История Наташи [СИ]

Часть 2 Форт

Очнулась я от похлопывания по плечу. Резко обернувшись, я увидела мужчину с острыми чертами лица, длинным носом и неожиданно веселыми, маленькими карими глазками. Оказывается, я совершенно не слышала, ни как подъехала тяжело гружёная повозка, ни как он ко мне подошёл. По виду, мужчина был примерно моих лет и как-то странновато одет: на ногах — узкие тёмные штаны и короткие сапоги, сверху — отчаянно малиновая рубаха без воротника, что-то вроде цветного шейного платка и коричневая куртка. Он был без головного убора, с довольно длинными волосами, заплетёнными в тугую простую косичку. Облик этого человека был в чём-то настолько чужеродным, что я просто застыла, разглядывая его. Мужчина что-то проговорил на незнакомом языке с явно вопросительной интонацией. В ответ я молча развела руками. Потом он вдруг показал мне язык и жестом попросил сделать тоже самое. Ну показала я ему язык (может человек хочет проверить его наличие (?)). Он ещё что-то сказал и кивнув на повозку, потянул меня за рукав. "Предлагает подвезти", — догадалась я и, согласно кивнув, пошла за ним. Попутчик усадил меня рядом с собой на место, которое, кажется, называется "облучок", и мы поехали.

До городка мы добрались часа через два — в ясном утреннем воздухе только казалось, что он рядом. Всю дорогу мужчина что-то говорил, а я в ответ лишь виновато улыбалась. Почему я ничего не ответила ему? Не знаю. Наверное, за время своего путешествия я просто отвыкла от общения. Можете считать меня дурочкой, но я, правда, впервые в жизни ехала на повозке и впервые в жизни рассматривала мешок, привязанный под хвостом у лошади. Это зрелище так увлекло меня, что я даже перестала кивать и улыбаться (явно невпопад).

У ворот стояли три стражника (?) — в общем, мужчины в кожаных доспехах (?) с холодным оружием. У двоих были довольно длинные мечи (впрочем, что я знаю о длине мечей), а у одного — пика (копьё (?)). Повозка остановилась, и возница спрыгнул на землю, я последовала за ним. Потом начался досмотр (?). Один стражник заглянул под тент повозки, другой, ткнув в меня пальцем, задал какой-то вопрос. Мой попутчик, передавая спросившему несколько монет, принялся что-то объяснять. Третий стражник подошёл ко мне и взяв за подбородок, повертел моё лицо из стороны в сторону. Потом он схватил меня за руку и куда-то поволок, невзирая на возмущенные вопли провожатого.

Отпустили меня лишь в караулке (ну, я предполагаю, что это то маленькое помещение у ворот). Там, за небольшим колченогим столом, сидел четвёртый стражник, наверное, старший, потому что мой конвоир обратился к нему с явным почтением. Старший его выслушал и резким движением головы отправил назад, а потом он принялся разглядывать меня. Длилось это несколько долгих минут, затем последовал громкий вопрос. Я молча покачала головой и улыбнулась. Старший нахмурился, встал из-за стола и, подойдя ко мне, жестом велел открыть рот. Я послушно отрыла рот и показала язык. Он нахмурился ещё сильнее и, открыв дверь, что-то крикнул. Вскоре вошли два, уже знакомых, стражника с мечами. Старший отдал команду и меня куда-то повели, направляя лёгкими тычками. Путь наш был недолгим — его конец оказался каталажкой, где у меня забрали сумку и заперли в довольно тёмной и стылой камере, с одним маленьким зарешечённым окошечком под самым потолком.

Когда много позже, уже обосновавшись в этом мире, я рассказывала этот эпизод своему другу, он сначала спросил, как я выглядела, а потом долго хихикал надо мной. Оказывается, короткие волосы здесь носят только дамы определённой профессии, так что меня, с моим "каре" приняли за проститутку. Как представительница древнейшей профессии, я должна была предъявить страже жетон, позволяющий заниматься своим промыслом на территории королевства. Очевидно, его-то у меня и спрашивали, а не получив ответа, отправили в камеру, как говорится — до выяснения. Разглядывали же меня, скорее всего, из-за удивления возрастом (вообще-то, в нормальные сорок дамочки с низкой социальной ответственностью, везде уже выходят в тираж). На мой вопрос — зачем мне заглядывали в рот, мой собеседник отчаянно смутился, но потом ответил, что в некоторых местах публичным женщинам немного раздваивают язык. Сообразив, что он имел в виду, я тут же перестала расспрашивать почтенного человека о сексуальных обычаях, принятых в этом мире.

Несколько часов просидела я тогда на нарах (три довольно широких доски, припорошенных вполне чистой соломой), сначала борясь со страхом, а потом мучительно раздумывая — куда же это меня занесло? Речь неизнакома даже по звучанию, оружие у стражи явно из времени до научно-технического прогресса, ткань одежды у встреченных людей, только натуральная, повозка с лошадью, опять же. Ну не во времени же я переместилась, на самом деле?! Мои размышления прервал надзиратель, принесший мне глиняную миску с густой, горячей ещё похлёбкой, оловянную ложку, ломоть хлеба и глиняную же кружку с питьем. Всё это так восхитительно пахло, что у меня слёзы на глаза навернулись, и я с такой благодарностью взглянула на седоусого, лысого охранника, что он, кажется, застеснялся. После еды меня сильно разморило и я, решив, что всё обдумаю завтра, сладко заснула.

Мне снилось, что я дома, что завтра суббота и мне не надо на работу, что меня ждет новая книжка (да, я не стесняюсь сказать, что люблю читать фэнтези всякого вида), что солнечный лучик пробрался сквозь щёлочку в неплотно задёрнутых портьерах и щекочет мне нос… На этом месте я резко распахнула глаза. Одинокий солнечный лучик был в действительности, а вот всё остальное — увы, оказалось сном. Наяву была тюрьма, неизвестное странное место и чужие люди, которых я совершенно не понимала. В тоже время, сон позволил мне осознать, то, что я боялась произнести даже мысленно — я не на Земле. Доказательства? Да всё окружающее было доказательством! К тому же, до меня явственно дошло, что за все дни своего путешествия я ни разу не видела Луны, а по размышлении, и солнечный свет стал мне теперь казаться каким-то не таким. Пытаться объясниться с окружающими было бесполезно — даже за то, что я, вроде как, немая, меня отправили в камеру. А уж за то, что я из другого мира (если я смогу это до них донести), могут и в расход пустить. Нет, побуду-ка я пока немой и по возможности, начну учить язык.

Следующие несколько дней были длинными и скучными — разнообразили их только приходы моего караульного, два раза в день приносившего еду. Он оказался довольно добродушным дядькой и у нас даже получались некие диалоги. Я делала вопросительную мордаху и тыкала пальцем то в один, то в другой предмет, а он иногда их называл. А потом я заболела, причём совершенно неожиданно — засыпала нормальной, а проснулась от того, что меня тошнило. И понеслось — температура зашкаливала, ломило все кости, шелушилась и трескалась кожа, внутри болело вообще всё. Дальше стало хуже — выпали все волосы (вообще все, включая брови, и ресницы) и абсолютно все зубы (пара имплантов тоже вылетела). Есть я не могла, только пила воду да с трудом, по стеночке, добиралась до туалетной дырки в углу камеры. Не знаю сколько дней это продолжалось, но когда я перестала вставать, охранник, наконец, позвал того старшего, который меня сюда законопатил. Тот посмотрел на меня, сердито сплюнул и что-то рыкнул. Вскоре пришли двое пожилых мужчин в одинаковых пыльно-серых хламидах. Они уложили меня на носилки и бодренько потащили в местную больничку (потом я выяснила, что это был храмовый лазарет, где привечали тяжёлых и безнадёжных больных). Там меня переодели и поволокли на осмотр, который проводил тоже мужчина в хламиде (только более темного цвета). Осмотр закончился тем, что он пожал плечами и громко выразил своё недовольство и помощникам, и охраннику. Лечить меня, в привычном нам смысле, не лечили — раз в день давали какой-то травяной настой и вполне прилично кормили. Полагаю, что лекарь положился на местного бога: выживу — хорошо, не выживу — судьба такая.

Но храмовники судьбу не торопили. Они терпеливо ухаживали за мной — каждый день меняли простыни, испачканные сукровицей, сочившейся из трещин на коже, таскали, пардон, горшки, умывали, обтирали, кормили с ложечки и поили своим настоем. Я была лежачей больной, в полном смысле этого слова. Со временем раны на коже затянулись и как-то незаметно прошли внутренние боли. Оставалась сильная слабость, от которой я долгое время почти не могла шевелиться, и ещё мучили жестокие судороги. Но постепенно прекратились и они, хотя слабость всё не отступала. А потом стали чесаться дёсны и на них явственно проступили бугорки, которые я постоянно ощупывала языком, боясь поверить самой себе, что у меня режутся зубы. В то время я совершенно иррационально не желала размышлять о невозможности такого события, а просто тихо и бессильно радовалась. А потом и волосы на голове стали отрастать, хоть и в виде пушка. Ощупывая свою многострадальную, практически лысую голову я порой думала: "Счастье, что я не встретила на своём пути здесь ни одного зеркала".

Может быть, я и выздоровела бы окончательно в том месте, но примерно через месяц случилась неприятность — кажется в городке ожидали инспекцию высокого столичного начальства. В лазарете по этому поводу срочно произвели ревизию и всех неэстетично выглядящих больных просто выставили вон. Сначала на улицу, а потом, тех у кого не было дома, и из города. Я попала в число некрасивых больных, и меня выпнули (хорошо хоть, больничную рубаху при этом не забрали). Повезло, что к тому времени я уже достаточно окрепла и могла ходить не шатаясь. А ещё спасибо тому седоусому тюремному охраннику — он принёс мне мою сумку (где даже серёжки золотые с цепочкой остались нетронутыми) и постиранную, аккуратно сложенную одежду.

Кстати, когда мой рассказ дошёл до этого места, и я выразила восхищение такой порядочностью, мой друг снова принялся смеяться надо мной: "Глупая девочка, — сказал он, — мало кто рискнёт без магической проверки трогать незнакомые предметы, можно ведь и жизни лишиться, хватая чужие артефакты. А судя по всему, ни одного мага в том городке не было".

Но пусть даже так, всё равно, тот человек был добр ко мне. Посмотрев, как я растерянно кручу в руках свои тряпочки, куда теперь можно было вместить двоих таких как я, он покачал головой и, взяв за руку, повёл в одёжную лавку. Там, сурово поторговавшись, мужчина обменял мою земную одежду: на крепкие грубые башмаки, простые чулки по колено, юбку, блузу, бельё, чепчик для моей бедной головы и плащ с капюшоном. Я смотрела на процесс и внутренне хихикала: "Ну что, дорогая, как тебе обмен итальянского белья и премиального немецкого костюмчика? Махнём не глядя!" Хотя, на самом деле, я очень обрадовалась помощи, ведь местная одежда была мне необходима — она должна была вернее всего скрыть мою чуждость. К тому же, всё полученное было пусть не новым, но добротным, чистым и по размеру. А в придачу тот дядька дал мне четыре медные монетки, на которые я потом купила самые дешёвые мыльно-рыльные принадлежности.

Храмовники тайком сунули мне латанный-перелатанный заплечный мешок с караваем хлеба и глиняной бутылью с простоквашей. На прощание они меня ещё и благословили: "Пусть основа тебя держит крепко". Между прочим, когда я в первый раз поняла эти слова, то далеко не сразу сообразила, что основой здесь называют почву планеты — землю, по нашему.

Вот так, с помощью добрых людей, за ворота городка, с неведомым мне названием, я вышла вполне экипированной. К тому же, я уже кое-что

понимала в местной речи и могла с пятого на десятое, хотя бы попросить еды или ночлега. Погода была ещё вполне тёплой — зеленела травка, голубело небо, ярко светило местное солнце и, зажмурившись от слепящего света, я улыбнулась миру. А потом сказала себе: "Ты выжила, так будь благодарна", — и сделала свой очередной, первый шаг в неизвестность.