История моя и моей любовницы: Фелисия, или Мои проказы. Марго-штопальщица. Фемидор, или История моя и моей любовницы

К ЧИТАТЕЛЮ

Попадая в дом, хозяин коего отличается любознательностью, мы стремимся ознакомиться с его собранием редкостей, а ознакомившись, жаждем понять, в каком состоянии души пребывал их владелец, когда составлял свою коллекцию; и чем больше в этой коллекции вещей, тем интересней нам ее история. Таков и читатель: ему непременно надо знать, что побудило автора взяться за перо. И владелец сих записок, в чьи руки они попали совершенно случайно, готов пойти навстречу желанию читателя.

Сочинитель и одновременно герой похождений, представляемых на суд публике, является советником парламента; настоящее имя его мы сообщать не намерены, так как сочинение выходит без его согласия, а вряд ли ему понравится, если в нем признают его автора.

Господин Фемидор молод, богат, хорош собой, прекрасно сложен, обладает превосходным характером, остроумен и обожает всяческие удовольствия: немудрено, что, имея подобную внешность, ему не составляло труда и находить поводы для веселья, и подыскивать себе приятелей для забав. Отличаясь присущим его возрасту тщеславием, наш герой, разумеется, не упускал возможность громко поведать всему Парижу о своих любовных победах, равно как и написать о них друзьям, живущим вдали от столицы. Записки сии также являются плодом юношеского самолюбия автора. Маркиз де Данкур, коему они адресованы, прочел их не без удовольствия, а затем отослал мне, дабы и я мог позабавиться: мне они также пришлись по вкусу, и я имею основания полагать, что читатель не без интереса познакомится с ними.

Записки эти составлены не мнимым графом, дерзко выдающим свой вымысел за исповедь; их автор — человек еще молодой, недавно начавший выходить в свет, а посему все еще воображающий, что открытие любовных наслаждений принадлежит исключительно ему; поэтому он с особым восторгом делится своим открытием с друзьями; этот молодой человек говорит так же, как и пишет; временами он погружается в размышления; мысли его не слишком оригинальны, нередко даже банальны; его живой ум, не отягощенный жизненным опытом, с жаром восхваляет заблуждения и с восторгом описывает различные уловки, изобретенные им, дабы получить возможность отдаться во власть сладострастия; однако портреты его отличаются точностью и вполне заслуживают место в собрании галантных миниатюр.

Мы уже сказали, что не станем называть подлинных имен тех, о ком пойдет речь; подобная осмотрительность, несомненно, встретит поддержку у людей благоразумных. Чрезмерно же щепетильному читателю открывать эти заметки мы не советуем: местами они весьма скабрезны и способны возбудить мысли крайне непристойные, тем более, что написаны они исключительно для тех, кто привык к пикантным шуточкам и находит удовольствие в не слишком приличных развлечениях. Так, истории про кораблекрушения обычно рассказывают тем, кто уже пережил подобное приключение, или же тем, кому только предстоит отправиться в плавание. Впрочем, дневник этот написан вполне сдержанно, без единого слова, способного оскорбить стыдливость, однако за те мысли, кои может он породить, мы отвечать не можем. На страницах его в изобилии разбросаны вполне разумные изречения, запомнить кои чрезвычайно легко; все они отвечают вкусам нынешней публики и состоят, в основном, из забавных шуточек, изящно изложенных и более способных позабавить ум, нежели дать пищу сердцу.

Глава I

Любезный маркиз, наконец-то желание мое исполнилось; мне не пришлось прилагать для этого никаких усилий, и я даже не задабривал случай. Очаровательная Розетта теперь моя. Вот ее портрет: судите сами, удалось ли мне достичь сходства.

Она умна, рассуждает здраво, наделена воображением и любит блеснуть своими талантами. Она легко умеет заставить окружающих исполнять все свои желания. Смышленое личико, легкая походка, маленький рот, большие глаза, прекрасные зубы, изящный овал лица — такова она, составившая мое счастье; время от времени она разыгрывает из себя недотрогу, и хотя нрав у нее мягкий, капризы ее могут привести вас в отчаяние; но еще миг — и страсть ее опьяняет вас и порождает самые сладострастные мысли; Розетта прекрасно владеет языком взглядов; она понимает ваш призыв и мгновенно откликается на ваш зов. Она с наслаждение предается любовным играм, однако по возможности отдаляет их главную цель; вкусы ее весьма своеобразны: она более любит ласкать сладкий плод, нежели извлекать из него сок!

Я уже стал беспокоиться о вас и о вашем здоровье, дорогой маркиз, как, наконец, получил от вас весточку. Гуляя в садах Пале-Рояля[48] и встретив там наших друзей, я тотчас сообщил им это радостное известие; затем свернул на уединенную аллею. Вскоре появился председатель де Мондорвиль. Как обычно, он был обворожителен, голову держал высоко и вид имел довольный; по обыкновению, приветственно помахав рукой всем и никому в отдельности, он, мило пошутив, достал из кармана новенькую золотую табакерку и жеманно извлек из нее пару понюшек табаку, просыпав при этом несколько табачных крошек прямо на лицо.

— Через несколько мгновений я в вашем распоряжении, — бросил мне господин де Мондорвиль, проскальзывая мимо. Догадавшись, куда он направился, я последовал за ним, а именно в аллею Меридьен, откуда виден циферблат солнечных часов, расположенных на одном из домов улицы Бонз-Анфан. Председатель, разумеется, опередил меня; ожидая, пока он разберется с часами, я прогуливался по дорожке, наблюдая за группой людей, поглощенных оживленной беседой; это были так называемые нувелисты[49], главным занятием которых было добывание самых свежих новостей, зачастую совершенно невероятных, ибо здравым смыслом никто из них обычно не отличался; сейчас эти ловцы новостей громко говорили о политике. Приблизившись, я встал подле почтенных лет нувелиста в военном мундире; человек этот вещал не только громко, но и внятно, что весьма необычно для подобного рода людей; он произносил прочувствованный панегирик нашему прославленному монарху, и, быть может, впервые в жизни ему никто не противоречил.

Тут вернулся председатель; сверив свои часы с солнечными и обнаружив, что его часы опаздывают на несколько минут, он недовольно заявил, что более никогда не станет приобретать часы у Жюльена Леруа, нашего парижского часовщика, прославившегося разнообразными усовершенствованиями, а безотлагательно прикажет доставить себе дюжину часов с репетицией из Лондона. Тот, кто стремится к точности собственных часов, желая, чтобы они шли секунда в секунду, пребывает в постоянном противоречии с самим собой.

— Мой дорогой советник, — обратился ко мне председатель, — не желаете ли понюшку испанского табаку? Я купил его у армянина, что расположился со своим товаром вон под теми деревьями. Говорят, этот армянин недавно обратился в истинную веру и стал добрым христианином, однако торгуется он как совершеннейший нехристь. Вы же, по обыкновению, хороши, как амурчик: умей вы летать, вас бы непременно приняли за этого крылатого божка; однако всем известно, что юная баронесса прочно приковала вас к себе своими цепями. Отец ваш отбыл в деревню, поэтому предлагаю вам повеселиться в городе. В какую, однако, пустыню превратился нынче Париж! В нем не осталось и десятка женщин, и сейчас любая, кто желает, чтобы ее оценили по достоинству, непременно найдет себе друга сердца по вкусу.

Я приглашаю вас отобедать вместе с тремя хорошенькими особами. Нас будет пятеро, шестым участником нашей пирушки станет удовольствие: оно непременно посетит нас, раз вы будете с нами. Свою карету я отослал; Лавердюр отправился за наемным экипажем. На обед приглашена Аржантина — восхитительная девица, непревзойденная по части веселого распутства.

Надеюсь, господин маркиз, вам не надо объяснять, насколько подобные речи в духе председателя? Однако этот ярый приверженец плотских удовольствий не обделен талантами и не лишен чести. Проведя ночь на балу, в семь утра он уже во Дворце правосудия; и везде он бодр — и на дружеской вечеринке, и в Судебной палате. Щегольски разодетый, неподкупный, когда речь заходит о королевском правосудии, одной рукой он срывает розы Венеры, а в другой твердо держит весы Фемиды[50].

Мы незаметно вышли из садов Пале-Рояля и медленно двинулись по улице. Слуга мой Лавердюр еще не подоспел. Парочка молодых людей, чьи физиономии явно были отмечены печатью сводничества, бросили нам вслед несколько соблазнительных предложений по части женского пола.

Из окон вытянувшихся вдоль улицы домов выглядывали игривые весталки[51], заслужившие соответствующую репутацию среди соседей и наполнявшие воздух ароматами дешевых духов; судя по их прозрачным одеждам, они были вполне готовы для мистерий, однако мы решили, что зажечь они в состоянии всего лишь жалкий костерок.

С одной стороны площади Пале-Рояль находилось кафе «Режанс», прославившееся в те времена, когда всем в нем заправляла его хозяйка; потом она сбежала, бросив и кафе, и собственного супруга, о чем мы могли только сожалеть, ибо этому покинутому супругу уже явно никогда не удастся стать избранником, достойным подавать нектар на столы богов.

На другой стороне той же площади располагалось новое кафе «Изящных искусств», отличавшееся роскошью убранства и многолюдьем; однако нравы там таковы, что коли они таковыми и останутся, то вскоре оно превратится в кафе «Запрещенных искусств». На пороге в простом домашнем платье стояла хозяйка этого заведения. Однако часто в подобной простоте кроется гораздо больше изощренности, чем в пышном парадном наряде. Хозяйка мила и предупредительна. Она некрасива, однако ей нельзя отказать в привлекательности. Она хорошо сложена, белокожа, говорит с достоинством, отвечает метко и не без остроумия. Судя по манере одеваться, молодая женщина наверняка чувственна и склонна к плотским удовольствиям. Ножка ее, насколько может судить зрение, тонка и изящна. Однако, чтобы бесповоротно убедиться, мне кажется, надо бы прибегнуть к помощи иного чувства.

Тут появился Лавердюр в наемной карете; мы сели в доставленный им экипаж.

— Все готово, — сказал он, — мадемуазели Лоретта и Аржантина ждут вас; только мадемуазель Розетта нездорова и приносит вам свои извинения.

Известие о том, что Розетта должна была присутствовать на обеде, но теперь ее не будет, огорчило меня. Я не подозревал, что Розетта готовит нам сюрприз. Но нередко мы начинаем печалиться заранее, тогда как в урочный срок все оборачивается как нельзя лучше.

Всю дорогу, пока мы ехали к дому, где проживали наши девицы, председатель не умолкал. Когда в карете одни мужчины, говорить можно о чем угодно. Не было ни одного щеголя, ни одной щеголихи, чьи имена, прозвища, связи, таланты, нравы и похождения не были бы известны председателю; он был в курсе всех парижских сплетен.

— Помните, — обратился председатель ко мне, — высокого бледного фламандца, что всегда играл по-крупному? Он выше нас на целую голову, ежели говорить о его росте, и ниже, ежели говорить об уме, что сия голова вмещает. А знаете ли вы благоразумного Дамиса с его невинным и одухотворенным взором? Можно подумать, он постоянно поглощен мыслями о чем-то важном; и действительно, когда он молчит, то производит прекрасное впечатление; но внешность его обманчива: он хорош только тогда, когда изображает свой живой портрет.

Видите маленького герцога, едущего вон в том экипаже? В присутствии дам он разыгрывает галантного и страстного любовника, однако ни для кого не являются секретом его истинные вкусы и пристрастия; к тому же он всегда плутует в карты.

А заметили ли вы графиню де Дориньи? У нее двухместный экипаж, однако она всегда ездит в нем одна. Графиня любит ездить по знакомым и расхваливать новые пьесы, что будут давать в Итальянской комедии; пьесы ей действительно нравятся, хотя она их и не читает; но так как автор их — секретарь ее брата, то она успевает составить свое суждение между делом, не выпуская из рук челнока, с помощью которого завязывает сложные банты. Как вам известно, многие знатные дамы со страстью предаются этому, в сущности, бесполезному занятию — лишь бы убить время. А вон и юный Полифонт — мчится, как всегда, в своем небесно-голубом фаэтоне. Этот сын богатого виноторговца мнит себя Адонисом; однако, будучи в явном фаворе у Бахуса, он никогда не станет фаворитом Амура. А это лавка редкостей Эбера, — продолжал председатель, — куда я уже давно не рискую заходить. Хозяину ее всегда удается всучить мне тысячу ненужных вещиц. Своими безделушками он уже разорил немало щеголей. Во Франции Эбер делает то, что французы проделывают в Америке, то есть навязывает туземцам побрякушки в обмен на золотые слитки.

Наконец мы прибыли к дому наших девиц. Так как добирались мы весьма долго, то нас уже перестали ждать, и пришлось послать за ними Лавердюра.

Я не люблю посвящать слуг во все свои дела, все свои секреты и развлечения. Охраняя порученную вам драгоценность, вы любуетесь ею; чем больше вы ею любуетесь, тем больше вам хочется обладать ею: так хранитель нередко становится вором; так же и девица, отдавшаяся вам из-за денег, вполне может отдаться вашему доверенному слуге по склонности. Интересно, маркиз, согласны ли вы с моим мнением?

Лоретта и Аржантина сели к нам в карету, мы задернули шторы и покатили дальше. Председатель тотчас попытался завладеть руками наших спутниц: они посоветовали ему сдерживать свой пыл. Тогда нетерпеливый председатель захотел поцеловать их, а они принялись нарочито шумно обороняться от его притязаний. Я быстро присоединился к их игре; веселясь и подшучивая друг над другом, мы незаметно доехали до огромного хранилища льда: зимой там катались на коньках, а летом продавали свежих раков.

Заказанный обед уже ждал нас. В случаях, подобных нашему, лучше всего отдавать надлежащие распоряжения слуге, сделав его на время хозяином вашего кошелька — с условием, что он будет потакать всем вашим желаниям: чем лучше он все устроит, тем больше будет его собственное вознаграждение. Тогда слуге будет незачем мошенничать и экономить на ваших удовольствиях: ведь вы заранее оплатили их.

Небольшой домик, куда нас пригласил председатель, был оборудован всеми мыслимыми и немыслимыми удобствами. Снаружи он выглядел запущенным, зато внутреннее убранство с лихвой возмещало неказистую внешность. Снаружи — кузница Вулкана[52], внутри — дворец Венеры.

Что за прелестные сооружения — эти маленькие домики, возведенные вдали от городского шума! Придумала их тайна, построил вкус, владеет ими удобство, а комнаты обставлены самой элегантностью. В них все исключительно просто, нет ничего лишнего, но это отсутствие лишнего в сто раз приятнее иных излишеств. В этих домиках никогда не встретишь недовольных родственников, а следовательно, никто не мешает предаваться наслаждению. Здравомыслие не переступает их порог, а стоящая на часах тайна позволяет проникнуть внутрь только удовольствию и милой сердцу свободе нравов.

Обед был подан, и мы отдали ему должное. Скажу о нем несколько слов. Блюда были самые что ни на есть изысканные, и подавались они малыми порциями, дабы возбудить сладострастие. Я сел рядом с Лореттой, а председатель устроился подле Аржантины. После ракового супа Лавердюр заставил нас довольно долго ждать следующей перемены блюд; во время возникшей паузы мы стали с жаром обсуждать мудреную и весьма скучную оперу Рамо «Дарданус». Разгоряченные спором, мы не сразу заметили, как нам подали следующие закуски, коим Мариоло, трактирщик из Пале-Рояля, наверняка дал бы весьма аппетитные названия. Эти блюда утихомирили наш пыл, мы угомонились и вновь воздали должное искусству поваров.

Полагаю, маркиз, вы не знакомы ни с одной из наших сотрапезниц, а посему я попытаюсь набросать их портреты.

Лоретта еще молода, однако вовсе не столь юна, как утверждает и уж тем более каковой сама себя считает: самоуверенность женщин в вопросе определения собственного возраста поистине заслуживает восхищения. Она высока и хорошо сложена, ее рост и ноги свидетельствуют о готовности многократно вкушать удовольствие. Смуглая и живая, Лоретта уверена, что возбуждает у мужчин желание.

Аржантина являет собой толстую, аппетитную мамашу со вздернутым носиком, хорошеньким ртом, пухлыми ручками и грудью, при создании которой природа явно не поскупилась на материал. Она обожает удовольствия и предается им все имеющееся в ее распоряжении время. Аржантина не речиста, однако стоит разговору зайти о безделушках, как она начинает трещать без умолку: у девиц подобного сорта всегда есть свой конек.

Обед прошел спокойно; зная бурный темперамент председателя, я был весьма удивлен. У меня закралось подозрение, что, когда они вместе с Аржантиной уходили осматривать новую обстановку соседней комнаты, пылкий кавалер успел принять надлежащее средство, препятствующее опьянению. В конце концов я даже попенял ему за это: шампанское мы пили вместе, а он все еще трезв. Про себя же я давно заметил, что сохранить ясным ум мне удается далеко не столь часто, как того хотелось бы. Но разве неумение совладать со своей природой есть зло? Честь и слава тем, кто может обуздать природу, твердят все, но я нахожу больше удовольствия в том, чтобы природа возобладала надо мной.

Постепенно наша трапеза оживилась: со всех сторон посыпались фривольные шуточки; парочка легкомысленных куплетов возбудили приятные, хотя и нескромные, желания, и мы попытались сорвать несколько поцелуев у наших очаровательных спутниц, кои сопротивлялись ровно столько, сколько следовало для того, чтобы не слишком кривя душой заявить, что поцелуи были отобраны у них силой. Нам было весело, мы никого не ждали; неожиданно появился Лавердюр и вручил нам письмо.

Председатель быстро распечатал конверт: нам писала Розетта. В своем шутливом послании она приветствовала очаровательный беспорядок, который, как она предполагала, уже царил у нас в комнате, и предупреждала, что через полчаса будет иметь честь разделить с нами все наши удовольствия. Мы выпили за здоровье Розетты. Мне этот тост доставил особенную приятность, и я этого не скрывал. Сердце легко выдает себя: стоит мне услышать имя Розетты, как оно начинает биться сильнее. Аржантина и Лоретта сразу догадались, кому я оказываю предпочтение. Любая женщина ревнива; девицы того сорта, к коему принадлежали наши сотрапезницы, не отличаются привычной для нас ревностью, то есть в ярко выраженной ее форме, однако и они не лишены этого чувства: действительно, почему бы и им, отнюдь не дурнушкам, не гордиться своими талантами? И в молчаливом согласии они принялись делать все, чтобы Розетта не сумела воспользоваться тем, на что они имели право первенства, ибо первыми откликнулись на наше приглашение. У них были свои резоны. Заставляя меня изменять Розетте, они оказывались в выигрыше дважды: во-первых, получали удовольствие, во-вторых, устраняли соперницу; впрочем, последней причины уже было бы вполне достаточно. Женщины редко отвечают злом на зло; однако хитрость их поистине безгранична, особенно когда наградой становится наслаждение.

Десерт был отложен до прибытия Розетты. Да, забыл сообщить вам, дорогой маркиз: Розетта сама привезла письмо; сговорившись с Лавердюром, она спряталась в соседней комнате и стала свидетельницей всего, что происходило в нашей трапезной. Знай я об этом, я бы непременно наложил на нее контрибуцию за шпионаж: в отличие от вас, военных, мы берем контрибуцию только с тех, кто нам особенно дорог.

Аржантине понадобилось выйти, председатель вызвался проводить ее, и мы с Лореттой остались наедине.

Аржантина была в парадном платье из муара лимонного цвета, ее замысловатая прическа постоянно требовала внимания. У Лоретты были накрашены губы и слегка подрумянены щеки. Естественная красота делала Аржантину неотразимой, подкрашенная Лоретта полагала себя такой же. Ничто не может обезобразить хорошенькую женщину: если женщина, приукрасив себя с помощью нарядов и дорогих побрякушек, нисколько не изменилась, значит, красота ее воистину заслуживает похвалы.

Председатель и его подруга не возвращались. Мы весело болтали и шутили, впрочем, шуточки наши вряд ли обескуражили бы отсутствующих. Зная прекрасно их характер, мы были уверены в том, что они наисерьезнейшим образом подошли к вопросу совместного времяпрепровождения, и ежели им придется отчитываться за него, можно с уверенностью сказать: они провели его с толком.

Тот, кто смеется над другими, всегда бывает наказан. Распекаешь своего ближнего, а сам поступаешь не лучше; мораль часто ретируется перед стремлением к удовольствию.

— Снимите эту накидку, — сказал я Лоретте, — она наверняка вас стесняет! У вас такое очаровательное платье.

Надо признать, что Дюша, модная в те времена торговка платьем, обладала поистине превосходным вкусом, а также талантом продавать свой товар по цене золота.

— Как вы очаровательны, — продолжал я. — Вино шабли зажгло огонь в ваших глазах. Вам на грудь просыпалась пудра: позвольте, я уберу ее.

И я осторожно поднес палец к ее груди; в ту минуту мне хотелось стать новым Ионафаном[53].

— Какое у вас чудесное кольцо, мне хочется рассмотреть его поближе.

Я взял ее руку и поцеловал; она взяла мою руку и крепко сжала ее. Когда женщина жмет вам руку, значит, она уже полна желания; я от всей души поцеловал Лоретту и сделал это неоднократно, ибо губы ее постоянно оказывались у меня перед глазами, и я был не в силах противиться их притяжению. Я распалялся все больше и больше, пыл мой не оставался без ответа. Мы выразительно глядели друг на друга, и в глазах наших застыл один и тот же вопрос; желая ответить на него, мы стали приближаться к стоявшему неподалеку канапе; навощенный паркет буквально подталкивал нас к нему. И вот без лишних разговоров я принялся старательно исполнять свой долг. Позабыв обо всем, мы вместе заблудились на дорогах страсти и вскоре провалились в ту пропасть, куда, как известно, женщина охотно помогает свалиться мужчине. Я бы, наверное, так и пребывал на дне этой бездны, коли бы у меня хватило сил; но всему приходит конец. Пунцовые от пережитых нами чувств, мы не сразу опомнились, однако тут же возжелали пережить испытанное еще раз. Но неожиданно на нас нашел приступ скромности; надеюсь, дорогой маркиз, вы мне его простите? Но так как мы ничуть не сердились друг на друга, то, посмеявшись над своими выходками, мы обменялись поцелуями и решили при первом же удобном случае вновь предаться подобным же безумствам…

Аржантина вернулась во всем блеске, прическа ее была в полном порядке. Бросив взгляд на платье Лоретты, напоминавшее после наших упражнений на канапе мятую тряпку, она громко расхохоталась. Затем, внимательно осмотрев с лукавой усмешкой канапе, заявила, что, ежели бы ей пришлось составить карту местности, где только что разыгралась баталия, самой густой краской следовало бы закрасить именно это канапе, так как на нем произошло главное сражение.

— Ну почему, — усмехнулась она, — все наши слабости непременно выдают себя? Что бы мы ни сделали, любой поступок отражается в нашем взгляде; к примеру, разве мой взгляд не выражает саму невинность?

Словом, Аржантина вынудила нас признаться в совершенных безумствах; впрочем, волновало ее только одно: чтобы баталия происходила по всем правилам.

— Смелее в бой, — выговаривала она Лоретте, — но зачем при этом мять платье? Следуйте моему примеру, снимайте платье и оставайтесь в корсете; к чему эти церемонии, здесь все свои, а в неглиже ваши прелести выглядят еще более соблазнительными. А теперь идите наверх и живенько приведите себя в порядок; только ради всего святого, не будите председателя: он заснул прямо в шезлонге!

Лоретта последовала ее совету, хотя и почувствовала, что дан он был не совсем бескорыстно. В присутствии более удачливой соперницы ни одна женщина не чувствует себя в своей тарелке, и ни одна женщина не станет бескорыстно помогать сопернице вновь обрести былую привлекательность! Итак, оставляя нас одних, Лоретта неоднократно оборачивалась, окидывая меня и Аржантину весьма тревожным взором. Прекрасно владея искусством обольщения, она знала все ухищрения, к коим прибегают женщины, дабы заполучить желанного мужчину.

— А теперь, очаровательный советник, вам придется иметь дело со мной, — заявила Аржантина.

Едва Лоретта вышла из комнаты, как она бросилась закрывать дверь, исполнив при этом такой прыжок, какими в пантомимах обычно передвигаются демоны или фурии.

— Вы мне нравитесь, и у нас мало времени; председатель объявил о начале сражения, но победителем в нем вместо него суждено стать вам. Разве это канапе уже не явилось свидетелем вашей отваги? Оно покрылось порохом, но я не боюсь пороховой копоти: такая грязь почетна, ежели ты запачкался в ней на поле брани.

С этими словами она поцеловала меня; я живо ответил ей тем же. Она быстро увлекла меня в бездонные глубины, куда я с наслаждением за ней последовал. Никто не может сравниться с темпераментной женщиной, обманутой в своих ожиданиях; она не просто любит вас, она делает это с жаром; ее не просто обуревает страсть, она становится настоящей фурией; вряд ли есть на свете более тяжкое занятие, нежели обладание подобной красоткой. Короче говоря, я атаковал вставшую на моем пути крепость; а так как сражался я мужественно и вскоре с честью вышел победителем, то мне было предложено продолжить мои воинские подвиги, и я взял эту крепость еще несколько раз кряду. Даже если мужественность моя не произвела на Аржантину особого впечатления, по крайней мере ей было чем похвастаться перед товарками. Что она и сделала незамедлительно.

— Теперь пусть приходит Розетта, — заявила победительница, — я желаю ей получить столь же полное удовлетворение; мы подружимся, а вам придется доказать ей, насколько я люблю ее.

Судите сами, дорогой маркиз, оставила ли мне Аржантина хотя бы каплю сил, дабы что-либо доказать Розетте.

Тем временем вернулась Лоретта.

— Это канапе поистине подобно магниту, нельзя пройти мимо, чтобы не упасть прямо на него, — проговорила игриво она. — Вот гляжу я на вас, Аржантина, и на вас, советник, и все мне с вами ясно. Надо признать, моя добрая подруга совершенно спокойна; но всем известно, что она похожа на великого Конде[54], который, как известно, обретал хладнокровие только в разгар битвы. Председатель все еще отдыхает; скорей всего, он проспит еще долго, поэтому предлагаю не ждать его и самим опорожнить эту бутылку муската. О чем вы задумались, дорогой советник? Взгляд ваш исполнен почтительности, однако если почтение ваше — всего лишь дань условностям, забудьте о нем, такое почтение дамам ни к чему.

Постепенно беседа перешла на литературу, источник отдохновения для усталых мужчин и развлечения для женщин, не любящих предаваться размышлениям. Мы стали обсуждать волшебную сказку о Палисандре и Зирфиле, автором коей был Дюкло. Я считал, что в этом сочинении внимания заслуживало только обращение к читателю. Девицы же, напротив, хвалили автора, восторгались легкостью его слога и игрой ума. Аржантина, большая поклонница Дюкло, уверяла нас, что надежные люди сообщили ей, что сей сочинитель скоро будет принят во Французскую академию.

Стоит начать обсуждать заслуги того или иного писателя, как разговор немедленно заходит в тупик. Мы быстро перешли на обсуждение мод, кружев, тканей, а затем незаметно принялись разбирать по косточкам Розетту; тут-то она и явилась — собственной персоной, приятно удивив всех нас своим появлением. Я встал и шагнул ей навстречу; однако она усадила меня на место и, радостно приветствуя всех разом, запорхала вокруг стола, оделяя каждого нежным поцелуем в лоб, коим обычно награждают возлюбленных после бурного сражения на поле любовной брани.

Розетта без промедления раскрыла нам свою тайну, сообщив, что уже давно находится в соседней комнате, где ей были слышны все наши разговоры, равно как и была возможность наблюдать за всем, что здесь происходило; она даже подсчитала, сколько минут я сражался с Аржантиной, и, полагая себя знатоком в подобных вопросах, стала уверять меня, что не стоит медлить ради получения краткого удовольствия, равно как и не стоит торопиться, когда желаешь это удовольствие продлить. Однако тут в роли верховного судьи выступила Аржантина: ее речь славила меня и мою мужскую силу.

Платье Розетты было без непременных нынче фижм, белье — самое восхитительное на свете, обувь изящная, ножка очаровательна — как от природы, так и благодаря шелковым чулочкам, умением выбирать которые хозяйка ее владела в совершенстве.

— Пусть председатель спит, — воскликнула Розетта, — а мы будем бодрствовать! Десерт было приказано подать к моему прибытию; я здесь, так приступим же к нему и приложим все усилия, дабы уничтожить его без остатка; пусть нашему судье достанутся рожки да ножки!

Мы дружно последовали ее призыву. Целый час мы смеялись, откупоривали все новые и новые бутылки, разбили несколько стаканов и фарфоровых тарелок. Подобными вкусами обычно обладают женщины вполне почтенных сословий, перенимая их у господ военных; когда же офицеры отбывают в действующую армию, дамы, подражая своим бывшим возлюбленным, также проникаются уверенностью, что застольное веселье проистекает исключительно от буйства и битья посуды, поэтому разбить зеркало, сломать столик или выбросить в окно стул почитается в их кругу поступком исключительно остроумным; так почему бы женщинам на содержании не подражать юным маркизам, кои в своих романах подражают дамам определенного поведения? Я извлек из кармана флейту. Лоретта тотчас завладела ею; играла она вполне сносно и, начав с простых рулад, исполнила нам несколько трогательных арий. Однако Розетте инструмент явно пришелся не по душе, и она заявила, что способ, коим из него извлекаются звуки, совершенно неприличен: находясь в обществе, женщины не должны выделывать языком подобные движения, ибо они выходят за грани пристойности. Ну, и где же тут мораль? Честно говоря, есть вещи, знание которых женщина должна тщательно скрывать и уж тем более не заявлять о них во всеуслышание.

Завершив речь о флейте, Розетта заговорила о своем положении в обществе. После определенного рода занятий, когда удовольствия, так сказать, уже исчерпаны, дамы нередко принимаются обсуждать жизненные трудности или же обязанности, кои исполнять им велят сама Природа, а также грозящие им несчастья. Сколь же причудлива судьба философии, оказавшейся в некотором роде дочерью распущенности нравов! Розетта стала сравнивать себе подобных девиц со священниками и, действительно, обнаружила между святыми отцами и своими товарками изрядное сходство.

— Аббаты, — заявила она, — начинают свою карьеру в свете, изображая скромность и стыдливость. Мы в начале нашей деятельности также стараемся казаться крайне набожными. Мы украдкой смотрим на мужчин. Аббаты, скрывая нескромные взоры под широкими полями своих шляп, исподтишка наблюдают за женщинами. К нам приходят мужчины; к священникам в кельи проскальзывают женщины. Мы разоряем наших любовников. Аббаты при помощи своих любовниц делают состояния. Только мы благоденствуем, пока молоды, а они достигают благоденствия, когда состарятся. Мы рассудительны, а к концу жизни нередко становимся святошами; священники же, напротив, к концу жизни делаются развратниками. Мы занимаемся нашим ремеслом из-за нужды. Аббатами же чаще движет выгода; мир забирает самое лучшее, оставляя Церкви свои отбросы. Для государства и мы, и святые отцы являемся двумя разновидностями существ равно бессмысленных и никчемных; мы есть везде, без нас вполне можно обойтись, однако никто не знает, как это сделать.

Затем Розетта рассказала нам несколько забавных происшествий, случившихся с ней и тремя высокопоставленными духовными лицами. Мы изрядно посмеялись. Однако, дражайший маркиз, об этих происшествиях я умолчу, ибо один из моих братьев является каноником, а другой получает доходы с аббатства, и мне бы не хотелось выслушивать от них обвинение в разглашении секретов церкви.

Председатель проснулся, спустился к нам и удивленно воззрился на Розетту. Затем он подошел к ней, поцеловал и уселся прямо напротив нее, дабы иметь возможность любоваться ею в свое удовольствие.

Отдых освежил председателя; стакан сладкого вина вернул ему прекрасное расположение духа; общество женщин придало ему бодрости. Ощутив себя в полной силе, он тут же бросил вызов моей слабости. Должен признаться, я был посрамлен. Аржантина и Лоретта в душе торжествовали. Взор мой обратился к Розетте, испрашивая у нее прощения за все, что случилось, или, вернее, за то, чего не случилось; похоже, взгляды мои растрогали ее; несчастье случилось в ее присутствии, а посему она отчасти чувствовала себя в ответе за мою слабость.

Сначала надо мной подшучивали, потом подняли на смех. Председатель наслаждался моим смущением; гордясь полнотой собственных сил и кичась продемонстрированной мощью, он, усмехаясь, поздравил меня с былыми подвигами, совершенными на канапе.

Насмешки надо мной уязвили Розетту: она быстро сообразила, что обе сотрапезницы стремятся умалить ее собственные прелести. Она захотела нанести ответный удар; однако после того, что ей довелось увидеть, она явно опасалась за свою честь. Однако забавно получалось, черт возьми! Сохраняя свою честь, Розетта тем самым теряла ее! Она же отнюдь не была уверена в том, что, несмотря на всю свою красоту, сравнить кою можно было только с утренней зарей, сумеет повлиять на мощь новоявленного титана, коего предшественницы ее ввергли в состояние расслабленности.

Тем не менее она решила прощупать почву и улыбнулась мне; я ответил на ее призыв. Поймав мой взор, она с изумлением убедилась, что я готов сражаться во имя ее славы и уверен в своей будущей победе. И вот она, осушив бокал за богиню юности, произнесла несколько загадочным слов, проделала несколько таинственных жестов, и вскоре все стали свидетелями ее торжества. Ее осыпали восторженными похвалами; товарки, несмотря на ревность, единодушно постановили, что цветок, который она искусством своим заставила распуститься, воистину принадлежит ей и она с полным правом может сохранить его для себя.

Затем все встали из-за стола и отправились гулять по саду. Вернувшись, мы сели за карты. Председатель выигрывал — ему везло. Розетта сердилась. Впрочем, в карты она всегда играла плохо и часто повторяла нам, что, наверное, она ужасная грешница, раз ей никогда не идет карта. Однако передергивала она весьма ловко — на это у нее был особый талант. Я посоветовал Аржантине последовать ее примеру, и сия девица старалась вовсю. Председатель это заметил и потихоньку ухмылялся. Он, как, впрочем, и мы с вами, никогда не сомневался, что женщины мухлюют, даже когда собираются играть честно: увы, привычка — вторая натура. Ужин был превосходен; повар превзошел самого себя, и председатель необычайно возгордился: ведь это он отыскал сего кулинара! Именно повар правит бал за столом. К примеру, кто выше: великий математик, регулярно у вас обедающий, или повар, готовящий для вашего стола яства? Ответ прост: первый объедает вас, а второй вас кормит.

В конце трапезы Розетта и Аржантина принялись петь и усладили наш слух поистине бессчетным количеством песенок, одна веселей другой. Лоретта то и дело предлагала нам выпить и сама с радостью наливала игристое вино в наши бокалы.

Есть пределы всему, даже безумствам. Председатель пришел в мечтательное настроение; Лоретта увела его, желая развлечь; они удалились в сад. Однако в сопровождении подобного гида найти верный путь было гораздо сложнее, нежели заблудиться. Сбившись с тропинки, они, очевидно, упали в кусты, ибо, когда вернулись, платье Лоретты было совершенно испорчено и промокло от росы. Впрочем, полагаю, отправляясь гулять в сад, Лоретта отнюдь не собиралась любоваться звездами.

К великому сожалению, мне не удалось уговорить Розетту прогуляться вместе со мной. Зная, что в ее присутствии мои молодые силы крепнут, она, видимо, не хотела, чтобы я вернул ей нектар того цветка, что вновь расцвел благодаря ее стараниям. О, как мучительно великодушному сердцу сознавать, что тебе не дозволяют выразить свою признательность!

Ужин завершился, и мы сели в карету, винные пары выветрились и перестали воздействовать на председателя. Он вновь повеселел и принялся развлекать нас смешными историями. После подобных вечеров любви он бывал особенно остроумен.

Едва мы забрались в карету, как ее окружили шестеро незнакомцев. Производя страшный шум и выкрикивая имя председателя, они принялись умолять его выслушать их. Я высунул голову в одно окошко кареты, председатель — в другое.

— Ах, сударь, — надтреснутым голосом вопил старец, — мы с женой (толстой уродиной и, насколько я мог заметить в свете двух фонарей, с лицом, усеянным прыщами) припадаем к вашим стопам и молим о справедливости. Наше дело рассматривается завтра; суть его состоит в том, что…

Но старик не смог связно изложить нам свое дело, ибо сопровождавшие его соседи хором вторили каждому его слову, отчего председатель окончательно разозлился и заорал:

— Какого черта вы сюда явились?

— Простите нас, сударь, — затараторили назойливые просители, — но мы узнали вас, когда вы вышли в сад, и тут же поднялись на крышу соседнего сарая, дабы убедиться, что мы не ошиблись.

— Вот мы тут быстренько составили записку, сударь, — продолжил сельский Нестор[55], — и уповаем на вашу милость.

— Так давайте же ее сюда, и поживее! А засим прощайте! Кучер, пошел!

— Да хранит вас Господь, — воскликнула шайка назойливых просителей, — да продлит он ваши годы!

Не меньше получаса насмешливое эхо доносило до наших ушей их благословения.

— Черт бы их всех побрал! — выругался председатель. — Нашли время говорить о делах! Эти кляузники готовы тебя из-под земли достать; не хватало еще, чтобы правосудие прознало про мой маленький домик для развлечений!

Аржантина сидела у меня на коленях. Розетта полностью восстановила мою мужскую силу, и я это прекрасно ощущал. Розетта устроилась рядом и внимательно следила за моими речами. Аржантина злилась; несмотря на дружеские чувства, кои она изо всех сил выказывала Розетте, она была откровенно недовольна, что та, пусть даже с убытком, но похитила у нее то, что она, как истый феодал, уже считала своим по праву. Тьма скрывала от меня происходившее между Лореттой и моим приятелем, а посему я был скромен, как его тень. Мы проводили наших девиц, кои сегодня ночевали вместе в одном доме, подождали, пока те улеглись в постель, и, обменявшись не слишком скромными ласками, пожелав доброй ночи, тем не менее покинули их и отправились домой. Обнимая на прощанье Розетту, я заставил ее пообещать принять меня завтра.

Я не виделся с председателем четыре дня; за это время со мной произошло множество событий; не будучи поклонником романов, мне тем не менее пришлось пережить ряд приключений, напоминавших похождения литературных героев.

Каждый раз вспоминая о Розетте, я не могу понять, как можно было воспылать сердечной страстью к девице, по положению своему обязанной отдаваться первому встречному, имевшему средства заплатить за ее ласки. Но мне также непонятно, отчего порядочные женщины всерьез сердятся на молодых людей, когда те, порхая от одной победы к другой, во всеуслышание заявляют, что не собираются обременять себя брачными узами даже с особами, кои того заслуживают. Сердце мужчины слепо; оно чувствует это, а посему стремится отыскать проводника; оно ищет любви, коя, как известно, также слепа, а когда два слепца сталкиваются, они непременно падают в пропасть.

Глава II

Вернувшись домой совершенно разбитый, я тотчас лег спать, и всю ночь мне снилась Розетта. Пробудившись, я первым делом послал слугу справиться о ее здоровье. Увы, я плохо знал малого, избранного мною для столь деликатного поручения, и тем самым совершил — как показало будущее — большую оплошность, стоившую впоследствии моей подруге многих недель лишения свободы и доставившую мне немало неприятных минут.

Я получил ответ от Розетты: она сообщала, что чувствует себя превосходно; а так как она даже представить себе не могла, что я пошлю к ней первого попавшегося слугу, то приказала ему передать мне, что ждет меня с нетерпением, однако с условием, что я буду таким же сдержанным, каким был, пока ехал с мадемуазель Аржантиной на коленях. Лафлер (так звали слугу) в точности передал мне сообщение Розетты; однако он не только пользовался полученными сведениями, но и все время, пока я прибегал к его услугам, посылая его улаживать дела с моей любовницей, устраивал собственные делишки с ее горничной. Лакей этот стал причиной многих несчастий, и скоро вы узнаете, какую он сыграл со мной шутку. Однако схваченный с поличным, он был упрятан в тюрьму.

Очарованный ответом Розетты, я сел в карету и приказал отвезти меня в Люксембургский сад; там я отослал карету вместе со слугами и нанял портшез, доставивший меня к дому Розетты. Хозяйка уже сидела у окна. Заметив меня, она выбежала навстречу. Когда ты влюблен, любая мелочь приобретает особое значение, а предупредительность хорошенькой женщины для молодого человека и вовсе божественный дар.

Розетта была причесана по-домашнему: волосы распущены и подвязаны одной лишь лентой цвета пламени; на ней было легкое вышитое нижнее платье, верх коего, не сколотый булавками, позволял любоваться всеми ее прелестями; поверх платья был надет белый шелковый корсет. Я бросился к ней, заключил в объятия и с жаром расцеловал. Затем, не зная, как еще выразить свою любовь, я замер, продолжая прижимать ее к груди. Когда первое оцепенение прошло, я принялся возносить хвалы ее ручкам, губкам, шейке, одновременно покрывая называемые части тела поцелуями. Видя, сколь приятны ей мои ласки, я чувствовал себя на вершине блаженства.

— А почему бы нам не пообедать вместе? — предложил я ей.

— С удовольствием, — согласилась она и, тотчас позвав кухарку, приказала ей быстро приготовить и подать все, что требовалось.

Тем временем я усадил свою нежную подругу к себе на колени. Руки мои, почувствовав полную свободу, тотчас принялись ласкать ее очаровательное тело.

— Так вы быстро утомитесь, друг мой, — сказала мне Розетта, — будьте разумны. Ах, таковы все молодые люди: пыл их подобен выстрелу из пистолета; он мгновенно превращается в дым. Не торопитесь, душа моя, вскоре силы вам понадобятся.

Голос ее убедил меня, и я успокоился. Дабы вознаградить за послушание, Розетта поцеловала меня так, что я забыл обо всем на свете. Тут, надо сказать, я очутился в довольно странном положении. Помните, маркиз, те времена, когда мы оба упражнялись в фехтовании у Дюмоншеля? Так вот, представьте себе: в ту минуту Розетта исполняла роль мэтра, а я ощущал себя начинающим учеником.

Я был во всеоружии и, не преминув сообщить об этом, решил пойти в наступление. Однако вызов мой был встречен веселым смехом; забавляясь, она то и дело дозволяла мне коснуться ее груди, ручки или плечика: терция, кварта, секунда. Но стоило мне собраться для нанесения генерального удара, как она со смехом упреждала мою уловку. Когда же моя возлюбленная начинала чувствовать, что терпение мое на исходе, она быстренько проделывала параду[56], чем и обезоруживала меня. Ни разу не смог я направить удар свой в то место, в коем желал подтвердить одержанную мной победу. Из этого поединка я вышел утомленным и обессиленным, однако она также не сумела воспользоваться утраченным. Подобные трюки называются холостыми ударами и могут нравиться разве только детям или хвастунам.

Мы сели за стол. Я был рассержен и раз двадцать порывался встать и уйти. Я был уверен, что она прониклась ко мне презрением и потому обошлась со мной столь жестоко. Я ненавидел ее, злился на нее ужасно, но стоило ей взглянуть на меня, как я вновь превращался в пылкого влюбленного.

Я не намеревался засиживаться за столом: путешественник, стремящийся поскорей добраться до места назначения, не станет терять времени на любование окрестным пейзажем.

Розетте был известен маршрут моего путешествия; она увидела, как палец мой указывал прямо на ту цель, коей я хотел достичь. Однако по дороге к ней она решила еще немного развлечь меня. Не предупредив меня, Розетта пригласила одну из своих подруг, которая при подобных встречах обычно служила ей помощницей. Впервые женщина выбирала женщину, дабы та ласками своими еще больше подогрела меня.

Мы вернулись в будуар; Розетта шла впереди. Я потребовал объяснений: возникшая между нами холодность сделала мою любимую для меня еще дороже, а виды на будущее становились еще более упоительными. Рука ее обвила мою шею, головка ее склонилась мне на грудь; захватив в плен другую ее руку, я свободной рукой предпринял путешествие по ее телу. Но я не стану описывать тех мест, коих мне удалось коснуться. Ножки ее усердно оборонялись от наступления противника. Видели ли вы, маркиз, картину художника Куапеля, где на ложе из цветов подле Юпитера возлежит нимфа, распаляющая его страсть? Поза наша была подлинной копией сего шедевра. В положении моем была масса приятности, и я не решался изменить его. Розетта, всем телом своим источая негу, давала мне понять, что есть и иные позы, кои будут для меня еще более приятны. Я попросил ее показать мне их, она отказалась; я решил прибегнуть к силе, но встретил сопротивление; однако когда торжество мое было уже близко, вошла мадемуазель де Нуарвиль.

— Где ваше благоразумие? — принялась вопрошать Розетта, повышая голос и притворяясь, что действия мои застали ее врасплох. — Разве вы забыли, что я могу рассердиться на вас?

Будучи человеком вежливым, я встал; она же, выскользнув из комнаты и заперев ее на ключ, оставила меня наедине с новоприбывшей; беспорядок в моей одежде откровенно свидетельствовал о том, зачем я здесь находился. Удивление мое было велико. Мадемуазель де Нуарвиль стала уговаривать меня не волноваться, а главное, не сердиться на нее: ей показалось, что приход ее пришелся мне не по вкусу. На мой взгляд, новое знакомство в подобной ситуации было излишним; однако никогда не следует делать скоропалительных выводов, особенно о женщинах. Нежный голос ее проник мне в самую душу, приглядевшись повнимательнее, я убедился, что передо мной находится одна из самых красивых брюнеток Парижа. Отсутствие на мне большей части деталей костюма являло собой отдельную тему для разговора, и она, будучи девицей остроумной, принялась развивать ее, причем исключительно в мою пользу. Затем она поздравила меня с успехом, который я, несомненно, снискал у Розетты. Ее речи, искренние и одновременно двусмысленные, ласковые и в то же время насмешливые, поставили меня в затруднительное положение: я не знал, как мне следует отвечать; но раз она продолжала разговор, я, как человек вежливый, обязан был его поддерживать. Но трудно быть смелым, когда у тебя рыльце в пуху. Я чувствовал себя неловко, и ответы мои не отличались остроумием: я сам это подметил. Даже самые доблестные воины не всегда бывают в лучшей форме. Незаметно беседа наша перешла на тот подвиг, который якобы я только что совершил, и взор мой тотчас устремился на ее прелести, а ее глаза принялись с восхищением разглядывать ту часть моего тела, коей подвиг сей предполагаемо был совершен. Слово за слово, и она сказала мне, что просто не узнает Розетту и такое поведение, на которое я не преминул пожаловаться, ее подруге вовсе не свойственно. Лично ей, к примеру, ни за что не захотелось бы огорчить столь галантного кавалера, лицо которого способно обезоружить самую жестокую красавицу: красота сего лица, несомненно, является предвестницей всяческих прочих удовольствий. Манеры прелестницы были безупречны, речи разумны и искусно выстроены, и постепенно мадемуазель де Нуарвиль меня совершеннейше очаровала. Особенно когда она начала воздавать хвалы тому предмету, коим гордятся все мужчины. Характер подруги она обрисовала в тонах иронических, местами не без легкого сарказма. И с милой улыбкой призналась мне, что, оставшись наедине со мной, она — ежели, конечно, я чувствую себя в силах — даже дерзала надеяться получить некоторое удовольствие; словом, пожелай я обладать ею, она не станет сопротивляться. Желание свое она облекла в столь изящные слова, что устоять было просто невозможно. Без промедления приблизившись ко мне и в упор глядя на предмет моей гордости, она произнесла: «Спрячьте, сударь, то, что вижу я там, внизу, не ввергайте меня во искушение». И, словно желая поскорей убрать вещь, находившуюся у меня между ног, она взяла ее и принялась искусно возбуждать во мне желание. Постепенно мадемуазель де Нуарвиль довела меня до такого состояния, что терпеть долее было невозможно. Обычно я воспламеняюсь мгновенно; костер моего вожделения разгорается от малейшей искры, и пламя его уничтожает все на своем пути. Короче говоря, мадемуазель де Нуарвиль очутилась в постели на месте Розетты, и пыл мой был не менее жгучим, как если бы рядом со мной оказалась любезная моя подруга; в ту минуту я думал только о жертве, кою торопился принести, а отнюдь не о богине, коей она была предназначена: я был готов излить свою страсть на алтарь любого божества, лишь бы утолить сжигавшее меня пламя.

Тут вернулась Розетта, и мадемуазель де Нуарвиль, кою я успел познать, удалилась столь же бесшумно и незаметно, как и появилась. Ну и физиономия же была у меня при появлении Розетты! Она знала о том, что произошло, ибо заранее предвидела взрыв моих страстей. Мы стояли в противоположных углах комнаты и не смели подойти друг к другу. Куда только улетели те мгновения, когда нам обоим более всего хотелось сжимать друг друга в объятиях? Розетта осыпала меня упреками — не столько суровыми, сколько милыми — и вкрадчиво разъяснила мне мою ошибку, ухитрившись при этом ни разу не назвать ее. В сущности, она предоставила мне пищу для размышлений, подкинула пустую оболочку, которую мне предстояло заполнить своими собственными выводами. Она напомнила мне, что, доверяя сердцу мужчины, женщина чаще всего поступает неразумно, ибо мужчины, как известно, стремятся удовлетворить исключительно плотские желания. Каково мне было слушать подобную мораль из ее уст?! Тем более, что ее кокетливая манера произносить назидательные речи возбудила во мне те самые желания, против коих она столь лицемерно выступала.

От морали до наслаждения зачастую всего один шаг. И вот, прервав щедро расточаемые Розеттой мудрые мысли, я спросил ее, нельзя ли мне сегодня вечером прийти к ней на ужин; дабы ей легче было согласиться, я тут же подарил ей изящный челнок, оправленный в золото. Ей нравилось завязывать банты, поэтому презент мой был принят с благодарностью, и она тут же призналась, что, несмотря на мою неверность, любит меня по-прежнему. Вовремя подаренная безделушка всегда смягчает душу: даже боги сменяли гнев на милость, получив очередную жертву, так почему бы людям вести себя иначе?

Мне очень не хотелось расставаться с Розеттой. Вернувшись домой, я застал дома отца и тут же стал рассказывать ему о вчерашнем спектакле в Опере, равно как и о том, что вчера вечером происходило в Тюильри; надо ли говорить, что я не был ни в одном из вышеуказанных мест. Я стремительно выложил множество новостей, зная, что не могу поручиться за достоверность ни одной из них. Но когда ты сам ничего не видел, лучше насочинять как можно больше. Я убедил отца, что поужинал в городе, в гостях, ибо отклонить приглашение было невозможно. Я даже назвал ему дом, куда меня пригласили, — ни он, ни я сам никогда в этом доме не бывали. Отец мой — человек снисходительный и доверчивый, особенно во всем, что касается меня. Он любит меня так, как только можно любить последний дар, поднесенный тебе любимой женой, заплатившей за этот дар своей жизнью.

И вот я, ни в чем не заподозренный, приказал кучеру отвезти меня в квартал Марэ. Там я отпустил карету, велев кучеру вернуться в час ночи и ожидать меня возле особняка Субизов. Я действительно надеялся к этому времени добраться до указанного мною места. Но никогда не стоит загадывать вперед. Когда моя карета уехала, я решил нанять фиакр. Не знаю почему, но мошенник, сидевший на козлах, поначалу отказался ехать, куда я ему приказал; пришлось отвесить ему пару оплеух. Наконец он согласился. Фиакр его — а надо сказать, все фиакры в Париже снабжены номерами, состоящими из двух цифр и одной буквы алфавита, — имел номер семьдесят один и букву X.

В дальнейшем, дорогой маркиз, вы поймете, какую важную роль сыграл в моей жизни этот номер, отчего я его и запомнил.

В те времена многие посетители кафе играли в чет и нечет на номера фиакров. Номер моего фиакра был нечетный; проезжая мимо кафе, я заметил, как один из посетителей досадовал, что проиграл из-за этого крупную сумму. Игроки, с нетерпением ожидавшие появления каждого нового фиакра, издалека старались рассмотреть номер, а заодно и седока, поэтому и проигравшие, и выигравшие обычно помнили и номера проехавших мимо экипажей, и тех, кто в них сидел. Вот видите, дорогой маркиз, жизнь наша зачастую зависит от самых неожиданных обстоятельств, предвидеть кои никак невозможно.

Я прибыл к Розетте с опозданием, девица уже начала волноваться. Прием мне был оказан превосходный: то ли она действительно воспылала ко мне страстною любовью, то ли щедрость моя произвела на нее чрезвычайно благоприятное впечатление, во всяком случае вознагражден я был отменно. Убеждая меня надеть халат, который я надевал уже не раз, она повторяла, что здесь я дома и должен чувствовать себя совершенно свободно. У нее на голове был ночной чепчик, щедро украшенный кружевами, выгодно оттенявшими прелестный цвет ее щечек. Грудь ее была символически прикрыта носовым платком, однако мне он показался настолько неуместным, что больше всего на свете мне захотелось сдернуть его. Розетта была в корсете из белой тафты и юбке из того же материала и того же цвета; верхнее платье, также из тафты, только голубой, было широким и свободным и повиновалось малейшему дуновению зефира.

Ужин был еще не готов. Мы прошли к ней в спальню. Полог кровати был задвинут, свечи горели только на туалетном столике, так что большая часть помещения было погружена во мрак. Мы прошли на неосвещенную половину. Устроившись в кресле, я привлек Розетту к себе и, усадив на колени, принялся услаждать ее слух трепетными речами. Она отвечала мне нежными поцелуями и скромными ласками. Со стороны мы, вероятно, напоминали двух воркующих голубков.

— Так, значит, маленький развратник, — произнесла наконец она, — ты желаешь получить удовольствие!

— Да, только не приглашайте для этого мадемуазель де Нуарвиль!

— Успокойтесь, я больше не стану ее приглашать. Всему свое время и место. Тогда у меня были для этого резоны, теперь же обстоятельства изменились.

С этими словами мы поднялись с кресла и, не разжимая объятий, двинулись к кровати; я все время нежно подталкивал Розетту вперед.

— Придвиньте вон те два стула, — произнесла она, — раз уж вам этого так хочется.

Я повиновался; она раскинула свои хорошенькие ножки, положив их на стулья, и, не выходя за рамки приличий, принялась возбуждать меня сотнями разнообразных поз.

Руки мои уже откинули скрывавшую заветную цель вуаль…

— Не торопитесь, милый советник, лучше дайте-ка мне свои руки, я сама положу их туда, куда следует.

И она водрузила их на две белоснежные, словно вылепленные из алебастра, чаши, запретив покидать их без ее особого на то разрешения. Она желала сама руководить теми ласками, кои я предназначал для ее груди. Наконец она, приободрив меня, подала знак, смысл которого никак нельзя было понять превратно, тем более, что я был уверен, что желание ее согласуется с моим. И, как следствие, я честно, изо всех сил постарался достойно увенчать нашу игру. Она же только делала вид, что помогает мне; я вел себя как простак, она же лукавила.

Утомившись, я назвал ее коварной и жестокой. Я чувствовал себя новым Танталом[57], от которого вновь ускользнули и плоды, и вода.

— Коварная! Жестокая! — повторила она. — Вас следует немедленно наказать за такие слова!

И тут она схватила предназначенный для нее сосуд.

— Раз меня хотят оскорбить, заточим его в темницу!

И она тут же исполнила свое намерение; не знаю, то ли от горя, то ли по каким-либо иным причинам, но стоило лишь узнику занять место в темнице ее рук, как он тут же излил в ее окошко свое содержимое.

Тут лакей громко доложил, что кушать подано, и мы молча отправились к столу, где нас ждала трапеза, приготовленная с таким расчетом, чтобы еще больше возбудить наше сладострастие. Сидя за столом, мы вели неспешную и вполне приличную беседу не о чем. Когда двое, мужчина и женщина, подобно нам, наедине беседуют о пустяках, это лучшее доказательство того, что между ними уже кое-что произошло.

Ужин завершился, однако я и не думал уезжать; позабыв и об экипаже, коему было приказано меня ждать, и об отце, и обо всех на свете, я попросил у Розетты дозволения остаться у нее ночевать. Она разрешила, однако взяв с меня обещание, что я буду вести себя разумно. Неужели она всерьез считала, что молодой человек, оставшись на ночь наедине с хорошенькой женщиной, сумеет сохранить благоразумие?

Между тем Розетта развеселилась и принялась резвиться вовсю. Взобравшись на комод, она пожелала, чтобы я снял ее оттуда, усадив к себе на плечи. Затем она принялась перепрыгивать со стула на стул, изображая из себя канатную плясунью; потом, взобравшись на стул, она приподняла юбки — невысоко, всего лишь до колена — и, выставив на обозрение свою хорошенькую ножку, принялась вертеть ею, приказав мне восторгаться сей очаровательной конечностью. Отбежав подальше, она обнажала грудь, но едва я приближался, как она вновь прикрывала ее и принималась восхвалять то, что было спрятано глубже всего, и весело клясться, что уж этой-то вещицей я не стану обладать никогда. Затем она схватила на руки кота и обратилась к нему с забавной, милой, но совершенно бестолковой речью. Сбегав за поставцом с ликерами, она принялась их пробовать. Некоторые получили ее одобрение, некоторые — нет. Наконец она обняла меня и, усадив подле себя, принялась ласкать, словно малого ребенка. Словом, она безумствовала, однако это было безумство грации. Тем временем постель была разобрана и ожидала нас для законного отдыха. И вот свечи потушены, полог задернут; но, дорогой маркиз, надеюсь, вы не думаете, что я позволил сну умыкнуть меня в свое царство? Петроний[58] оставил нам описание ночи, проведенной в неге и сладострастии; так вот, могу вас заверить, его ночи было далеко до моей. Да и не каждый достойный мужчина может похвастаться подвигами, подобными тем, кои совершил я в ту ночь. Помощниками нашими стали самые изощренные любовные игры, кои предоставила к нашим услугам сама природа. Ни единого препятствия не встало у нас на пути к достижению цели; а если таковое и возникало, мы его устраняли; исключение было сделано только для лепестка розы.

В перерывах мы вели беседы. Разумеется, Розетта взяла с меня обещание быть благоразумным, однако она больше не пыталась уклониться от моих ласк. Но я шел прямо к цели, а ей хотелось заставить меня подольше поблуждать по дорогам сладострастия.

И хотя она была возбуждена не меньше меня, я заметил, что она ни разу не потеряла головы; даже после того, как я шесть раз утолил свою страсть, она отнюдь не испытывала опьянения, а была — коли можно так сказать — всего лишь навеселе. Поэтому я, вкусив радость обладания, не достиг высшей точки наслаждения. Поздравляя себя с победой и достижением цели, я тем не менее не мог тешить себя мыслью, что получил желаемое; однако я был не в силах сердиться на Розетту за то, что она не разделяла моего пыла, а всего лишь играла в страсть: в искусстве любви она была настоящей волшебницей.

Настал день, и Морфею наконец удалось заполучить меня в свое царство. Когда я проснулся, стол был уже накрыт, и я пообедал с большим аппетитом. Ночные труды утомили меня. Обычно мы больше устаем после небольшой прогулки, нежели после долгого путешествия.

Послеобеденное время пролетело быстро — в шутках и забавах. Любовники никогда не скучают, время мчится, страсть разгорается с новой силой.

Меж тем в доме моего отца случился настоящий переполох. В ту ночь в одном из игорных домов с неким молодым человеком из хорошей семьи произошел прескверный случай, и отец мой решил, что и со мной случилось что-либо подобное. До сих пор я не позволял себе проводить ночи вне дома, а посему отсутствие мое всполошило всех. Отец всегда трепещет за сына, особенно если сын никогда не подавал поводов для волнений. Одному из отцовских приятелей, занимавшемуся ремеслом новелиста, а посему бывшему в курсе всех парижских слухов и сплетен, было поручено разузнать, не случилось ли со мной чего-либо неподобающего. Приятель тотчас приступил к работе, тем более, что за нее ему было обещано вознаграждение.

В кафе, мимо которого я тогда проезжал, ему сообщили, что видели, как вечером в фиакре под номером семьдесят один мимо промчался молодой человек, торопившийся, судя по радостному выражению лица, на приятное свидание. И хотя в точности описать внешность молодого человека никто не смог, приятель предположил, что этим юношей вполне мог быть я. Пока он шел к отцу, эта уверенность окончательно окрепла.

Выслушав приятеля, отец, не теряя времени, сел вместе с ним в карету, и они принялись колесить по городу в поисках фиакра с указанным номером; задача оказалась не из легких, ибо фиакр укатил в Сен-Клу и вернулся оттуда только к вечеру. Беда никогда не приходит одна: наткнулся на одно препятствие — жди следующего. Отцу пришлось терпеливо дожидаться возвращения фиакра; дабы ускорить ожидание, он отправился прямо к дому возницы, чей адрес ему сообщили в конторе, ведавшей наемными экипажами.

С раннего утра на поиски мои был послан Лафлер; подозревая, куда я мог отправиться, мошенник нисколько обо мне не волновался: он был уверен, что я нахожусь у своей подружки. На расходы, сопряженные с поисками, слуге был дан целый луидор; но вместо того, чтобы предупредить меня, избавив тем самым отца от волнений, а меня от будущих неприятностей, он решил потрать сей луидор на развлечения. С луидором в кармане он добрался до жилища Розетты, где ему приглянулась служанка моей возлюбленной. Увидев Лафлера, я стал расспрашивать его, как он меня нашел, зачем явился сюда и не обеспокоен ли отец моим отсутствием. Он уверенно ответил на все мои вопросы, заверив, что дома сообщил всем, что я вернулся ровно в четыре часа утра, а уже в десять утра за мной прислали от графини де Морнак, так как графиня пожелала видеть меня на церемонии ее утреннего туалета. Также он сказал, что лакей графини якобы предупредил, что хозяйка его, вероятно, задержит меня у себя на весь день, а вечером увезет ужинать в Отей. Отец мой якобы должен был отправиться на обед к председателю, а после на совет по делу, затрагивающему интересы двора. Я был вполне удовлетворен его рассказом, ибо почитал его слугой неподкупным, и наградил луидором. Затем я приказал ему явиться в пять часов утра к садовой калитке и ждать меня там. Негодяй поблагодарил меня, подал мне несколько советов, а сам отправился к отцу. Как видите, Лафлер не сказал мне ни слова правды, а главное, даже не намекнул, сколь сильно тревожился отец и какие поиски он предпринял.

Я встречал немало плутоватых слуг, наделенных всеми пороками своего сословия и готовых извлекать выгоду из несчастий своих хозяев; но мне даже в голову не приходило, что можно было быть столь зловредным без всякой для себя пользы и выгоды. Прибыв к отцу, Лафлер заявил, что не может точно сказать, где я нахожусь, однако по некоторым сведениям я, скорей всего, пребываю у девицы по имени Розетта, которая, пользуясь моей к ней любовью, разоряет меня. Более того, Лафлер выдумал, будто бы я собираюсь увезти эту девицу за границу и там жениться на ней. Для придания своему рассказу правдоподобия он описал отцу внешность Розетты. Отец тотчас помчался в полицию, где и сообщил об услышанном. Чрезвычайно на меня осердившись, он потребовал выписать ордер на мой арест, дабы меня могли схватить в любом месте, где бы я ни находился, равно как и девицу, покусившуюся на мое состояние. В озлоблении своем отец совершенно позабыл, что до сих пор я был не только его единственным, но и любимым сыном. Теперь он мечтал только о наказании и мести.

Полицейский чиновник был очень удивлен: ему трудно было представить, как столь почтенный и уважаемый человек, каковым был мой отец, может столь легко поддаваться гневу. Он попытался убедить его не поднимать шума, ибо шум может повредит и ему, и мне; напротив, следует замять эту историю, коя, скорей всего, выеденного яйца не стоит, а если начать раздувать ее, дело и впрямь может принять дурной оборот. Необходимо всего лишь отыскать меня и предпринять меры для того, чтобы в дальнейшем я не мог встречаться с вышеуказанной девицей. Подобное суждение — весьма разумное! — чиновник высказал исключительно из уважения к отцу, ибо обязанностью своей почитал оказывать услуги своим согражданам, к лучшей части которых принадлежал мой почтенный батюшка.

Однако отец не воспользовался этим мудрым советом. Тогда начальник полиции исполнил его желание: подписал приказ об аресте Розетты и на всякий случай, ежели я вдруг стану препятствовать задержанию своей подружки, дал ему в сопровождающие офицера. Отец вместе с офицером сели в карету и отправились искать меня и Розетту. Так что у отца было достаточно времени раскаяться в своей горячности: даже самый разумный человек иногда теряет голову.

Пробило полночь; искомый фиакр еще не вернулся. Судите сами, в каком состоянии пребывал мой отец. Тем временем слуга без моего ведома пришел к горничной Розетты и остался у нее до утра. Скажите, ну не славно ли проводил время сей мошенник?

Перед ужином Розетта погрустнела; не в состоянии объяснить причину своей грусти, она тем не менее предчувствовала грядущие неприятности. Сердце сулило ей печали и горести. Я не считаю себя суеверным, однако и мне кажется, что существуют некие флюиды, помогающие нам предугадывать наше будущее. Разве обладатели зорких глаз не в состоянии разглядеть за налетевшими облаками зарождение грозовой тучи? Я сделал все, чтобы отвлечь Розетту от грустных мыслей. Мне это удалось. Постепенно взор ее оживился, сердце вновь наполнилось радостью, а воображение опять стало живым и дерзким. И мы предались невинным с виду забавам, предвещавшим новые сладострастные наслаждения. Забавляясь, вы испытываете сотни мелких удовольствий, каждое из которых неуклонно ведет вас к главной цели ваших вожделений. Наша жизнь — каждодневное паломничество, кое необходимо довести до конца.

Мы пообещали друг другу сохранить наш пыл для ночных сражений. Однако терпения дождаться ночи у нас не хватило. Розетта вела меня от одного наслаждения к другому и, усыпая цветами дорогу в храм сладострастия, наконец-то приняла меня в нем со всеми подобающими почестями.

Ах, милый маркиз! Ни разу еще душа моя не испытывала стольких восторгов! Никогда еще чувства мои не погружались в такую бездонную пучину любострастия! Я умирал и возрождался, потом снова умирал, а нежная Розетта приближала к устам моим свои хорошенькие губки, дабы принять мой последний вздох.

Я долго ждал этих мгновений, и терпение мое было вознаграждено сполна. Сам Амур радовался, глядя на наш союз, и, не кривя душой, мог сказать, что сердца наши слились воедино.

Дабы восстановить утраченные силы, мы приказали принести нам поесть. Мы выбрали вино с виноградников Шампани, а чтобы не употребить лишнего, ибо опьянение мешает вкушать чувственные наслаждение, мы пили его маленькими глоточками из крохотных Стаканчиков — единственно с целью подкрепить силы и расслабиться перед грядущими сражениями.

Почувствовав потребность в сне или же притворившись, что она чувствует таковую потребность, Розетта отправилась в спальню, а затем удалилась к себе в альков. Утомившись в сражениях Амура, она обработала раны и погрузилась в очистительные клубы благовонных ароматов.

На ее кровати, видом своим напоминавшей алтарь, выточенный из миртового дерева, возвышалась гора мягких шелковых подушек; простыня из тончайшего льна покрывала ложе; одеяло из розовой тафты было откинуто в ожидании, когда ему предоставят честь стать покровом для священнодействия. Со свечой в руке я почтительно вошел в альков и приблизился к алтарю, на коем возлежала Розетта: расслабленные руки ее закинуты за голову, пальцы сплетены, уста приоткрыты, готовые принять чудесный дар. Свежий естественный румянец покрывал щеки; легкий ветерок овевал восхитительное тело; грудь была наполовину прикрыта полупрозрачной тканью, оставляя нижнюю часть тела обнаженной, дабы восхищенный взор мог полюбоваться ею: красавица явно не собиралась лишать меня подобного удовольствия, а легкая кисея, не столько скрывавшая, сколько подчеркивавшая ее прелести, придавала открывшейся моему взору картине еще большую пикантность. Ее полные белые руки предстали передо мной во всей красе. И хотя скрещенные ноги ее скрывали то, чем насладиться мне бы хотелось более всего, тем не менее все, что оставалось на виду, предоставляло богатейшую пищу для воображения: окружающий лощину лужок был соблазнителен и великолепен. Поза спящей Розетты говорила о том, что она в любую минуту готова как к пробуждению, так и к наслаждению. Я осторожно приблизился к ней; храня священное молчание, я вознес свой дар на ожидающий меня алтарь. О боги! Сколь сладостным был ответ жертвы своему жрецу!

Отец мой все же дождался прибытия фиакра номер семьдесят один. Вознице его не дали времени даже отвести лошадей в конюшню: его схватили, препроводили в заднюю комнату и тотчас допросили самым дотошным образом. Насмерть перепуганный и вдобавок смертельно пьяный — его схватили и привели прямо с бутылкой в руках, — он буквально не мог связать двух слов. Отец приказал принести кофе, заставил его выпить несколько чашек и наконец выудил у него, что вчера он отвез какого-то господина в черном в предместье Сен-Жермен. Отец усадил возницу в карету, взял с собой пристава и квартального комиссара и приказал караульному отряду следовать за ним. Согласно приказу начальника полиции, караульные должны были во всем подчиняться отцу; к тому же судейская должность отца также внушала стражникам неизмеримое к нему почтение. Караульные прибыли на перекресток возле манежа господина де Водейля, куда привел их кучер фиакра. Однако узнать дом кучер не смог. После долгих плутаний он вывел всю компанию к больнице для умалишенных и признался, что совершенно не помнит, на какой улице стоит искомый дом; потом, пораскинув мозгами, он предположил, что нужный всем дом может находиться возле театра Комедии. Пришлось ехать в указанном направлении. Отец мой, пребывавший в чудовищном настроении, всю дорогу не считал нужным это настроение скрывать, и путь показался всем на редкость долгим. Наконец возница узнал кафе — одно из тех заведений, где проводили время бездельники со всего Парижа. Полицейские принялись колотить в дверь. Наконец дверь отворилась, и показавшийся на пороге заспанный лакей спросил, чего им угодно. Полицейские именем короля потребовали сообщить, где находится господин Фемидор; лакей стал клясться, что господин с таким именем никогда не входил в заведение его хозяина. Тогда стражники ворвались в дом и, произведя форменный переполох, обыскали все комнаты. Разумеется, никакого Фемидора они не нашли. Возле расположенного рядом амбара комиссар заметил небольшую дверку, сквозь плохо пригнанные доски которой сочился свет. Он тотчас принялся яростно колотить в нее, так что едва не сорвал с петель: в ответ на грохот дверь открылась и на пороге возникла бледная фигура, более напоминающая призрака, чем человека. На голове у сего создания был мятый ночной колпак, а в руках — маленький фонарь. Стражники ворвались в комнатушку и обшарили ее, однако не нашли ничего, кроме нескольких нотных тетрадей, шпаги без гарды, пары переписанных от руки рассказов и жизнеописание господина де Тюренна[59]. Обитатель сего подвала был жалок и внушал сострадание. Отец дал ему шесть экю по шесть ливров в каждом и попросил извинить его за причиненные неудобства; впервые непрошеное вторжение полиции в частное жилище принесло доход его хозяину. Комиссар, поведавший мне эту историю до конца, то есть до той самой минуты, когда меня наконец отыскали, убедил меня, что в эту ночь стал свидетелем самых невероятных явлений, вполне достойных, чтобы составить протокол для самой Кифереи[60].

Глава III

Наконец молодой человек в черном был найден. Он оказался поэтом, коего в тот памятный день вызвали к откупщику — сочинить эпитафию на смерть его любимой обезьянки. Молодой человек до сих пор содрогается, вспоминая, как встретил среди жаждущих подняться на Парнас людей, кои по ремеслу своему не только не сочувствуют, но, скорее, даже пребывают в постоянной борьбе с музами.

Отец мой страшно рассердился на возницу: он решил, что тот сговорился со мной. Однако возница божился, что он ни в чем не повинен. После очередного допроса он наконец признался, что хоть и давно работает кучером, но фиакр номер семьдесят один получил только вчера; а так как ему с самого начала толком ничего не объяснили, то он ни в чем и не виноват. Разумеется, он знал того, кто последние полгода ездил на этом фиакре: человек этот жил в Да Виллет и сейчас отлеживался дома от побоев, нанесенных ему каким-то офицером; уж лучше бы эти вояки раздавали свои удары врагам на поле боя!

Возница Назвал точный адрес своего предшественника, и отцу пришлось по нему отправиться. А что ему оставалось делать после того, как он напрасно потревожил поэта в его жилище? Наконец дом, где живет кучер фиакра номер семьдесят один, был найден, и все направились к нему в квартиру. Возница лежал на кровати, ему было худо: каждое движение вызывало у него ужасные стоны, голова его была замотана окровавленной тряпкой. Словом, полицейские оказались в большом смущении.

Тем не менее больной прекрасно понял все заданные ему вопросы и необычайно четко на них ответил. Увы, у него были причины хорошенько меня запомнить: он в точности описал меня, не забыв упомянуть о паре оплеух, коими я наградил его за наглость. Он сообщил, что отвез меня на площадь Эстропад и высадил перед желтой дверью белого домика. Отец и сопровождающие его полицейские чины сели в карету и снова принялись колесить по улицам города. Наконец они прибыли по указанному адресу. На улице — ни души, кроме стражника, несущего караул. Комиссар обратился к нему с вопросом, не знает ли тот случаем мадемуазель Розетту. Караульный, не обделенный чувством юмора, усмехаясь, попросил описать ее внешность. Просьба его была исполнена.

— Девица и в самом деле хороша, — заявил караульный, выслушав описания. — Однако мне кажется, что разыскиваете вы ее не с добрыми намерениями. Так что слуга покорный: не знаю я ни Розы, ни Розетты.

Городские стражники по праву заслужили звание покровителей дам легкого поведения, и, не будучи в состоянии содействовать исправлению их нравов, они по крайней мере блюдут их честь.

Тогда отец и сопровождавшие его полицейские принялись колотить в дверь вышеуказанного дома и подняли страшный шум, на который выскочил сам хозяин. Выслушав претензии полиции, он возмущенно заявил, что в доме его сейчас проживает одна-единственная девица, исключительно добронравная и известная среди соседей своей набожностью. Однако комиссар, не взяв на веру слова хозяина, забарабанил в дверь жилицы. Так как сразу ему никто не открыл, то он просто высадил дверь плечом. В комнате никого не оказалось. Ринувшись к кровати, комиссар по дороге заметил распахнутое окно и решил, что незаконные обитатели сих мест наверняка воспользовались им вместо двери. И оказался прав: за окном раздался треск рвущихся лоз шпалерного винограда, оплетавшего стену дома. Выглянув в окно, полицейские увидели мужчину в ночном колпаке: он барахтался в куче сорванных со стены виноградных плетей, державших его в своих цепких объятиях. Энергичный пристав, прихватив фонарь, спустился в сад и, заметив среди зеленой листвы фигуру в одеянии, прямо скажем, непристойном, призвал караульных полюбоваться на кустарник, на ветвях коего произрастают столь забавные дикорастущие плоды. Тем временем отец разочарованно взирал на извлеченную из постели девицу: судя по внешности, она никак не могла быть Розеттой. Розетта была сама красота, эта же выглядела совершеннейшей уродиной, со слезящимися глазами, нездоровым цветом кожи и крашеными волосами.

Комнату обыскали. В шкафу был обнаружен большой, плохо причесанный парик и мужской халат, продранный на локтях. Один из полицейских вытащил из-под изголовья кровати мужские штаны и, пошарив у них в карманах, обнаружил длинную «дисциплину», как обычно именовали кнут, используемый для умерщвления плоти. Судите сами, дорогой маркиз, в сколь суровую школу любви попала крашеная блондинка! Наставником же девицы оказался содержатель пансиона, мэтр Дамон, у коего мы с вами некогда проживали. Помните, он еще постоянно разражался грозными речами против женщин и частенько наказывал нас по пустякам? Несчастный учитель был приведен в комнату. Я не мог удержаться от смеха, слушая, как комиссар описывал конвульсии, в коих бился сей новоявленный Адам, стремясь прикрыть свое мужское достоинство. При подобных обстоятельствах ни один мужчина, сколь бы щедро ни наделила его природа, не сумел бы выглядеть презентабельно. А мэтр страдал особенно, ибо его вещица съежилась до поистине карликовых размеров. Костюм несчастного отличался от костюма Адама только наличием чрезвычайно короткой рубашки, а так как руки у него были в наручниках, ему оставалось только мечтать о фиговых листках, надежно прикрывавших достоинства наших праотцев. Однако злоупотреблять бедственным положением учителя не стали и вернули ему одежду. Отец мой по случаю сделал ему суровое внушение, равно как и отругал пристава, который между делом несколько раз съездил мэтру «дисциплиной» по заднице. Но, полагаю, для учительской задницы это было отнюдь не первое знакомство с сим предметом.

Сцена завершилась допросом набожной особы: известно, что ханжи лучше, чем кто-либо, осведомлены о девицах известного поведения! Наша недотрога также подробно изложила все, что знала Розетте. Видя, сколь рассказ ее заинтересовал присутствующих, она из вредности начала расписывать поведение Розетты самыми черными красками. На подобные гнусности способны только святоши. Она даже нахально предложила отцу сопроводить его. Отец, не задумываясь, согласился. Сейчас эта лицемерка благодаря моим стараниям находится под замком и, надеюсь, пробудет там еще долго, несмотря на все свои крокодиловы слезы.

Учителя отпустили восвояси, не преминув сказать, что «дисциплину» свою он может получить у господина начальника полиции — ежели, разумеется, захочет. Пока же она будет лежать в канцелярии суда. Так как комиссару более поживиться в этом деле было нечем, то он не стал даже составлять протокол, а направил свои стопы к указанному святошей дому, куда и прибыл в сопровождении караульного отряда.

Пурпурная колесница богини утренней зари Авроры мчалась на Восток открывать лазоревые ворота новому дню, ранние пташки уже выводили свои любовные трели: было четыре часа утра. В альковах порхали сны, а Розетта в моих объятиях вкушала заслуженный после сладострастной ночи отдых, столь ей потребный. Не ждите, милый маркиз, что я опишу вам эту ночь. Я уже не раз вспоминал о ней и всегда вновь желал пережить ее еще тысячу раз. Никогда я не предавался столь искренней и бурной страсти.

Я отдал должное каждому участку тела моей богини; каждый изгиб его стал объектом похвалы и жертвенным алтарем; я целиком посвятил себя служению ей и был вознагражден за это великими милостями. Восторгаясь друг другом, мы совершили путешествие в зачарованное королевство, где поменялись ролями: она стала жрецом, а я жертвой. Отдавая себя на заклание, я испытывал неслыханное удовольствие; я испытал все, что обычно выпадает на долю жертвы, за исключением смертоносного удара. Время остановилось для нас; нам казалось, что прошли годы, тогда как на самом деле пролетели всего лишь мгновения. Сколько раз, блуждая по дорогам наслаждения, мне хотелось навсегда заплутаться в их хитросплетениях и никогда не покидать это королевство! О, почему Природа, ограничив наши силы, наделила нас безграничными желаниями? Вернее, почему мы не можем соизмерять наши желания с нашими силами?

Утомившись, мы с Розеттой попытались договориться отложить на время наши игры. Однако губы ее так и не смогли оторваться от моих, а наши органы речи были заняты делом столь сладостным, что никто из нас не смог произнести ни слова, дабы уши наши могли его услышать. В такой позе нас и застал сон. Мы заснули, и все вокруг дышало сладострастием; но месть не дремала и уже предвкушала ужасное наше пробуждение. Увы! Зачем сон, посланный услужливым амуром, сковал в своих объятиях мои расслабленные члены! Сколь резким было мое пробуждение, сколь внезапно развеялся пленительный туман!

Отец, комиссар, пристав и несколько полицейских вломились в дом и стали спрашивать, на месте ли мадемуазель Розетта и кто сейчас находится у нее.

Слуги тотчас все рассказали. Судя по описаниям, молодой человек, уже вторые сутки не выходивший из обители здешней нимфы, был именно я. Преследователи мои поднялись и принялись стучать в дверь. К нам в спальню вбежала перепуганная горничная и подняла тревогу. С ужасом прислушиваясь к раздававшимся из-за двери угрозам, она открыла задвижку, и в квартиру ворвались люди с фонарями. Испуганная Розетта затрепетала от страха: так не трепещут в объятиях возлюбленного.

Я вскочил, схватил оба пистолета, которые всегда беру с собой, когда отправляюсь из дома, и приготовился отражать нападение непрошеных гостей. У меня даже в мыслях не было, что столь бурное пробуждение приготовил мне мой собственный отец. В прихожей сразу же поставили часового, второго часового выставили возле дверей нашей спальни. Еще несколько человек караулили на лестнице.

Первыми в спальню ворвались комиссар и пристав.

— Ни шагу дальше, господа! — закричал я.

Увидев у меня пистолеты, они тотчас исполнили приказ. Тут вошел отец.

— Что вы здесь делаете, сударь? — сурово спросил он. — Вот уже два дня, как я в отчаянии разыскиваю вас по всему Парижу!

Он подошел ко мне, забрал пистолеты и приказал стражникам исполнять долг. Они отдернули полог кровати и перед их глазами предстала Розетта: она была в обмороке. После долгих усилий ее привели в чувство. Открыв глаза, бедняжка стала искать меня: взгляд ее молил о помощи, однако я ничем не мог ей помочь. С отчаянием в голосе она спросила, чего от нее хотят! Отец мой сурово ответил, что сейчас ей прочтут постановление об ее аресте, в коем и будет содержаться ответ на ее вопрос. Она горько зарыдала, ее прекрасные глаза исторгали потоки слез; охватившее ее горе сделало ее еще краше. Она была столь неотразима, что все присутствующие невольно растрогались, хотя по дороге сюда подобных чувств ни у кого даже в мыслях не было. Бросившись к ногам моего отца, Розетта стала умолять простить ее. Я последовал ее примеру. Однако отец был непреклонен; отвернувшись, он приказал мне следовать за ним.

Когда мы уже спустились с лестницы, один из стражников решил заглянуть в постель к горничной. И обнаружил там мужчину, забившегося в щель между кроватью и стеной и прикрывшегося сверху простыней. С несчастного сдернули простыню и приказали вылезать; ему пришлось подчиниться. Его стали допрашивать: имя, род занятий, место проживания. Заинтересовавшись сим открытием, мы с отцом вернулись в дом. Каково же было наше изумление, когда в извлеченном из-за кровати незнакомце мы узнали Лафлера! При виде его я так разъярился, что, позабыв обо всех своих несчастьях, кинулся на него с кулаками и непременно убил бы его, если бы меня от него не оттащили. Я в бешенстве закричал, что этот злодей стал причиной всех моих бедствий. Изменника схватили, крепко связали и потащили в темницу. В конце концов он попал в Бисетр, где у него было достаточно времени раскаяться в своем коварстве.

Розетту пристав и стражники, благословляя щедрость моего отца, отвели в приют Сент-Пелажи[61]. Комиссар сел вместе с нами в карету. Мы завезли его домой. Прибыв к себе, я попытался незаметно проскользнуть мимо прислуги, взволнованной моим исчезновением, а теперь обрадованной известием о том, что я наконец нашелся. Радость слуг была совершенно искренней, ибо я, следуя своим принципам, никогда не был груб с ними, полагая, что лишь воля случая поставила нас над ними.

Опечаленный и утомленный, я затворился у себя в комнате и, бросившись на кровать, впал в забытье, охваченный тревогой и бессильной тоской. Во сне я видел Розетту: сначала моя любовница была счастлива и завлекала в свои объятия нового любовника; потом я увидел Розетту грустной и плачущей, и это зрелище было мне во сто крат дороже и милее первого. Из продолжения этих записок, дорогой маркиз, вы узнаете, что случилось с Розеттой. Положение ее, действительно, было отнюдь не завидным, и, когда я слушал рассказы о ее злоключениях, сердце мое горестно сжималось.

Проведя несколько часов в состоянии полубреда, я окончательно проснулся и принялся изыскивать способы освобождения моей дорогой подруги.

Пробило два часа. Меня предупредили, что обед подан, но так как я не собирался спускаться, отцовский друг-нувелист поднялся ко мне в комнату. Неуклюже поздравив меня с благополучным возвращением, он с гордостью сообщил, что именно благодаря его усилиям меня сумели отыскать столь быстро. Он явно не догадывался, что подобное признание лишь усугубляет мою печаль; однако он принадлежал к тому сорту людей, кои не умеют держать рот на замке и готовы выдавать любые глупости, лишь бы только не молчать. Они всегда говорят, что думают, но никогда не думают о том, что говорят. Я презрительно взглянул на него. Он стал приглашать меня выйти к обеду, однако делал это так грубо и неловко, что я с трудом удержался, чтобы не спустить его с лестницы. Заметив мое состояние, доброжелатель поспешил удалиться — и правильно сделал. Однако судьба предоставила мне возможность отомстить ему, и, надеюсь, он узнал об этом: от этого месть моя мне еще более сладка. Кстати, имя его было Дорвиль, и был он родом из Мэна, из старинной дворянской семьи. Долгое время он служил в армии; выйдя в отставку со всеми подобающими почестями, он стал владельцем изрядного состояния и примкнул к племени почтенных паразитов, коим никогда не сидится дома. Сделав собирание новостей своим ремеслом, он был готов пересказывать добытые им сплетни кому угодно и когда угодно. Он был подобен часам с репетицией: они звонят столько раз, сколько вы будете приводить в движение пружину. У него не хватало ума, чтобы творить добро, и хитрости, чтобы творить зло: словом, ни рыба ни мясо. Несколько лет назад он женился, и с тех пор его не покидает чувство ревности. Жену его никто не знает: он не представил ее никому из своих приятелей. Также никто из приятелей не знает, где он живет, и, когда надо его отыскать, отправляются в сады Пале-Рояля, под большой каштан или на Мантуанскую скамью, где обычно собираются нувелисты.

Отец еще несколько раз присылал за мной, дабы призвать меня выйти к обеду, однако я притворялся глухим и упорно оставался у себя. Наконец мне принесли обед в комнату. Несмотря на все свое горе, я немного поел. Физические потребности хоть и не обладают громким голосом, тем не менее услышать их зов труда не составляет.

Затем я написал письмо Розетте, где в самых страстных выражениях расписал свою любовь, не забыв также упомянуть и об отчаянии, в кое ввергло меня ее несчастье. Я ободрял ее и призывал надеяться на лучшее, клялся, что не пожалею никаких усилий, дабы вызволить ее из заточения, куда ее отправил мой жестокосердый отец. В конце письма я заклинал ее не лишать меня своей любви, не винить меня в своих несчастьях и принять от меня десять луидоров на неотложные нужды. Письмо было простым, но трогательным. Горе смягчает сердце. Когда я не мог отыскать в душе достаточно нежных слов для утешения, их подсказывал мне сам амур.

Положив письмо на секретер, я стал размышлять, как бы мне передать его моей милой подруге. После коварного предательства Лафлера я не знал, кому довериться. Тем более что по горячим следам любой человек кажется нам подозрительным, а дело — заранее обреченным на провал. Наконец я решил обратиться за помощью к председателю. Как вам известно, дорогой маркиз, сей господин не только отличается любовью к наслаждениям, но и славится своими разумными советами, кои могут помочь вам как в делах любовных, так и практических. Я написал председателю записку, где просил его зайти ко мне по срочному делу. Письмо я поручил снести нашему кучеру — к вящему его удовольствию.

Председателя дома не оказалось. Его доверенный лакей Лавердюр, узнав, что письмо от меня, заподозрил неладное и, будучи малым сообразительным, поспешил явиться ко мне. Я был несказанно рад его приходу. Вот поистине бесценный слуга: счастлив тот, кому повезло заиметь такого! Я, ничего не скрыв, рассказал ему обо всех своих похождениях. Не став разыгрывать из себя блюстителя морали, он сначала пожалел меня, затем побранил и наконец обнадежил. Я сказал ему о письме к Розетте, которое я хотел, но не мог передать своей возлюбленной. Поначалу он решил, что исполнить мое поручение труда не составит, так как Розетту наверняка поместили в приют Сальпетриер, куда обычно отправляли женщин легкого поведения, дабы они там раскаялись в своих грехах. Последнего, впрочем, обычно не происходило. Однако, узнав от меня, что Розетта отправлена в Сент-Пелажи, он нахмурился: порядки в этом заведении были более суровы. Его омрачившийся вид встревожил меня. Я вновь почувствовал всю глубину своего несчастья. Размышляя, Лавердюр несколько раз обошел комнату и наконец сказал, что попытается исполнить мою просьбу, но обещать ничего не будет; впрочем, он надеется еще до восьми вечера дать мне ответ — по возможности, положительный. Обрадовавшись, я решил отдать ему последние десять луидоров; однако он отказался от денег, заявив, что они мне сейчас нужнее; в случае же необходимости он ссудит меня требуемой суммой. В качестве оплаты комиссионных расходов он согласился взять всего четыре пистоля. Он ушел, оставив меня в страхе и надежде.

Полагаю, вас, дорогой маркиз, вряд ли удивит столь страстная привязанность к любовнице, связь с которой продолжалась всего несколько дней. Я любил ее, люблю и по сей день, а амур, как известно, во всем привержен крайностям. Даже если бы я не столь дорожил ею, тщеславие все равно заставило бы меня выступить против тех, кто посмел ее у меня отобрать. Как мог я отказать в помощи изумительной женщине, пусть даже вольных нравов, попавшей в беду исключительно из-за стремления доставить мне наибольшее удовольствие?

Слухи о моих похождениях распространились быстро, они даже стали темой застольной беседы гостей отца, кои в тот день были приглашены им к обеду. Все сотрапезники высказали свое мнение. Вдовствующие особы не пощадили меня; особенно усердствовала некая госпожа Дориньи. Когда-то я пытался изложить ей свои взгляды на любовь, но сия чопорная дама отказалась их выслушать. Женщины — существа весьма занятные: они обижаются, когда вы хвастаетесь своими успехами у других женщин, но при этом забывают, что, когда вы были у их ног, они сами же вас и отвергли. Впрочем, вскоре мне удалось отомстить сразу всем моим врагам, и месть моя была мне бальзамом. Однако расскажу обо всем по порядку. После обеда несколько приятелей отца решили навестить меня. В подобных случаях визитерами движет либо любопытство, либо желание потешить свой дурной нрав: им хочется услышать историю из собственных уст действующего лица либо насладиться зрелищем его терзаний. Надо сказать, я не счел нужным вежливо отвечать на их вопросы. Отец поднялся вместе со всеми, но, на его счастье, пробыл у меня недолго, ибо к тому времени обида моя на него разгорелась не на шутку и вполне могла заставить меня позабыть о сыновнем почтении.

Наконец меня оставили в покое. Но я уже пребывал в состоянии совершенно невменяемом и был готов на любую глупость, лишь бы уязвить собственного отца: столь велика была моя на него обида. Я, не задумываясь, мог бы совершить даже бесчестный поступок, только бы осуществить свое намерение. И хотя по натуре я незлобив, оскорбление, нанесенное мне, было крайне чувствительным и болезненным. Неожиданно судьба решила преподнести мне подарок: избавив меня от необдуманных действий, она предоставила мне возможность отомстить весьма курьезным образом. Надеюсь, дорогой маркиз, вы по достоинству оцените ее подарок, коим я, разумеется, воспользовался без промедления. Это был настоящий кабинетный экспромт.

Я уже довольно долго сидел у окна, как вдруг увидел остановившийся возле нашей двери фиакр. Приглядевшись, я убедился, что сей экипаж ничем мне не грозит: как потом оказалось, он даже принес мне удачу. С тех пор, дорогой маркиз, как фиакр номер семьдесят один стал причиною моих несчастий, я стал запоминать номера экипажей. И этот номер я тоже запомнил: он состоял из единиц и буквы В. Возможно, если бы я задумался над подобным сочетанием номерных знаков, я даже сумел бы предугадать, какое приключение оно мне сулит. Нашим академикам следовало бы повнимательней отнестись к изучению судьбоносных свойств номеров фиакров. Солидный трактат по этому вопросу был бы полезен не меньше, чем предсказания Нострадамуса. Во всяком случае, тема сия явно нуждается в обсуждении.

Ехавший на запятках лакей осведомился у швейцара, дома ли мой отец, и, получив положительный ответ, помог сойти даме, с ног до головы одетой в черное. Судя по одежде, это была просительница. Я был любопытен, а посему захотел узнать, кто эта женщина, о чем она просит, а главное, хороша ли она собой. Несмотря на печаль, сердце мое всегда было готово к любовным усладам. С надлежащим почтением даму проводили в приемную. Там она осталась ждать отца. Я в чем был, а именно в халате из тафты, ночном колпаке и тапочках, спустился по потайной лестнице, прошмыгнул в смежный с приемной кабинет, откуда сквозь дверной витраж можно было прекрасно наблюдать за всем, что происходило в соседнем помещении, и принялся разглядывать прелести просительницы. Надо признать, она отнюдь не была их лишена. На вид ей было лет двадцать шесть — двадцать восемь, росту она была среднего, глаза живые, зубы белые, кожа несколько смугловата, грудь небольшая. Словом, впечатление она производила самое благоприятное; ножка же ее, кою мне также удалось разглядеть, была и вовсе очаровательна; свободно разместившись на софе, дама естественным образом приняла такую позу, в которой только при большом воображении можно было усмотреть скромность, хотя сама она, полагаю, об этом не догадывалась. Глядя в зеркало, она повторяла заученные фразы прошения, с коим собиралась обратиться к моему отцу.

Каждая женщина желает нравиться; однако не каждая делает это в открытую. Сия же особа была наделена кокетством сверх всякой меры; впрочем, ее муж-офицер был старше ее не на один десяток лет: ну как тут не стать кокеткой! Кокетка всегда старается очаровать мужчину. Чаровницу всегда легче запутать в любовных сетях. Если вы желаете завладеть подобной нимфой, действуйте напористо, и я ручаюсь за вашу победу. А дальше все пойдет как по маслу. Простая логика ухаживания, скажете вы. Да, соглашусь я, но добавлю, что законы ее столь же нерушимы, как законы математики.

Ничто так не возбуждает страсть, как созерцание женщины, которая, не зная, что за ней наблюдают, вертится перед зеркалом. По темпераменту своему я всегда был склонен к скоропалительным решениям, а в тот момент тем более: ведь всего несколько минут назад я замышлял устроить какую-нибудь каверзу. Зажмурившись, я решил действовать наугад. Выскочив из кабинета и сделав вид, что страшно удивлен, застав в зале посетительницу, я стал просить прощения за свой вид. Она вежливо извинила меня. Затем я поинтересовался, кто она и какое дело привело ее сюда. Она сообщила, что выступает ходатаем, но не за себя, а за сестру, у которой большие неприятности. Дело ее сестры должно рассматриваться в суде через несколько дней. Еще она сказала, что, хотя и не имеет чести меня знать, супруг ее тем не менее бывает в нашем доме почти ежедневно: его зовут господин Дорвиль. Тут я в изумлении воззрился на нее.

— Как, сударыня, — воскликнул я, — Дорвиль — ваш муж? Этот господин — мой смертельный враг, ибо именно он сыграл со мной злую шутку; надеюсь, он сделал это без вашего ведома? Но как бы там ни было, час расплаты настал, я должен отомстить!

С этими словами я заключил ее в объятия, изо всех сил прижал к себе, и мы вместе упали на канапе. Она попыталась позвать на помощь.

— Кричите, кричите, мадам, — усмехнувшись, проговорил я, — кричите громче: сейчас любой скандал мне на руку!

Тут я приставил к ее груди кинжал, и она потеряла сознание. Позабыв об открытых окнах и незапертых дверях, не обращая внимание на громкое шуршание нашей одежды, я начал баталию, пошел в атаку и восторжествовал. Возможно, желая поскорей избавиться от меня, мадам де Дорвиль не препятствовала моей победе. Я отомстил ее супругу, но не исключено, что у нее были и собственные основания для мести. Разве есть женщина, у которой не найдется повода пожаловаться на свою семейную жизнь?

Подобно разбойнику, я атаковал, круша все на своем пути; выстрелы мои были метки, и я, став победителем, стремительно покинул поле брани. Сражение заняло не более минуты: просительница даже не сразу поняла, что меня уже нет, к тому же она не видела, за какой дверью я скрылся.

Во всяком случае все произошло незамеченным; мадам де Дорвиль, несомненно, занялась приведением в порядок своего туалета. Отец заставил ее прождать еще около часа. Я же, вернувшись к себе, хохотал, как сумасшедший, и еще целых полчаса смаковал подробности своего подвига. Теперь-то я понимаю, что вел себя тогда крайне легкомысленно…

Наконец появился отец. Его задержала долгая беседа с господином Деду; сей служитель церкви являлся его исповедником и одновременно моим духовным наставником. Господин Леду вытягивал из отца немалые суммы на бедняков, первым из которых он почитал себя, впрочем, и последним тоже. После разговора с отцом, посчитав необходимым утешить меня, господин Леду поднялся ко мне и принялся читать мне мораль, старательно огибая все щекотливые углы.

Мадам Дорвиль предстала перед отцом; печаль в ее глазах и румянец на щеках отец почел за признак скромности благопристойной дамы, смутившейся при одной только мысли о необходимости обратиться с просьбой к мужчине. Любая иная женщина на месте мадам Дорвиль была бы потрясена случившемся: никогда еще падение не совершалось столь стремительно. Впрочем, если бы дамы без проволочек использовали предоставлявшиеся им возможности получить удовольствие, они бы не подвергали риску свою честь: ведь губит их вовсе не согласие отдаться нам, а время, кое мы теряем в ожидании этого согласия!

Супруга шевалье изложила отцу цель своего визита. После долгой беседы выяснилось, что на этом процессе отец выступает не в роли судьи, а всего лишь наблюдателем; я же состоял в следственной комиссии, и, следовательно, с прошением ей надо обратиться ко мне.

Отец послал за мной. Мне не хотелось спускаться, тем более, когда я узнал, что речь пойдет о даме, явившейся получить помощь в предстоящем судебном процессе. Однако приказ был суров, и я подчинился. Поначалу я думал, что разгневанная мадам Дорвиль разоблачит перед отцом мое поведение; я же, утолив жажду мести, уже не желал во что бы то ни стало наказать виновников своего несчастья. Ах, дорогой маркиз, куда только девалось мое знание прекрасного пола! Разве женщина может обвинить зачинщика любовной баталии? Ни за что! Тем более, что в душе она ликует, уверенная, что мужчины вспыхивают вожделением только к красавицам. А как можно жаловаться на того, кто доставил тебе столько удовольствия, да еще без лишних церемоний? К такому мужчине можно испытывать исключительно признательность!

Войдя, я почтительно приветствовал мадам Дорвиль — с таким видом, словно это вовсе не я познал ее пару часов назад. Она тоже не подала виду, что уже знакома со мной, и довольно связно изложила свое дело. Засим отец удалился, оставив нас одних. Тут мадам Дорвиль яростно набросилась на меня, выбирая самые крепкие слова и самые язвительные упреки. Она даже расплакалась. Но так как женское сердце, дорогой маркиз, давно не является для меня секретом, то гнев ее нисколько меня не взволновал: чем сильнее противник обороняется, тем скорее он готов сдаться. Подождав, пока она изольет свой гнев, я извинился, сказав, что не смог устоять перед ее очарованием. Извинения мои упали на добрую почву. А едва я пообещал нерушимо хранить нашу тайну, как из тирана быстро превратился в утешителя, чьим советам почтительно внимают. Когда женщина уверена, что похождения ее останутся в тайне, она перестает опасаться за свою добродетель. После моих слов в душе мадам Дорвиль воцарился мир: я понял это по ее глазам. Она встала, я проводил ее до дверей; на прощание она пожала мне руку, давая понять, что больше не сердится и прощает мне мою дерзость — при условии, что впредь я буду осторожней и стану закрывать окна и запирать двери. Я осыпал ее комплиментами и заверил, что знакомство с ней доставило мне неизъяснимое удовольствие.

Она села в карету, а я вернулся к себе в комнату, где меня ждал господин Леду. В мое отсутствие он разглядывал содержимое моих книжных шкафов. Не забыл он также и поинтересоваться горшочками с вареньем, стоявшими в углу на низеньком столике. А так как я уже давно вел светскую жизнь, то он не стал долее терзать меня своими проповедями, ибо понимал, что духовное попечительство надо мной выгодно прежде всего ему самому, ибо большинство его духовных детей были люди старые, хилые и хворые. Сам он также не всегда придерживался тех строгих правил, соблюдать которые призывал других. К примеру, он обожал всяческие сладости и варенья, а так как я тоже имел эту страстишку, то с уверенностью полагал, что моя душа исполнена благочестия не менее, чем душа моего почтенного духовника.

Господин Леду побранил меня за некоторые книги, особенно за романы. Я стал возражать, и он тотчас отступил, признавшись, что никогда не имел склонности к высокоученым спорам. Тем не менее он был убежден, что романы вредны: сам он их никогда не читал, но судил со слов других. Он также посоветовал мне сжечь мое собрание миниатюр и эстампов. Я ответил, что оно оценивается в две сотни луидоров с лишним; он возразил, что спасение души стоит значительно дороже; я продолжал упирать на высокую стоимость своих эстампов.

— Хорошо, — наконец заключил он, — тогда продайте их иезуитам, у них нет души, а значит, и спасать нечего!

Я обещал подумать над этим вопросом, и мой янсенист[62] посчитал, что я уже стал на праведный путь.

Постепенно мы разговорились, и я сам рассказал о своем приключении. Духовники — люди любопытные, но я не вижу в этом ничего предосудительного. Я поведал ему все без утайки, и он столь заинтересовался этим делом, что, как показало будущее, больше всех способствовал освобождению моей Розетты, а также помог мне добиться от отца всего, чего я желал.

Надеюсь, моя откровенность не заставила вас составить дурное мнение об этом человеке. Господин Леду не лицемер; он прямодушен, верный слуга церкви, однако простоват и его легко обмануть. Он прекрасно знает тонкости своего ремесла, но не обладает ни талантом интригана, ни прозорливостью. Во всех совершенных им оплошностях виноват я. Нельзя считать человека виновным, если заблуждения его искренни!

Было около восьми часов, когда господин Леду расстался со мной, и я вновь остался наедине со своими тревогами. Расхаживая большими шагами по комнате, я то и дело выглядывал в окно: Лавердюр еще не вернулся. Его опоздание я приписывал неточности часовых механизмов. Беспокойство мое нарастало с каждой секундой. Внезапно в комнату ко мне ввалилось некое существо, с головы до ног закутанное в плащ из дрянной материи. Не говоря ни слова, это странное существо швырнуло мне на бюро письмо, а само плюхнулось на канапе. Взглянув на адрес, я узнал почерк Розетты. Схватив письмо, я мгновенно проглотил его глазами; содержание его очаровало меня. Я непременно сделаю для вас копию, только сначала расскажу, каким образом оно ко мне попало и кто был посланцем Розетты, вторгшимся ко мне в комнату в столь странном одеянии.

Глава IV

Посланцем Розетты был Лавердюр. Раздумывая, как бы ему проникнуть в Сент-Пелажи, он решил переодеться женщиной. В этом замысле сама природа стала его союзницей. Лавердюр был небольшого роста, голос имел тихий, сложение хрупкое, густой растительностью на лице не отличался. Не будучи красавцем в мужском обличье, он и в женском не собирался изображать из себя красавицу. Разумеется, он многим рисковал, отважившись на подобное переодевание, однако мы нередко делаем для других то, чего никогда бы не сделали для самих себя. В минуты опасности мы гораздо больше беспокоимся о благе друзей наших, нежели о своем собственном. Не стану, милый маркиз, описывать вам наряд Лавердюра; чтобы вознаградить себя за все мучения, связанные с изменением внешности, он продемонстрировал мне каждую деталь своего нового туалета, и мы вместе посмеялись над ними. И хотя мне было не до смеха, я не мог не отдать должное его изобретательности. Главным союзником моего преданного помощника стал широкий плащ с капюшоном, который ему пришлось надеть, потому что целый день шел дождь. Плохая погода обычно раздражает людей, но нам она была как раз на руку.

Итак, Лавердюр отправился в Сент-Пелажи. После долгой беседы с сестрой-привратницей, чье любопытство вполне соответствовало ее должности, ему удалось обмануть ее своей внешностью, и привратница допустила Лавердюра в приемную матери-настоятельницы. Исчерпав все комплименты, Лавердюр, потупив взор, принялся излагать причину, приведшую его в приют. Он сказал, что вчера утром сюда по приказу короля — и ради ее собственного же блага — была доставлена девица по имени Розетта. Узнав об этом, он возрадовался, ибо девица эта — его близкая родственница, вступившая на путь порока; в этих же стенах у нее будет множество благих примеров, и она, несомненно, вновь вернется на стезю добродетели. Он рад, что нашлись добрые души, заключившие его родственницу в эту обитель, где за ней будут присматривать исключительно добродетельные особы; он и сам давно подумывал об этом, однако средства его не позволяли исполнить сие намерение. Лавердюр так блистательно исполнил роль сострадательной родственницы, что ему удалось растрогать сердце настоятельницы. Под конец он даже расплакался. Как известно, способность заплакать в любую минуту — великий дар для комедианта, а надо сказать, Лавердюр обладал им в полной мере. Когда слова бессильны, очень кстати дать волю слезам. Если одна женщина начинает плакать, вторая не выдерживает и следует ее примеру; вскоре к ним присоединяется третья, и так до бесконечности. Наконец Лавердюр рискнул попросить настоятельницу, чтобы ему было позволено поговорить с Розеттой, ибо он не терял надежды, что сия заблудшая овца вступит на путь истинный, и ему хотелось посодействовать ей в этом. В довершение он вынул из кармана два луидора и передал их настоятельнице для Розетты, дабы та выдавала из них его родственнице небольшие суммы для удовлетворения наиболее насущных потребностей. Он пообещал вносить таковую сумму ежемесячно. Щедрость его возымела действие; настоятельница, восхитившись великодушием мнимой тетушки, похвалила ее и пообещала прислать к ней Розетту, дабы та смогла воспользоваться ее благими увещеваниями. Забывшись, Лавердюр поклонился так, как обычно кланяются мужчины. Движение это должно было бы его выдать, но если уж тебе повезло, так везет до конца: настоятельница решила, что посетительница из скромности не сделала привычный реверанс, ибо движения этого вульгарного поклона, в сущности, совершенно неприличны и придуманы исключительно развратными особами.

В ожидании Розетты Лавердюр, не желая предаваться праздности, которая, как известно, является матерью всех пороков, занялся изучением картин, развешанных на стенах приемной. Сюжеты их были весьма поучительны, а все фигуры аккуратно выписаны. Однако он признался мне, что, несмотря на отсутствие щепетильности, он был поражен обилием фигур обнаженных молодых людей великолепного сложения. Разумеется, сии молодые люди были ангелы, тем не менее вид их вряд ли внушал обитательницам приюта ангельские помыслы.

Привратница привела Розетту. Судите сами, дорогой маркиз, в каком бедняжка была состоянии. Опечаленная, со следами бессонной ночи на лице, с заплаканными глазами, кои она не осмеливалась поднять, с измятой после нашего бурного свидания прической, где недоставало более половины шпилек, полуодетая, она шла, понурив голову. Ей понадобилось немало времени, чтобы узнать Лавердюра в таком странном одеянии. Удивление ее было столь велико, что она даже отшатнулась от него. Однако привратница вернула ее обратно; благообразная монахиня, не подозревая, в чем кроется истинная причина подобного поведения, назидательно изрекла, что подобного рода девицам не пристало пренебрегать милосердными родственницами, готовыми явиться к ним и поддержать их в несчастиях. Розетта всегда отличалась сообразительностью. Она живо поняла, что привратница лишь повторяет небылицы, сочиненные изобретательным Лавердюром. Молодая женщина расплакалась: мысль о том, что она предстала в своем нынешнем плачевном состоянии перед мужчиной, видевшим ее на вершине торжества, приводила ее в отчаяние. Как потом она призналась мне, в ту минуту присутствие Лавердюра необычайно тяготило ее. Невозмутимый и хладнокровный Лавердюр сурово отчитал ее за беспутный образ жизни, обрисовав его в самых мрачных красках; затем тон его смягчился. И он, как и подобает сострадательной родственнице, принялся утешать несчастную и даже пообещал передать ей немного денег. Также он сообщил, что уже вручил матери-настоятельнице некоторую сумму для ее первостепенных нужд; она же получит деньги только в том случае, ежели будет вести себя подобающим образом. Тут он вручил Розетте луидор и одновременно передал ей мое письмо. Жадно схватив записку, моя милая спрятала ее на груди. Ах, как бы автор хотел оказаться на месте своего послания! Затем Лавердюр потребовал от Розетты немедленно написать матушке, которая якобы находилась сейчас в Париже и была несказанно рада, что само Провидение позаботилось о ее дочери, поместив ее в такое место, где приложат все усилия, дабы Розетта смогла исправиться. Привратница пошла за бумагой и чернилами. Воспользовавшись ее отсутствием, Лавердюр вручил Розетте остаток денег и заверил ее, что я сделаю все возможное для ее вызволения. Также он приказал ей поскорей прочесть мое письмо. Нерасторопность привратницы позволила им наговориться вволю. Наконец, получив письменные принадлежности, Розетта, изобразив на лице неудовольствие, села за стоявший в углу столик. Писала она недолго; посланец взял письмо и покинул приют, предварительно отблагодарив любезную привратницу несколькими плитками шоколада. Затем Лавердюр поспешил ко мне. Его присутствие духа привело меня в восхищение. Не имея более денег, дабы вознаградить его, я осыпал его благодарностями.

Вот что писала моя Розетта:

«Милый друг мой, я получила Ваше письмо. В поступках Ваших я узнаю Ваше доброе сердце. О, разве я виновата, что полюбила человека, заслуживающего всяческого обожания? Не знаю, что ждет меня здесь: с момента моего заключения прошло еще мало времени. Сообщайте мне о себе. Я знаю, что Вы хлопочете о моем освобождении. Лавердюр совершенно неподкупен: он передал мне все деньги, которые Вы мне послали. Прощайте, я отправляюсь оплакивать свою участь.

Вечно любящая Вас Розетта».

Поверьте, дорогой маркиз, после этого письма я мог думать только о том, как бы мне поскорей освободить Розетту. Я отпустил Лавердюра, обещавшего не оставлять меня своими попечениями. Затем пришел лакей и сообщил, что ужин подан; я спустился вниз. За столом собралось изысканное общество. Было немало дам, которые в иные времена показались бы мне весьма привлекательными; впрочем, они действительно были таковыми. Особенно выделялись блистательная мадам Дюкервиль и ее подруга. Этим двум красавицам, никогда не страдавшим от недостатка любовников, было не на что жаловаться: более трети присутствующих мужчин смотрели исключительно на них. Благоразумная Розали, чей взгляд буквально источал переполнявшую ее сердце добродетель, следовала в фарватере своего супруга. Мы, конечно, любим добродетельных особ — когда они наделены талантом оборачивать добродетель к собственной выгоде. Выскочка мадам де Блазмон кокетничала как обычно. Однако сегодня в ее ужимках появилось нечто новое — подобно новым декорациям к старым спектаклям, коими нас нередко потчуют в Опере.

Украшением вечера служили две юные сестрички: одна обладала восхитительным голосом, а другая воспламеняла сердца невинными остротами. Из мужчин стоит отметить председателя и шевалье де Мирваля: к всеобщему удовольствию собравшихся, оба изощрялись в искусстве сочинять эпиграммы. Толстый математик прочел отрывки из трактата, посвященного винам Шампани; аббат Детуаль передразнивал жен откупщиков. Короче говоря, я отвлекся от неприятных мыслей и недурно повеселился. Мы были бы слишком счастливы, ежели бы могли распоряжаться нашими сердцами по собственному усмотрению. Моя душа сегодня решила позабыть о печалях. На ужине также присутствовал господин Леду. Воспользовавшись своим на него влиянием, отец помирил его со старой графиней Сент-Этьен. Полагаю, вы не раз слышали об этой невыносимой святоше. Некогда она была хороша собой и кокетничала напропалую. Теперь она стала отъявленной ханжой — как, впрочем, и многие ее товарки, — и господин Леду твердой рукой вел ее по дороге к вечности. У людей набожных, равно как и у людей светских, временами наступает охлаждение к исполнению своих привычных обязанностей, и, полагаю, вы не удивитесь, дорогой маркиз, узнав, что и те, и другие порой даже ссорятся со своими духовниками, — чтобы потом с еще большим рвением следовать их наставлениям. Нередко поссорившиеся из-за различия во взглядах вновь обретают должное единство на дне бутылки с шампанским.

Председатель де Мондорвиль только что прибыл из деревни, поэтому он ничего не знал о моих злоключениях. Но сейчас явно было не время и не место рассказывать о них. Он же, будучи в неведении, стал задавать мне двусмысленные вопросы, бывшие весьма забавными из-за того, что все, кроме него, были прекрасно осведомлены о моей истории. Гости смеялись. В душе я сердился на него, но виду не подавал; тем более, что, признаюсь честно, даже в подобных обстоятельствах председатель был на высоте.

После ужина я отвел в сторону господина Леду и попросил его оказать мне честь, явившись завтра ко мне по срочному делу. Он вообразил, что речь идет об исповеди или же о моем обращении к святыням веры. Господа духовники почему-то уверены, что во всем мире нет более интересных вопросов, нежели вопросы веры. Духовник пообещал быть у меня уже в девять утра. Я посулил приготовить к его приходу чашку шоколада, убедив, что мой шоколад значительно вкуснее того, который он привык пить каждодневно.

Спустя некоторое время ко мне в комнату поднялся председатель. Я рассказал ему обо всем случившемся; он извинился за шуточки, коими развлекал общество за мой счет, и пообещал — ежели, конечно, я захочу — вызволить Розетту уже завтра утром. И де Мондорвиль наверняка исполнил бы обещание, ибо относительно ряда вещей имеет у министров поистине неограниченный кредит. К тому же он был бы рад оказать мне услугу. Но я попросил председателя никому ничего не рассказывать и вместе все обсудить — только на свежую голову. Он согласился и, рассказав мне несколько презабавнейших историй, удалился.

Уснуть я не мог. Перед моим взором постоянно стоял образ Розетты. Желая хоть ненадолго отвлечься, я приказал принести свое собрание эстампов и принялся их рассматривать. Фривольные и забавные, они живо напомнили мне все сцены, кои воспроизводил я со своей любовницей, которую столь жестоко у меня отняли. Воспоминания эти немного притупили мое горе.

Наконец природа взяла свое: тяжелый сон забрал меня в свой плен прямо посреди разбросанных по кровати эстампов. Я часто засыпал в чужих объятиях; теперь я заснул, сжимая в объятиях призрак.

В семь утра меня разбудил слуга: он заявил, что домоправительница господина Леду принесла мне письмо от своего господина и она непременно хочет поговорить со мной. Я приказал впустить ее. Прежде чем войти, домоправительница громко постучала в дверь. Раздвинув шторы, скрывавшие мое ложе, я просунул голову в щель и увидел очаровательную мордашку. Всегда готовый полюбоваться хорошеньким личиком, я быстро вскочил с кровати. Откидывая одеяло, я уронил на пол несколько эстампов. Привычным движением девушка подняла их и принялась рассматривать отнюдь не без удовольствия. Я поздравил себя с тем, что, возможно, смогу удовлетворить то мгновенное желание, кое непроизвольно возникает у всякого молодого человека при виде любой миловидной особы женского пола, ибо я успел заметить, что изображения на картинках, которые она успела рассмотреть, нисколько не вызвали у нее отвращения. Когда у вас есть страсть, любой пустяк может ее выдать; а какая-нибудь страсть есть у каждого. Лицо является зеркалом души нашей и отражает малейшие ее движения. Нанетта — именно так звали домоправительницу, — присев в простом и изящном реверансе, подала мне письмо, на котором был написан мой адрес. Я взглянул на письмо, а затем на его подательницу: воистину, любому галантному кавалеру созерцание сего личика пришлось бы по вкусу.

Представьте себе, дорогой маркиз, симпатичную девушку среднего роста, однако хорошо сложенную, свободную в обращении и уверенную в себе; широкие черные брови, белоснежные зубы, щеки ослепительной белизны, единственным изъяном которых можно было считать отсутствие румянца. Грудь была тщательно прикрыта, однако любой внимательный наблюдатель немедленно догадался бы, что она достойна и восторгов и восхищений. Прическа и одежда девушки отличались простотой, как и вся ее внешность; она показалась мне благочестивой особой, а так как лет ей было, скорей всего, двадцать восемь — тридцать, то она, видимо, предавалась удовольствиям от случая к случаю — в зависимости от обстоятельств. Я предложил ей сесть, а сам стал читать послание. Господин Леду с прискорбием сообщал, что не сможет прибыть ко мне в девять утра, как обещал, ибо вместе с некой дамой, два дня назад торжественно отрекшейся от света, обязан идти навещать несчастных узников Малого Шатле. Однако едва он освободится, он тотчас поспешит ко мне.

Я поздравил Нанетту с тем, что она является домоправительницей господина Леду, человека почтенного и моего большого друга. Она чистосердечно призналась, что господин Леду действительно прекрасный хозяин и все три года, что она состоит у него на службе, она не нахвалится ни его ровным характером, ни его добротой. Так как панегирик прелестной дамы был краток, я сделал вывод, что никакие особенные отношения ее с хозяином не связывают. Размышляя, что же еще может привлекать ее в господине Леду, я незаметно увлекся разговором и, слово за слово, увел беседу в ту чащу, где женщины особенно любят блуждать, а заблудившись, краснеют, но только притворно. Цветы растут под ногами у всех, однако достаются они только тем, кто потрудится нагнуться и их сорвать.

Внезапно кровь бросилась мне в голову, я подскочил к девице, в ту минуту нехотя поднимавшейся с кресла, схватил ее за руку, белизна которой привела меня в восхищение, и, осыпая красотку комплиментами, с жаром поцеловал в обе щечки. В ответ на мою атаку Нанетта попыталась увильнуть, и мне пришлось поцеловать ее в губы. Не берусь утверждать, но мне кажется, что именно набожные девицы лучше прочих разбираются в тонкостях любовных наслаждений. Если это действительно так, я готов стать ханжой. Мое облачение отчасти извиняло мою дерзость: от человека в халате нельзя требовать того же благоразумия, что и от человека в судейском мундире. Руки мои пустились в привычное путешествие и вскоре откинули вуаль, открыв моему взору истинные сокровища. Неожиданно Нанетта, назвав меня по имени, упрекнула меня в том, что, когда она служила в лавке мадам Фанфрелюш, расположенной во Дворе Дофина, я даже внимания на нее не обращал.

— Так это вы, моя красавица! — вскричал я. — О, как я был несправедлив к вам! Позвольте же мне загладить свою вину и поцеловать вас от всего сердца!

Действительно, маркиз, тут я все вспомнил: во времена моей ранней юности она была подругой моей тогдашней любовницы, которую я обожал и с которой давно расстался, как, впрочем, и со многими другими. Упоминание о моих прошлых интрижках дало мне повод задать Нанетте вопрос о ее собственных любовниках, а также и дополнить их число, ибо за разговором я приступил к делу.

Напрасно очаровательная домоправительница пыталась убедить меня, что вот уже три года ведет жизнь исключительно благочестивую, кою я столь дерзко осмелился нарушить. Ее благочестие только подогрело мой пыл, а сообщение о трех годах воздержания убедило меня в полной для меня безопасности задуманного предприятия и придало мне новые силы. К тому же я старался не слишком измять ее одежду. Добродетель, энергично защищающая отглаженные складки, не станет слишком сопротивляться, особенно когда убедится, что платье ее — в отличие от добродетели — ничуть не пострадает. Такова была мораль Нанетты. Я крепко сжал красотку в объятиях, она вздохнула и вскоре забыла обо всем, кроме удовольствия. Отвечая на мои пылкие поцелуи, она даже заставила меня усомниться, действительно ли ее воздержание длилось три года. Мне показалось, что она совсем недавно оставила милую привычку дарить удовольствие своему ближнему. Впрочем, подобные рассуждения смешны и не имеют под собой оснований — разве следование природным инстинктам требует дополнительных и постоянных упражнений? Разбросанные по кровати эстампы сыграли свою роль: изображенные на них любовники одобрительно взирали на нас, когда мы пытались воспроизвести их позы. Наконец мадемуазель Нанетта вырвалась из моих объятий, в коих пострадали как ее благочестие, так и платье, перед зеркалом привела себя в порядок и, бросив на меня лукавый прощальный взгляд, изящно поклонилась. Я проводил ее до двери, пообещав подарить красивый чепчик и навестить ее, ибо мне, несомненно, понадобится покровительство такой чудесной девушки. Нанетта удалилась, и в глазах ее светилось удовлетворение, но, подозреваю, что иное место все еще испытывало определенную нужду, ибо я не настолько обуян гордыней и не считаю, что за один раз могу удовлетворить женщину, проведшую три года в воздержании как телесном, так и душевном. Хотя, милый маркиз, вам лучше, чем кому-либо, известен мой темперамент и вы понимаете, что, ежели бы я время от времени не находил возможности развлечься, жизнь моя превратилась бы в сплошную муку.

У меня были все основания полагать, что девица эта, проживая в доме господина Леду, вряд ли постоянно помнила о своем благоразумии. Есть люди, темперамент которых напоминает механизм, приходящий в движение только после его завода. Нанетта неоднократно подчеркнула в нашем разговоре, что хозяин ее принадлежит к людям, давно позабывшим о природном своем предназначении, отчего единственным занятием их является вмешательство в чужие дела, попечение дам преклонного возраста, отпущение грехов и проводы старушек в последний путь.

Я поехал во Дворец правосудия; там я встретил председателя; когда заседание окончилось, мы отправились к нему и, сняв наши мантии, решили навестить мадемуазель Лоретту. Увидя нас, Лоретта обрадовалась. Будучи осведомленной о несчастиях Розетты, она принялась выспрашивать у меня подробности ее ареста, попеняла мне на неосторожность и снисходительно-жалобным тоном заверила меня, что она чрезвычайно растрогана бедами подруги. Лоретта пригласила нас остаться на обед, мы поблагодарили, но отказались; ее выставленные напоказ прелести соблазняли нас принять предложение, но огонь, снедающий меня, уже нашел выход сегодня утром, а председатель не воспламенялся никогда. Посему мы с ним находились в равном положении.

Мы отправились на улицу Сент-Оноре к очаровательной торговке драгоценностями. Все рассмотрев, раскритиковав, поторговавшись и поспорив о цене множества вещиц, мы вышли из лавки, так ничего и не купив. Я вернулся домой к обеду. После обеда я поднялся к себе и стал ждать господина Леду. Он сдержал свое слово и прибыл около трех. Поприветствовав отца, духовник задержался у него для короткой беседы, а затем спустился ко мне в сад, где прежде всего прочитал мне статью из альманаха янсенистского толка и только потом наконец спросил, какого рода признание я хочу ему сделать. Я ответил, что разговор будет происходить у председателя де Мондорвиля и моя карета ждет во дворе. Если он не возражает, мы тотчас отправимся к председателю. Он согласился, и мы поехали. Дорогой маркиз, я, как и подобает молодому судейскому советнику, привык мчаться по улицам Парижа во весь опор; впрочем, лошади мои иначе и ездить не умеют. Господин Леду, привыкший разъезжать в экипажах исключительно со святошами и старухами, был в ужасе от той скорости, с которой мы мчались, и попросил меня приказать моим людям сбавить ход: служителю церкви не подобает нестись сломя голову, словно желторотому юнцу. Он даже процитировал по-латыни отрывок из постановления Иерусалимского собора, дозволяющего возницам не слушаться своих господ, когда те приказывают им гнать коней во весь опор.

Признаюсь вам, маркиз, по дороге я пережил немало неприятных минут: множество господ, чьи упряжки были заведомо хуже моей, то и дело обгоняли меня, стрелой проносясь мимо. Беседа наша тоже не клеилась, я только раз рассмеялся, когда господин Леду, проезжая мимо Оперы, по ошибке перекрестился. Председатель был в превосходном настроении. Уговорив господина Леду выпить немного прохладительного, мы приступили к разговору. Когда ты в компании, мысль твоя всегда более дерзка. Я заявил всем, что люблю Розетту, а так как из-за меня она попала в заточение, то я обязан сделать все, чтобы ее оттуда вызволить. Не зная, как долго мой отец намеревается держать ее в приюте, я даже был готов согласиться больше не видеться с ней — при условии, что ей предоставят возможность жить в довольстве и неге. Благочестивый наставник, к моему удивлению, слушал мои речи вполне миролюбиво. Он не стал читать мне мораль, ограничившись изящной и немногословной проповедью, произнести которую он был обязан. Но, начав с похвалы благоразумию отца и порицания моего необдуманного поведения, он заявил, что, будучи служителем Господа, а также по убеждениям, не может вмешиваться в это дело. Напрасно я уговаривал его. Пропустив мольбы мои мимо ушей, господин Леду торжественно попросил меня более не утомлять его слух просьбами подобного рода. Я уже было совсем отчаялся, как вдруг председатель небрежно обронил:

— Что ж, жаль, ибо девица эта отличается весьма возвышенными качествами. Она вместе с другими совершила паломничество на кладбище Сен-Медар к могиле священника-янсениста, где впала в экстаз и на нее нашло озарение[63].

Разумеется, дорогой маркиз, Розетта понятия не имела ни о каких янсенистах, никогда не отличалась ясновидением, а в экстаз впадала только во время любовных игр. Однако выдумка председателя мне очень помогла в деле вызволении Розетты, ибо без помощи господина Леду мне вряд ли бы удалось это сделать.

У почтенного Леду была единственная слабость: он был ревностным янсенистом и, когда он слышал, что кто-то хотя бы на малую толику склоняется к сему учению, готов был помогать неофиту во всем. Я не стал его разубеждать, решив подождать до конца задуманного предприятия. Главное — убедить человека, что он действует по собственному желанию, и не разубеждать его в этом до окончания предприятия.

Поразмыслив, господин Леду спросил нас, точны ли те сведения, кои мы только что сообщили ему о Розетте. Разве мы могли разочаровать его? И наконец в нем заговорило милосердие, сердце его умилилось, и он пообещал вскоре встретиться с нами и сообщить свое окончательное решение. Господин Леду покинул нас, и мой экипаж отвез его на благотворительное собрание. Карета председателя доставила нас в Оперу: кажется, в тот день давали «Школу любовников», однако автора я припомнить не могу. Мы с председателем поздравили друг друга с успешным продвижением нашего дела, ибо за него взялся сам господин Леду. Спектакль нашего внимания не привлек; мы, в основном, развлекались тем, что разглядывали дам и злословили на их счет.

На следующий день я написал Розетте письмо, где сообщил, что мы решили выдать ее за сторонницу учения Янсения[64], и предупредил, что в случае необходимости ей придется сыграть эту роль. Однако чего не сделаешь ради свободы? Я даже послал ей несколько книг, излагающих основы янсенизма и краткую его историю. Чтение давалось юной неофитке нелегко. Меня же это приключение начинало забавлять. Вскоре я известил Розетту, что вынужден вместе с отцом уехать в деревню и пробыть там несколько недель, но она не должна отчаиваться: Лавердюр будет держать мою любимую в курсе всех дел.

Заметьте, дорогой маркиз, я не пожелал сказать председателю, что его слуга, переодеваясь в женское платье, от моего имени посещает Розетту. Впоследствии вы вспомните о сем уточнении.

Мы уехали в отцовское имение. Розетта усиленно читала присланные ей книги, готовясь исполнить роль, о которой я написал ей в своем последнем письме. Времени для чтения и для слез, кои проливала она, проклиная мою выдумку, у нее было предостаточно. Однако не будем забегать вперед.

Отцовское поместье, куда мы отправились, находилось в Пикардии. Воздух там здоровый, пейзажи великолепные, дом, хоть и не новый, обустроен превосходно. Этот дом был похож на тех женщин, которые, утратив свежесть юности, приобрели очарование зрелости, отчего стали еще привлекательней, и встречаться с ними стало еще приятней. Несколько дней мы жили уединенно, не нуждаясь в обществе: отец приехал в эти края уладить кое-какие свои дела. Постепенно окрестные дворяне, прознав про наш приезд, стали наносить нам визиты. Вежливость заставила нас отвечать тем же. Наши приемы пришлись всем по вкусу; нас также принимали как нельзя лучше. Пикардийцы в большинстве своем люди душевные, не склонные к лицемерию. Их хорошие стороны заслуживают всяческого уважения, однако стоит их попросить сделать что-нибудь, не соответствующее их природным наклонностям, как они тотчас начинают уворачиваться, хитрить и лукавить.

Дома, где нас принимали, не заслуживают специального описания. Упомяну только об отставном офицере, жившем в полуразвалившемся замке. Счастливо избежав ужасов наводнения, офицер сей, едва сводивший концы с концами, надменно отверг помощь соседей, искренне желавших ему добра. Гордыня его питалась сознанием того, что его предки — в отличие от предков соседей — служили под знаменами Филиппа Августа[65] и имели счастье сложить голову в битве при Бувине. Был я и в доме, убранство которого по местным меркам считалось роскошным. Однако настенные шпалеры были откровенно изъедены временем. Меня везде встречали приветливо, но если говорить о женщинах, то мне попадались только провинциальные жеманницы, чей круг чтения ограничивался забавной поэмой господина Грессе[66]. Встречался я также с монахами. В мою честь они не раз устраивали шикарные трапезы. Разумеется, я бы предпочел приемы, устроенные людьми светскими, ибо все, что связано с попами, мне глубоко противно. Словом, дорогой маркиз, целых шесть недель я — один или вместе с отцом — наносил визиты провинциальным дворянам, людям добрейшим, однако совершенно лишенным светских манер; а ежели среди них и встречались особы вежливые, то у них обычно напрочь отсутствовал вкус. Короче говоря, в провинции люди ведут себя так, как вели наши далекие добрые предки. Один наш зимний ужин в узком кругу стоит всех сельских развлечений вместе взятых. Напрасно пытался я завязать какую-нибудь интрижку: обстоятельства никак тому не способствовали. Когда же я пару раз обнаружил объекты, вполне достойные моих пылких устремлений, оказалось, что хорошенькие пикардийки имеют только горячую голову, а в остальном же холодны как лед.

Подобно страстному поклоннику цветов, готовому довольствоваться любыми цветущими растениями, я все же сумел несколько раз — и то совершенно случайно — сорвать цветки удовольствия. Однако хвастаться мне нечем: цветы сии, не будучи взращенными в цветниках, подобных парижским, не отличались ни блеском, ни ароматом последних. Жители Пикардии отличаются удивительной простотой. Если бы вдруг весь мир утратил веру, ее можно было бы отыскать в Пикардии. Пикардийцы набожны и суеверны, впрочем, эти два свойства мало чем отличаются друг от друга. Развлекла меня всего лишь одна интрижка.

Глава V

Молодой человек, сын богатого фермера, был влюблен в дочь — своего соседа, причислявшего себя к благородным. Юный фермер обожал свою возлюбленную, и та отвечала ему полной взаимностью. Отец не знал, что дочь его влюбилась в простого землепашца: никто не поведал ему об этом. Девушка была уверена в благородстве своего избранника, они любили друг друга и строили планы на будущее. Она хотела поскорее навеки соединиться с возлюбленным, которого обожала. Она не могла подарить жениху дворянский титул, он же мог взять себе в качестве имени название принадлежавших ему плодородных земель, а также распорядиться суммой в пятьдесят тысяч ливров. Однако отец девушки постановил, что дочь выйдет замуж только за дворянина. Неугомонный темперамент девицы воспротивился этому, и вот уже два года как благородная красавица состояла в связи с представителем третьего сословия. Когда же скрывать последствия этого романа стало невозможно, отец девицы, вместо того чтобы осчастливить отца будущего ребенка и женить его на своей дочери, предпочел распространить слух, что творцом плода, носимого под сердцем его дочерью, является знатный кавалер ордена Святого Духа, который останавливался у него в доме проездом из Версаля. Так Ромул[67] прослыл сыном Марса! Так и у многих знаменитостей, носящих громкие фамилии, отцы нередко зовутся Жеромами Блюто (таково было имя юного фермера).

После родов мадемуазель де Беркай перестала встречаться с тем, кто заставил ее вступить на тропу материнства, вновь став послушной дочерью. Молодая мама смирно сидела в отцовском доме, ожидая перемен к лучшему.

Несчастный влюбленный фермер, отчаявшись и не обладая избытком ума, обратился за советом к другу. Тот поведал ему об одном пастухе, который, по утверждению всей округи, был колдуном. Мимоходом заметим, что, когда люди верят в колдунов, эти последние множатся со всех сторон, словно грибы. Блюто нашел колдуна. После долгих уговоров и обещания немалого вознаграждения колдун дал ему флакон с какой-то жидкостью и приказал подмешать зелье в питье той, чье сердце он хочет вернуть. Фермер взял флакон и стал ждать, когда представится удобный случай им воспользоваться, и наконец дождался.

Наступил церковный праздник. Местный кюре пригласил меня и отца в гости, а дабы оказать нам честь, позвал еще нескольких дворян, священников, а также господина Блюто и его бывшую любовницу. Трапеза была обильна; за столом собралось не менее двадцати пяти человек; кюре прямо-таки светился от радости. Так как среди местных женщин мадемуазель де Беркай была самой привлекательной, то я усадил ее между собой и кюре, решив непременно воспользоваться случаем и получить удовольствие, ибо курочка была хороша и не новичок в любовных делах.

Ее бывший возлюбленный, разумеется, мечтал оказаться на моем месте, но, когда даже шпага уступает тоге[68], смиренному земледельцу тем более не след роптать. Захватив с собой флакон с любовным напитком, Блюто пытался улучить момент и налить его в стакан моей очаровательной соседки по столу. Момент так и не представился, и, как это часто случается с людьми, одержимыми одной идеей, молодой человек, окончательно потеряв голову, а вместе с ней и надежду, опорожнил флакон в большой кувшин, вмещавший пинт[69] шесть — восемь: в этом кувшине была сладкая домашняя наливка, которую должны были подать к десерту. Застолье было шумным. Священнослужители много ели, а еще больше пили, после чего принимались проклинать еретиков и прославлять местные вина. Я, не теряя времени, стал ухаживать за своей соседкой и весьма в этом преуспел. Имея немалый опыт в делах любви, женщина даже вполне скромного темперамента всегда будет опережать вас по части способов извлечения удовольствия. Поведение гостей становилось все свободнее, и мы с соседкой под шумок удалились в сад. Вскоре дело сладилось, и я уже предвкушал грядущие удовольствия. Но тут подали десерт, и всеобщее веселье стало еще шумней. Раз в жизни надо непременно побывать на сельском празднике. Он сразу же напомнит вам золотой век, тот добрый и прекрасный век, когда простые и бесхитростные люди веселились и наслаждались от души, не сознавая в полной мере своего счастья.

Принесли вышеупомянутый большой кувшин, откуда всем в стаканы разлили наливку, очень сладкую и крепкую. Ни отец, ни я, ни моя соседка пробовать ее не стали, а продолжили пить бургундское, кое отец мой захватил с собой. Тут подошло время встать из-за стола: господин кюре, раскаявшись, что принял лишнего, решил исполнить свои обязанности, то есть отправиться в храм и прочесть проповедь. Мы поднялись и пошли в церковь. Моя новая приятельница шла рядом со мной. Разумеется, мне бы хотелось оказаться с ней в совершенно иной обстановке, но в здешних краях приходилось довольствоваться и этим.

Проповедник стал говорить вполне за здравие; речь его лилась свободно, а так как начал он ее с похвалы святой Деве, то основным содержанием проповеди стал призыв к целомудрию. Впрочем, завершить наставление ему не дали.

Напомним, что к тому времени, когда стали разливать содержимое большого кувшина, приворотное зелье успело как следует перемешаться с настойкой, и эффект получился двойной: во-первых, кровь у гостей забурлила и всем срочно приспичило заняться любовью, во-вторых, зелье подействовало как слабительное. В зависимости от темперамента сказывалось больше первое или второе действие.

Оратор вошел в раж и хлопал себя руками по бедрам, мы мирно подремывали, но тут начало действовать колдовское зелье. Некоторое время проповедник сопротивлялся; меж тем действие зелья стало сказываться у всех гостей, и у священников, и у мирян, словом, у всех, кто был на обеде. Никогда еще я так не смеялся, глядя на лиц духовного звания: сидя на стульчиках, они вертелись во всю, рыская глазами в поисках тех самых добродетельных особ, коим воздавались хвалы с кафедры. Крестьяне, созерцавшие сие зрелище, тихо смеялись; сметливые от природы, они отнюдь не испытывали почтения к своим духовным пастырям. Дальнейшие же поступки этих пастырей и вовсе лишили их уважения прихожан.

Вдруг местный Златоуст, испустив восторженный вопль, сотрясший своды храма, не сумел совладать с воздействием коварного зелья и с неудержимой силой выпустил из себя зловонную струю. Опешив от такого несчастья, он умолк и замертво свалился на пол. Прихожане бросились приводить его в чувство, но, подбежав, они увидели, что кюре вовсе не думал умирать. Разобравшись, в чем дело, добросердечные прихожане стали срочно воскурять благовония, коими вскоре наполнилась вся церковь.

Все от души смеялись над случившимся, причем тот, кто смеялся громче всех, через некоторое время сам становился предметом насмешек. Началась служба; отец мой, не удержавшись, напомнил мне историю византийского императора Константина Пятого, прозванного Засранцем, ибо во время процедуры крещения он покакал в купель.

Не успели пропеть первый псалом, как двое певчих, подгоняемые естественной надобностью, сбросили певческое облачение и опрометью рванулись во двор. Видя их бегство, прихожане удивленно переглянулись; освободившиеся места заняли двое кюре. Однако певческие одеяния явно уподобились хитону Несса[70]: не пропев и десятка строф, священники скинули их и помчались вон из церкви вслед за своими собратьями, испытывая те же самые муки. Прихожане, давно уже сдерживавшие смех, разразились громовым хохотом. И только приходской священник твердо стоял на своем посту: кишки его бурлили, выталкивая из себя бесценные остатки зелья, но он был непоколебим. Возможно, он желал уподобиться римским сенаторам, не пожелавшим покинуть свои кресла даже под угрозой смерти, в коих они и были зарезаны захватившими Вечный Город галлами.

Древние народы узнавали богов по чудесным ароматам, курившимися там, где ступала нога божества; так вот, готов поклясться, ни один из наших тогдашних сотрапезников не имел ни малейшего шанса заслужить звание языческого божества.

Воздействие наливки, вернее, любовного напитка, не ограничилось разжижением содержимого желудков, куда попал сей напиток. Мы видели, как многие жертвы приворотного зелья, охваченные любовным безумием, бросались обнимать всех женщин и девиц, кои только попадались им на глаза. Разумеется, объятий им было мало, и они ясно давали это понять. Однако кругом было слишком много зрителей, и стыд постепенно отрезвлял их. Природа поступила не слишком разумно, заставив нас, мужчин, скрывать один из самых замечательных наших органов: стоит нам забыть об условностях, как нам тотчас хочется продемонстрировать сие чудо. Мы были свидетелями, как некий шестидесятидвухлетний капеллан, принявший, видимо, двойную порцию напитка, а может, просто в силу привычки, скинув с себя почти все одежды, в непристойном виде погнался по лугу за уродливой старухой-пастушкой. Вслед ему неслись насмешливые крики: нимфа бежала резво, но, когда новоявленный Аполлон уже был готов схватить свою Дафну[71], она плюхнулась в болотце с грязной водой, куда следом за ней свалился и божественный служитель церкви. Добрые прихожане вытащили обоих: и один, и другая были покрыты таким толстым слоем грязи, что различить их было неимоверно трудно. Ах, дорогой маркиз, как я хохотал, созерцая сей спектакль! Как жаль, что подле меня не было Калло[72]! Глядя на эту сцену, он бы, несомненно, создал одну из лучших своих карикатур. Как вы догадываетесь, причиной этого переполоха было приворотное зелье, налитое в общий кувшин незадачливым воздыхателем. Как я уже говорил, действие напитка не затронуло ни меня, ни моих планов. Когда один проигрывает, другой непременно выигрывает.

Я на время расстался со своей красавицей. Вскоре мадемуазель де Беркай сама нашла меня. Это случилось в густой рощице, на аллее, где плющ, уподобившись страстному любовнику, обвивал молодой вяз, юная лоза льнула к стене из лип и сикомор, слышались шепот серебристых волн и нежные птичьи трели. Разумеется, я мог бы, подобно нашим поэтам, еще долго описывать эту картину, но если я сам, не теряя времени, устремился к цели, то к чему мне томить вас, описывая излишние, в сущности, подробности? Итак, мы пошли по аллее, нас окружала высокая трава, мы упали в нее; красавица была взволнованна, я был возбужден; Венера подала сигнал, стыдливость была забыта, и амур прикрыл нас своими крыльями; но погода вдруг испортилась: небо потемнело, по нему поплыли тучи, загремел гром, и нам пришлось поторопиться. Затем мы побежали домой.

Радостные и еще возбужденные, мы вернулись в жилище кюре. По дороге моя нимфа без устали возносила мне хвалы. Особенно удивляло ее, что я был дворянин. Черт побери, маркиз, рядом с ней я чувствовал себя настоящим деревенским здоровяком. Никто не спрашивал нас, где мы были, все были заняты приготовлениями к отъезду. Я увидел, что дверь в спальню открыта и вошел; мадемуазель де Беркай последовала за мной; постель была большая, мягкая и, казалось, так и приглашала улечься на нее. Вид этой постели возбудил меня, и я уподобился одному из тех кюре, кто пал жертвой приворотного зелья. Спутница моя это заметила; тотчас были закрыты все окна, задернуты занавески, заперты двери, и я приступил к делу, потребовавшему предпринять вышеупомянутые предосторожности. Место и положение имеют огромное значение в любовных играх. О, сколько радостей доставила мне моя спутница! О чем бы я ни попросил, все исполнялось незамедлительно, и я упивался сладострастием. Погружаясь в пучину наслаждения, я видел в глазах той, кому этими наслаждениями был обязан, ответную страсть. Когда мы срываем запретный плод, удовольствию нашему нет границ; а что говорить, когда плод этот срывается в месте и в часы, для подобных дел вовсе не предназначенные! Какими только похвалами ни осыпал я девицу! Сколько радости она мне подарила! Затем, вволю посмеявшись над приключениями святых отцов и пообещав еще не раз доставить друг другу удовольствие, мы покинули спальню. Рассказы о том, как прошел праздник в кантоне, наделали много шума. Все, кому довелось их услышать, долго смеялись. С тех пор в этих краях на праздниках местных кюре обычно спрашивают, не налить ли им домашней наливочки.

Все оставшиеся восемь или десять дней, кои мы с отцом провели в провинции, мы вспоминали забавное происшествие на празднике. Я старался почаще наносить визиты господину де Беркаю; сей достойный господин также неоднократно приходил к нам отведать бургундского вина; с собой он всегда приводил свою наследницу, и мы с ней тотчас уединялись для вполне определенных занятий. Наконец настало время уезжать; я неоднократно высказывал своей юной любовнице сожаления по поводу нашего расставания и сделал ей несколько презентов. Не исключено, что я, сам того не ведая, подарил ей и маленького советника, сотворение коего отец ее, когда придет срок, наверняка припишет какому-нибудь принцу крови или монарху.

И вот я в Париже. Вернемся к Розетте и тем книгам, которые она должна была прочесть, готовясь сыграть предназначенную ей роль. Приехав, я тотчас послал за Лавердюром, дабы узнать, что происходило в мое отсутствие.

Розетта, больше всего на свете желавшая покинуть место своего вынужденного заключения, вообразила, что присланные мною книги действительно помогут ей обрести свободу, и с жаром принялась изучать их. Все свободное время она посвящала чтению. Однажды, когда она пыталась разобраться с очередной страницей, к ней вошла монахиня. Монашки, как известно, гораздо более любопытны, чем светские дамы; чем меньше им должно знать, тем больше они стремятся к знаниям. Удивительно ли, что, обуреваемые суетными желаниями, монастырские затворницы не могут обрести умиротворение! Монахиня поинтересовалась, какую книгу читает Розетта и над чем она задумалась. Розетта не ответила; любопытство сестры разгорелось, и она продолжила расспрашивать мою возлюбленную. Розетта отделалась шуточкой; монахиня разъярилась и даже попыталась вырвать книгу. Розетта решительно и сурово отказалась удовлетворить ее любопытство, в чем монахиня усмотрела презрение к своей особе. И святая месть вскоре сделала свое дело! Сестра Моник (а именно так звали назойливую монахиню) устроила настоящий переполох: всем, кого она встречала на своем пути, она рассказала, как только что видела такой ужас… ах, разумеется, ничего особенного, просто она застала девицу из красной кельи за чтением мерзкой, отвратительной книги в черном переплете с нарисованными на нем желтыми языками пламени. Разумеется, это был гримуар, колдовская книга, где говорится о конце света. С помощью такой книги можно вызывать самого дьявола! Услыхав такой рассказ, настоятельница содрогнулась, обитательницы приюта впали в панику. Зазвонили в колокола, созвали всеобщее собрание и принялись обсуждать, спорить, высказывать мнения, заявлять и решать. О чем говорили и что решили? Да ничего, потому что никто ничего не предложил. Пригласили старшего викария и изложили ему суть дела. Улыбнувшись, викарий направился к Розетте и попросил ее показать ему книги; она передала их викарию, и тот с удивлением увидел сочинения янсенистов. Тогда он спросил девицу, согласна ли она с их учением, на что получил уверенный и утвердительный ответ. Несчастная Розетта решила, что пришла пора сыграть роль, о которой я писал ей. Старший викарий, будучи человеком неглупым, с усмешкой ответил, что он в восторге от ее убежденности: воистину янсенисты заслуженно находят поддержку у девиц ее сорта. Догадавшись, что над ней смеются, Розетта пустила в ход свой острый язычок и так отбрила викария, что тот, отсмеявшись, приказал обходиться с ней почтительно и приносить ей книги душеспасительного содержания. Труды же янсенистов он забрал и унес с собой.

Тем временем монахини просто умирали от любопытства, желая знать, какая же судьба постигла гримуар, из-за которого и разгорелся весь сыр-бор. Наконец они спросили об этом саму Розетту. Желая их позлить, Розетта отвечать отказалась; они пришли в ярость, и с этого дня жизнь ее могла бы стать совершенно непереносимой, если бы не вмешательство викария: он приказал оставить девицу в покое. Тем не менее презрение Розетты к сестрам не прошло ей даром. Прежде всего Лавердюра несколько дней не впускали в приют. Узнав, наконец, в чем дело, он испросил разрешения поговорить с сестрой Моник и заявил ей, что сам принес книги Розетте, дабы та читала их в оставшееся от молитв время. Книги эти были о далеких землях, и только из-за крайнего упрямства Розетта отказалась их показать; правоту его слов подтверждал визит к Розетте самого господина викария, который не нашел в ее чтении ничего предосудительного. Выдумка Лавердюра удовлетворила любопытство сестры, и ему позволили поговорить с Розеттой, ожидавшей его с нетерпением. Однако эти неприятности были не последними.

Председатель заметил частные отлучки Лавердюра и пожелал узнать, в чем тут дело и в какой интрижке замешан его слуга. Однако вытянуть правду из Лавердюра ему не удалось. Тогда он приказал выследить его и узнал, что его верный слуга, переодевшись в женское платье, время от времени посещает монастырский приют Сент-Пелажи. Господин де Мондорвиль всегда был снисходителен к Лавердюру, однако теперь он решил слегка проучить его и напугать. Для этого он как-то утром дал ему несколько мелких поручений и сказал, что, выполнив их, он свободен до вечера; вечером же Лавердюр должен был ждать председателя у маркизы де Сен-Лоран. Воспользовавшись предоставленной ему свободой, Лавердюр, как обычно, решил навестить Розетту. Шпион тотчас сообщил хозяину, что слуга его, переодевшись в женское платье, отправился в Сент-Пелажи. Председатель быстро сообщил настоятельнице, что в монастырь проник мужчина в женском платье; волк этот может нанести большой урон овечкам из ее пастырской овчарни, ибо он весьма опасен, так как всего лишь несколько дней назад совершил ужасное преступление. Настоятельница получила письмо, прочла его, смертельно перепугалась и предупредила комиссара полиции. Комиссар прибыл в сопровождении стражников и приказал арестовать всех шестерых посетительниц, находившихся в тот час в приемной. К несчастью, среди них оказалась одна женщина с мужеподобной внешностью; в ней-то и заподозрили переодетого мужчину. Ее схватили и, несмотря на протесты и уверения, что она честная женщина и не сделала ничего дурного, увели в потайную комнату. Надо было слышать, какие вопли испускала эта новоявленная Лукреция, когда сержант принялся проверять обвинения, выдвинутые против нее. В подобных обстоятельствах, когда терять им уже нечего, женщины обороняются с особенным усердием. Наконец проверяющий во всеуслышание заявил, что мадам Бурю (таково было имя несчастной подозреваемой) действительно женщина, несмотря на свое могучее телосложение. После этой проверки комиссар не стал переворачивать вверх дном весь приют, а ограничился тем, что обошел его в сопровождении стражников. Ничего подозрительного, разумеется, обнаружено не было, и служители правосудия удалились, посоветовав настоятельнице не пугаться из-за каждого анонимного письма: скорей всего, над ней просто захотели подшутить. Стражи порядка удалились; председатель же, зная, что они побывали в Сент-Пелажи, ожидал, что вскоре к нему доставят в наручниках Лавердюра. Однако Лавердюр явился к нему сам и уверенно отчитался в исполнении данных ему поручений. Господин де Мондорвиль ничего ему не сказал, но ему было чрезвычайно любопытно узнать, как слуге удалось выпутаться из этой истории. Наверное, дорогой маркиз, вам это также интересно? Так вот, скажу сразу: Лавердюр не попадал ни в какую историю, а посему и выпутываться было не из чего. Нередко случай, посылая нам мелкие неприятности, тем самым спасает нас от больших несчастий.

Переодевшись, Лавердюр, как обычно, направился в Сент-Пелажи. Да, едва не забыл, дорогой маркиз: плут влюбился в Розетту и, занимаясь моими делами, надеялся продвинуть и свои, так что им руководили целых два чувства: выгода и любовь; неудивительно, что он столь тщательно выполнял мои указания. По дороге ему повстречались двое молодых людей, разгоряченных чрезмерным употреблением шампанского; отпустив Лавердюру несколько двусмысленных комплиментов, они остановили его и, оглядев со всех сторон, решили, что перед ними и впрямь богиня красоты, а значит, сия богиня должна отвести их в храм, где они в полной мере принесут ей жертвы, коих она заслуживает. Как видите, маркиз, повязка Вакха еще плотнее прикрывает глаза смертных, нежели повязка Амура; ежели вторая лишает зоркости, то первая и вовсе искажает зрение: нет ничего опаснее призрачных видений.

Попытки Лавердюра отбиться были напрасны: его осыпали самыми лестными комплиментами, награждали самыми нежными эпитетами. Потом он признался мне, что, будучи представителем сильного пола и имея привычку расточать дамам столь же пошлые комплименты, он внезапно осознал, какому сильному искушению подвергается хорошенькая женщина, чьи уши услаждают сотнями подобных любезностей. Не в силах вырваться из рук затуманенных алкоголем повес и не желая разыгрывать чересчур честную женщину — из опасения, как бы приятелям не захотелось поближе ознакомиться с этой самой ее честью, которая, как это нередко случается, при ближайшем рассмотрении отсутствует вовсе, Лавердюр пригласил кавалеров к себе. Тем более, что предприимчивые молодые люди сами просили его об этом. Он почел за лучшее выполнить их просьбу. Они взяли фиакр, и Лавердюр назвал кучеру адрес, куда их везти. А теперь, дорогой маркиз, постарайтесь забыть, что Лавердюр — всего лишь слуга; представьте, что в подобную историю влип один из наших друзей. Тогда рассказ сей станет для вас занимателен вдвойне.

Ну и забавный же вид был у нашего Лавердюра! Представляю себе, как молодые люди ласкали его, целовали, подступали к нему с нескромными предложениями, а он старался увильнуть от поцелуя одного и сдержать нескромные руки другого, хотя весьма быстро мог бы поставить их на место, позволив обнаружить все признаки своего пола. Повесы с удовольствием убеждали себя, как приятно будет завладеть и обладать прелестями упрямой красотки, а «красотка» с огромным удовольствием обороняла эти прелести, зная, что она ими не обладает. Обычно мы с большей радостью делаем то, что приказывает нам ложь, нежели правда.

Наконец компания прибыла на место — туда, где Лавердюр имел обыкновение переодеваться в женское платье: там жила одна из его кузин, служившая модисткой. При виде ее молодые люди вновь испытали сильнейший прилив страсти, еще больший, нежели при встрече нашего красавчика Адониса.

Гостям были предложены освежительные напитки, и молодые люди, воистину испытывавшие потребность освежиться, воздали им должное. Но так как поползновения, кои они совершали в экипаже, продолжались, было решено устроить небольшую трапезу, во время которой можно было и поговорить о деле. Лавердюр решил продолжать приключение до тех пор, пока родственница его сможет соблюдать приличия и пристойность. Увидев, однако, что кузина уже отбивается изо всех сил, и зная, что чем дольше длится атака, тем меньше у женщины шансов отразить ее, Лавердюр выскочил в соседнюю комнату, сбросил платье и предстал перед незваными ухажерами в своем истинном облике. Вооружившись охотничьим ножом, которым ему, к счастью, никогда не доводилось пользоваться, он подскочил к обоим молодым людям и приказал им убираться вон: иначе будет худо. Как вам известно, дорогой маркиз, Лавердюр никогда не отличался трусостью; грозный вид его отрезвляюще подействовал на юных повес. Выскочив из дома, где они надеялись получить вознаграждение за свое долготерпение, а встретили прием отнюдь не дружественный, они сели в дилижанс и укатили прочь. Возможно, Лавердюр и приврал мне, сказав, что еще долго бежал по улице за каретой, грозя повесам кулаком; впрочем, не исключаю, что он действительно так и сделал. Словом, он благополучно отделался от навязчивых незнакомцев, а его осмотрительность и случай в тот день спасли его от ловушки, подстроенной ему председателем.

Председатель же, уязвленный провалом своего замысла, продолжил следить за Лавердюром. На следующий день наш малый отправился к Розетте, рассказал ей о своих приключениях и, без сомнения, вселил в нее бодрость духа. После победы каждый солдат, даже самый трусливый, имеет право на поощрение. В этот вечер Лавердюр пробыл у Розетты меньше обычного, а посему счастливо избежал облавы, устроенной по очередному анонимному письму, отправленному председателем. Несколько дней подряд Лавердюр благополучно избегал расставленных ему ловушек. Думаю, если бы он знал о них заранее, он наверняка угодил бы в одну из них. Месть не дремлет, простота же засыпает в объятиях невинности и веры.

Наконец председатель, не на шутку разозлившись, решил сам выследить своего слугу. Увидев, как тот в женском платье вошел в приют, он предупредил комиссара, настоятельницу и отряд стражников. Выяснилось, что предметом интереса Лавердюра была Розетта; тогда председателю все стало ясно. Лавердюр уже собирался уходить, как вдруг заметил какую-то подозрительную суету; вспомнив об обысках, о коих ему успели рассказать, он сообразил, что появление в женском приюте стражников, вполне вероятно, связано с его собственным здесь нахождением. Он испугался, однако не потерял головы. Поразмыслив, Лавердюр решил, что здесь не обошлось без его хозяина; сопоставив кое-какие факты, он окончательно пришел к этому выводу. Тогда слуга решил бежать и при этом еще и отомстить хозяину. Мгновенно скинув женское платье, он остался в короткой белой рубашке и штанах, в кармане которых случайно оказалась вышитая шапочка; водрузив ее на голову, он прошествовал мимо монахинь и караульных, изображая из себя случайно забредшего во двор то ли любопытствующего, то ли садовника. Замысел его удался; он даже перекинулся парой слов с сержантом, доверительно сообщив тому, что провел его сюда человек знатный, а именно председатель де Мондорвиль, влюбленный в одну из здешних монахинь. Сержант бросился к комиссару, и тот, выслушав его, решил разом покончить с этим делом. Он приказал монахиням открыть пошире ворота и увел свой отряд, посоветовав обитателям приюта сохранить все в тайне: судейские не любят выяснять отношения друг с другом. Если бы не удачная выдумка Лавердюра, его бы непременно обнаружили. Теперь же слух, пущенный им, мгновенно распространился по всему монастырю, а так как некоторые действительно заметили стоявшую неподалеку карету председателя, выдумке этой все поверили. Так Лавердюр расквитался со своим хозяином, а тот так и не осмелился заговорить с ним о его похождениях.

Монахини, давно уже точившие зуб на Розетту, воспользовались случаем и решили наказать ее, ибо повод для этого наконец нашелся. В приемной обнаружили скомканную женскую одежду, в которой опознали платье мнимой родственницы Розетты. Несчастную девицу посадили в темную келью на хлеб и воду, где она пробыла до тех пор, пока старания господина Леду по ее освобождению не увенчались успехом. К счастью, более страдать ей в жизни не приходилось.

В обществе распространился слух, что председатель, переодевшись в женское платье, проник в Сент-Пелажи и хотел умыкнуть оттуда приглянувшуюся ему девицу. Сестры из обители не отрицали эти сплетни; председатель сначала сердился, а потом стал смеяться вместе со всеми.

Тогда же он и выяснил историю с Лавердюром; смышленый малый, гордый тем, что ему удалось обвести хозяина вокруг пальца, честно ему во всем признался, за что и получил прощение. Однако председатель едва не рассорился со мной, ибо именно я должен был раскрыть ему секрет Лавердюра и не заставлять хозяина шпионить за собственным слугой. Впрочем, благодушие председателя одержало верх. Стараясь хранить серьезный вид, он поведал мне о своих похождениях; я же с трудом сдерживал смех. Обычно так и бывает: те, кто хотят подловить других, сами попадаются в ловушку. Мы всегда готовы как услужить ближнему, так и подложить ему свинью — все зависит от обстоятельств.

Узнав, в каких ужасных условиях содержится Розетта, я пришел в отчаяние и бросился за помощью к господину Леду. Опустошив свои полки, где стояли горшочки с вареньем, я, отягощенный сладкими дарами, отправился к нему домой, где и поведал ему свою печаль. Мой патетический тон растрогал его. Служители церкви обычно весьма мягкосердечны, и, ежели ты однажды нашел дорожку к их сердцу, можешь быть уверен, они исполнят самую невероятную твою просьбу. Для начала я напомнил духовнику о дружбе, которую он питает к нашей семьи и к моему отцу; потом постарался убедить его, что от отчаяния я готов на все, а значит, он из чувства дружбы обязан предотвратить мои выходки, которые могут оказаться весьма небезопасными. Видя, что речи мои не производят должного впечатления, я рассказал, в каких ужасных условиях содержится теперь Розетта. Я не стал скрывать, что положение ее изменилось к худшему из-за меня, ибо у нее отобрали присланные мною книги, свидетельствовавшие о ее приверженности к учению Янсения; впрочем, она этой приверженности и не скрывала. Также я сообщил господину Леду, что смотрительницы воспользовались визитом Лавердюра, посланного мною справиться о ее здоровье, как поводом покарать ее, и теперь девица страдала за свои убеждения. Дабы окончательно склонить сего благочестивого человека на свою сторону, я предложил ему самому проверить правдивость моего рассказа и еще раз все подробно ему разъяснил. В конец концов он заверил меня, что, если дело обстоит именно так, как я говорю, он выступит в защиту Розетты и возьмет ее под свое покровительство. Через три дня он пообещал сообщить мне свое решение. Я расцеловал доброго господина Леду; он был растроган, заявив, что счастлив вернуть в лоно Господне столь возвышенную душу, и посоветовал мне не отчаиваться.

Когда речь идет об облегчении страданий ближних, господа янсенисты обычно рьяно берутся за дело. Господин Леду, удостоверившись в правдивости моих слов, принялся исполнять свое обещание; разумеется, я не рассказал ему всей правды, он так и не узнал ее, а посему и не изменил своего решения.

Пока все вокруг предпринимали шаги по освобождению Розетты, я развлекался с весьма известной в свете дамой, успевшей, несмотря на свои двадцать девять лет, уже прослыть святошей.

Уподобившись пятидесятилетней старухе, она надменно отвергла помаду и мушки, вверилась руководству некой церковной знаменитости и приняла решение навсегда покинуть свет. На мой взгляд, вдове, коей еще не исполнилось и тридцати, умной, богатой, щедро наделенной красотой и прочими дарами природы, вдове, обладающей талантом очаровывать мужчин, непростительно довольствоваться только обществом святош и наставников. Ведь что происходит на самом деле? Женщина публично отрекается от светской жизни; свет берет ее слова на веру, и ей приходится скрепя сердце исполнять принятые на себя обязательства, которые в глубине души ей глубоко противны. Таким образом, дорогой маркиз, добродетельная красотка вступает в противоречие с собственной натурой; любое невпопад сказанное слово раздражает ее; привыкнув быть в центре всеобщего восхищения, она, оставшись одна, начинает колебаться в правильности избранного решения; и, если в тот миг перед ней окажется тот, кто посулит ей удовольствие, клянусь, ее добродетель падет мгновенно.

Глава VI

Вот уже целый год мадам де Дориньи являла собой образец для подражания; слух о ее милосердии распространился по всему кварталу Марэ. Я иногда навещал ее, а она бывала столь добра, что несколько раз водила меня на проповеди иезуита отца Реньо. Иезуиты обычно проповедовали на окраинах Парижа, где наугад выбирали маленькую церквушку, куда тотчас набивалась толпа.

Однажды вечером, когда я ужинал у мадам де Дориньи, она принялась судачить о некоторых знакомых мне дамах. Посчитав такие разговоры недостойными, я мгновенно позабыл о ее чарующем взгляде, о ее красоте и даже на ее белую, прекраснейшую в мире ручку, которою она, подавая мне очередное изысканное блюдо, не упускала случая показать, стал взирать исключительно с возмущением. Уже тогда я принялся обдумывать наказание, коему следовало ее подвергнуть, дабы оно оказалось для нее весьма чувствительным, ибо с некоторого времени она, прикрываясь щитом добродетели, позволяла себе безнаказанно вышучивать всех и вся. Никто не ожидал, что под ангельской внешностью может скрываться столь злоязыкая особа.

Поговорив с господином Леду, я, не зная, куда себя деть, приказал отвезти меня к мадам де Дориньи. Привратник сказал, что мадам не принимает. Я настоятельно потребовал доложить обо мне; тогда мне было дозволено войти. Она вышла ко мне навстречу в коротком платье из дорогой ткани, со скромной отделкой из английских кружев; такие же кружева украшали рукава. Свежесть лица ее и безмятежное его выражение свидетельствовали о мире, царящем в ее душе. Она еще не знала, какая буря вскоре ожидает ее сердце и заставит ее позабыть о покое. Держа в руке толстую книгу в черном сафьяновом переплете, мадам де Дориньи попросила меня подождать, пока она закончит читать положенные на сей час молитвы. Молитвы показались мне ужасно долгими. В ожидании я рассматривал обстановку гостиной: на всем лежал отпечаток изысканного вкуса. Оглядывая мебель, я убедился, что каждый ее предмет был создан исключительно для удобства своей хозяйки. Только святоши досконально разбираются в вещах, помогающих обустраивать жизнь с наибольшим комфортом.

Окончив читать молитвы, ханжа моя вышла в гостиную. Цветущий вид ее говорил о том, что можно одновременно быть и набожной, и обворожительной. Мы стали обсуждать общих знакомых, спектакли, благотворительные кружки, клириков и всех остальных, сплетничая и на ходу сочиняя забавные истории. Мы обсудили любовные похождения мадам де Брепиль, мадам де Серез и некоторых других, поговорили о моих похождениях; она дружески заметила, что мне бы следовало сменить лицо, ибо один лишь взгляд на него уже рождает желание. Именно желание я и хотел возбудить в мадам де Дориньи. Судя по взгляду ее, цели я своей достиг, и теперь только от меня зависело получить тому подтверждение. Взор красавицы недвусмысленно свидетельствовал о том, что она влюбилась в меня; однако я был невежлив и не ответил ей тем же. Тут она рассказала мне о некой книге, коя, судя по слухам, вызвала в свете большой скандал, и попросила меня дать ей эту книгу почитать. Я ответил, что, разумеется, книга у меня есть, однако я не дам ей ее, ибо она написана слишком вольно, а я не хочу вызвать ее нарекания. Она не стала возражать, но тут же предприняла обходной маневр и спросила, вся ли книга написана непристойно. Я ответил, что в ней есть места, которые могут читать все.

— Именно с этими местами я и желаю ознакомиться, — подхватила мадам де Дориньи. — Мне хочется самой узнать, так ли хорошо она написана, как это утверждают.

Скажу без преувеличения, дорогой маркиз, она просто дрожала от нетерпения заполучить эту книгу. Я обещал прислать ее на следующий день; она потребовала сделать это сегодня вечером. Я согласился; в книгу я вложил две гравюры с изображением любовных сцен, вполне способных разжечь пламя страсти вдовы, еще не забывшей, что такое любовь, и в чьей душе еще не угасли последние искры этого чувства.

На следующий день, возвращаясь из Дворца правосудия, я зашел к моей вдове, дабы узнать, понравилась ли ей книга. Как я и предполагал, она успела прочесть всего несколько страниц, кои показались ей вполне пристойными. Она не стала разыгрывать передо мной наивную девочку, отчего я по-прежнему продолжаю утверждать, что, когда речь заходит о наслаждениях, воображение женщины поистине безгранично.

Меня пригласили остаться на обед. Я не заставил себя упрашивать и отослал карету. Компанию нам должен был составить один из служителей церкви, чей ум мадам Дориньи расхваливала на все лады. Но когда сей служитель пришел, я не заметил в нем ни особой святости, ни изрядного ума. Возможно, он был хорош в беседе наедине, но когда за столом сидели трое, он явно был скучен.

Чувственность витала над нашей трапезой; аромат поданного напоследок кофе и вовсе раззадорил меня: мне очень захотелось оказаться в более привычной для меня обстановке, дабы благочестивая ручка облегчила мое томление.

Постепенно третий становился явно лишним. Мадам де Дориньи удалось под благовидным предлогом услать его на другой конец Парижа: вручив кошелек, она отправила его облегчать страдания недужных. Одной рукой моя молодая вдова творила благодеяния, а другой устраняла препятствия для получения удовольствия. Страсть — это политика, которую лучше всего проводить под прикрытием благочестия.

Я сидел подле мадам де Дориньи. То ли по небрежности, то ли по причине случайно выскочившей булавки, но из-под накинутой на плечи косынки виднелся уголок ослепительной белизны груди. Я не преминул отпустить по этому поводу комплимент; она покраснела. Ее домашние туфли были столь крохотными, что едва прикрывали ступни; одно неверное движение — и туфелька соскользнула на пол; я проворно поднял ее и доставил себе удовольствие водворить ее на место, успев за это время разглядеть изящную ножку. Мне захотелось охватить взором всю красавицу целиком: от ножки до груди, от груди до плеч, от пальчиков до талии. Каждая из вышеуказанных частей тела стала объектом для похвалы. Постепенно беседа наша оживилась; все, что у собеседницы моей заслуживало восхищения, у знакомых дам непременно обнаруживало какой-либо изъян; только мадам де Дориньи была само совершенство. Возмущение мое было велико; теперь я продолжал разыгрывать страсть исключительно для того, чтобы покарать прелестную клеветницу. Наконец, слово за слово, я стал целовать ей руки, постепенно приближаясь к груди и губам. Она пожелала отвернуться, но ее алые уста, неопытные по части обороны, встретились с моими, кои запечатлели на них пылкий поцелуй, предназначавшийся, впрочем, совершенно иному месту. За первым поцелуем последовал второй, уже не встретивший столь отчаянного сопротивления. Как следует подготовившись к стремительной атаке, я, продолжая лицемерить, удвоил свои старания. Отбросив условности, я сжал мадам де Дориньи в объятиях и перенес ее на кушетку, что стояла у нее в кабинете. Закрыв дверь, я на коленях стал умолять ее простить меня за дерзость, прекрасно зная, что поведение, подобное моему, женщины никогда не считают оскорбительным. Вздохнув, красавица открыла глаза и, одарив меня томным взглядом, вновь их закрыла и расслабленно произнесла:

— Ах, дорогой советник, я погибла!

— Зато я спасен! — воскликнул я и бросился к двери.

При этих словах она тотчас встрепенулась. Представьте себе, в какую ярость она пришла. Глаза ее метали искры, сердце преисполнилось гневом; вскочив, она бросилась ко мне и стала осыпать меня упреками. Я не сумел открыть дверь кабинета: там была секретная пружина. Тогда я решил обернуть свою оплошность себе на пользу. Повернувшись к ней, я со смехом заявил, что это была всего лишь шутка. Но она не слушала меня и требовала сатисфакции. Тут я изменил тактику и бросил на нее нежный взор; она ответила мне тем же. Слезы полились у нее из глаз. Сердце мое дрогнуло. Я шагнул к ней навстречу и заключил ее в объятия; глубина моего раскаяния была такова, что я подарил ей то самое наслаждение, коего едва не лишил и ее, и себя. Раскаяние мое сделало ее счастливейшей женщиной на свете. Ах, дорогой маркиз, какую радость я испытал! Тысячу раз благословлял я пружину, помешавшую мне осуществить мой первоначальный замысел! Два часа кряду она испускала сладострастные стоны; я не выпускал красавицу из объятий до тех пор, пока не получил полного прощения, и дважды, а потом и трижды дал ей сатисфакцию.

Ушел я вечером, пообещав вернуться. Получив приглашение, я стал бывать у нее так часто, как только мог. Я сохранил способность каяться, а мадам де Дориньи еще не забыла, что значит сладострастие, упреки и притворство. Я был бы настоящим глупцом, если бы не воспользовался приключившимся. Конечно, следуя своему изначальному плану, я бы наказал ее за злоязычие, но вряд ли она излечилась бы от него вовсе; зато сам я лишился бы неизъяснимого блаженства. Так не будем же упускать случай и, наказывая других, не станем забывать о собственных радостях. Цветы удовольствия недолговечны, будем же срывать их, пока они не успели облететь!

Господин Леду наконец убедился в правдивости моего рассказа и более во мне не сомневался. Он нашел способ поговорить с Розеттой, которая на этот раз была гораздо осмотрительнее в ответах, и ее будущий освободитель пообещал навестить ее еще раз. Удовлетворенный разговором с девицей, сей благочестивый человек пришел ко мне и заверил, что уже сегодня вечером он сообщит узнице хорошие новости. Через своих людей господин Леду раздобыл разрешение на свидания с Розеттой в любое удобное для него время.

В тот же вечер он отправился к Розетте; я пытался уговорить моего духовника взять меня с собой, но он отказался, и мне удалось проникнуть к Розетте только благодаря Лавердюру.

После обеда я впал в тоску и печаль. Председатель прислал ко мне Лавердюра, дабы через него спросить меня, не хочу ли я выступить посредником в деле мадам де Леклюз. Вы ее знаете, дорогой маркиз, это жена того игрока, который выдает себя за офицера, а за игорным столом развлекает публику и одновременно блюдет собственную выгоду. В его доме можно встретить вполне приличное мужское общество, чего не скажешь об обществе женском — дамы там исключительно легкого поведения. Собственно говоря, очень удобно, когда в столице есть такой уголок, где можно спокойно поволочиться за хорошенькими женщинами и выбрать ту, которая тебе по вкусу, и при этом не рисковать своей репутацией. Я обещал дать ответ через восемь часов. Я знал, что в доме мадам де Леклюз сейчас проживала юная провинциалка, приехавшая в Париж ходатайствовать по одному делу. Таково уж мое сердце: оно все время жаждет любви и наслаждений и, словно капризное дитя, хочет все, что видят глаза.

Я обсудил с Лавердюром свою возможность повидать Розетту. Говорил я с ним как раз в тот день, когда мою милую должен был навестить господин Деду. Лавердюр просто пригласил меня пойти вместе с ним и тут же поведал свой план. Вы, вероятно, решили, что в голове этого малого прямо-таки роились стратегические планы, один хитроумней другого. Вовсе нет. Он знал только один путь, только один способ, однако и путь этот, и способ всегда приводили к желанной цели. С Лавердюром не надо было ничего изобретать, с ним надо было просто идти к цели и достигать ее. Я полностью положился на него. Переодеваясь для свидания с Розеттой, он посоветовал мне сделать то же самое, с той разницей, что мне он рекомендовал надеть облачение священника — такое же, как у господина Леду; при этом его совершенно не заботило, сумею ли я освоиться с этим нарядом. Я согласился и тотчас написал записку своему другу, аббату и доктору теологии, с просьбой прислать мне сутану, длинный плащ, манишку и все необходимые детали костюма священника. Не спрашивая меня о причине подобной просьбы и не строя по этому поводу никаких догадок, приятель незамедлительно прислал мне все, что я просил. Костюм был доставлен в комнату к Лавердюру, где я и переоделся. Волосы мои скрылись под скромным, но тщательно причесанным париком, поверх которого была надета скуфейка; выглядел я весьма представительно, и если бы не мой скептический взор, то, несмотря на свой юный возраст, я вполне мог бы сойти за исповедника: добрые души гораздо больше ценят добродетель юную, нежели умудренную годами.

Костюм аббата меня нисколько не стеснял, ибо в юности я несколько лет провел в семинарии Сен-Сюльпис. Злые языки утверждали, что именно семинарии я обязан своими обходительными манерами, имеющими столь неотразимый успех у женщин. Я сел в портшез и отправился в Сент-Пелажи; Лавердюр следовал за мной. Прибыв, он поинтересовался, нет ли среди посетителей священника; ему ответили, что полчаса назад действительно пришел священник. Тогда он спросил, нет ли здесь вдобавок его хозяина; ему ответили, что они не знают, кто его хозяин. Притворившись растерянным, Лавердюр сказал, что хозяин его, господин аббат из Каламора, — как видите, он уже придумал для меня аббатство — отругает его, ежели он его не найдет; хозяин же его должен был пройти в приют вместе с тем священником, который уже вошел, так как разрешение этого первого священника распространяется и на его хозяина. Словом, заморочив всем голову, он помчался ко мне и сообщил, что путь свободен.

Завидев впереди сестру-привратницу, он заявил:

— Вот, сестра, это мой хозяин, проводите его в приемную, где уже находится один достойный святой отец.

Добрая монахиня открыла дверь. Я вошел, дрожа от волнения и смеха одновременно. По дороге я повстречал нескольких монахинь; они внимательно оглядели меня; во избежание неприятностей я старался не смотреть на них; сестры отдали должное моей скромности. Каково же было удивление господина Леду, когда он увидел меня, да еще в таком одеянии!

— Что вы здесь делаете, господин советник? Вы, наверное, хотите погубить нас?

К счастью, слов его никто не слышал. Розетта была вне себя от радости, однако, не будь святого отца, она бы вряд ли сразу узнала меня.

— Давайте не поднимать шума, наставник, — произнес я, — дело сделано, теперь для нас главное не выдать себя.

Господин Леду стал было поучать меня, но я дал ему почувствовать неуместность его увещеваний. Я быстро сообщил Розетте наиболее важные сведения и незаметно передал ей письмо, в котором предупреждал, что завтра снова попытаюсь ее увидеть. Господин Леду, вертевшийся, словно на иголках, завершил свой визит, пообещав Розетте через три дня вывести ее из Сент-Пелажи и не преминув напомнить ей, что на свободе ей надобно будет вести благонравный образ жизни.

— Всегда есть надежда, когда имеешь дело с людьми умными, — постоянно говорил мне господин Леду. — В отчаяние приводят только дураки; а эта девушка умна.

Покинув приемную, мы направились к воротам, сопровождаемые пристальными взорами нескольких сестер, явно проявлявших излишний интерес к священнику не слишком почтенного возраста и не с самой безобразной физиономией. Я взял фиакр. По дороге мне пришлось выслушать вполне законные и разумные упреки господина Леду. Наставник, позабыв о том, что фамилия его означает «нежный, «мягкий», сурово отчитал меня, упрекнув меня в непочтительном отношении к церкви. Возмущенный тем, что я осмелился сделать его соучастником своего богомерзкого преступления, доказав тем самым, что у меня нет ни разума, ни веры, он заявил, что более не желает иметь со мной дела, сообщит обо всем отцу и прекратит заниматься освобождением Розетты. Последняя его угроза, в отличие от остальных, на меня подействовала.

Я попросил у него прощения, пообещал быть более сдержанным и наговорил ему столько приятных слов, что он наконец смягчился. Я даже дерзнул попенять ему: несправедливо, когда девушка, пострадавшая за истину, из-за моего легкомыслия продолжает томиться в темнице.

Я довез господина Леду до самого его дома. Потом я поехал к Лавердюру, где тотчас переоделся. Да, вот еще одна забавная подробность, дорогой маркиз: возница, коему я щедро заплатил, с поклоном лукаво заявил мне, что сегодня я значительно более миролюбив, чем в тот день, когда я угостил его парочкой славных оплеух; Господь явно милостив к нему, сделав меня аббатом. Взобравшись к себе на облучок, прохвост пожелал мне стать образцовым служителем церкви. Это был тот самый кучер, который два месяца назад отвозил меня к Розетте и которого отец мой нашел недужным в Ла Виллет!

Было около девяти, когда я приехал к мадам де Леклюз. У нее собралось немало хорошеньких женщин, и председатель уже вовсю ухаживал за одной из них. Ужасно довольный своим карнавальным визитом к Розетте, я сообщал всем и вся о своей радости. Я был так мил и любезен со всеми, что одна вполне серьезная дама за сорок сразу же в меня влюбилась и стала со мной заигрывать, хотя, клянусь вам, я не делал ни малейшей попытки отвечать ей. Увы, настанет время, когда, к несчастью, и я окажусь в таком же положении; воспоминания о прошлом для старца — это те же надежды для юноши. Разве память о былом не вселяет в нас надежду на возможность его повторения?

В этот вечер я отказался от множества приглашений на ужин; в предвкушении скорых безумств я решил проявить благоразумие и отдохнуть. Я вернулся домой, за ужином составил компанию собственному отцу и сразу после трапезы отправился к себе и лег спать.

Утром прибыл Лавердюр; он расспросил меня, как прошло свидание, а потом предложил сегодня вечером вновь посетить Розетту; я пообещал присоединиться к нему. Затем я поручил ему передать его хозяину, что я жду его послезавтра на ужин, и пусть он ни с кем на этот вечер не договаривается.

В этот же час я получил письмо от мадам де Дориньи: она просила меня заехать к ней. Письмо было написано в такой форме, что даже самый суровый казуист не смог бы к нему придраться; только тот, кто, подобно мне, обладал ключом к ее сердцу, мог понять, сколь оно было пылким и чувствительным. Я отписал, что скоро буду у нее. Затем я сел в карету и, как был в судейской мантии, прибыл к вдовушке. Указывая на свое одеяние, я сослался на охватившую меня страсть, заставившую мгновенно откликнуться на ее призыв. Мадам де Дориньи приняла меня, сидя за туалетным столиком. У женщин благочестивых — в отличие от светских красавиц — на нем обычно нет предметов роскоши, зато расположение всех находящихся безделиц тщательно продумано, а сами безделицы чрезвычайно изысканны. Тонкие и нежные ароматы, струившиеся из множества коробочек, заливали спальню сладким благоуханием, нежно щекоча ваше обоняние. Ночная рубашка, отделанная прозрачными узкими кружевами была сшита с большим вкусом; верхнее платье из персидской ткани, нижняя юбка из набивного атласа, тонкие чулки, мягкие туфельки — все было прекрасно подогнано по ее росту и фигуре. Взглянув на меня с нежностью, красавица встретила мой взор, исполненный теми же чувствами. Наклонившись, я поцеловал ее в губы, упиваясь нектаром богов.

Теперь мне вовсе не хотелось спасаться бегством. Я сладострастно разглядывал ее домашний наряд; рядом в зеркале я увидел себя в длинной мантии и парике и понял, насколько сей костюм не способствует осуществлению моих планов. Очаровательные ручки помогли мне избавиться от облачения судьи; красавица даже задвинула шторы из тяжелой дамасской ткани: так было удобнее сохранить наше свидание в тайне. Да, дорогой маркиз, в будуаре, убранном самой красотой, обустроенном самой утонченностью и обставленном самим изяществом, я без помех созерцал неотразимую мадам де Дориньи.

Разместившись на сиреневой софе, она, приняв позу судьи, завязала мне глаза, и я стал вслепую осыпать ее поцелуями, воздавая должное всем ее прелестям. Какое счастье выносить приговор и самому же исполнять его!

Не имея возможности оставаться долее, ибо работа во Дворце правосудия призывала меня к себе, я нехотя расстался с моей вдовушкой и поспешил туда, куда призывали меня дела, кои, разумеется, отнюдь не доставляли мне столько удовольствия. Дорогой маркиз, если ваша натура чувственна, деликатна и утонченна, поверьте мне, выберите себе в подруги святошу, и все ваши желания будут удовлетворены. Только эти лицемерки владеют ключами к счастью, только они могут ввести нас в его храм.

В четыре часа дня я поспешил к Розетте. Благодаря моему маскараду и вчерашнему визиту меня пропустили. В ожидании Розетты я наслаждался созерцанием составившей мне компанию юной сестры, чья пышная грудь колыхалась от волнения: обладательница ее явно хотела, чтобы я это заметил. Слух о том, что в приемной Святого Иоанна ждет святой отец, красивый как сам амур, быстро распространился по всему приюту. Впрочем, монашки обычно все преувеличивают.

Тотчас все — настоятельницы, послушницы, сестры, надзирательницы — под предлогом вызова к посетителям по очереди приходили поглазеть на меня, и я получил много удовольствия, созерцая их свеженькие мордашки. Какая жалость, что столь очаровательных птичек, стремящихся взлететь, держат в клетках! Пришла Розетта и поблагодарила меня за визит; мы наговорили друг другу кучу нежностей и осыпали друг друга поцелуями — разумеется, насколько это позволяла решетка. Я обещал вызволить ее отсюда; она клялась мне в вечной любви. Мы буквально приклеились к разделявшей приемную решетке; одна из монахинь, увидев, как близко друг к другу мы стоим, решила, что я исповедую узницу, и сказала об этом своим товаркам.

Два часа находился я подле своей подруги и успел чрезвычайно возбудиться; препятствие, разделявшее нас, только подогревало мой пыл. Розетта, принужденная также соблюдать воздержание, была охвачена не меньшей страстью; прислушавшись и убедившись, что кругом все тихо, мы отважились на рискованное предприятие.

Я встал на стул; она сделала то же самое. Несмотря на мое одеяние и проклятую решетку, я благодаря ее и моей собственной ловкости сумел проникнуть в храм наслаждения; я мог бы получить наслаждение не меньше десятка раз, однако то ли сегодняшний визит к мадам де Дориньи оказался Излишне утомительным, то ли решетка была излишне холодна, только мне не сразу удалось воспользоваться своим положением. Однако остаться ни с чем мне не пришлось. Вскоре небольшое содрогание, предвещающее успех, дало мне понять, что предприятие увенчается успехом; и вот уже дважды Розетта извлекла сладостную дрожь из заветной части моего тела, но, когда она принялась делать это в третий раз, раздался шум; все пропало — нам пришлось занять наши прежние места. Судьба подобных эскапад всегда висит на волоске случая. Дорогой маркиз, ваше воображение наверняка уже подсказало вам, сколь забавна была наша поза.

У меня много нескромных эстампов; однако ни на одном из них нет изображения сценки, подобной нашей. Если бы я был в состоянии шутить, то сказал бы вам, что не понимаю, как это решетка не расплавилась, находясь между нашими двумя огнями.

Вскоре вошла сестра-привратница. На наше счастье женщина она была грузная, поэтому ее тяжелые шаги заранее предупредили нас о ее приходе. Она сообщила, что две аббатисы и три сестры ждут меня в исповедальне. Когда в женскую обитель приходит священник и ему выпадает счастье понравиться ее обитательницам, его тотчас начинают осаждать со всех сторон просьбами об исповеди: девицы хотят поведать ему все, что накопилось у них на душе. Духовник двадцати четырех лет вполне в состоянии исповедать двенадцать монашек. Двенадцати очаровательных затворниц с него будет вполне достаточно.

Я ответил посланнице, что сегодня очень устал и не смогу исполнить их просьбу, но завтра я приду в это же время и буду счастлив выполнить все их пожелания. Сестра-привратница сообщила мой ответ просительницам; меня попросили сдержать слово, а также спросили мой адрес — в случае, если завтра кто-либо из жаждущих не сможет прийти на исповедь; я дал адрес своего приятеля, доктора теологии. Опасаясь совершить еще какой-нибудь легкомысленный поступок, я удалился. Да, забыл сказать: вот уже два дня, как положение Розетты изменилось к лучшему; после того, как прошел слух, что она имела счастье у меня исповедаться, чуть ли не все сестры почли своим долгом вечером навестить ее. Нашлось даже несколько монахинь, признавшихся ей, что хотели бы вести светскую жизнь исключительно ради удовольствия поведать о своих приключениях такому хорошенькому духовнику, каковым они меня считали. Розетта позаботилась известить всех, что внешность моя обманчива (что соответствовало истине, только наоборот) и, несмотря на кроткий и нежный вид, душа у меня суровая, и я непримирим к грешницам. Коварная воспользовалась простодушием монахинь.

Выйдя из Сент-Пелажи и переодевшись, я отправился к господину Леду; тот сидел дома совершенно утомленный, ибо с раннего утра наносил визиты многочисленным добрым душам, желая заручиться их помощью в деле освобождения моей любовницы. Почтенный наставник заверил меня, что уже завтра Розетта будет свободна, даже если отец мой не даст на это своего согласия; его друзья обещали ему свою помощь, а когда он брался за дело, ему обычно все удавалось, какие бы препятствия ни приходилось ему преодолевать. В этот день господин Леду ужинал дома, а посему попросил меня откланяться — меня не должны были видеть у него в доме. Я поблагодарил своего наставника и отправился искать общество на сегодняшний вечер. Впервые в жизни я отправился туда, где обычно собирались люди благоразумные. Когда я пришел к графу де Монверу, все с удивлением воззрились на меня, а затем поздравили с прибытием. Весь вечер я провел в содержательных беседах, в том числе и о политике. Я присоединил свой голос к голосам тех, кто возносил хвалы нашему августейшему монарху, о котором вы, милый маркиз, в каждом письме отзываетесь с таким восхищением и любовью. Скажу честно, от этого я люблю вас еще больше, ибо вы воздаете должное государю, который великодушием своим равен Людовику XII, а храбростью — Филиппу Августу.

Судьба благоволит к людям рассудительным. Во всяком случае, в тот вечер она обошлась со мной исключительно милостиво. После ужина решили поиграть в карты. Господин граф, не отличавшийся крепким здоровьем, вскоре удалился; тогда страсти разгорелись: было предложено сыграть в ландскнехт; я поставил несколько луидоров. Фортуна была ко мне благосклонна: я выиграл более двух сотен луидоров. Игра закончилась к моему величайшему удовольствию. Полночи я не спал, испытывая ощущение величайшего счастья и благодаря Небо за своевременную поддержку: сейчас я особенно нуждался в деньгах.

Утром я получил письмо от мадам де Дориньи: она приглашала меня на чашку шоколада. Затем пришел господин Леду и сообщил, что отец мой категорически противится освобождению Розетты, отчего разговор у него с отцом получился весьма бурным. Пока духовник излагал мне свои опасения, вошел отец. Увидев у меня господина Леду, он тотчас догадался, какая причина привела его ко мне. Без всяких недомолвок, твердым и беспрекословным тоном отец заявил, что Розетта покинет исправительный приют не раньше, чем через десять лет, а мне, ежели я не прекращу свои попытки освободить ее, вскоре придется сильно в этом раскаяться. Господин Леду пожелал смягчить речь отца, но получил суровую отповедь. Тогда мой благочестивый наставник благодушно и величественно заявил, что нам придется обойтись без его согласия. Отец мой позволил себе в этом усомниться, чем задел честь господина Леду. А надобно знать, что истинно благочестивые люди слов на ветер не бросают. Господин Леду откланялся и отправился устраивать смотр своей артиллерии; главное, ему удалось привлечь к этому делу мадам де Дориньи. Когда через час я прибыл к этой даме, карета ее была заложена, а сама она уже облачилась в платье для выхода. Завидев меня, она пригласила меня зайти, но только на несколько минут, ибо она договорилась с двумя своими подругами, занимавшими высокое положение в обществе, встретиться с министром, который как раз прибыл в Париж. Им предстояло добиться освобождения одной честной девушки, попавшей в Сент-Пелажи. Девушку эту рекомендовал ей один почтенный священник. Я не стал говорить ей, что знаю, о ком идет речь, а просто благословил ее на это правое дело и решил поскорее удалиться, дабы не задерживать ее.

Добрые дела лучше всего делать после удовольствий. Под каким-то пустячным предлогом она заманила меня к себе в будуар. В отличие от вчерашнего дня, сегодня на мне не было судейской мантии. Я поцеловал ее, стараясь не задеть прическу и не помять платье. Затем, чувствуя себя необычайно ей признательным, я одарил ее неведомыми прежде удовольствиями. Она же, не желая быть неблагодарной, не отставала от меня в желании доставить удовольствие мне. Когда она встала, на лице ее играл восхитительный румянец, достичь которого невозможно никакими искусственными ухищрениями; ничто не сравнится с теми красками, кои появляются на лице женщины после любовных игр; живость этих красок зависит от темперамента женщины.

Я отправился к председателю и сообщил ему, что, возможно, уже сегодня вечером мы будем ужинать в обществе Розетты. Он взял на себя хлопоты по организации праздника. Мы поехали в Пале-Рояль, где обсудили, как нам украсить наш праздник. Было решено отправиться в сад к шевалье де Бурвалю; шевалье должен привести свою любовницу, а председатель — захватить с собой певичку из «Опера-Комик»; меня, разумеется, будет сопровождать Розетта. Решение было принято, и мы расстались; Лавердюру было поручено все приготовить. Я взял на себя все расходы, ибо праздник устраивался в мою честь. Наконец мы разошлись в разные стороны, и я остался наедине со своими тревогами.

Обедал я вместе с отцом. Во время обеда ему принесли письмо, в котором секретарь министра просил его согласия на освобождение из Сент-Пелажи некой девицы по имени Розетта, ибо за нее ходатайствовали весьма высокопоставленные особы, коим министр не мог отказать. Отец сразу понял, что сие означает. После обеда он вызвал меня к себе в кабинет и без проволочек заявил, что согласен исполнить мое желание: коли я все еще хочу освободить свою Розетту, я могу отправиться вместе с ним в Сент-Пелажи и забрать ее оттуда. Однако, продолжил он, ежели у меня еще сохранилась любовь к отцу, я обязан пообещать больше никогда не встречаться с этой девицей, взять в жены богатую наследницу из хорошей семьи, добродетельную, молодую и красивую, и подарить ему наследника. Я бросился к нему на шею и пообещал исполнить все его требования.

Мы сели в карету и поехали к начальнику полиции, который вручил отцу приказ об освобождении Розетты. Отец, угадав мои желания, позволил мне удалиться; понимая, что сегодня я наверняка захочу провести вечер с освобожденной красоткой, он также предупредил меня, что вечером ужинает вне дома. Что за великодушный отец! О, дорогой маркиз, у меня просто слов нет, как я был ему признателен!

И вот я уже в Сент-Пелажи. Я прошу дозволения поговорить с матерью-настоятельницей; она идет ко мне, но мне кажется, что она двигается слишком медленно — столь велико мое нетерпение. Я предъявляю ей приказ об освобождении; она вертит его в руках, а потом спрашивает, кто я такой; я объясняю; она интересуется, не принадлежу ли я к церковному сословию; я заверяю ее, что нет; она поражена: оказывается, есть священник, похожий на меня как две капли воды; однако у нее даже не мелькает сомнений, что я могу быть тем самым духовником, коему все сестры общины хотели раскрыть душу. Она посылает за Розеттой; я показываю своей возлюбленной приказ о ее освобождении: она может идти собирать свои вещи.

Тем временем прибыл изумленный доктор теологии — мой приятель, адрес которого я дал монахиням. Сегодня утром он получил десять писем от монахинь, просивших исповедать их. Следует сказать, что приятель мой иногда исполняет обязанности духовника, но лицом он страшен как черт. Его отвели к решетке, где уже толпились страждущие сестры. Едва они завидели его, как все дружно закричали, что произошла ошибка: они ждали совершенно иного священника. Моему приятелю пришлось покинуть приют. Встретив его на дорожке, я рассказал ему о своей выдумке. Будучи доктором теологии, он тем не менее знал толк в шутке, поэтому мы вместе посмеялись, а потом сели в карету. Тут появился господин Леду; увидев меня, он печально заявил, что бедняжка Розетта останется в приюте: он явился утешать ее.

— Как? — удивленно воскликнул я. — Неужели такая безделица, как освобождение невинной девушки, не в вашей власти?

Он вздохнул. Иногда мы без меры уповаем на возможности некоторых людей, не имея для того никаких оснований. Впрочем, я не стал испытывать его терпение и сообщил, что Розетта уедет со мной. «Слава Господу», — вздохнул сей святой человек. Появилась Розетта. Хотя белье и одежда на ней были грязные и висели как тряпки, тем не менее радость оказаться на свободе делала ее вполне привлекательной. Она расцеловала настоятельницу, сестру-привратницу и в один прыжок преодолела расстояние между воротами приюта и каретой. Если бы кто-нибудь увидел обоих моих благочестивых друзей в ее обществе, им это могло бы весьма повредить; однако Розетта повела себя благоразумно, и я за это ей признателен.

Развезя по домам обоих служителей церкви, я отправился к Розетте, где предупрежденная мною горничная уже приготовила все необходимое.

Я послал сообщить председателю, что любовница моя уже на свободе. Как радостно вбежала Розетта к себе в квартиру! Если б она не стеснялась, она бы расцеловала даже мебель! После нескольких месяцев заключения свобода кажется нам поистине бесценным даром. Чтобы оценить этот дар по достоинству, нужно потерять его, а потом обрести вновь. Прежде всего Розетта приняла ванну и привела в порядок свой туалет. И, только облачившись в свежее платье и прихорошившись — насколько это было возможно столь споро, — она бросилась мне на шею и принялась страстно целовать, перемежая поцелуи горячими словами благодарности за свое вызволение.

Надеюсь, вы догадываетесь, дорогой маркиз, каким образом я выразил радость по поводу ее освобождения. За два месяца простоя моя Розетта отнюдь не разучилась разнообразить удовольствия; напротив, талант ее окреп еще больше. Не прошло и часа, как мы уже возносили искупительные жертвы на алтарь прекрасной Венеры, которая, несомненно, была нашей покровительницей. Мне даже показалось, что ко мне она была особенно милостива, ибо никогда еще я так не усердствовал в служении ей. Ах, очаровательная Розетта, сколь многим обязаны вы богине Киферее и сколь вы достойны подношений, возлагаемых на ее алтарь!

Таланты моей возлюбленной нисколько не пострадали; отдыхая, она напомнила мне об оставшихся у нее семи луидорах, которые я ей прислал, и пожелала вернуть мне их. Открыв мой сундучок, дабы положить их туда, она увидела там более двух сотен золотых. Я не только отказался взять у нее эти деньги, а, напротив, подарил ей еще двадцать луидоров; другие двадцать луидоров я взял, чтобы заплатить за предстоящий нам ужин; Розетта приняла подарок, и все уладилось.

Мы отправились на место встречи. Вся компания радостно приветствовала Розетту; певичка была ее старинной подругой, любовница шевалье де Бурваля тоже была с ней знакома. Обе девицы радовались освобождению Розетты. Сев за стол, мы с удовольствием смотрели, с каким аппетитом Розетта поглощала все, что только нам ни подавали; каждое блюдо казалось ей восхитительным, и она непрестанно сравнивала эту еду с той отравой, которой потчевали ее в приюте. Когда пришло время десерта, она запела; затем, высоко подняв бокал с шампанским, предложила выпить за здоровье своего освободителя; мы поддержали ее и стали подпевать. Потом она рассказала нам о том, как с ней обращались во время ее заключения.

Розетта описала нам старушку-аббатису, коей было никак не меньше семидесяти лет; под ее начало поступали все девицы легкого поведения, и каждую вновь поступившую она заставляла рассказывать ее похождения. Рассказала она и о тамошнем исповеднике, лицемере и сластолюбце, пытавшемся ее соблазнить. Наконец она разобрала по косточкам всех сестер, особенно злорадствуя в адрес сестры Моник, той самой, которая любопытствовала по поводу книг Розетты. Сожалела она только об одной юной послушнице, недавно принявшей постриг: с ней они провели немало приятных минут, ибо и одна, и другая ощущали в этом неодолимую потребность.

Когда Розетта завершила свой рассказ, певичка решила спеть: она не стала исполнять те песенки, которые мы уже слышали со сцены «Опера-Комик», а принялась смешно копировать знаменитостей. Любовница шевалье де Бурваля также спела несколько вольных куплетов; она обняла своего соседа, соседка ее поступила так же, и постепенно образовался тесный круг разгоряченных вином и предвкушающих удовольствия молодых людей. Шампанское ударяло в голову; все наперебой рассказывали скабрезные истории и исполняли отрывки из водевилей. Постепенно пришла очередь утех Венеры; председатель отправился погулять с певичкой; за ним последовал шевалье со своей подружкой, а я остался наедине с Розеттой.

— Они все сейчас очень заняты, — сказала мне она, — и только мы с вами, советник, пребываем в праздности. А праздность, как известно, мать всех пороков!

И, прыгнув ко мне на колени и обхватив ладонями мое лицо, она сначала нежно поцеловала меня в губы, а потом осыпала целым дождем поцелуев. Сколько огня было в этих поцелуях! Я весь пылал от страсти. И хотя сегодня мы уже успели сразиться у нее в доме, она даже удивилась, видя, что я по-прежнему готов к новым битвам. Моя любимая тут же решила этим воспользоваться.

— Цветочек-то снова расцвел! — воскликнула она, нежно касаясь самого его кончика. — А я-то думала, что уже собрала весь взяток. Ох, какой же он свеженький, дай-ка я возьму и подержу его!

И она, обхватив мой цветок и поместив его в уютный уголок, принялась расточать ему столько ласк, что вскоре он одарил ее всем, чем был богат. Тут Розетта из соображений экономии отступила от меня на шаг и заявила, что свой самый главный подарок она вручит мне ночью. Затем она взяла мой букет и водрузила его на место, уговаривая меня поберечь бесценный его цвет до наступления темноты. И мы вновь сели за стол: настал черед ликеров. Ужин завершился, мы с Розеттой сели в мою карету и предались отдыху. Наши сотрапезники не захотели последовать нашему примеру и продолжали веселиться до утра. Я провел ночь в любовных утехах с Розеттой; она вовсю вознаграждала себя за вынужденную монастырскую диету, и, хотя днем она уже получила немало, я с радостью дарил ей все удовольствия ночь напролет.

Розетта вышла из приюта настоящим Протеем[73] в женском обличье: она буквально меняла свою форму в моих объятиях; разжигая пламя моей страсти, она становилась то львицей, то коварной змеей, то, словно волна, выскальзывала из моих объятий и, наконец, утратив сходство с божеством, вновь превращалась в простую смертную.

Ночь прошла в сладострастии и неистовствах, но настало утро, а с ним и пора прощания. Розетта расплакалась. С тех пор, дорогой маркиз, я, как и обещал отцу, перестал с ней встречаться. Девица постепенно встала на праведный путь и начала вести достойную жизнь; я во многом этому способствовал. А так как у нее было скоплено почти двенадцать тысяч франков, то она смогла удачно выйти замуж за богатого бездетного торговца с улицы Сент-Оноре. Она счастлива в браке, муж любит ее, и она отвечает ему взаимностью. Союз их крепок, ибо оба супруга многое повидали в жизни. Я иногда навещаю ее, но исключительно как друг. Искренне уважая ее, я даже не пытаюсь заигрывать с ней.

Господин Леду был совершенно прав, когда говорил, что девица сия станет на правильный путь, как это обычно бывает с людьми, наделенными умом. Розетта может служить примером всем молоденьким и хорошеньким девицам, кои, на несчастие свое, ступили на тропу разврата. Пока они молоды и имеют богатых друзей, они, подобно Розетте, должны не проматывать свои денежки, а делать сбережения на черный день. Впрочем, какого благоразумия можно ожидать от легкомысленных девиц, безоглядно предающихся разгулу и Страстям?

Я же, дорогой маркиз, вернул Лавердюру его десять луидоров, прибавив к ним еще десять, и вызволил из Бисетра своего мошенника-слугу. Исполнил я и пожелание отца: на сегодняшний день я ухаживаю за очаровательной девушкой, с которой я буду рад связать себя священными узами брака. Надеюсь, это случится ближайшей зимой. Буду рад обнять тебя, когда ты приедешь в Париж, ибо без тебя счастье мое не будет полным. Прощай, дорогой маркиз, обнимаю тебя и желаю тебе по прибытии поиметь столько же удовольствий, сколько твой друг имел в твое отсутствие.

КЛОД ГОДАР Д’ОКУР «Фемидор, или История моя и моей любовницы»

Клод Годар родился 26 декабря 1716 года в Лангре, в семье преуспевающего торговца, мэра города. От дяди, члена Французской академии, Клод Годар унаследовал фамилию д’Окур, которую он присоединил к своей собственной, а также вкус к литературе. Подобно многим молодым современникам, желавшим сделать литературную карьеру, Годар д’Окур отправился в Париж, где быстро стал вхож в светские круги общества.

В 1742 году он опубликовал свой первый роман «Письма шевалье Дантея к мадемуазель де Тели», а в следующем году — «Турецкие мемуары»; оба сочинения носили подражательный характер, однако благодаря легкости и ироничности письма «Турецкие мемуары» снискали читательский успех и к 1796 году выдержали семнадцать изданий. Не отчаиваясь в случае провала и радуясь любому, даже незначительному, успеху, Годар д’Окур продолжал выпускать одно сочинение за другим: аллегорическую поэму «Людовик XV», галантную сатирическую сказку «Крикун и его дочь Меропа», роман из воинской жизни «Военная академия, или Героизм нижних чинов», пробовал писать для театра. Но вскоре отец потребовал, чтобы сын «занялся делом», и тот, сознавая, что литературные таланты его достаточно скромны, не стал упрямиться и занял должность поставщика продовольствия для армии. В 1747 году Клод Годар д’Окур выгодно женился на дальней родственнице мадам де Помпадур, а в тридцать восемь лет стал генеральным откупщиком, заняв таким образом место в ряду наиболее состоятельных своих современников. В Париже он приобрел прекрасный особняк, где устраивал изысканные приемы, посещаемые финансистами, любителями изящной словесности, философами и литераторами. В 1756 году он получил дворянство. В 1773 году писатель-финансист после долгого молчания опубликовал объемную эпическую поэму в прозе «Паризеида», не имевшую успеха ни у читателей, ни у критиков.

В революцию Годар д’Окур счастливо избежал ареста и смертной казни, на которую декрет Конвента от ноября 1793 года обрекал всех откупщиков как «угнетателей народа». Умер он в своей постели 1 июля 1795 года, оставив после себя восьмерых детей, один из которых унаследовал литературные вкусы отца.

Первое издание романа «Фемидор, или История моя и моей любовницы» вышло в 1745 году без имени автора. Интрига романа проста: молодой человек освобождает из тюрьмы свою любовницу, которую отправил туда его отец, опасаясь, как бы сын не увлекся доступной красавицей сверх всякой меры и не связал бы себя с ней узами брака. Однако герой ничего не делает всерьез: любовь является для него развлечением, освобождение девицы — веселой, увлекательной игрой, в которую помимо Фемидора вовлечены слуги, приятели и даже его духовник.

Фемидор, от чьего имени ведется повествование, молод, умен, ироничен, он открывает для себя мир чувственных наслаждений и с восторгом неофита повествует о своих открытиях, попутно высказывая собственные суждения — как весьма банальные, так и вполне афористические. Для него не существует роковых страстей, он воспламеняется при виде каждой миловидной особы и, утолив желание, легко расстается с ней. Любовные сцены, несмотря на всю их пикантность, выписаны без натурализма, предоставляя простор для читательской фантазии. Закономерен благополучный финал романа: уступая желанию отца, Фемидор женится на очаровательной порядочной девушке, а его благоразумная любовница, скопившая, подвизаясь на поприще продажной любви, кругленькую сумму, удачно выходит замуж. Благодаря своей живости, откровенному комизму многих эпизодов и ироничному стилю повествования история Фемидора и по сей день не утратила интереса для читателя.

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Пале-Рояль — комплекс дворцовых построек и садов в центре Парижа, сооруженный для кардинала Ришелье, который в 1636 году завещал его королю; с течением времени претерпел ряд архитектурных изменений.

2. Название нувелист происходит от фр. слова «nouvelle» — «новость»; в садах Пале-Рояля собирались, в основном, любители новостей политических.

3. Фемида — греческая богиня права и законного порядка.

4. Весталки — жрицы римской богини Весты, обязанные соблюдать обет целомудрия.

5. Вулкан — римский бог огня и кузнечного дела, отождествлялся с греческим Гефестом.

6. Ионафан (библ.) — вероятно, речь идет о сыне Саула, атаковавшем и разбившем филистимлян (1 Цар., 13, 14).

7. Конде Луи II де Бурдон, принц де (1621–1686) — прославленный французский полководец.

8. Нестор — легендарный король Пилоса; в переносном значении — мудрый старец.

9. Терция, кварта, секунда, парада — названия движений в фехтовальном поединке.

10. Тантал — сын Зевса; наказанный богами, он стоял по горло в воде, но, когда наклонялся напиться, вода отступала от него; над головой его висели ветки с плодами, но стоило ему протянуть к ним руку, как они отодвигались от него.

11. Петроний Арбитр — римский писатель эпохи императора Нерона (37–68 гг. н. э.), автор романа «Сатирикон».

12. Тюренн Анри де Ла Тур д'Овернь (1611–1675) — отважный полководец, маршал Франции.

13. Киферея — одно из прозвищ богини Афродиты.

14. Сент-Пелажи — монастырский приют для «раскаявшихся женщин», в 1790 превращенный в тюрьму.

15. Янсенисты — приверженцы ортодоксального течения в католической церкви во Франции в XVII–XVIII вв. Янсенисты проповедовали строгое религиозно-этическое самосовершенствование, а главного врага своего видели в иезуитах.

16. …на нее нашло озарение. В 1729 году в Париже прошел слух, что возле могилы янсенистского священника Франсуа де Пари на кладбище Сен-Медар стали твориться чудеса: приходившие к могиле люди впадали в божественный экстаз и предсказывали будущее, больные и немощные излечивались от своих недугов.

17. Янсений Корнелиус (1585–1638) — голландский теолог, основатель учения янсенизма.

18. Филипп II Август (1165–1223) — французский король (1180–1223), разбивший 27 августа 1214 года при Бувине коалиционные войска под предводительством германского императора Оттона IV.

19. Грессе Жан-Батист (1709–1777) — французский поэт и драматург, автор сатирической поэмы «Вер-Вер», высмеивавшей монастырские нравы.

20. Ромул — согласно преданию, основатель, вместе со своим братом-близнецом Ремом, города Рима (ок. 753 г. до н. э.) и его первый царь; сын весталки и бога войны Марса.

21. Парафраз известного изречения Цицерона: «Cedant arma togae» («Пусть оружие уступит место тоге»).

22. Пинта — мера объема, равна приблизительно 0,5 л.

23. Хитон Несса — пропитанный отравленной кровью кентавра Несса, хитон нес гибель всем, кто его надевал.

24. Дафна — дочь речного бога Пенея; уклоняясь от преследования влюбленного в нее Аполлона, была по его просьбе превращена в лавровое деревце.

25. Калло Жак (1592–1635) — французский художник и гравер, мастер гротескной карикатуры.

26. Протей — греческое божество, обладавшее даром превращения.

____________________

XVIII столетие — век разума и свободомыслия, сладострастия и наслаждения.

Век, когда любовное чувство превращается в игру ума и честолюбия, когда повсюду царит свобода нравов, когда женщина становится предметом роскоши и удовольствия. Легкий, ироничный, местами сентиментальный, галантный фривольный роман, созданный в то время, постепенно вновь возвращается к нашему читателю.

Являя собой «непристойную» ипостась литературы эпохи Просвещения, он тем не менее достоин занять свое место на книжной полке современного читателя.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.