УНКВД стало спускать периферии "контрольные" цифры на аресты, называвшиеся "минимум", так как давать результаты ниже их запрещалось. Например, Томск получал неоднократно такие контрольные цифры на 1500, 2000, 3000 и т.д. "соревнование", кто больше арестует.
В помощь кадровому составу органов для проведения всей этой колоссальной, до сих пор невиданной, операции была привлечена масса работников милиции, средних и старших командиров внутренней и пограничной охраны НКВД, комсомольцев, заведующих специальными секторами различных учреждений, бывших чекистов и т.д.
В конце сентября или начале октября, когда были реализованы все наши учеты, операция с бешеной силой обрушилась на ни в чем не повинных людей, никогда не участвовавших в каких-либо антисоветских и контрразведывательных делах и не скомпрометировавших себя никакими связями.
Для многих из нас смысл дальней операции стал не только непонятен, но и страшен, но остановить ее бешеный шквал только мог ЦК ВКП(б) и Вы.
Желания некоторых чекистов спасти невиновных людей приводили лишь только к их арестам и гибели. Увеличилось число самоубийств среди чекистов.
В Томске в этот период основную работу по камерной обработке вел некий Пушкин [...]. "Помощь" Пушкина было колоссальной [...]. Делалось это так: руководители следственных групп разбивали арестованных на группы от 5 до 10 человек, причем в своем большинстве эти люди друг друга до ареста не знали, и давали их отдельным следователям, которые, получив от Пушкина заявления о готовности арестованных подписать все то, что им предложит следствие, вызывали их к себе, заполняли анкетные данные протоколов допросов, отбирали списки на знакомых и отправляли обратно для того, чтобы вызвать второй раз и подписать трафаретный протокол о "принадлежности" арестованного к РОВСу или к другой аналогичной организации, причем 5-10 человек, ранее друг друга не знавшие, оказывались по протоколам давно знавшими друг друга и друг друга завербовавшими в ту или иную контрреволюционную организацию, а все или почти все знакомые этих арестованных также оказывались участниками организации.
В Новосибирске наряду с аналогичной обработкой арестованных применялись и другие методы "воздействия". Например, в 3-м отделе УНКВД под руководством его начальника, младшего лейтенанта госбезопасности Иванова, были введены в действие толстые большие старинные альбомы с массивными переплетами, железные линейки и т.д., причем все эти предметы имели названия: "первой степени", "второй степени", "третьей степени". Этими предметами жестоко избивали арестованных. Широко практиковалась "выстойка" арестованных на ногах по нескольку суток, зачастую привязывали их к несгораемым шкафам и дверям, чтобы не падали до тех пор, пока не подпишут протокола и не напишут собственноручного заявления о принадлежности к организации [...]. Заставляли подписывать чистые листы бумаги, а затем писались протоколы, подделывались подписи под протоколами и т.д.
Большинство всех арестованных расстреляны.
В погоне за поляками, латышами и другими подпадавшими под массовые аресты национальными меньшинствами применялись различные методы: просматривались списки сотрудников по учреждениям, прописные листы в адресных столах и т.п., причем зачастую арестовывались люди, которые имели несчастье носить польские, литовские и подобные им фамилии, но иногда ничего общего не имевшие с той или иной национальностью. Такие люди по протоколам оказывались участниками монархических повстанческих организаций, правда, из Новосибирска поступило устное распоряжение в таких случаях в повестках для "тройки" не указывать национальность. В прошлом продавец или кустарь превращались в крупных торговцев или владельцев, бухгалтера - в царских чиновников, провокаторов и т.д. [...].
Вообще стиль работы части "чекистов" свелся к стремлению "свалить" крупных людей. Фабрикуя показания и принуждая подписывать их арестованных, многие "чекисты" включали в эти показания ответственных партийных и советских работников. Это считалось большой заслугой, и такие люди быстро "росли" и выдвигались на работе.
ГАРФ. Ф. Р-8131. Оп. 32. Д. 6329. Л. 12-16.
№ 3
Из совершенно секретного доклада Прокурору СССР
М.И. Панкратьеву и Главному военному прокурору РККА
Гаврилову о результатах проверки проведения массовых
операций в Туркмении.
23 сентября 1939 г.
[...] Массовые аресты аппаратом НКВД ТССР начали производиться с августа месяца 1937 г., т.е. с момента введения в действие приказа НКВД СССР № 00447 [...]. Когда весьма скудный оперативно-агентурный учет антисоветского элемента был исчерпан, необоснованные аресты начали проводиться в массовом порядке только лишь для выполнения лимитов, установленных Нодевым и Монаковым(. При
производстве этих арестов не принимались во внимание ни возраст, ни прошлая и ни настоящая деятельность человека. Достаточно было случайно оказаться на рынке и попасть под облаву, для того чтобы быть арестованным и подвергнутым допросу по обвинению в антисо-ветской деятельности - шпионаже, принадлежности к контрреволюци-онной организации и т.п.
Следствием по делам бывших сотрудников III отдела НКВД ТССР [...] установлено, что для выполнения лимитов работники III отдела неоднократно устраивали облавы на рынках в гг. Ашхабаде, Кызыл-Арвате, Мары и т.д. Во время этих облав арестовывались все, имеющие подозрительную внешность. Документы во время облав у задержанных не проверялись, а после ареста арестованный попадал на "конвейер", подвергался избиению и "давал" показания по заказу следователя [...]. Во время так называемых облав в феврале - мае месяце 1938 г. [...] было арестовано свыше 1200 человек, в подавляющей массе трудящихся, среди которых были члены партии, депутаты Советов и т. п. [...].
В феврале месяце 1938 г., впервые в НКВД ТССР, был введен так называемый "массовый конвейер". Несколько позже, ввиду исключительной эффективности такого способа допроса, "массовый конвейер" был введен и в других отделах наркомата [...]. "Массовый конвейер" состоял в том, что в специально отведенное помещение ставились лицом к стене десятки арестованных, которым специально назначенный дежурный по "конвейеру" не давал спать и ложиться до тех пор, пока они не согласятся дать показания, требуемые следователем. "Упорствующие" арестованные на "конвейере" подвергались также избиениям, заковыванию в наручники или связыванию. Установлено весьма большое количество случаев, когда арестованные выдерживались на "конвейере" по 30-40 суток без сна [...].
На этих "массовых конвейерах", или, как их еще называли, "конференциях", периодически устраивались поголовные избиения арестованных пьяными сотрудниками, доходившими до изуверства. Например, следствием установлено, что начальник отделения 5-го отдела Глотов неоднократно, в пьяном виде, с ватагой других сотрудников, являлся в помещение, где был организован "конвейер", и повальным избиением арестованных авиационным тросом добивался того, что почти все "сознавались" в шпионаже [...]. Садист Глотов дошел до того, что, издеваясь над арестованными, стоявшими на "конвейере", заставлял их под напев "барыни" танцевать, "подбадривая" тех, которые плохо танцевали, уколами раскаленного шила [...].
На конвейере в III отделе стояли женщины с грудными детьми, профессора и научные работники [...], и даже арестованные без санкции НКВД и Прокуратуры Союза официальные работники иранского и афганского консульств.
В Керкинском окружном отделе НКВД начальник отдела Лопухов и оперуполномоченный Овчаров систематически избивали арестованных, стоявших на "конвейере", причем, как показывает сам Овчаров, он, однажды напившись пьяным и разбив на головах арестованных две табуретки, добился в течение одного часа того, что все 15 человек арестованных сознались в шпионаже.
В дорожно-транспортном отделе ГУГБ НКВД Ашхабадской железной дороги сотрудники Алексеенко, Семендяев и другие, вымогая показания у арестованных, выщипывали или из бороды, или из головы волосы, подкалывали иголками пальцы, вырывали ногти на ногах и т.п.
Избиения арестованных очень часто заканчивались убийствами. Следствием установлено около 20 случаев убийств арестованных во время допросов как в отделах Наркомата внутренних дел ТССР, так и на периферии [...]. Для того чтобы скрыть убийства арестованных, в аппарате НКВД ТССР врачом санчасти Никитченко, который также принимал участие в истязаниях арестованных, составлялись фиктивные медицинские акты о смерти, а на периферии сотрудники сами, без участия врачей, составляли подложные акты, заверяя их печатями, выкраденными из лечебных учреждений. Иногда [...] на убитого фабриковалось фиктивное дело, докладывалось на "тройке", а затем на основании решения "тройки" о расстреле составлялся фиктивный акт о проведении приговора в исполнение.
Одним из самых возмутительных способов вымогательств показаний у арестованных, несомненно, являлся так называемый допрос "на яме". Сущность этого допроса [...] состояла в том, что арестованного, который, несмотря на применение "конвейера" и избиений, упорно не сознавался, следователи в числе осужденных к расстрелу вывозили за город к месту приведения в исполнение приговоров и, расстреливая в его присутствии осужденных, угрожая расстрелом ему самому, требовали, чтобы он сознался [...]. Такой допрос обычно заканчивался оговором десятков и даже сотен в большинстве ни в чем не повинных людей [...].
Низовые работники, будучи менее искушенными в провокациях, прибегали к более грубым подлогам. Они составляли протоколы допросов от имени не существующих в природе свидетелей и сами подписывали эти подложные протоколы; они составляли фиктивные протоколы обысков о якобы найденных крупных суммах денег, оружии и т. п.; они составляли подложные справки о социальном, имущественном положении обвиняемых, превращая колхозников, бывших бедняков и середняков, в кулаков, рабочих - в бывших белогвардейцев, участников антисоветских партий и т.д. [...].
Дела на обвиняемых, так называемых "антисоветчиков-одиночек", фабриковались сотнями, причем процесс фабрикации таких дел был весьма прост. Обычно для подтверждения "виновности" арестованного допрашивались два-три человека подставных свидетелей, которые никаких показаний по существу не давали, а подписывали протокол, заготовленный и сочиненный следователем; к делу приобщалась подложная справка о социальном происхождении обвиняемого, допрашивался обвиняемый, и дело направлялось на рассмотрение "тройки". Следствием по делам о нарушениях социалистической законности установлены сотни так называемых "штатных свидетелей", которые в результате угроз, обмана, а иногда за деньги давали по указке следователя на любого человека любые показания [...].
Особое внимание заслуживают групповые дела, сфабрикованные сотрудниками-провокаторами [...]. По делу о "греческой повстанческой организации в г. Ашхабаде" было арестовано 45 граждан - все греческое население г. Ашхабада [...]. Гнусный вымысел, положенный [...] в основу этой провокации, состоял в том, что проживающие в Ашхабаде 40-45 греков, в том числе подростки и старики, якобы собственными силами намеревались вступить в вооруженную борьбу с войсковыми частями, расположенными в г. Ашхабаде, разоружить и уничтожить эти части и свергнуть советскую власть. Практически это должно было бы произойти так: греки покупают в магазинах "Динамо" охотничье и мелкокалиберное оружие, затем, вооружившись мелкокалиберными винтовками и охотничьими ружьями, совершают нападение на милицию, разоружают ее и, вооружившись винтовками и револьверами, вступают в вооруженную борьбу со стрелковой дивизией и частями войск НКВД, расположенными в Ашхабаде [...]. Характер "показаний" арестованных участников повстанческих организаций, "их" план действий не нуждаются в комментариях [...].
Военный прокурор войск НКВД Туркменского
погранокруга военный юрист 1-го ранга Кошарский
ГАРФ. Ф. Р-8131. Оп. 37. Д. 145. Л. 49-84.
№ 4
Из протокола заседания парткома
завода "Дальдизель" в Хабаровске.
13 июня 1937 г.(
О.Б. Цапенко: Я очень долго думала о том, как старые большевики, прошедшие царские тюрьмы и работавшие с Владимиром Ильичом Лениным, могут оказаться врагами народа, - говорила перед началом обсуждения О.Б. Цапенко. - Очень много читала. Но ответов на мучащие меня вопросы так и не нашла. Я никак не могу понять, как это люди, которых я знала и кому беспредельно верила, встали по другую сторону баррикад.
Считаю, что в отношении старых большевиков и видных полководцев партия и Советская власть поступают незаслуженно, крайне жестоко. Поэтому я не могу состоять в партии, которая не может защитить свои самые уважаемые кадры [...].
- Вам что, их жалко?
- Это не то слово - "жалко". У меня не укладывается в голове, как на двадцатом году Советской власти у нас льется кровь ни в чем не повинных людей. За последние годы у нас больше расстреляли, чем за все годы существования Советской власти [...].
- К вредителям, диверсантам, шпионам типа Тухачевского, Якира, Путны и другим применяли высшую меру наказания. Вы и до сих пор считаете, что партия неправильно поступила, расстреляв их?
- По моему мнению, их можно было бы посадить в тюрьму, а расстреливать такое большое количество видных людей - это неверно. Возможно, что крайняя мера и была в какой-то мере необходима в первые годы Советской власти. Гражданская война, вероятно, не могла обойтись без физического уничтожения открытых врагов дела рабочего класса. А теперь, при социализме, нет надобности в физическом уничтожении людей.
- Как агитатор, вы разъяснили материалы процессов в школе?
- Я говорила людям так, как меня учила партия. А сейчас, поверьте мне, не могу этого делать, не в состоянии.
- Вы читали доклад Сталина о современном троцкизме?
- Да, читала и понимаю.
- Ваше мнение в отношении Зиновьева и Каменева? Правиль-но ли, что их расстреляли?
- Это были, по мнению печати, главные руководители правотроцкистской организации, и их, видимо, следовало строго наказать, а вот их единомышленников, по моему убеждению, не нужно было лишать жизни. Я не могу понять, что толкнуло Пятакова и других на вредительские действия, ведь их мы знали как преданнейших бойцов партии.
- Откуда ваш вывод, что расстреливают только старых большевиков?
- Это показывают материалы процессов. Я считаю, что вы, товарищ Утропов (секретарь парткома завода "Дальдизель". - О.В.), член партии с 1930 г., вы знаете, что Зиновьев, Каменев, Бухарин и другие большевики-ленинцы были замечательными людьми, руководителями нашей партии и Коминтерна. Их имена с уважением произносили во всем мире. Даже сейчас мало кто говорит о них, как о плохих людях.
- Товарищ Ленин вел борьбу со штрейкбрехерами Зиновьевым, Каменевым и другими. А вы их относите к его верным соратникам.
- Мы знаем из истории, что многие коммунисты в какое-то время колебались, ошибались, заблуждались. Но Владимир Ильич старался терпеливо переубедить их, сделать своими активными соратниками.
Реплика Власова: Каменева, Зиновьева и других держали в партии в надежде на то, что они исправятся. Но когда они оказались предателями и убийцами, их исключили из партии и поставили к стенке.
- Будучи активным членом партии, я долго колебалась и сомневалась в правильности жесточайшей репрессивной политики Советской власти, все искала ответы на мучавшие меня вопросы и не находила ответы. Поймите меня, товарищи, правильно. Сейчас я в партии не могу состоять, когда льется кровь недавних ее руководителей...
- Вам понятно, почему двурушничали Каменев, Зиновьев и другие троцкисты?
- Да, они всегда в своих действиях были последовательны.
- Чем занимались ваши родители?
- Отец до революции был художником и теперь работает в красноярской газете. Мама учительница.
- Как вы расцениваете то обстоятельство, что Томский, Гамарник и Лемберг застрелились?
- Они чувствовали: их все равно расстреляют. Поэтому и решились на отчаянный шаг.
- Знаете ли вы о том, что враги готовились расчленить Советский Союз?
- Я не понимаю, зачем это нужно было.
- Вы и сейчас не знаете, почему расстреляли Каменева, Зиновьева, Тухачевского, Примакова?
- Не знаю и не могу ничем объяснить. Но, по моему глубокому убеждению, меры физического уничтожения приводят к обратным результатам. Жертв становится все больше и больше. Вот на Амурской дороге расстреляли 100 человек. Разве все они враги?
- Вы колебались давно. Почему с сомнениями не обратились в партийную организацию?
- Я знала, что меня все равно исключат из партии. Я много читала и думала, но оправданий нынешней политики партии не нашла.
- Какого мнения придерживаются преподаватели вашей школы и о приговоре над Тухачевским и другими?
- Они считают приговор совершенно правильным.
- Какие у вас на сегодняшний день неясности?
- Я уверена, что методы борьбы Советской власти с инакомыслящими неверные. Я не могу оправдать и никогда не оправдаю физическое уничтожение людей.
- Верите ли вы признаниям Тухачевского и других его единомышленников?
- Может быть, они и правдивые, но наказания слишком суровы и не отвечают природе Советской власти, и не в духе заветов Ленина.
- Как вы понимаете расширение демократии?
- Расширение демократии я понимаю так, что сейчас нет необходимости в физическом уничтожении людей в таком масштабе. Массовыми расстрелами диктатуру пролетариата не укрепить. Расстрелов старых большевиков, рабочих, крестьян нам никогда не простит история [...].
Цит. по: Сутурин А. Дело краевого масштаба. Хабаровск, 1991. С. 68-71.
ГЛАВА ПЯТАЯ
ЛИХОЛЕТЬЕ ВОЙНЫ И ЗАКАТ СТАЛИНИЗМА.
1939-1956
№ 1
Совершенно секретный доклад народного комиссара
внутренних дел СССР Л.П. Берия И.В. Сталину.
5 марта 1940 г.
В лагерях для военнопленных НКВД СССР и в тюрьмах западных областей Украины и Белоруссии в настоящее время содержится большое количество бывших офицеров польской армии, бывших работников польской полиции и разведывательных органов, членов польских националистических к[онтр]р[еволюционных] партий, участников вскрытых к[онтр]р[еволюционных] повстанческих организаций, перебежчиков и др. Все они являются заклятыми врагами советской власти, преисполненными ненависти к советскому строю.
Военнопленные офицеры и полицейские, находясь в лагерях, пытаются продолжать к[онтр]р[еволюционную] работу, ведут антисоветскую агитацию. Каждый из них только и ждет освобождения, чтобы иметь возможность активно включиться в борьбу против советской власти.
Органами НКВД в западных областях Украины и Белоруссии вскрыт ряд к[онтр]р[еволюционных] повстанческих организаций. Во всех этих к[онтр]р[еволюционных] организациях активную руководящую роль играли бывшие офицеры бывшей польской армии, бывшие полицейские и жандармы. Среди задержанных перебежчиков и нарушителей госграницы также выявлено значительное количество лиц, которые являются участниками к[онтр]р[еволюционных] шпионских и повстанческих организаций.
В лагерях для военнопленных содержится всего (не считая солдат и унтер-офицерского cостава) 14 736 бывших офицеров, чиновников, помещиков, полицейских, жандармов, тюремщиков, "осадников" и разведчиков - по национальности свыше 97% поляки. Из них: генералов, полковников и подполковников - 295, майоров и капитанов - 2080, поручиков, подпоручиков и хорунжих - 6049, офицеров и младших командиров полиции, пограничной охраны и жандармерии - 1030, рядовых полицейских, жандармов, тюремщиков и разведчиков - 5138, чиновников, помещиков, ксендзов и "осадников" - 144. В тюрьмах западных областей Украины и Белоруссии всего содержится 18 632 арестованных (из них 10 685 поляков), в том числе: бывших офицеров - 1207, бывших полицейских, разведчиков и жандармов - 5141, шпионов и диверсантов 347, бывших помещиков, фабрикантов и чиновников - 465, членов различных к[онтр]р[еволюционных] и повстанческих организаций и разного к[онтр]р[еволюционного] элемента - 5345, перебежчиков - 6127. Исходя из того что все они являются закоренелыми, неисправимыми врагами советской власти, НКВД СССР считает необходимым:
I. Предложить НКВД СССР:
1) Дела о находящихся в лагерях для военнопленных 14 700 чело-век бывших польских офицеров, чиновников, помещиков, полицейских, разведчиков, жандармов, "осадников" и тюремщиков,
2) а также дела об арестованных и находящихся в тюрьмах западных областей Украины и Белоруссии в количестве 11 000 человек членов различных к[онтр]р[еволюционных] шпионских и диверсионных организаций, бывших помещиков, фабрикантов, бывших польских офицеров, чиновников и перебежчиков - рассмотреть в особом порядке, с применением к ним высшей меры наказания - расстрела.
II. Рассмотрение дел провести без вызова арестованных и без предъявления обвинения, постановления об окончании следствия и обвинительного заключения - в следующем порядке:
а) на лиц, находящихся в лагерях военнопленных, - по справкам, представляемым Управлением по делам военнопленных НКВД СССР,
б) на лиц арестованных - по справкам из дел, представляемых НКВД УССР и НКВД БССР.
III. Рассмотрение дел и вынесение решения возложить на "тройку" в составе тт. Меркулова, Кобулова и Баштакова (начальник 1-го спецотдела НКВД СССР).
Вопросы истории. 1993. № 1. С. 17-18.
№ 2
Из совершенно секретной записки председателя КГБ при
Совете Министров СССР А.Н. Шелепина Н.С. Хрущеву.
9 марта 1965 г.
В Комитете государственной безопасности при Совете Министров СССР с 1940 г. хранятся учетные дела и другие материалы на расстрелянных в том же году пленных и интернированных офицеров, жандармов, полицейских, "осадников", помещиков и т.п. лиц бывшей буржуазной Польши. Всего по решениям специальной "тройки" НКВД СССР было расстреляно 21 857 человек, из них: в Катынском лесу (Смоленская область) - 4421 человек, в Старобельском лагере близ Харькова - 3820 человек, в Осташковском лагере (Калининская область) - 6311 человек и 7305 человек были расстреляны в других лагерях и тюрьмах Западной Украины и Западной Белоруссии.
Вся операция по ликвидации указанных лиц проводилась на основании Постановления ЦК КПСС от 5 марта 1940 г. Все они были осуждены к высшей мере наказания по учетным делам, заведенным на них, как на военнопленных и интернированных, в 1939 г.
С момента проведения названной операции, т.е. с 1940 г., никаких справок по этим делам никому не выдавалось и все дела в количестве 21 857 хранятся в опечатанном помещении.
Для советских органов все эти дела не представляют ни оперативного интереса, ни исторической ценности. Вряд ли они могут представлять действительный интерес для наших польских друзей. Наоборот, какая-либо непредвиденная случайность может привести к расконспирации проведенной операции со всеми нежелательными для нашего государства последствиями. Тем более что в отношении расстрелянных в Катынском лесу существует официальная версия, подтвержденная произведенным по инициативе советских органов власти в 1944 г. расследованием комиссии, именовавшейся "Специальная комиссия по установлению и расследованию расстрела немецко-фашистскими захватчиками в Катынском лесу военнопленных польских офицеров".
Согласно выводам этой комиссии, все ликвидированные там поляки считаются уничтоженными немецкими оккупантами. Материалы расследования в тот период широко освещались в советской и зарубежной печати. Выводы комиссии прочно укрепились в международном общественном мнении.
Исходя из изложенного, представляется целесообразным уничтожить все учетные дела на лиц, расстрелянных в 1940 г. по названной выше операции [...].
Вопросы истории. 1993. № 1. С. 20-21.
№ 3
Совершенно секретная справка заместителя начальника
управления особыми отделами НКВД СССР
С.Р. Мильштейна Л.П. Берии.
Октябрь 1941 г.
С начала войны по 10 октября с.г. особыми отделами НКВД и заградительными отрядами войск НКВД по охране тыла задержано 657 364 военнослужащих, отставших от своих частей и бежавших с фронта. Из них оперативными заслонами особых отделов задержано 249 969 человек и заградительными отрядами войск НКВД по охране тыла - 407 395 военнослужащих. Из числа задержанных особыми отделами арестовано 25 878 человек, остальные 632 486 человек сформированы в части и вновь направлены на фронт.
В числе арестованных особыми отделами: шпионов - 1505, диверсантов 308, изменников - 2621, трусов и паникеров - 2643, дезертиров - 8772, распространителей провокационных слухов - 3987, самострельщиков - 1671, других - 4571. Всего: 25 878.
По постановлениям особых отделов и по приговорам военных трибуналов расстреляно 10 201 человек, из них расстреляно перед строем 3321 человек.
По фронтам эти данные распределяются:
Ленинградский: арестовано - 1044, расстреляно - 854, расстреляно перед строем - 430. Карельский: арестовано - 468, расстреляно - 263, расстреляно перед строем - 132. Северный: арестовано - 1683, расстреляно - 933, расстреляно перед строем - 280. Северо
Западный: арестовано - 3440, расстреляно - 1600, расстреляно перед строем - 730. Западный: арестовано - 4013, расстреляно - 2136, расстреляно перед строем - 556. Юго-Западный: арестовано - 3249, расстреляно - 868, расстреляно перед строем - 280. Южный: арестовано - 3599, расстреляно - 919, расстреляно перед строем - 191. Брянский: арестовано - 799, расстреляно 389, расстреляно перед строем - 107. Центральный: арестовано - 686, расстреляно- 346, расстреляно перед строем - 234. Резервные армии: арестовано - 2516, расстреляно - 894, расстреляно перед строем - 157.
Центральный архив ФСБ РФ.
Коллекция документов.
№ 4
Из совершенно секретного спецсообщения
начальника УНКГБ по Пензенской области
полковника госбезопасности Николаева
секретарю Пензенского обкома ВКП(б) Морщинину.
28 июня 1943 г.
За последнее время среди верующих слоев населения распространились настроения за открытие церквей. В мае с.г. бродячий епископ Филарет (Волокитин Х.Т.) установил связь с активными церковниками в г. Пензе и районах области, распространил слух, что он направлен в Пензу митрополитом Сергием, от которого якобы имеет полномочия на открытие церкви. Собрал более 1000 подписей верующих и возбудил ходатайство об открытии церкви в Пензе. Бывший председатель церковного совета Митрофаньевской церкви г. Пензы Никифоров в мае с.г. возбудил ходатайство перед горисполкомом об открытии в Пензе второй церкви. Свое ходатайство обосновывал тем, что к нему обращались более 300 человек верующих, которые желают открыть церковь. В селе Ершово Поимского р[айо]на бывший дьякон Литкин организовал сбор подписей среди верующих граждан, оформив это соответствующим заявлением и возбудив ходатайство об открытии церкви. В Мышешейском р[айо]не бывшая монашка Шофина 12 июля с.г. обходила граждан села Старая Норка, спрашивая их, верующие они или нет и желают ли они открыть церковь. В Сердобском р[айо]не группа верующих в количестве 50-60 человек дважды приходили организованно к зданию райисполкома с коллективной просьбой открыть церковь. Там же активный церковник Титов ведет работу среди верующих села Студенки об открытии церкви. Верующие из сел Евлашево и Комаровки Кузнецкого района также возбудили ходатайство об открытии церквей.
30 мая с.г. в селе Николо-Азясь Мокшанского района группа церковников после моления на квартире Колчиной направилась к церкви с целью осмотреть, пригодна ли она для исполнения церковных обрядов.
[...] В области существуют нелегальные и полуофициальные группы церковно-сектантского элемента, который, собираясь на частных квартирах, осуществляет моления. В Лопатинском районе активная церковница Воинова систематически устраивает сборища церковников у себя на квартире, на которых читают церковные стихи и молятся. В Демьяновском р[айо]не, в селах Монастырское, Красный Восток, Дубровка и др., существуют нелегальные сектантские группы... Аналогичные группы церковников и сектантов, собирающиеся на нелегальные моления, имеются в Даниловском, Башмаковском, Сосновоборском, Городущенском, Каменском, Н.-Пестровском, Вадинском, Бековском районах и г. Кузнецке. Всего по районам области зафиксировано 20 таких групп.
Установлен ряд случаев, когда верующие организуют групповые выходы на молебствия с просьбой о ниспослании дождя, урожая и т.д. [...]. В Шемышейском р[айо]не у источника, называемого "семь ключей" (по преданию верующих, является "святым" источником), находящегося в поле у села Дубровка, верующими, преимущественно женщинами, организовывались религиозные сборища [...], которые приурочивались к религиозным праздникам.
В мае с.г. имел место случай, когда массовое религиозное сборище использовал антисоветский элемент. З0 мая с.г. в селе Николо-Азясь Мокшанского р[айо]на толпа церковников в количестве 30 человек после моления на дому организовала шествие по селу с иконами, церковными песнопениями и, проходя по селу, собрала толпу свыше 1000 человек. Во время шествия и моления кликуша Потапова якобы в припадке религиозного экстаза начала производить антисоветские выкрики, направленные против колхозов.
Наличие фактов активизации верующих слоев населения говорит прежде всего об отсутствии массовой партийно-воспитательной работы среди населения, объясняется прекращением работы радиоузлов в ряде районов области, запоздалым и редким доставлением газет в колхозы и бригады. Этим пользуется бродячий элемент, который под видом больных, юродивых, странников выдает себя за "святых" и прозорливых людей, призывает к молению и открытию церквей, распространяет всевозможные слухи. Особое влияние на религиозно настроенную толпу оказывают бродячие попы, монахи, появившиеся в последнее время в области после отбытия сроков наказания и высланные из различных городов. Например, Волокитин Х.Т., бывший священник, в прошлом судим за контрреволюционные преступления, бежал из лагеря, проживал в Москве, оттуда выслан в 1941 г. Калинин И.В., бывший дьякон, дважды судим за антисоветскую деятельность [...], Марушин А.Г., бывший священник, ведет бродячий образ жизни, распространяет слухи о якобы состоявшемся решении Советского правительства об открытии церквей.
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 181. Л. 10-11.
№ 5
Из письма секретаря Ярославского обкома ВКП(б)
А. Ларионова секретарю ЦК ВКП(б) Г. Маленкову.
5 мая 1945 г.
[...] Управлением НКГБ Ярославской области в г. Переславле разрабатывалась антисоветская группа, участники которой ставили перед собой задачу, - ведение организованной борьбы с ЦК ВКП(б) и советской властью, проводили профашистскую агитацию, распространяли провокационные слухи. Разработкой было установлено,
что объект дела подготовляет выпуск антисоветских листовок с призывом к уничтожению советской власти, распространение листовки ими приурочивалось к празднованию 1 Мая. По полученным агентурным данным, набор и печатание листовок должен был производить один из основных объектов дела - заведующий типографией фабрики "Красное эхо" Вагин Иван Дмитриевич, 1887 г. рождения, проживающий в г. Переславле. B результате проведенных агентурно-оперативных мероприятий областным управлением НКГБ ночью, 25 апреля с.г. Вагин был задержан в момент печатания листовок в типографии фабрики "Красное эхо", где было обнаружено и изъято 13 отпечатанных им контрреволюционных листовок, 94 листа чистой бумаги, соответствующей формату листовки, а также набор шрифта с текстом последней. Областным Управлением НКГБ указанная группа арестована. Один экземпляр листовки прилагается:
ОБРАЩЕНИЕ К ИНВАЛИДАМ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ
Довольно тирании Ваших жен и детей! Довольно издевок Ваших советских палачей. Хватит издеваться над Вами - изуродованными Советами. Гоните негодяев - представителей областного комитета партии большевиков! Долой колхозы! Долой советскую власть! Да здравствует наш свободный, мужественный, великий народ! Да здравствует партия социалистов-революционеров (партия крестьян)!
КОМИТЕТ
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 310. Л. 28-29.
№ 6
Из справки секретаря Краснопресненского
райкома ВКП(б) г. Москвы Ликовенкова
первому секретарю МК
и МГК ВКП(б) Г.М. Попову.
Июль 1945 г.
О выступлении т. Шагинян М.С. на партийном собрании
Союза советских писателей
21 июля 1945 г. проходило партийное собрание Союза советских писателей: об итогах пятого пленума РК ВКП(б) "О результатах приема в ВКП(б) за первое полугодие 1945 г. и воспитательной
работе с коммунистами в Краснопресненской районной партийной организации". На этом партийном собрании в прениях выступила член ВКП(б) с 1942 г. Шагинян М.С., которая, не останавливаясь на работе партийной организации, высказала следующее:
"Внимание! Я расскажу жуткие вещи, что у нас творятся!
Я была на Урале, там 15 000 рабочих Кировскогo завода взбунтовались, бунт самый настоящий, потому что плохие условия. Об этом узнали райкомы и обком ВКП(б) только тогда, когда наехали во время бунта. Директор на заводе не был два месяца. После этого бунта он отпустил 2 млн рублей на благоустройство. Инвалидов Великой Отечественной войны кормят болтушкой. Они голодают. На заводах работает много детворы, детвору эксплуатируют, истощают, обрекают..."
[...] Продолжая далее, говорит: "Я была на Алтае, а там что делается, ужас. Обкомы, райкомы обжираются, жрут пайки рабочих, а рабочие голодают, ходят как тени, усталые, истощенные. Где же ленинское учение, где Сталинская конституция?"
Продолжая далее, она говорит: "Я была по Куйбышевской дороге. Покажу возмутительные дела, что делают генералы [...]. Входит в мягкий вагон генерал в сопровождении другого военного (вы ведь знаете, что мы, писатели, ездим в мягких вагонах), проверяя документы, видят молодую женщину и предлагают ей освободить место для генерала. Разве это терпимо? Рядом сидел раненый подполковник, освобождает место генералу. Где это видано, что это делается? [...] При этом при всем у нас много пишут похвалы. Вот куда надо смотреть, вот о чем надо писать нам, писателям".
Возмутительное и непартийное выступление Шагинян вместо осуждения находит поддержку у некоторой (небольшой) части коммунистов, которая ей аплодирует.
[...] Выступление т. Поликарпова(, показавшего недостатки в работе парторганизации и отдельных коммунистов, особенно в работе над собой, по изучению теории и иcтоpии большевистской партии и давшего оценку выступлению Шагинян как неправильному и непартийному, не нашло единодушной поддержки всей парторганизации. Некоторая часть коммунистов осталась при своем мнении, разделяя точку зрения Шагинян. О чем говорит выступление после т. Поликарпова коммуниста Родова, который говорит: "Выступление Шагинян является призывом к нам, писателям, как писать и о чем писать, а т. Поликарпов ее неправильно понял" [...].
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 310. Л. 29-30.
№ 7
Из совершенно секретного доклада министра
госбезопасности СССР В.С. Абакумова И.В. Сталину.
17 июля 1947 г.
Докладываю о сложившейся в органах МГБ практике ведения следствия по делам о шпионах, диверсантах, террористах и участниках антисоветского подполья.
1. Перед арестом преступника предусматриваются мероприятия, обеспечивающие внезапность производства ареста, в целях:
а) предупреждения побега или самоубийства;
б) недопущения попытки поставить в известность сообщников;
в) предотвращения уничтожения уликовых данных.
При аресте важного государственного преступника, когда необходимо скрыть его арест от окружающих или невозможно одновременно произвести арест его сообщников, чтобы не спугнуть их и не дать им возможности улизнуть от ответственности или уничтожить уликовые данные, производится секретный арест на улице или при каких-либо других специально придуманных обстоятельствах.
2. При аресте преступника изымаются:
а) личные документы;
б) переписка, фотоснимки, записи адресов и телефонов, по которым можно изучить круг и характер личных связей арестованного;
в) множительные аппараты, средства тайнописи, пароли, шифры, коды, оружие, взрывчатые, отравляющие и ядовитые вещества;
г) секретные и официальные документы, не подлежащие хранению на квартире;
д) антисоветские листовки, платформы, книги, дневники, письма и другие документы, которые могут помочь в изобличении преступника.
Для захвата связей преступника в необходимых случаях на квартире арестованного как во время операции по аресту, так и после ее организуется чекистская засада, которая, находясь там, впускает в квартиру всех пришедших и в последующем оперативно их проверяет.
В ряде случаев аресты проводятся с участием оперативного работника, который вел разработку преступника до его ареста, и следователя, которому поручено вести следствие, с тем чтобы они, зная особенности дела, могли обнаружить во время обыска уликовые материалы для использования их в разоблачении преступника.
Во всех случаях совершения террористических актов и диверсий, появления антисоветских листовок, хищения и пропажи особо важных государственных секретных документов следователь и оперативные работники выезжают для личного осмотра и фотографирования места происшествия, обнаружения следов и доказательств преступления, выявляют всех очевидцев для их допроса и немедленно принимают меры к поимке преступников. Производятся секретные обыски, выемки и фотографирование документов, изобличающих арестованных в совершенных ими преступлениях. Такие мероприятия производятся, главным образом, в тех случаях, когда обстановка не позволяет произвести гласный обыск. Например, на квартире у иностранного разведчика, пользующегося правом экстерриториальности.
В необходимых случаях еще до ареста преступник секретно фотографируется со своими шпионскими и вражескими связями, с тем чтобы во время допроса этими документами изобличить его в практической преступной деятельности.
3. Следователь, принявший дело к производству, тщательно изучает все имеющиеся агентурные, следственные и иные материалы, послужившие основанием к аресту, а также вещественные доказательства, личные документы, переписку и другие предметы, изъятые при обыске, в целях использования всех этих данных в следствии. Специально проверяется одежда арестованных, а также изъятые у них при обыске подозрительные вещи с целью обнаружения тайников.
При аресте переброшенных на территорию СССР иностранными разведками шпионов, диверсантов и террористов изъятые у них документы и подозрительные записи проверяются в специальных лабораториях МГБ для обнаружения тайнописи, условных знаков, паролей, а также установления, не пропитаны ли документы отравляющими или ядовитыми веществами.
4. При допросе арестованного следователь стремится добиться получения от него правдивых и откровенных показаний, имея в виду не только установление вины самого арестованного, но и разоблачение всех его преступных связей, а также лиц, направлявших его преступную деятельность, и их вражеские замыслы. С этой целью следователь на первых допросах предлагает арестованному рассказать откровенно о всех совершенных преступлениях против советской власти и выдать все свои преступные связи, не предъявляя в течение некоторого времени, определяемого интересами следствия, имеющихся против него уликовых материалов. При этом следователь изучает характер арестованного, стараясь в одном случае расположить его к себе облегчением режима содержания в тюрьме, организацией продуктовых передач от родственников, разрешением чтения книг, удлинением прогулок и т.п.; в другом случае - усилить нажим на арестованного, предупреждая его о строгой ответственности за совершенное им преступление в случае непризнания вины; в третьем случае - применить метод убеждения, с использованием религиозных убеждений арестованного, семейных и личных привязанностей, самолюбия, тщеславия и т.д.
Когда арестованный не дает откровенных показаний и увертывается от прямых и правдивых ответов на поставленные вопросы, следователь, в целях нажима на арестованного, использует имеющиеся в распоряжении органов МГБ компрометирующие данные из прошлой жизни и деятельности арестованного, которые последний скрывает.
Иногда, для того чтобы перехитрить арестованного и создать у него впечатление, что органам МГБ все известно о нем, следователь напоминает арестованному отдельные интимные подробности из его личной жизни, пороки, которые он скрывает от окружающих, и др. [...].
7. В отношении арестованных, которые упорно сопротивляются требованиям следствия, ведут себя провокационно и всякими способами стараются затянуть следствие либо сбить его с правильного пути, применяются строгие меры режима содержания под стражей. К этим мерам относятся:
а) перевод в тюрьму с более жестким режимом, где сокращены часы сна и ухудшено содержание арестованного в смысле питания и других бытовых нужд;
б) помещение в одиночную камеру;
в) лишение прогулок, продуктовых передач и права чтения книг;
г) водворение в карцер сроком до 20 суток.
Примечание. В карцере, кроме привинченного к полу табурета и койки без постельных принадлежностей, другого оборудования не имеется; койка для сна предоставляется на шесть часов в сутки; заключенным, содержащимся в карцере, выдается на сутки только 300 г хлеба и кипяток и один раз в три дня горячая пища; курение в карцере запрещено.
8. B отношении изобличенных следствием шпионов, диверсантов, террористов и других активных врагов советского народа, которые нагло отказываются выдать своих сообщников и не дают показаний о своей преступной деятельности, органы МГБ, в соответствии с указанием ЦК ВКП(б) от 10 января 1939 г., применяют меры физического воздействия [...].
Источник. 1994. № 6. С. 112-114.
№ 8
Из совершенно секретной информации об участии
заместителя министра иностранных дел Белорусской ССР В.И. Формашева в инциденте, произошедшем
в колхозе "Коммунизм" Минской области.
9 мая 1949 г.
[...] По сообщению МГБ БССР, Формашев Вячеслав Иванович, будучи заместителем министра иностранных дел БССР, в июне месяце 1947 г. провалил план мероприятий Совета Министров Белорусской ССР по посещению иностранными корреспондентами одного из колхозов Логойского района Белорусской ССР. Корреспондентам по этому плану должны были показать колхоз имени Сталина Логойского района Минской области, в котором были проведены соответствующие мероприятия по их встрече. Однако, вопреки этому плану, исполняющий обязанности заместителя министра иностранных дел БССР Формашев 25 июня 1947 г. повез иностранцев в другой и самый отсталый колхоз "Коммунизм" Логойского района. По приезде в колхоз "Коммунизм" корреспондентов встретил председатель колхоза Римша Антон, который по своему внешнему виду был грязный, оборванный и босиком. Римша пригласил всех приехавших в свою квартиру, находившуюся в крайне антисанитарном состоянии, вследствие чего иностранцы не пожелали остановиться в ней и сразу же вышли на улицу, где и происходила их беседа с председателем колхоза. На поставленные корреспондентами вопросы о материальном и бытовом положении колхозников председатель колхоза Римша ответил, что колхозники в прошлом году на трудодень получили только по 180 г ржи и больше ничего и что население испытывает большие материальные затруднения. Вокруг иностранцев собралось большое количество колхозников, и некоторые из них выкрикивали, что они не имеют хлеба, варят и едят траву, что живут очень плохо и т.п. Перед отъездом иностранцев их обступила толпа колхозников, которые кричали и жаловались, что пухнут с голода, едят хлеб из травы, а одна колхозница подошла к корреспонденту газеты "Нью-Йорк трибюн" Нисману и показала ему лепешку, приготовленную из картошки с травой, заявив, что колхозники питаются таким хлебом. Таким образом, по существу, Формашевым сознательно была допущена провокационная вылазка отдельных антисоветски настроенных колхозников перед иностранцами с целью дискредитации колхозного строя.
Бюро ЦК КП(б) Белоруссии объявило Формашеву выговор со снятием с должности заместителя министра иностранных дел БССР [...].
Старший референт 2-го сектора отдела кадров
Комитета информации МИД СССР В. Алексеев
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 118. Д. 409. Л. 138-139.
№ 9
Из обращения молодежи г. Валуйки Курской области
в редакцию газеты "Комсомольская правда".
Июнь 1949 г.
Дорогая редакция! От имени многих десятков учащейся и трудовой молодежи г. Валуйки решили обратиться к вам мы - ученики-студенты медшколы, педучилища, с[пециальной] ш[колы] № 1, школы комбайнеров и вечерней школы с просьбой о помощи, и притом о немедленной.
Вот уже вторую неделю, как не только мы, а и все граждане города не имеем хлеба. Ходим впроголодь, хоть [милостыню] проси. Выпекать хлеба в городе начали очень мало, в городе один магазин, у него собираются тысячи народу, достать хлеба невозможно, так как там душат один другого и привозят 200-250 буханок. Народ ругается бранными словами и на правительство, и на Сталина, что никак нет у нас жизни. Говорят, что война скоро будет, поэтому запас делают. На базаре ничего не купишь, все вздорожало в 20 раз, жуть, что делается, как в пекле мы живем. И вот у нас учат, что идем к зажиточной и культурной жизни, о том, что у нас забота о человека, а на самом [деле] не разберешь - одни беспорядки да издевательства. Какое ученье на ум пойдет, если голодный. Сколько героев соц[иалистического] труда, какие урожаи снимают, а мы голодаем. Мы спросили, долго ли будет так, в РК ВЛКСМ, а секретарь РК Павлов говорит: "Я сам никак хлеба не достану, помогать надо Китаю, до нового урожая потерпеть надо". Мы так и не вынесем, на базаре 20 руб. буханка из-под полы. Разве мы в силах купить? В чем дело, дорогая редакция, почему нет хлеба, неужели мы такие бедные? Старики говорят, что раньше никогда и не думали о хлебе, его было как навозу, почему сейчас, при колхозном строе, при хороших урожаях, и нет хлеба? Где причина? Объясните и помогите. Мы, комсомольцы, болеем душой и о народе, о своих отцах и матерях. Когда посмотришь со стороны, что делается за хлебом, и думаешь, если бы тут был американец, сейчас бы, наверное, на весь мир по радио сообщил, что у нас нет хуже в мире. Местные власти не обращают никакого внимания. Нет заботы о народе, люди на глазах мучаются, голодают, а они холодком смотрят на это.
Дорогая редакция! Вы имеете силу. Помогите народу и молодежи. Неужели мы не достойны заботы? Через министерство добейтесь, чтоб г. Валуйки имел хлеб. Народ у нас мучается. Мы, молодежь, форменным образом голодаем. Учеба на ум не идет, а тут экзамены. Просто какое-то вредительство. Просим вас [...] похлопочите, чтобы Валуйки снабдили хлебом. Ибо районные и областные власти не внемлют обращению. Жуть, что делается. Ребята деревенские привозят из дому хлеб, сманивают девушек, те им отдаются, теряя свою честность. В педучилище ученик Сергеев двух девушек использовал за хлеб, об этом знают немногие, вот что делается в захолустном городке Валуйки. Дорогая редакция, убедительно просим вас принять самые срочные меры. Будем очень вам благодарны. А ведь мы просим то, что в социалистическом обществе должно быть в избытке. Помогите нам в хлебе. Дайте нам хлеба. Ждем вашей чуткой помощи [...].
Аглоткова, Андреева и др.
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 118. Д. 435. Л. 40-41.
№ 10
Совершенно секретное письмо
В.С. Абакумова Г.М. Маленкову.
26 августа 1949 г.
В МГБ СССР поступили данные о том, что Переселенческое управление при Совете Министров РСФСР 7 декабря 1948 г. направило в переселенческие отделы при краевых и областных исполкомах Советов депутатов трудящихся директиву за № 366с, имеющую своей целью усиление работы по розыску за границей и репатриации в СССР советских граждан. В этой директиве предлагалось через советский и колхозный актив выявить в городах и сельских местностях лиц, которым известны адреса своих родственников и знакомых, до сих пор не возвратившихся в Советский Союза, с тем чтобы получить от этих лиц письма за границу с призывом о возвращении на родину. Кроме того, предлагалось получить письма за границу от репатриантов, прибывших на территорию края-области. В дополнение к этим указаниям Переселенческое управление 27 апреля т.г. за № 26с и открытой телеграммой № 160 потребовало от переселенческих отделов усиления работы по выполнению своей директивы № 366с, вновь обязывая организовать получение от каждого лица, возвратившегося в Советский Союз, не менее двух писем к родственникам и знакомым за границу. По имеющимся данным, переселенческий отдел Ставропольского крайисполкома, в свою очередь, разослал аналогичные указания райисполкомам.
МГБ СССР считает, что подобная организация переписки с находящимися за границей советскими гражданами, носящая массовый характер, может способствовать шпионским элементам в установлении связи с заграницей.
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 118. Д. 536. Л. 149-150.
№ 11
Из анонимного письма бывшего военнопленного
И.В. Сталину.
12 января 1950 г.
Иосиф Виссарионович! Прошу уделить внимание данному письму, которое дает справедливый очерк жизни граждан СССР, бывших в плену в Германии. Ураган войны, пронесшийся по нашей территории, оставил после себя много до сих пор не исчезнувших следов. Одни остались калеками, другие - сиротами, многие лишились крова, а те, которые побывали в плену, количество которых [...] исчисляется миллионами, остались навек изуродованными в своих правах. [...] Бывший военнопленный не может наравне с другими жить общественной жизнью [...]. Бывший военнопленный не может поступить на производство, связанное с военной отраслью [...], не может вступить в партию [...], всюду преследуется органами контрразведки и в большинстве случаев [...] заканчивает свою карьеру заключением. [...] При опросах контрразведки часто проявляются грубости, оскорбления, связанные с упреками: "не хотели воевать", "продались" и т.д. Но убедившись в честности некоторых товарищей, их призывают на работу в контрразведку с подписанием текста о неразглашении тайны [...]. В чем же заключается работа? [...] Дается задание узнать все о бывшем военнопленном и доложить все оперуполномоченному. На это дается задание и устанавливается срок.
К чему все это дело привело (я говорю про военнопленных, большинство которых после освобождения попали в строительные батальоны)? [...] В одном батальоне таких тайных поверенных насчитывается до 20-30 человек. [...] При получении [...] задания дают работать с тем лицом, а я прекрасно знаю, что это лицо работает надо мной, потому что между собой уже знаем друг друга, и что мы является ушами контрразведки. Сказать об этом уполномоченному мы не можем, так как за разглашение тайны будем судимы вне суда. И поэтому договариваемся друг с другом: ты говори обо мне то, а я о тебе скажу это. И так мы оба оправданы. [...] Такой метод очень несправедлив. Часто бывает по злобе вызывают товарища на антисоветский разговор, а затем этот разговор докладывается оперуполномоченному, и человеку [...] приписывают политику и судят.
В [...] честности моей можете убедиться наведением справок, сколько судимо солдат по военно-строительным батальонам в гг. Каунасе, Калининграде, Советске, Риге и др. [...] Чем все эти заключения вызваны? В большинстве случаев этими тайными работниками и тем душевным давлением, проистекающим из-за напоминания контрразведки о том, что ты пленный или репатриированный. Человек становится безразличным ко всему, ему все равно, за что быть судимым, лишь бы быстрее дело развязалось. Временами становится трудно жить.
Неужели нельзя дать права бывшим военнопленным наравне со всеми гражданами СССР? Кто виновен в таком большом количестве пленных? [...] С сожалением, но приходится сказать, Иосиф Виссарионович, большинство пленных недовольны своей судьбой.
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 118. Д. 727. Л. 92-95.
№ 12
Из письма О.М. Коломоец (Горобец)
в редакцию газеты "Известия".
Июль 1990 г.
Уважаемая редакция! Обращаюсь к вам с большой просьбой и душевной болью. Очень прошу не отклонять письмо и дать мне ответ, являюсь ли я ветераном войны и могу ли пользоваться льготами или нет.
Я, Коломоец Ольга Михайловна, родилась в с. Оректополь Покровского района Днепропетровской области. В 1941 г., когда началась война, мне было неполных 12 лет. Отца забрали на фронт. Брат проходил срочную службу и тоже попал на фронт. Мама осталась с тремя детьми. В начале октября 1941 г. в наше село пришли немецкие войска. Те, кто предал свой народ и работал на оккупантов, все время запугивали мою маму тем, что у нее сын и муж воюют против власти. Немцы гоняли нас на всякие работы, особенно зимой - расчищать дороги. В 1942 г. старших детей, в том числе и мою сестру, угнали в Германию. Это было страшное зрелище. Крик, слезы, обмороки. Мама моя после этого очень заболела, и мы с младшей сестрой жили, как могли. В октябре 1943 г. Советская Армия нас освободила. Это была несказанная радость. Но позже оказалось, что особенно радоваться было нечему. Мои мучения только начинались. Меня и таких, как я, детей послали в госпиталь в Покровский район. Там я работала няней. Может, и неприятно это вам читать, но верьте все это было. Я таскала червей из-под гипса, клопов, выносила утки. Я смотрела на человеческие мучения и страдания. Видела, как умирали от ран и вешались сами. Потом госпиталь уехал, нас отправили домой. Дома с нами тоже не нянчились. Мы делали все. Наши руки заменяли мужчин. И наши же руки - это были главные машины и механизмы в колхозе.
В 1944 г. мы получили извещение о смерти отца. После этого мы стали совсем беззащитные, никому ненужные. За что воевал мой отец, я не знаю. После извещения о смерти отца пришла еще одна повестка из военкомата. Мне, как военнообязанной, предписывалось явиться в военкомат, пройти медкомиссию, и выезд назначен на 2 октября 1944 г. Нас привезли в Кривой Рог, в управление им. Ильича, определили в школу ФЗО № 39. Вот здесь я увидела самый настоящий концлагерь. Нас было 120 человек. Мы были голодные, раздетые. Военрук выстраивал босых, искал самую большую лужу и грязь и гонял нас там, заставляя ложиться и вставать. При этом он кричал: "Запевай "Идет война народная"".
Нас поднимали в 6 утра, и процедура военного обучения длилась до 8.00. Потом строем нас вели на шахту. Шахты были разрушены, затоплены. Но, несмотря ни на что, мы там работали. Мы не знали страха. Нам всем хотелось умереть. Мы не могли так жить. А ведь нам было по 13-15 лет. После работы снова обучали военному делу.
Провинившимся давали 3-5 суток карцера. Были такие дети, которые не выдерживали этого ада. Ели смолу, мыло, лишь бы заболеть. А два парня сбежали, но их возвратили, и перед нами, испуганными детьми, сделали показательный суд. Судил их военный трибунал. Им дали по пять лет штрафбата. А им всего по 14 лет было. Так я их дальнейшую судьбу и не знаю. Пробыли мы в этом "концлагере" восемь месяцев - с 2 октября 1944 г. по 20 мая 1945 г. Когда окончилась война, нас распределили по шахтам и сказали, что мы, как военнообязанные, должны отработать по четыре года. Шахта - это тот самый фронт. Так что, для кого война окончилась, а для меня она продолжалась еще восемь лет. Особенно были страшные четыре первых года. Шахты, я уже говорила, затоплены, разрушены. Никакой техники безопасности. Я работала вместе с теми, кто остался по брони, и с теми, кто провинился. Специальность тогда не имела значения, работали на всех местах - от бур-щика до откатчика. Электроэнергию отключали через каждый час. Нас под землей топило, дважды меня засыпало в забоях. При мне убило семь человек. Конечно, не описать всего страха и страдания в эти годы.
Все, кто пришел с войны, уже жили со своими семьями. Все дети, чьи отцы поприходили с фронта, уехали домой. Отцы дали им вызов. Потому что уйти из шахты мы могли только по особому вызову. А я и мама страдали при немцах, страдали и при наших, потому что у нас не было никакой защиты.
Итак, вместо четырех лет я проработала в шахте восемь лет. Мне не дали уволиться. Не было кому работать в этом аду. Никто не хотел идти под землю.
Хотя и было неимоверно трудно работать, но я была одной из передовых работников по управлению. Я была стахановка, награждена медалью "Победитель соцсоревнования" (по управлению награждено было всего трое человек). Тогда такие награды значили много. Взята на персональный учет по Министерству черной металлургии за подписью тогдашнего министра черной металлургии т. Тевосяна. Много было грамот, поощрений. Я работала, не жалея своих сил, не обращая внимания на свое здоровье.
Тогда же я вышла замуж за парня, работающего на шахте по брони. В 1952 г. у меня родился сын, и я уволилась с шахты. А в 1956 г. меня постигло новое несчастье - муж попал под поезд. Ему ампутировали ноги, и остался он калекой. Пришлось носить его на плечах. 27 лет я прожила с ним после того, как он стал инвалидом. Все эти годы я работала в зависимости от его здоровья. Часто увольнялась, так как надо было ухаживать за больным мужем. Перед тем как он умер, я два года не работала по той же причине.
Сейчас я на пенсии, но я не ветеран войны и не ветеран труда. Оказывается, я ничего не сделала для своей страны. А то, что я страдала с самого детства, отдала все силы и здоровье для работы, - это не считается. Не считается и то, что сейчас у меня отнимают
ся руки и ноги. При своем здоровье я вынуждена выстаивать в оче-редях за продуктами, смотреть на эту злобу и ненависть людей друг к другу.
Все, у кого есть военная книжка, идут с гордо поднятой головой. Но если по справедливости, я же призвана военкоматом и, наверное, не меньше смотрела смерти в глаза, чем ветераны войны, а может, и больше некоторых. Причем в такие молодые годы.
Что меня побудило к вам обратиться? На днях я слушала местное радио. Называли наше управление им. Ильича. И говорили о самоотверженном труде шахтеров в послевоенное время. Назвали две фамилии - одного парня с нашего управления и мою (девичья фамилия моя - Горобец).
В этом письме десятая доля моих мучений и страданий. Очень прошу ответить мне. Если вы не сможете дать положительный ответ, то посоветуйте, куда мне обратиться. Заранее вам благодарна.
Известия. 1990. 7 июля.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
ЖИЗНЬ И БОРЬБА ЗА КОЛЮЧЕЙ ПРОВОЛОКОЙ
№ 1
Из книги И. Солоневича "Россия в концлагере"
На рассвете, перед уходом заключенных на работы, и вечером, во время обеда, перед нашими палатками маячили десятки оборванных крестьянских ребятишек, выпрашивавших всякие съедобные отбросы. Странно было смотреть на этих детей "вольного населения", более нищего, чем даже мы, каторжники, ибо свои полтора фунта хлеба мы получали каждый день, а крестьяне и этих полутора фунтов не имели.
Нашим продовольствием заведовал Юра. Он ходил за хлебом и за обедом. Он же играл роль распределителя лагерных объедков среди детворы. У нас была огромная, литров на десять, алюминиевая кастрюля, которая была участницей уже двух наших попыток побега, а впоследствии участвовала и в третьей. В эту кастрюлю Юра собирал то, что оставалось от лагерных щей во всей нашей палатке. Щи эти обычно варились из гнилой капусты и селедочных головок, - я так и не узнал, куда девались селедки от этих головок... Немногие из лагерников отваживались есть эти щи, и они попадали детям. Впрочем, многие из лагерников урывали кое-что из своего хлебного пайка.
Я не помню, почему именно все это так вышло. Кажется, Юра дня два-три подряд вовсе не выходил из УРЧ (учетно-распределительная часть. - Г.И.), я тоже, наши соседи по привычке сливали свои объедки в нашу кастрюлю. Когда однажды я вырвался из УРЧ, чтобы пройтись хотя бы за обедом, я обнаружил, что моя кастрюля, стоявшая под нарами, была полна до краев, и содержимое ее превратилось в глыбу сплошного льда. Я решил занести кастрюлю на кухню, поставить ее на плиту и, когда лед слегка оттает, выкинуть всю эту глыбу вон и в пустую кастрюлю получить свою порцию каши.
Я взял кастрюлю и вышел из палатки. Была почти уже ночь... Пронзительный морозный ветер выл в телеграфных проводах и засыпал глаза снежной пылью. У палаток не было никого. Стайки детей, которые в обеденную пору шныряли здесь, уже разошлись. Вдруг какая-то неясная фигурка метнулась ко мне из-за сугроба и хриплый, застуженный детский голосок пропищал:
- Дяденька, дяденька, может, что осталось, дяденька, дай!..
Это была девочка, лет, вероятно, одиннадцати. Ее глаза под спутанными космами волос блестели голодным блеском. А голосок автоматически, привычно, без всякого выражения, продолжал скулить:
- Дяденька, да-а-а-ай!
- А тут только лед.
- От щей, дяденька?
- От щей.
- Ничего, дяденька, ты только дай... Я его сейчас, ей-богу, сейчас... Отогрею... Он сейчас вытряхнется... Ты только дай!
В голосе девочки была суетливость, жадность и боязнь отказа. Я соображал как-то очень туго и стоял в нерешительности. Девочка почти вырвала кастрюлю из моих рук... Потом она распахнула рваный зипунишко, под которым не было ничего - только торчали голые острые ребра, прижала кастрюлю к своему голому тельцу, словно своего ребенка, запахнула зипунишко и села на снег.
Я находился в состоянии такой отупелости, что даже не попытался найти объяснения тому, что эта девочка собиралась делать. Только мелькнула ассоциация о ребенке, о материнском инстинкте, который каким-то чудом живет еще в этом иссохшем тельце... Я пошел в палатку отыскивать другую посуду для каши своей насущной.
В жизни каждого человека бывают минуты великого унижения. Такую минуту пережил я, когда, ползая под нарами в поисках какой-нибудь посуды, я сообразил, что эта девочка собирается теплом изголодавшегося своего тела растопить эту полупудовую глыбу замерзшей, отвратительной, свиной, но все же пищи. И что во всем этом скелетике тепла не хватит и на четверть этой глыбы.
Я очень больно ударился головой о какую-то перекладину под нарами и, почти оглушенный от удара, отвращения и ярости, выбежал из палатки. Девочка все еще сидела на том же месте, и ее нижняя челюсть дрожала мелкой, частой дрожью.
- Дяденька, не отбирай! - завизжала она.
Я схватил ее вместе с кастрюлей и потащил в палатку. В голове мелькали какие-то сумасшедшие мысли. Я что-то, помню, говорил, но думаю, что и мои слова пахли сумасшедшим домом. Девочка вырвалась в истерии у меня из рук и бросилась к выходу из палатки. Я поймал ее и посадил на нары. Лихорадочно, дрожащими руками я стал шарить на полках, под нарами. Нашел чьи-то объедки, полпайка Юриного хлеба и что-то еще. Девочка не ожидала, чтобы я протянул ей их. Она судорожно схватила огрызок хлеба и стала запихивать себе в рот. По ее грязному личику катились слезы еще не остывшего испуга.
Я стоял перед нею пришибленный и растерянный, полный великого отвращения ко всему в мире, в том числе и к себе самому. Как это мы, взрослые люди России, тридцать миллионов взрослых мужчин, могли допустить до этого детей нашей страны? Как это мы не додрались до конца? Мы, русские интеллигенты, зная ведь, чем была "Великая французская революция", могли бы себе представить, чем будет столь же великая революция у нас!.. Как это мы не додрались? Как это все мы, все поголовно, не взялись за винтовки? В какой-то очень короткий миг вся проблема Гражданской войны и революции осветилась с беспощадной яркостью. Что помещики? Что капиталисты? Что профессора? Помещики - в Лондоне, капиталисты - в Наркомторге, профессора в академии. Без вилл и автомобилей, но живут... А вот все эти безымянные мальчики и девочки?.. О них мы должны были помнить прежде всего, ибо они будущее нашей страны... А вот - не вспомнили... И вот на костях этого маленького скелетика - миллионов таких скелетиков - будет строиться социалистический рай. Вспоминался карамазовский вопрос о билете в жизнь... Нет, ежели бы им и удалось построить этот рай - на этих скелетиках, - я такого рая не хочу. Вспомнилась и фотография Ленина в позе Христа, окруженного детьми: "Не мешайте детям приходить ко мне..." Какая подлость. Какая лицемерная подлость!..
Много вещей видал я на советских просторах - вещей намного хуже этой девочки с кастрюлей льда. И многое как-то уже забывается. А девочка не забудется никогда. Она для меня стала каким-то символом - символом того, что сделалось с Россией.
Солоневич И. Россия в концлагере. М., 1999. С. 183-185.
№ 2
Из писем заключенного А.Ф. Лосева
жене - В.М. Лосевой.
Март 1932 г. - сентябрь 1933 г.
7 марта 1932 г. [...] Как только начну подыскивать образ, который бы наиболее точно выразил мое существование, всегда возникает образ "дрожащей твари", какой-нибудь избитой и голодной собачонки, которую выгнали в ночную тьму на мороз. Скажи, родная, можно ли оставаться нормальным человеком и сохранить ясную и безмятежную улыбку, когда вокруг себя постоянно и неизменно слышишь самую отвратительную ругань, когда эта сплошная и дикая матерщина доводит иной раз почти до истерики! Я понимаю, что по той или иной "необходимости" можно пробыть день-два, ну пусть месяц-два среди преступного мира, в бараках и палатках, где люди набиты, как сельди. Но если это длится два года, да еще с перерывом тоже нескольких лет, то я уж не знаю, что это за "необходимость" и кому она нужна; и, главное, не знаю, во что превращусь я, всю жизнь уединявшийся и избиравший самое изысканное общество. Ты пишешь, что в Бутырках ты была с 40 человеками в одной камере в течение нескольких месяцев. А я, родная, до сих пор нахожусь в таком положении, что многие с сожалением вспоминают Бутырки, так как набиты мы (в мокрых и холодных палатках) настолько, что если ночью поворачивается с боку на бок кто-нибудь один, то с ним должны поворачиваться еще человека 4-5 [...].
27 июня 1932 г. [...] Я все еще продолжаю жить на пересыльном пункте, что указывает на то, что я вишу в воздухе и каждый день возможно перемещение - неизвестно куда. Засадили меня в отделение перебирать, приводить в порядок и подшивать целый шкаф бумаг. Работа изнурительная и непосильная для глаз. Приходится по 10-12 часов в день разбирать при плохом освещении еле-еле видные, плохо написанные карандашом бумаги, сформулировать их содержание и записать в книгу, а потом подшивать к делам. Деться некуда пришлось согласиться. Иначе тянут на общие работы - грузить баржи. Тут, на пересыльном пункте, ничего не признают. Помолись, чтобы я не ослеп. Целую зиму держали сторожем на морозе, а летом, когда сторожество только приятно, засадили в душную комнату тратить последние остатки зрения [...].
17 сентября 1933 г. [...] Что мне сказать о своем житье? Ты его знаешь: холод, тьма, тоска неопределенности и кошмарический дождь. Читать трудновато, так как правый глаз все в том же положении, да и негде читать. Сегодня, кажется из Повенца, привозят отправленные туда ящики с имуществом и через два дня обещают дать комнату в новом доме, который перенесли из Пазвищ и почти уже сложили. Относительно переезда в Дмитров никакого ответа из Москвы не поступает. Да, можно считать установленным, что меня туда не возьмут как по заменимости "специальности", так, главное, и потому, что всем известно о моем желании уйти и приближающемся отчислении. Чудом надо считать, что сейчас, ввиду развала "Монографии" (речь идет о работе над монографией по истории строительства Беломорско-Балтийского канала. - Г.И.), несколько дней нет работы всем, а то я со своими глазами пропал бы. Хотя ты и думаешь впредь не пускать меня на службу, но это твое решение несколько запоздало: пускай, не пускай, но правым глазом я читать уже не могу. Остается, правда, еще левый [...]. Но, надеюсь, и он не заставит себя долго ждать. Интересно твое объяснение болезни моих глаз - простудой и нервами. Это все равно, как Соколовы объясняли болезнь твоего сердца - желудком и даже что-то рекомендовали пить от желудка [...].
19 сентября 1933 г. [...] Ввиду холода и сырости пришлось-таки переехать к хозяйке в комнату Влад. Макс., который отчислился и уехал. Жилое помещение, относительная чистота, возможность не колотить голову о потолок, даже присутствие живья действуют на меня благотворно, и уж не верится, что можно жить не в хлеву. Чувствуется, однако, насколько я одичал за это время и насколько физически опустился. Не хочется ни постель стелить, ни мешок развязывать, ни чистить забрызганное грязью пальто, ни идти в баню. Все думается: все равно умирать на этой навозной куче! Беспокоит меня младшая девочка: встает часов в 6-7 утра и сплошь, без всякой остановки, журчит до 8 вечера, когда уже ложится. Отвык и от детей, и от людей, и от вещей. Один только у меня тут неизменный и вечно благодушный, закадычный приятель, это Рыжий. Только с ним и не скучно. Одна ведь приблизительно и жизнь, и судьба. Только он переносит свою собачью долю с благодушием и миром, а я все еще никак не привыкну к собачьему режиму, хотя уже и не сравнить меня с тем, что я был четыре года назад! Ко всему можно привыкнуть [...].
Наше наследие. 1989. № 5. С. 86, 90-92.
№ 3
Из книги В. Дворжецкого
"Пути больших этапов. Записки актера"
Конец зимы 1931 г. 7-й рабпункт Пинежского участка УСЛОНа ОГПУ. Это строительство железной дороги Пинега - Сыктывкар. Концлагерь. Лес, зона, ограда из колючей проволоки, вышки-будки на ограде. Внутри десять бараков. В самой середине еще один барак, окруженный колючей оградой с двумя вышками, это штрафной изолятор.
В лагере нормальные "работяги", з/к. В изоляторе - штрафники. Их немного - сотни три. Они не работают. Они ждут... Одни ждут "вышку" уже после решения "тройки", другие ждут "тройку" после неудачного побега. Разные тут - за убийство, за "разговоры", за "организацию", за отказ от работы, за сектантское неповиновение. Этим хуже всех. Над ними и тут издеваются [...].
Однажды утром загремел засов - барахло принесли.
- Одевайтесь, 10 человек на работу!
Хорошо! Лишняя прогулка!
- Выходи за зону!
Еще лучше: прогулка дольше! Построились, вышли за вахту. Конвоя тоже десять человек с винтовками. Перекличка.
- Разберись по два! Следовай!
Погода - чудо! Оттепель, солнце, небо синее! Пахнет весной! Идем. По пять конвоиров по сторонам. Идем. Куда? В полукилометре впереди лес. Сзади лагерь. Вокруг открытое пространство... снег, светло. Как хорошо-то, Господи!
А это что? Чернеют пни?.. Нет, это люди! Голые. Мертвые... мерзлые люди... везде... вокруг... самые невероятные позы, из-под снега торчат колени, руки, ноги, головы... спины.
Пошли дальше по снежной целине... все гуще трупов под снегом, под ногами... друг на друге...
- Стой!
Яма глубокая, снегом засыпанная... длинная яма - ров.
- Слушай команду: все собрать, снести в захоронение!
Гробовая тишина. Никто не шевельнулся.
- А ну, давай! - щелкнули затворы. - Управитесь к обеду - каждому двойную пайку! И премиальные!..
Управились к вечеру. Сровняли яму... Оставили так... Растает, потом засыпят... Другим штрафникам работа будет...
Вернулись в камеру. По кило хлеба получили и пирожок с капустой.
А руки немытые... Впереди ночь страшная... и руки немытые...
В эту ночь и клопы замерли... не жрали... клопы. Уснуть... уснуть! Где уж тут... "Захоронение"... Как таскали их, скрюченных, голых, за ноги, за руки, волоком, как сталкивали в яму ту... а они цепляются, они не хотят... они видят! Глаза-то, глаза встречаются, как живые!... Вот они, глаза!.. Вот они, скелеты, обтянутые кожей... Люди. Бывшие люди!!! Почему? Откуда? Ну, стреляли на просеке штрафников. Все знали об этом. Один, два, пять! Но эти-то откуда? Сотни! Много! Откуда?
В лагере десять тысяч. Кроме штрафного изолятора в зоне еще два барака "нерабочие". Это изолятор сифилитиков и прокаженных и барак санчасти. Из изолятора вывозили и сжигали, это тоже всем было известно, а вот санчасть настоящая мясорубка! Всех "доходяг"- туда. Кто на разводе падает от истощения - туда, кто на поверку не поднимается с нар - туда. Там, в санчасти, вповалку народу, битком. Там хозяйничают сильные, здоровые уголовники-санитары и "лекпом" - царь и Бог. Идет по проходу между валяющимися "доходягами" лекпом в сопровождении свиты санитаров и мелом отмечает, кого в "расход". Санитары потом тащат "отмеченных" в мертвецкую.
- Я еще живой!
- Лекпом лучше знает.
Вот они откуда - эти сотни! Их отвозили в яму, а они расползались! Вот они, сотни, тысячи скрюченных, черных бывших человеков - "лагерная пыль"... Не уснуть!.. Все равно не уснуть... долго не уснуть...
Дворжецкий В. Пути больших этапов.
Записки актера. М.; Н.-Новгород, 1994. С. 41-45.
№ 4
Из книги В.А. Шенталинского
"Рабы свободы. В литературных архивах КГБ"
Есть еще один разряд рукописей, которые в прямом смысле литературой не назовешь. Ценность и сила их - в обнаженной достоверности, в красноречивости самого факта.
Простая школьная тетрадка. И в ней - без запятых, с ошибками, большими неровными буквами:
"Москва Союз писателей Материал требует обработки
Прошу вас извинить за почерк и знаки препинания у меня каторак да и болезнь двойной инсульт меня два раза парализовало. Вот уже восемь лет как парализован на почве нервной системы. Вы спросите откуда нервы пишу вам по порядку..."
Иван Васильевич Окунев из села Красное Липецкой области рассказывает о своей судьбе. О том, как в 1938 г., двадцатилетним парнем, был арестован и отправлен в колымские лагеря только за то, что у него оказался просроченным паспорт, в каких страшных условиях работал там и жил, вернее, пытался выжить.
"Привезли нас на Колыму. Вместо обуви нам дали два рукава от списанных бушлатов и одну пару рукавиц и все это на два года. Работали в забоях на золотых приисках и рукава в забое по щебню быстро рвались выскакивала вата и голые пальцы отмерзали. И вот в декабре на наряде начальник лагеря Кулиев объявил у кого какая будет просьба говорите пока не ушли на работу.
И вот мы двое стали просить рукава. А двое трясут над головой рваными рукавицами. Нам четверым велели выйти из строя а остальным скомандовали на работу. Нас повели в изолятор. Кулиев вызвал пожарников ударом в рельсу. Слышим и видим в щели между досок как они прибежали с пожарным рукавом. Заработал движок и направили на нас. Мы бежим из угла в угол но он направлял на нас. Мы кричали звали папу и маму ругая их всякими словами. А в этот день было пятьдесят градусов, утром поломалась рама автомашины от мороза.
И так поливали полчаса потом заглох движок. А часа через четыре пришел Кулиев и стал говорить чтоб мы шли в барак но мы все смерзлись и не могли тронуться с места. Тогда он позвал пожарного который пришел с маленьким топориком и стал обрубать нас друг от друга. Я стоял сзади и меня вырубили первого подтащили к двери. И закричали марш в барак! Но у меня ватные брюки смерзлись и я сказал что не могу. Я помогу! Ударом ноги в спину я вылетел на улицу ударился лицом об стежку которую протоптали разбил губу во рту оказались два зуба и стало солоно от крови.
Подбежали два пожарника и ногами покатили по направлению к бараку до барака было метров двадцать пять. Но когда подкатили я превратился в снежную бабу на мокрую одежду налип и замерз снег. Тогда поставили к бараку спиной и прикладами стали обивать снег да так что костям больно. Я упал. Тогда за ноги через порог потащили в барак а сзади катят остальных. Слезы причитания и ругань бойцов. Я лег на нижние нары против печки. Проснулся ночью болела голова кололо в груди температура большая.
Утром дневальный объявил подъем. Я стал будить мокрых соучастников но двое были мертвы. Меня отвели в санчасть. Врач спросил фамилию имя и отчество он сказал что мы с тобой тезки. Тогда он спросил откуда рождением. Я сказал с Москвы он как бы обрадовался и говорит а мы земляки. Он сказал что был главврачем Кремля. А за что вас посадили? Обвинили в смерти Максима Горького. Это все что я запомнил но фамилию я не спросил.
В течение месяца он меня вылечил. Было воспаление легкого. Четвертый из нас умер в санчасти а я остался живым. Иван Васильевич ко мне относился хорошо я выздоровел. Тогда он сказал что оставляет меня. Спрашивает что я боюсь мертвых? Я сказал боюсь только живых. Тогда я тебе дам работу. В двух километрах от лагеря находился морг. И мне надо было ночью топить печь в морге оттаивать трупы а утром приходили два врача натомировали.
И вот каждый вечер на лошади привозили 18 трупов это ежедневно и вот я на три стены ставил по 6 трупов. Они мерзлые прислонишь к стене и они стоят пока оттают. В помещении темно. Печка бочка из-под горючего дрова смоляные горят жарко бока у печки красные. Подброшу дрова сам хожу разговариваю с ними чей откуда женат или нет? А вот молодой небось не успел жениться? У тебя осталась девушка небось ждет? Но моя вышла замуж это точно такие красивые долго не сидят. Как твою звать? А моя Тоня Чубарова и щас о ней думаю. Красавица.
И оттаивал морг до 1945 г.
Но вот закончилась война про которую мы не знали. Почта не доходила но однажды повесили ложный ящик много писали жалоб но после вызывали кореспондентов и избивали до потери сознания...
Невдалеке от нашего лагеря была сопка звали ее Рыжая на ней стоял трактор. Туда привозили из других приисков на машинах накрытых брезентом они кричали до свидания ехали мимо нашего лагеря.
Там к готовым траншеям ставили людей заводили трактор и из пулемета расстреливали...
Это я надумал написать чтоб знали что такое Колыма а подумаю умру и не будут знать где хоронили репрессированных. Это тысячи.
Может кто из писателей перепишет. Но извините за почерк я парализован дважды и сейчас пишу а плечи дрожат. И плачу вспоминается что пережил. Я б назвал Хождение по мукам. Перепишите! Пусть молодежь знает а главное пусть чтут память. Теперь я умру спокойно. Рассказал почти все..."
Первое чувство после прочтения: все! Хватит! После этого уже нечего читать о тюрьмах и лагерях! Больше уже никто не скажет, после этого безыскусного - не рассказа, нет - выдоха, слова-выдоха никому не известного человека из народа.
И сразу же вслед: а сколько еще таких, канувших в бездну. Миллионы Божьих Искр, вспыхнувших и погасших от взмаха державной десницы. И каждая вмещала в себе - мир...
Нет, надо читать и надо писать об э т о м! В двадцатом веке наш народ пережил, может быть, самый страшный опыт во всей Истории. За что он был? Для чего? Кому повем печаль свою?.. Но ясно: это должно навсегда запечатлеться на скрижалях истории, прочнее, чем клинопись древнего Вавилона и Урарту.
Шенталинский В.А. Рабы свободы.
В литературных архивах КГБ. М., 1995. С. 181-183.
№ 5
Докладная записка заместителя наркома
внутренних дел СССР В.В. Чернышова Л.П. Берии.
20 мая 1945 г.
НКВД СССР получено на заключение письмо секретаря ЦК КП(б)У т. Хрущева и проект указа Президиума Верховного Совета Союза ССР "О применении каторжных работ в качестве меры наказания".
Тов. Хрущев в своем письме пишет, что есть такие случаи в судебной практике, когда лишение свободы на 10 лет является слишком мягким наказанием, и суды в этих случаях вынуждены применять расстрел, не имея в своем распоряжении иного, более сурового наказания, чем 10 лет лишения свободы.
В связи с этим т. Хрущев предлагает почти по всем статьям Уголовного кодекса, предусматривающим, в виде предельной санкции, высшую меру наказания, дополнительно ввести осуждение к каторжным работам на срок от 15 до 20 лет.
Эта мера наказания т. Хрущевым мотивируется также желанием сохранить физически здоровых людей для использования на работах в отдаленных и особо тяжелых местностях Советского Союза.
Докладываю наши соображения:
1. Каторжные работы как специальная мера наказания введены указом Президиума Верховного Совета Союза ССР от 19 апреля 1943 г. за преступления, совершенные в военное время, применяются к лицам - пособникам врагу в расправах и насилиях над гражданским населением и пленными красноармейцами.
За все время применения данного указа осуждено к каторжным работам немного больше 29 000 человек.
Широкое распространение новой тяжелой санкции наказания в виде каторжных работ к концу победоносной войны вряд ли явится целесообразным. Тем более что фактическое применение высшей меры наказания за последние годы было очень незначительным и в случаях действительно крайней нужды.
2. Опыт присуждения к каторжным работам, проводившийся до настоящего времени, показывает, что большое количество осужденных каторжников являются нетрудоспособными (из 29 000 человек почти 10 000 нетрудоспособных) и не могут быть привлечены ни к каким работам, а тем более к каторжным. В целях реальности наказания пришлось бы в законе "О введении каторжных работ" делать оговорку о применении этой санкции только к физически здоровым людям, что осложнило бы на практике работу судов, а закон сделало бы менее устойчивым.
3. Применение труда каторжников в условиях лагерей НКВД СССР является сложным, так как из одних каторжников, как правило, укомплектовать производственный лагерь невозможно и приходится добавлять специалистов из вольнонаемных или осужденных к другим мерам наказания.
Опыт работы с каторжниками в Воркутинском угольном
лагере показывает, что осужденные к каторжным работам на 15
20 лет, в условиях специального режима для каторжников, теряют перспективу выдержать до конца срока - 15-20 лет - режим и условия каторжных работ. Отсюда моральная подавленность и полное отсутствие стимула для труда, а в результате труд каторжников значительно менее эффективен, чем труд обычных лагерников, при этом потеря трудоспособности через 5-6 лет почти обязательна.
Исходя из вышеизложенного, считал бы целесообразным предложение т. Хрущева не принимать.
Цит. по: ГУЛАГ (Главное управление лагерей).
1918-1960. М., 2000. С.132-133.
№ 6
Заявление Генеральному прокурору СССР
Р.А. Руденко
от политзаключенных
В.К. Павленкова и Г.В. Гавилова.
20 ноября 1972 г.
В марте с.г. на Ваше имя было направлено заявление, под которым подписались семь политзаключенных ИТК-385/17, в том числе и мы, ныне находящиеся в ИТК 389/35. В заявлении выражался протест против антигуманных порядков в исправительно-трудовых
учреждениях МВД СССР, которые превращают здоровых людей в больных, а последних могут привести к преждевременной смерти. Мы протестовали против грубой и недоброкачественной пищи, против отсутствия для больных заключенных специального, соответствующего требованиям диетологии, питания, против запрещения получать в необходимом количестве продукты питания и медикаменты из дома (особенно больным людям). Мы протестовали против того, что практически не применяется установленное законом положение о досрочном освобождении тяжело больных заключенных. Мы писали, что в результате этого, вдобавок при отсутствии надлежащей медицинской помощи, некоторые лица, осужденные только на определенный срок заключения, фактически обрекаются на постепенное умерщвление. В первую очередь, мы относили все вышесказанное к содержащемуся в заключении вместе с нами Ю.Т. Галанскову, который был тяжело болен и медленно угасал на наших глазах. Он не имел ни нормального при его болезни питания, ни квалифицированной медицинской помощи, ни освобождения от работы. Нередко по нескольку ночей подряд он не спал из-за страшных болей, по нескольку дней ничего не ел, не имел необходимых лекарств и т.д. Администрация ИТК лишала его возможности покупать на жалкие пять рублей в месяц продукты питания в ларьке, получать единственную в год продуктовую посылку, провокационными, оскорбительными действиями вынуждала на голодовки.
Сейчас, когда мы узнали о смерти Ю.Т. Галанскова, мы не можем не вернуться к тому, против чего уже протестовали в указанном заявлении на Ваше имя, особенно потому, что тем заявлением
Вы пренебрегли, фактически ничего по нему сделано не было.
И вот Ю.Т. Галансков мертв, погиб за колючей проволокой. В "Основах исправительно-трудового законодательства СССР" установлено, что исполнение наказания не должно причинять физических страданий заключенным. Но разве грубая и часто недоброкачественная пища, приводящая здоровых людей к болезням и прямо противопоказанная больным, не есть условие, достаточно обеспечивающее людям физические страдания? Разве частые административные наказания, нередко произвольные, надуманные, связанные с ущемлением заключенных в питании (лишение ларька, посылки, водворение в ШИЗО, где кормят через день по пониженной норме), не ведет к тому же? Разве отсутствие необходимой медицинской помощи, а зачастую и лекарств, не есть условие, обязательно обеспечивающее физические страдания больным людям? И наконец, разве не являются все эти условия достаточно обеспечивающими хотя бы некоторым заключенным исполнение смертного приговора без наличия на это судебной санкции? Разве все это не есть преступление перед законом, справедливостью, перед человечеством?
Мы не думаем, что Вы лично или кто-нибудь из лиц, наделенных полнотой власти и ответственных за содержание заключенных в СССР, специально желали бы смерти Ю.Т. Галанскову или какому-то другому заключенному. Но условия содержания заключенных в стране сегодня таковы, что они вызывают физические страдания людей и их преждевременные смерти.
За то, что установлены именно такие порядки, ответственны Вы лично.
Мы требуем:
1. Специального разбирательства обстоятельств, приведших к смерти политзаключенного ИТК 385/17 Ю.Т. Галанскова.
2. Расследования причин и наказания виновных в том, что заявление семи политзаключенных ИТК 385/17, своевременно предупреждавших о возможном смертельном исходе болезни Ю.Т. Галанскова в сложившихся лагерных условиях, было оставлено без внимания (номер этого заявления в Вашей канцелярии 17/485-68).
3. Изменения самих условий содержания заключенных в исправительно-трудовых учреждениях МВД СССР, приведения их в соответствие с законодательно утвержденными гуманными основаниями.
Цит. по: Безбородов А.Б., Мейер М.М., Пивовар Е.И.
Материалы по истории диссидентского
и правозащитного движения в СССР 50-80-х годов.
М., 1994. С. 138, 139.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
ДИССИДЕНТСКАЯ АКТИВНОСТЬ И ПРАВОЗАЩИТНОЕ ДВИЖЕНИЕ В ПОСЛЕСТАЛИНСКУЮ
ЭПОХУ
№ 1
Из писем К.Е. Ворошилову в связи со смертью И.В. Сталина
Дорогой Климент Ефремович! Сейчас, как никогда, нам нужны бдительность, твердый порядок, сплоченность внутри страны. А между тем именно сейчас наши внутренние враги в контакте с врагами внешними стремятся расшатать наше единство, посеять панику, подорвать нашу политическую и моральную мощь. В планы врагов входят не только диверсии, шпионаж, но и насаждение бандитизма, воровства и хулиганства. В целях усиления охраны нашего государства, общественного порядка, беспощадной расправы со всеми, кто наносит ущерб нашей Родине и нашему народу, я прошу Вас внести на рассмотрение сессии Верховного Совета предложение о восстановлении смертной казни.
Инвалид Отечественной войны,
доцент Московского облпединститута Н. Лавров
8.III 53 г.
Многоуважаемый Климентий Ефремович! По случаю смерти Иосифа Виссарионовича и созыва сессии правительства народ и я в частности убедительнейше просим Вас добиться на сессии амнистии для заключенных многострадальных русских людей: 1) Осужденных по 58-й статье за одно-два неграмотно выраженных слова, и то в кругу близких или семейных людей. Людей, не имеющих образования и не занимавших ответственных работ. 2) Людей, осужденных за мелкие кражи. Таких людей осудили зверски, обездолили их семьи, вызвали гнев и подозрение народа даже к Сталину. Для ликвидации этой несправедливости мы просим амнистию, и народ будет рукоплескать Вам.
В. Петров
Радио "Свобода". Программа "История и современность.
Документы прошлого" / Под ред. А. Стреляного. 2000, 8 января
№ 2
Из интервью с К.А. Любарским об обсуждении
статьи В. Померанцева "Об искренности в литературе"
на механико-математическом факультете МГУ.
Весна 1954 г.
Эта статья вызвала всеобщий официальный гнев. Ее обсуждали и осуждали, были потоки читательских писем, и на Померанцева обрушился целый ворох всякой грязи. И вот тогда мы втроем, я и еще два студента тоже механико-математического факультета, написали письмо, которое было адресовано в редакцию "Правды" и в редакцию "Нового мира" в защиту Померанцева. Мы написали это письмо, и, кроме того, у нас родилась такая мысль, что хорошо было бы собрать под этим письмом коллективные подписи. Мы сделали это очень просто: мы сделали маленькие плакатики и расклеили их по новому зданию Московского университета на Ленинских горах. Там было написано, что такого-то числа, в такое-то время, в холле общежития, на таком-то этаже состоится обсуждение статьи Померанцева "Об искренности в литературе" и студенческого письма в связи с ней. На наше удивление, в назначенное время этот зал был буквально забит. Это был междуэтажный холл, где помещалось человек 70-80. Сидели очень тесно, на ручках кресел, как угодно. Вдруг из задних рядов встала некая дама, которая, как позднее выяснилось, была представительницей парткома Московского университета, Игумнова (фамилия запомнилась до сих пор), и стала прерывать буквально через каждые два слова; сначала просто прерывать, потом начала кричать, кого я представляю и т.д. Короче говоря, не дала мне говорить. Я сказал: "Вот видите, что же нам теперь собственно обсуждать? Вы же видите, как к нам фактически относятся и что с нами делают. Давайте прочитаем письмо и соберем подписи. И напишем еще одно письмо о том, что нас разгоняют, нам не дают проявлять себя". Это была весна 54-го года. И действительно, очень много людей начало тут же подписывать. Как сейчас помню, была 41 подпись под этим письмом. Мы его подписали и несколько копий разослали в разные инстанции.
[...] Всех подписавших это письмо вызывали поодиночке и вынуждали снимать свои подписи с этого письма. А потом все кончилось тем, что в июне этого же года, в клубе МГУ, был созван общеуниверситетский митинг, на который в связи со студенческими волнениями приехали товарищи писатели. Приехали Сурков, Симонов, Борис Полевой, и приехал тогдашний редактор "Литературной газеты" Рюриков. Они один за другим стали выступать и стали произносить речи о том, что гниль завелась в Московском университете. А я сидел в зале и делал заметки, надеясь, что я сейчас выступлю и что-то скажу, возражу. Полевой начал говорить, что мы знаем, кто пишет такие письма, это пишет "плесень" такая всякая (тогда была кампания против "плесени"), пишут всякие люди, которые под музыку пластинок Лещенко шатаются по улице Горького и смотрят на мир сквозь потные стекла коктейль-холла, и так дальше. Мне кровь в голову бросилась, я потерял самообладание. [...] Я выскочил, сказал, что требую слова и полез на трибуну. И, как ни странно, мне слово тут же дали. Я выскочил на трибуну и начал что-то кричать, но что я кричал, я совершенно не помню, потому что я был вне себя. Потом ко мне подходили всякие студенты, которые говорили, что это было очень смело, очень мужественно, но совершенно не аргументировано. Потом встал Вовченко, проректор университета, и зачитал письмо (когда это письмо успели написать, я не знаю, потому что прошло буквально несколько минут после моего выступления) о том, что мы, студенты и аспиранты Московского университета, собравшиеся в этом зале, не только не поддерживаем, но и явно осуждаем разнузданное выступление студента Любарского и т.д.
Архив Института изучения Восточной Европы
при Бременском университете.
Ф. Л.З. Копелева и Р.Д. Орловой.
Архив общества "Мемориал"
(Москва). Ф. 172.
№ 3
Из докладной записки Н.П. Соловьева(
и Л.В. Керестеджиянца((
в Бюро ЦК ВЛКСМ.
28 октября 1961 г.
На протяжении двух последних лет на площади Маяковского для публичного чтения стихов еженедельно собирается молодежь [...]. Обычно к памятнику Маяковского собираются несколько сотен человек, в том числе школьники, студенты, а также молодежь без определенных занятий. Иногда в числе присутствующих бывают иностранцы. [...] Воспользовавшись отсутствием какого-либо контроля за содержанием и характером выступлений у памятника, некоторые элементы стали использовать эту возможность для клеветы на нашу советскую действительность. На площади все реже читаются хорошие, жизнеутверждающие произведения. Выступления отдельной части молодежи наполнены пессимизмом, духом оппозиционности и обреченности.
С декабря прошлого года стали читаться стихи, пропитанные злобой и ненавистью к Коммунистической партии и советскому строю, открыто призывающие к "бунту". Например, в стихотворении "Человеческий манифест", которое часто читается на площади, говорится:
...Министрам, вождям и газетам - не верьте!
Вставайте, лежащие ниц!
Видите, шарики атомной смерти
У мира в могилах глазниц.
Вставайте!
Вставайте!
Вставайте!
О, алая кровь бунтарства!
Придите и доломайте
Гнилую тюрьму государства...(
Отдельные молодые люди нагло проповедуют разврат и пошлость, цинично высмеивают нормы коммунистической морали. Причем такого рода "поэзия" часто не встречает осуждения, а иногда вызывает даже одобрение [...].
От публичного чтения стихов "поэты площади Маяковского" перешли к выпуску и распространению нелегальных рукописных журналов и стихотворных сборников.
Особую тревогу вызывает тот факт, что наряду с чтением стихов на площади проводятся политические дискуссии, организаторы которых пытаются насаждать свои упаднические, а порой антисоветские настроения среди молодежи [...].
По сообщениям работников Московского комитета госбезопасности, некоторая часть молодежи - завсегдатаи площади Маяковского в текущем году стали организовываться в группы, собираться на квартирах и обсуждать возможность нелегальной борьбы с советским строем, разрабатывать программу действий с далеко идущими целями. Имеются сведения о том, что там обсуждались возможности совершения террористических актов, бредовые идеи возврата к частной собственности, создания в стране многопартийной системы, реставрации капитализма. Одна из групп имела свой устав под девизом "Свобода любого мнения".
В конце прошлого месяца на квартире у своего организатора Галанскова группа молодежи приняла "[...] программу борьбы с комсомолом"((. Авторы этого сумасбродного документа предлагают расколоть и взорвать комсомол изнутри, противопоставить его партии [...].
Вносим предложение обсудить настоящую записку на закрытом бюро ЦК ВЛКСМ с участием секретарей МГК ВЛКСМ.
Цит. по: Поликовская Л.В. Мы предчувствие... предтеча...
Площадь Маяковского. 1958-1965. М., 1997. С. 249-254.
№ 4
Из текстов, распространявшихся в "самиздате" в 1960-е гг.
Об упадке Ханьской династии. Из "Книги времен" Сяо Сянь Шена (Х век н.э.)
[...] Основателями нового государства были бескорыстные фанатики и просвещенные мыслители. Они были властолюбивы и честолюбивы.
Но они верили, что их власть, их нетерпимость ко всем инакомыслящим и жестокость к непокорным необходимы как средства для достижения великой цели, ибо лишь так можно проложить единственно правильный путь ко всеобщему благу, в царство разума, справедливости и добра.
Незримая цель представлялась им осязаемо близкой и казалась им такой прекрасной и великой, что превосходила все законы, божественные и человеческие, оправдывала и кровавые жертвы, и насилия, и даже злодеяния, которые они полагали нужными, чтобы осилить злодеев, препятствующих их добрым намерениям.
И они так верили в правоту своих помыслов и дел, что не опасались правды, никакой, даже неприятной и враждебной им.
Но попирая законы и творя зло, они выпестовали палачей, которые уже не признавали ничего, кроме своего ремесла, бездумно убивали своих недавних наставников и повелителей и, громогласно славя все те же великие благие цели государства, истребили больше его друзей и подданных, чем все враги.
И тогда новыми правителями стали своекорыстные лицемеры и скудоумные невежды. Они тоже были властолюбивы, но для них власть была уже не средством, а единственной целью, ибо означала благополучие. Они не знали прошлого или забыли о нем и не умели думать о будущем. Они могли существовать только настоящим и в незыблемости своей власти видели главный смысл истории страны и всего человечества. По незнанию и недомыслию они отождествляли эту власть с фетишами, с осколками разбитых скрижалей, некогда освященных подвигами и жертвами основателей государства. Сами неспособные на подвиги, они готовы были тем более ревностно приносить новые кровавые жертвы, переступать любые законы, даже те, которым недавно присягали, совершать любые насилия и злодеяния, даже вовсе бессмысленные, ради сохранения своей власти и ее реликвий. Все же они чувствовали, а иные и понимали, что их речи и письмена противоположны их делам, что слава мертвых святынь лишь усугубляет бесславие их жизни.
Поэтому они лгали. Всегда и всем. Лгали торжественно, жречески и буднично, казенно.
Они расходовали несметные богатства на огромное доблестное войско, ковали все более могучее оружие, воздвигали все новые твердыни на своих и на завоеванных землях. Но смертельно боялись простой правды. Они повелевали толпами искусных знахарей, мудрых звездочетов. Но сами они были суеверны, как дикари, и всего более страшились правдивого слова. Они подкупали и преследовали тех, кто, как им казалось, владел его разрушительной и заклинающей силой. И они надеялись, что слова лжи, повторяемые миллионы раз оглушительно громко, могут убить правду, приглушенную до шепота, обреченную на безмолвие. Но тщетно...
Архив общества "Мемориал" (Москва).
Ф. 102. Оп. 1. Д. 16. Л. 154-156.
№ 5
Из записки Председателя КГБ СССР В.Е. Семичастного
и Генерального прокурора СССР Р.А. Руденко в ЦК КПСС.
8 июня 1966 г.
[...] Органам власти приходится сталкиваться с проявлениями, которые представляют значительную общественную опасность, однако не являются наказуемыми по действующему уголовному закону.
К таким проявлениям относятся, в первую очередь, изготовление и распространение без цели подрыва или ослабления Советской власти листовок и других письменных документов с клеветническими измышлениями, порочащими советский государственный и общественный строй, а также попытки некоторых антиобщественных элементов под различными демагогическими предлогами организовать митинги, демонстрации и иные групповые выступления, направленные против отдельных мероприятий органов власти или общественных организаций.
Так, в ноябре и начале декабря 1965 г. в г. Москве было распространено большое количество листовок, призывающих граждан принять участие в массовом митинге протеста против ареста Синявского и Даниэля. В результате этих подстрекательских действий 5 декабря 1965 г. на площади Пушкина собралась группа молодежи, пытавшаяся провести митинг с требованием "гласности суда" над Синявским и Даниэлем. Принятыми мерами митинг был предотвращен.
[...] Попытка организации групповых выступлений, направленных против мероприятий органов власти, и распространение клеветнических измышлений, порочащих советский государственный строй, представляют большую общественную опасность, но наше законодательство не предусматривает ответственность за подобные умышленные действия, совершаемые без цели подрыва или ослабления Советской власти.
[...] На практике эти действия квалифицируются или как антисоветская агитация и пропаганда, или как хулиганство, хотя для такой квалификации в большинстве случаев отсутствуют достаточные основания.
По нашему мнению, перечисленные антиобщественные действия не могут оставаться безнаказанными, однако их целесообразно рассматривать не как особо опасные государственные преступления, а как преступления, направленные против порядка управления и общественной безопасности.
В целях дальнейшего укрепления законности и правопорядка Комитет госбезопасности и Прокуратура СССР считают необходимым рекомендовать Президиумам Верховных Советов союзных республик внести в уголовный закон дополнения, предусматривающие ответственность за общественно опасные деяния, указанные в настоящей записке.
Проекты указов Президиума Верховного Совета РСФСР прилагаются. Просим рассмотреть.
РГАНИ. Ф. 3. Оп. 80. Д. 433. Л. 75-77.
№ 6
Из проекта указа
Президиума Верховного Совета РСФСР
"О внесении дополнения в Уголовный кодекс РСФСР"
15 сентября 1966 г.
[...] Президиум Верховного Совета РСФСР постановляет:
Дополнить главу девятую "Преступления против порядка управления" Уголовного кодекса РСФСР статьями 190-1, 190-2 и
190-3 следующего содержания:
"Статья 190-1. Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй.
Систематическое распространение в устной форме заведомо ложных измышлений, порочащих советский общественный и государственный строй, а равно изготовление или распространение в письменной, печатной или иной форме произведений такого же содержания,
наказывается лишением свободы на срок до трех лет или исправительными работами на срок до одного года, или штрафом до ста рублей.
Статья 190-2. Надругательство над Государственным гербом или флагом.
Надругательство над Государственным гербом или флагом СССР, РСФСР или другой союзной республики,
наказывается лишением свободы на срок до двух лет или исправительными работами на срок до одного года, или штрафом до пятидесяти рублей.
Статья 190-3. Организация или активное участие в групповых действиях, нарушающих общественный порядок.
Организация, а равно активное участие в групповых действиях, грубо нарушающих общественный порядок или сопряженных с явным неповиновением законным требованиям представителей власти, или повлекших нарушение работы транспорта, государственных, общественных учреждений или предприятий,
наказывается лишением свободы на срок до трех лет или исправительными работами на срок до одного года, или штрафом до ста рублей".
РГАНИ. Ф. 4. Оп. 20. Д. 82. Л. 50.
№ 7
Из открытого письма И. Габая, Ю. Кима и П. Якира
к деятелям науки, культуры и искусства.
Январь 1968 г.
Мы, подписавшие это письмо, обращаемся к вам со словами глубокой тревоги за судьбу и честь нашей страны. В течение нескольких лет в нашей общественной жизни намечаются зловещие симптомы реставрации сталинизма. Наиболее ярко проявляется это в повторении самых страшных деяний той эпохи в организации жестоких процессов над людьми, которые посмели отстаивать свое достоинство и внутреннюю свободу, дерзнули думать и протестовать.
Конечно, репрессии не достигли размаха тех лет, но у нас достаточно оснований опасаться, что среди государственных и партийных чиновников немало людей, которые хотели бы повернуть наше общественное развитие вспять. У нас нет никаких гарантий, что с нашего молчаливого попустительства исподволь не наступит снова 37 год.
Мы еще очень не скоро сможем увидеть Андрея Синявского и Юлия Даниэля людей, осужденных на долгие годы мучений только за то, что они посмели излагать вещи, которые считали истиной.
На три года оторваны от жизни совсем молодые люди - Виктор Хаустов и Владимир Буковский. Все их "преступление" заключалось в том, что они публично выразили свое несогласие с драконовскими законами и карательными мерами, пригвоздившими нашу страну в очередной раз к позорному столбу. Судебная расправа над ними - образец циничного беззакония и превратного толкования фактов.
Последний процесс над Галансковым, Гинзбургом, Добровольским и Лашковой вышел за всякие рамки в попрании человеческих прав.
[...] Атмосфера вокруг недавнего процесса - еще одно звено в цепи беззаконий. Официальные органы нагло дезинформировали западную коммунистическую прессу: в день начала суда было заявлено, что сроки его еще не установлены. Заместитель председателя Мосгорсуда Миронов, назначенный судьей по этому делу, незадолго до процесса отвечал, что такое дело в Мосгорсуд вообще не поступало.
Люди, стремившиеся попасть в суд, подвергались откровенному шантажу и издевательскому унижению человеческого достоинства. Фотографирование, неусыпная слежка, проверка документов, подслушивание разговоров - это далеко не полный перечень того, что происходило в дни судебной расправы. Едва ли не самое страшное то, что среди филеров были совсем молодые люди - юноши и девушки. Вместо пытливого чтения, попыток задуматься над сложными вопросами современности им предложили подслушивание и донос. Это наушничание, с точки зрения КГБ, вероятно, и есть тот самый нравственный идеал молодежи, который они противопоставляют "безнравственности" Гинзбурга, посмевшего вступиться за невинных людей.
Вы, наверное, хорошо знакомы с письмом Л. Богораз и П. Литвинова( . С полной ответственностью мы заявляем: каждая строка в письме - не только правда, это лишь малая часть правды о неслыханных безобразиях и издевательствах над подсудимыми.
[...] Бесчеловечная расправа над интеллигентами - это логическое завершение атмосферы общественной жизни нескольких последних лет. Наивным надеждам на полное оздоровление общественной жизни, вселенным в нас решениями XX и XXII съездов, не удалось сбыться. Медленно, но неуклонно идет процесс реставрации сталинизма. Главный расчет при этом делается на нашу общественную инертность, короткую память, горькую нашу привычку к несвободе.
[...] Попытка бороться с так называемым "самиздатом" - внецензурной литературой - обречена на провал. Если бы в русской литературе не было "самиздата", мы потеряли бы роман Радищева, "Горе от ума" Грибоедова и многие стихи Пушкина. И в наше время бережное отношение группы читателей к неизданному слову донесет до лучших времен подлинное творчество наших современников. Временщики не в силах что бы то ни было сделать: ждановы уходят в небытие, а творчество Ахматовой завоевывает поколение за поколением.
[...] Только недавно реабилитирован крымско-татарский народ. Но советские люди почти не знают об этом. Не знают они и о том, что народ, перед которым совершено громадное великодержавное преступление, до сих пор лишен права вернуться на свою родину. А тех, кто пытается это сделать, отправляют назад или подвергают репрессиям.
[...] Все это - только некоторые примеры нашей общественной жизни.
Мы еще раз напоминаем: молчаливое потворство сталинистам и бюрократам, обманывающим народ и руководство, глушащим любой сигнал, любую жалобу, любой протест, логически приводит к самому страшному: беззаконной расправе над людьми.
В этих условиях мы обращаемся к вам, людям творческого труда, людям, которым наш народ бесконечно верит: поднимите свой голос против надвигающейся опасности новых сталиных и новых ежовых. На вашей совести судьба будущих Вавиловых и Мандельштамов.
Вы - наследники великих гуманистических традиций русской интеллигенции.
Перед вами пример мужественного поведения современной прогрессивной западной интеллигенции.
Мы понимаем: вы поставлены в такие условия, что выполнение гражданского долга - каждый раз акт мужества. Но ведь и выбора тоже нет: или мужество или трусливое соучастие в грязных делах.
[...] Мы хотим немногого: чтобы наша общественность имела моральное право требовать освобождения греческих политзаключенных.
Для этого нужно тоже немного: добиться того, чтобы из многолетнего заключения были возвращены наши несправедливо осужденные сограждане.
Помните: в тяжелых условиях лагерей строгого режима томятся люди, посмевшие думать. Каждый раз, когда вы молчите, возникает ступенька к новому судебному процессу. Исподволь, с вашего молчаливого согласия может наступить новый ТРИДЦАТЬ СЕДЬМОЙ ГОД.
Собрание документов "самиздата" Т. 1. Мюнхен, 1972.
Без нумерации страниц (АС № 4).
№ 8
Из записки Председателя КГБ СССР Ю.В. Андропова
в ЦК КПСС.
7 февраля 1969 г.
В последние годы среди интеллигенции и молодежи распространяются идеологически вредные материалы в виде сочинений по политическим, экономическим и философским вопросам, литературных произведений, коллективных писем в партийные и правительственные инстанции, в органы суда и прокуратуры, воспоминаний "жертв культа личности", именуемых их авторами и распространителями "внецензурной литературой" или "самиздатом".
В этих материалах отдельные недостатки коммунистического строительства выдаются за типичные явления, извращается история КПСС и Советского государства, выражается несогласие с мероприятиями партии и правительства в национальном вопросе, развитии экономики и культуры, пропагандируются различные оппортунистические теории "усовершенствования" социализма в СССР, выдвигаются требования об отмене цензуры, реабилитации лиц, осужденных за антисоветскую агитацию и пропаганду, изменении Конституции СССР.
"Самиздат", как правило, распространяется путем передачи из рук в руки рукописных, отпечатанных на пишущих машинках, размноженных фотоспособом или на ротаторных аппаратах документов. К распространению произведений "внецензурной литературы" примазываются и спекулятивные элементы, которые сбывают их за деньги и извлекают из этого материальную выгоду.
Для пропаганды "самиздата" иногда используются всякого рода полуофициальные диспуты, конкурсы песен, концерты, устраиваемые самодеятельными клубами, литературными объединениями, чему способствует пребывание в ряде случаев во главе таких коллективов беспринципных в политическом отношении руководителей.
Факты изготовления и распространения "самиздата" отмечались чаще всего в Москве. Появление "самиздатовских" произведений и документов фиксировалось также в Ленинграде, Киеве, Одессе, Новосибирске, Горьком, Риге, Минске, Харькове, Свердловске, Караганде, Южно-Сахалинске, Обнинске и некоторых других городах и районах страны.
В Москве изготовлением и распространением клеветнических документов активно занимались известные своей антиобщественной деятельностью ГРИГОРЕНКО, ЛИТВИНОВ, БОГОРАЗ-БРУХМАН, ЯКИР. В частности, ГРИГОРЕНКО изготовил и направил в адрес Президиума Консультативной встречи представителей коммунистических и рабочих партий в Будапеште письмо, извращающее опыт Коммунистической партии Советского Союза в построении социалистического общества. ЛИТВИНОВ и БОГОРАЗ-БРУХМАН изготовили и распространили "Обращение к мировой общественности", в котором они обвиняли советские органы правосудия в нарушении законности. ЯКИР в соавторстве с другими лицами составил "Обращение к деятелем науки, культуры и искусства", содержащее измышления о "реставрации сталинизма в СССР".
[...] Из распространяемых материалов "самиздата" обращают на себя внимание "философская" статья академика САХАРОВА "Размы-шления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе", книга научного сотрудника Академии педагогических наук МЕДВЕДЕВА "Перед судом истории", письмо в ЦК КП У[краины] писателя Ивана ДЗЮБЫ, известное под названием "Интернационализм или русификация", а также заметки пенсионера из Караганды, в прошлом активного меньшевика, ЯКУБОВИЧА "Письма к неизвестному". Трактат САХАРОВА пропагандирует идеи, заимствованные из современных буржуазных теорий "конвергенции" и "строительства мостов", и выдвигает программу постепенного слияния социализма с капитализмом, а в книге МЕДВЕДЕВА изложены тенденциозно подобранные данные о репрессиях в нашей стране. В письме ДЗЮБЫ "Интернационализм или русификация" осуждается национальная политика КПСС, оправдывается деятельность буржуазных националистов на Украине, приводятся клеветнические утверждения о "русификации украинского народа". Основное назначение "Писем к неизвестному" ЯКУБОВИЧА заключается в попытках реабилитировать троцкизм.
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги