад вернувшись, будем жечь и резать. Пойдем и на Украину, там богато конями, оружием, одеждой — всего наберем. Возьмем Азов и Таганрог, освободим ссыльных и каторжных и на весну — айда! На Воронеж и на Москву!

Лоскут поддержал Булавина.

— Не бойсь, — сказал он, — я при Кондратии Афанасьевиче прямой Стенька Разин. Но не как тот Стенька, что без ума голову потерял. Мы своих голов не потеряем. Мы вас толком поведем.

И точно — Булавин переписывался с Мазепой, умело распространял по станицам и хуторам слухи, что скоро будут казаков «писать в регулярство» — брать в солдаты, брить бороды, стричь по-солдатски.

— Придет Тихому Дону конец, — говорил Булавин Боровскому атаману, — если не восстанет он, как один, против Петра и не прогонит со своих земель Русские войска.

Атаман собрал станичный круг. Боровская станица передалась на сторону Булавина.

Пошел мятеж по всему северу Дона. Станицы по Хопру, Медведице, Бузулуку и Донцу, где много раскольников, бежавших из Москвы, не признавали другого атамана, как Булавина.

Поднялось волнение и в Черкасске. Казаки открыто говорили:

— Правду пишет Булавин. Какой он мятежник. Он только стоит за свое, за казачье. Наш Азов московские люди не по праву от нас забрали. Гулять по морю запрещено. Чем дальше жить — ума не приложим. В Азове бреют людям бороды, стрельцов пишут в солдаты. Сегодня стрельцов — завтра, гляди, доберутся и до нас — казаков.

Булавин поехал на Днепр поднимать Запорожцев. Он был у гетмана Мазепы, сообщил ему, что войско Донское отложилось от Москвы, получил от гетмана оружие и 8000 запорожских казаков, и пошел к Черкасску.

Занятый войною со шведами Петр, теснивший подавшегося к Украине шведского короля Карла XII, узнав о событиях на Дону, спешно собирал войска для усмирения Булавинского мятежа.

Весною 1708-го года Булавин пошел к Черкасску. Навстречу ему вышел атаман Максимов с низовыми казаками. Началась междоусобная распря на Дону — брат пошел на брата. Черкасские казаки дрались отчаянно, но сила была на стороне Булавина. Максимов стал отступать. Одна за другою низовые станицы переходили к Булавину. Войска его увеличивались. Средняя и Нижнерыковские станицы первыми изменили Максимову. Казаки открыли бунтовщикам ворота Черкасска и изрубили караулы. Булавинцы ворвались в город. Войсковому атаману Максимову и четырем старшинам отрубили головы, пятому старшине Ефрему Петрову, тому, кто привез из Москвы клейноды, накинули на шею веревки и задушили.

Булавин собрал круг из преданных ему казаков и был избран войсковым атаманом.

Между тем, собранное Петром двадцатитысячное войско под начальством гвардии полковника князя Долгорукого, брата убитого булавинцами, поспешно делая двойные переходы, шло на Дон.

19-го июня 1708-го года Петр писал князю Долгорукому: «Когда будешь в Черкасском, тогда добрых обнадежь, и чтобы выбрали атамана доброго человека, и, по совершении оном, когда пойдешь назад, то по Дону лежащие городки по сей росписи разори и над людьми чини по указу: — надлежит опустошить по Хопру сверху Пристанской по Бузулук; по Донцу сверху по Лугань; по Медведице — по Усть-Медведицкую, что на Дону. По Бузулуку — все. По Айдару — все. По Деркуле — все. По Калитам и по другим Задонным рекам — все. А по Иловле, по Иловлинской, по Дону до Донецкого, надлежит быть так, как было»…

Булавин послал навстречу царскому войску 16 000 под начальством Лучко Хохлача. Войско, составленное из необученного сброда, было легко разбито и рассеяно солдатами князя Долгорукого.

Как только в Черкасске узнали о поражении Хохлача, казаки стали покидать Булавина. Кто шел в свои станицы, кто искал спасения в отряде Долгорукого. Под Черкасском собралась часть казаков и выбрала своим атаманом Илью Зерщикова. На этом кругу было постановлено схватить Булавина и выдать его Московскому войску.

В ночь на 8-е июля казаки Зерщикова вошли в Черкасск и окружили курень, где находился Булавин. Булавин с несколькими преданными ему казаками отчаянно защищался. Он собственноручно убил двух казаков, пытавшихся ворваться в избу. Казаки Зерщикова боялись подойти к дому, где заперся Булавин. Привезли пушки и стали разрушать ядрами маленький курень. Тащили хворост, чтобы живым жечь Булавина. Бывшие при Булавине казаки, видя безнадежность сопротивления, покинули его. Булавин, оставшийся один, застрелился из пистолета.

Часть Булавинских казаков с атаманом Некрасовым подалась через степи на Кубань, оттуда пробралась на Тамань и, переправившись через пролив, отдалась в Крыму под покровительство турецкого султана. Султан принял казаков и поселил их на реке Дунаевцы в Добрудже. Позднее они были переселены в район города Бургаса, а после еще глубже в Турцию, в село Внусь, на Мраморном море, а еще позднее — в село Майнозы.

Прошло более двухсот лет. В чужой магометанской стране казаки-некрасовцы остались такими, какими были, сынами Тихого Дона и России, которых никогда не забывали. Ни вере православной, ни своему казачьему обычаю они не изменили. Они участвовали во многих войнах султана и считались храбрейшею конницей в Турции. Во время Русско-Турецкой войны 1877–78 годов некрасовцы были гребцами, перевозившими Государя Александра II-го на лодках через Дунай. Они жили в Турции, но не отуречились. Они служили у турок, но были верны Русскому Государю. В 1927-м году г. Падалкин посетил поселок некрасовских казаков в Болгарии близ города Варны. Он нашел потомков казаков Игната Некрасова такими же казаками, какими были их предки. Такова сила казачьего духа, сила веры и гордость именем Донского казака.

Атаман Зерщиков встретил князя Долгорукого у Черкасска со старшинами и станичными знаменами. Петр не доверял, однако, Зерщикову и приказал Кругу избрать Донским атаманом Петра Рамазанова бессменно.

Князь Долгорукий в точности исполнил приказ Петра об устрашении Донцов жестокими казнями. Солдаты, слободские малороссийские казаки и калмыки ходили по Дону, жгли дома, резали и вешали казаков, как то было указано Петром. По Дону были пущены плоты, уставленные виселицами с телами казненных. Около 8000 казаков было казнено. Более того погибло в боях с долгоруковскими войсками.

Глава XXVIII

Петр считал войско Донское весьма важною частью своего царства, и сейчас же принял меры, чтобы устрашением, лаской и личным появлением удержать казаков у себя.

Осенью была первая большая победа петровских войск над Карлом XII у Лесной, наступала весна; Карл стремился на Украину, где его ожидали изменивший Петру Мазепа, там должны были разыграться события огромной важности, и все-таки Петр нашел нужным спуститься на кораблях к Черкасску и появиться среди Донских казаков.

10-го апреля 1709-го года Петр подошел на судах к Черкасску.

20-го апреля на городском майдане было устроено гулянье. В простом немецком платье, со своею дубинкою в руках, в сопровождении «денщика», как назывался тогда дежурный при Государе офицер — Петр сошел с корабля и вмешался в праздничную толпу.

Ногайские татары на маленьких косматых лошадях, калмыки в пестрых халатах, Русские купцы в кафтанах, казаки в пестрых зипунах и высоких шапках, матросы с царских судов в синих «голландках» и круглых черных лакированных шляпах толпились на площади, играла зурна, ей вторила флейта, начиналась и обрывалась казачья песня. Гуд голосов глушил ее. Весеннее солнце заливало площадь золотом лучей. Богато цвели у казачьих куреней яблони и черешни.

У кабаков — толпы!.. Настал день — пропивалось и проигрывалось все… до тла…

Окруженный Донскою старшиною, Петр подошел к кабаку, где что-то очень много толпилось народа, и откуда раздавался веселый, ядреный смех.

У кабака, верхом на бочке от вина, сидел голый казак при сабле и ружье. Толпа смеялась над ним. Петр подошел к казаку.

— Для чего ты не продал ружье вместо рубахи? Ишь, какое оно у тебя богатое. За него дали бы много. А за рубаху ты, поди, и осьмухи не получил.

— Сбыть ружье, альбо шашку казаку не пригоже, — мрачно ответил казак. — С ружьем да шашкой я и службу царскую отбуду, и шелковую рубаху добуду.

Запомнился и понравился этот ответ царю.

Уезжая в тот же день на Украину и прощаясь с провожавшим его атаманом, Петр спросил:

— Есть ли в Войске Донском герб?..

— На отписках донских атаманов, — ответил ему атаман, — еще с древних времен ставилась войсковая печать, и на ней изображали оленя, пронзенного стрелой. Бывало, что на печати было изображение казака в полной справе верхом на бочке.

— Так изображайте его ныне так, как я того молодца повидал — нагим до пояса и держащим в поднятой руке ружье.

Герб этот продержался в Войске Донском почти сто лет, с 1709 по 1805-й годы.

Булавинский бунт и меры устрашения, проведенные Петром, придавили Войско Донское.

Без ропота принимало оно одну за другою меры, приканчивавшие его самостоятельность.

В 1718-м году войско Донское было переведено из ведения Посольского приказа в ведение Иностранной Коллегии, при которой было учреждено «повытье казачьих дел».

3-го марта 1721-го года Петр указал — Донским и Яицким казакам во всех управлениях быть в ведении военной коллегии.

Окончилось этим самостоятельное существование государства «Всевеликого Войска Донского». Оно становится нераздельною военною частью Российского Государства, становится «Землею Войска Донского», с поселенными на ней Донскими казаками, а потом и просто «Донскою Областью».

Казаки рассматриваются, как часть Русского войска, преимущественно конного, но еще долгое время сохраняют свою самобытность и входят в армию самостоятельными крупными соединениями со своими начальниками, уставами и «тактикой».

В 1718-м году войско Донское было в церковном отношении присоединено к Воронежской епархии. Казаки увидели в этом умаление своего значения, и ходатайствовали перед царем, чтобы казачьими церквями ведал непосредственно Святейший Синод. Просьба Донцов не была уважена.

С 1723-го года войсковой атаман уже не избирается Кругом, но назначается Военной коллегией из достойнейших казаков и носит название наказного атамана.

Героями Дона становятся не вольные атаманы донских дружин, но донские генералы, офицеры, казаки — ученые, художники, писатели, прославившие свое имя в боях и сражениях в рядах Российской Императорской армии, или заявившие о себе на мирном поприще.

Не было похода, где не участвовали бы донские казаки; не было войны, веденной Россией, где Донцы не проливали бы свою кровь; не было сражения, где не отличались бы Донские полки…

Не было научного поприща или искусства, где не вписали бы свои имена Донские казаки.

Слава былого вольного Донского Государства преобразилась в славу Донского казачьего войска и прокатилась волною от берегов Атлантического океана до берегов Великого океана; от хладных вод Скандинавии до теплых голубых волн Средиземного моря.