После ужина, покуда Мэтти убирала со стола, Итан вышел посмотреть коров, а потом совершил обычный ежевечерний обход дома, проверяя, все ли в порядке. Поля под низко нависшим небом были окутаны тьмой; малейший звук в неподвижном воздухе разносился далеко вокруг, и Итан слышал, как с деревьев в ближнем леске время от времени срываются и шлепаются о землю комья снега. Когда он вернулся в кухню, Мэтти уже успела пододвинуть его стул к печке, а сама уселась у стола под лампой с каким-то шитьем. Все выглядело в точности так, как ему рисовалось утром. Он сел, вытянул ноги к огню и достал из кармана трубку. Целый день тяжелой работы на морозе давал себя знать: на него напала истома, а в голове клубилась какая-то мешанина мыслей — но мысли были все легкие, приятные… Ему грезилось, что он перенесся в совсем другой мир, над которым не властно время и где все живут в тепле и сердечном согласии. Одного только ему недоставало для полного блаженства — со своего места он не видел Мэтти. Но ему уже лень было двигаться, и он позвал ее:
— Подсаживайся-ка поближе к печке.
Напротив него стояла пустая качалка Зены. Мэтти послушно подошла и опустилась в качалку, прислонившись головой к той самой расшитой пестрыми лоскутками подушке, на фоне которой Итан привык из вечера в вечер видеть постное лицо жены. И теперь, увидев на этом месте темноволосую головку Мэтти, Итан невольно вздрогнул. На мгновенье ему померещилось, что лицо законной хозяйки маячит в воздухе, заслоняя лицо пришелицы. Мэтти тоже, очевидно, почувствовала какую-то неловкость. Она переменила положение и еще ниже склонилась над шитьем, так что он видел только кончик ее носа да красную ленточку в волосах; вскоре она поднялась, сказала: «Я тут ничего не вижу», и снова пересела к столу.
Итан сделал вид, что пора подкинуть дров в печку, и бы видеть профиль Мэтти и ее руки в круге света от лампы. Кошка, которая с недоуменным видом следила за всеми этими странными перемещениями, вспрыгнула на качалку Зены, свернулась клубком и, прижмурив глаза, утихла.
В комнате воцарилось молчание. На буфете размеренно тикали часы; из печи то и дело доносилось потрескиванье догоравших головешек; едва уловимый резковатый аромат герани смешивался с запахом трубочного дыма, который голубоватым облачком стлался над лампой и повисал серой паутиной в дальних углах.
Напряжение как-то само собой сошло на нет, и они наконец разговорились. Говорили они о самых простых и обычных вещах: о том, будет завтра снег или не будет, когда в церкви снова устроят танцы, кто кого любит или недолюбливает в Старкфилде… Непритязательное содержание и естественный тон их беседы внушили Итану ощущение давней близости, которого не могло бы дать никакое открытое проявление чувств; он снова углубился в мечтания и вообразил, будто они уже давным-давно проводят вечера вдвоем — а впереди у них таких вечеров еще столько, что и не счесть!..
— А помнишь, Мэтт, мы ведь нынче собирались идти кататься с горки, — заметил он под конец и, успев окончательно вжиться в роль, подумал, что, собственно, спешить некуда — покататься можно и в другой раз, стоит только захотеть.
Она улыбнулась:
— Ну вот, а я думала — ты забыл!
— Нет, забыть я не забыл, только сейчас на дворе тьма египетская. Может, завтра выберемся, если будет луна.
Она рассмеялась от удовольствия, откинув по своей всегдашней привычке голову и задорно блестя зубами:
— Ах, вот было бы славно!
Итан не сводил с нее глаз, дивясь живости и подвижности ее лица — при каждом новом повороте разговора оно менялось, словно поле пшеницы под ветром. Самое невероятное, что изменения эти вызывали его собственные слова, хоть говорить он был не мастер, и его тянуло снова и снова испытывать свою чудодейственную, пьянящую власть.
— А ты бы не побоялась съехать со мной по спуску вот в такую темноту, как сейчас?
Мэтти немедленно вспыхнула: — Нет, конечно! Что я, трусиха?
— А я бы вот струсил. Сам бы не съехал и тебя не пустил. Помнишь тот старый вяз? Мимо него съезжать — надо глядеть в оба, а то неровен час врежешься — и крышка.
Говоря все это уверенным тоном человека, который может стать надежной опорой и защитой, Итан сам упивался производимым впечатлением и, чтобы растянуть это блаженное состояние, добавил:
— Нам ведь и тут хорошо.
Она медленно — как он любил — опустила ресницы, вздохнула и согласилась:
— Правда, нам и тут хорошо.
И сказала она это так ласково, что он отложил трубку и пододвинул свой стул поближе. Наклонившись, он прикоснулся пальцами к коричневой материи, которую она подрубала с другого конца.
— Ну-ка, Мэтт, — начал он, улыбаясь, — угадай, что я видел нынче по дороге домой у Варнумов под елками! Ни за что не угадаешь: я видел, как одна твоя приятельница с кем-то целовалась!
Эти слова весь вечер вертелись у него на языке, но теперь, сказанные вслух, они прозвучали неописуемо грубо и неуместно.
Мэтти покраснела до корней волос и сделала два-три торопливых стежка, машинально потянув к себе шитье.
— Наверно, это Рут была с Недом, — сказала она тихо, как будто речь шла о чем-то очень серьезном.
Поскольку над влюбленными принято подшучивать, Итан рассчитывал, что его сообщение позабавит Мэтти, они вместе посмеются, и тут он ненароком обнимет ее или хотя бы возьмет за руку. Но она восприняла это иначе и, залившись краской, словно укрылась за высокой стеной. Он проклинал свою дурацкую недотепистость. Он знал, что для большинства его сверстников поцеловать хорошенькую девушку — сущий пустяк, и помнил, что накануне, когда он обнял Мэтти за талию, она не противилась. Но то было совсем другое дело: под открытым небом, в поздний час, некоторая безответственность казалась простительной. Сейчас же, в тепле, при свете лампы, в окружении извечных и незыблемых символов добропорядочности, Мэтти представлялась ему далекой и неприступной.
Чтобы стряхнуть с себя оцепенение, он возобновил разговор:
— Скоро, надо полагать, и свадьбу назначат.
— Да, наверно. Я так думаю, что они до конца лета поженятся. — Слово «поженятся» она произнесла с благоговейным трепетом, словно раздвигая завесу, за которой начинается путь в страну несбыточных грез. У Итана сжалось сердце; он отодвинулся от стола и, глядя в сторону, заметил:
— Не удивлюсь, если и ты по примеру подружки выскочишь замуж.
Она рассмеялась и пожала плечами:
— Что это ты все время замужество поминаешь? Он в свою очередь усмехнулся:
— Привыкаю, чтоб ты меня врасплох не застала. Он снова придвинулся к столу и, пока Мэтти молча шила, некоторое время наблюдал за ней как зачарованный. Ее руки безостановочно мелькали над шитьем и живо напомнили ему пару вьющих гнездо пичужек — они с такой же легкостью сновали в воздухе, то вспархивая, то опускаясь. Наконец Мэтти тихо сказала, не подымая ресниц и еще ниже наклонив голову:
— А ты не из-за Зены спрашиваешь? Может, она что-то имеет против меня?
Стоило ей произнести эти слова, как прежний страх ледяными клещами сдавил ему горло.
— Это еще что за новости? С чего ты взяла? — с усилием выговорил он.
Она тревожно и беспомощно взглянула на него:
— Сама не знаю. Вчера мне показалось, будто я ей мешаю.
— Интересно знать чем, — буркнул Итан.
— Разве у Зены узнаешь? — печально отозвалась Мэтти.
Впервые они заговорили так открыто об отношении Зены к Мэтти, и имя хозяйки дома, дважды прозвучавшее вслух, словно эхом отозвалось в дальних углах кухни и возвратилось назад, многократно повторенное и усиленное. Мэтти помолчала, как бы выжидая, пока стихнут его последние отголоски, и спросила опять:
— А тебе она ничего не говорила? Он покачал головой.
— Ни слова не говорила.
Мэтти засмеялась и тряхнула головой, откидывая волосы со лба:
— У меня, наверно, просто нервы. Не буду больше об этом думать.
— Правда, Мэтт, правда — не надо об этом думать!
Страстная мольба в его голосе заставила девушку снова покраснеть — но на этот раз ее щеки не вспыхнули, а медленно и нежно зарделись, как бы отражая ход ее сокровенных мыслей. Она молча сидела с шитьем в руках, и ему вдруг почудилось, что по лежащему между ними куску материи струится ему навстречу какое-то странное тепло. Не отрывая ладони от стола, он потихоньку подобрался к краешку ткани и дотронулся до нее кончиками пальцев. Ресницы девушки слегка дрогнули, давая ему знать, что этот жест не остался незамеченным. Теперь поток тепла заструился в обратном направлении; видимо, Мэтти тоже это почувствовала, потому что перестала шить и сидела совсем неподвижно, уронив на стол руки.
Внезапно Итан услышал за собой какой-то шум и обернулся. Должно быть, кошка почуяла за стенкой мышь — она спрыгнула с Зениной качалки и бросилась в угол, и от этого резкого движения пустое кресло начало раскачиваться взад и вперед, словно в нем сидел кто-то невидимый.
«Не пройдет и суток, как она сама будет тут качаться, — подумал Итан. — Мне все это только приснилось, и сегодняшний вечер — первый и последний». Возврат к действительности был для него столь же мучителен, как возвращение к сознанию для больного, перенесшего наркоз. Голова у него разламывалась, все тело ныло от невыразимой усталости, и он не мог придумать, что бы такое сказать или сделать и хоть немного задержать безумный бег минут.
Мэтти чутко уловила перемену в настроении Итана. Она медленно подняла на него глаза, словно ей стоило немалого усилия разомкнуть отяжелевшие, как от сна, веки. Ее взгляд задержался на его руке; пальцы Итана судорожно сжимали уже весь конец ткани, как если бы эта мертвая материя была частичкой ее собственного существа. По ее лицу пробежала чуть заметная тень, и, сам не понимая, что делает, он опустил голову и прижался губами к этой скомканной коричневой тряпке. Почти сразу он почувствовал, как девушка потянула ее к себе, и увидел, что она встала и начала торопливо складывать работу.
Она скатала материю, заколола ее булавкой, взяла наперсток и ножницы и сложила все в оклеенную цветной бумагой коробку, которую Итан когда-то привез ей в подарок из Бетсбриджа.
Он тоже поднялся на ноги, рассеянно глядя кругом. Часы на буфете пробили одиннадцать.
— В печке все прогорело? — негромко спросила Мэтти.
Он открыл дверцу, бесцельно поворошил угли и постоял еще, глядя, как Мэтти подтаскивает к печке старый деревянный ящик из-под мыла, обитый войлоком, где по ночам спала кошка. Потом она перешла к окну и составила с подоконника два горшка с геранью, чтобы цветы не замерзли. Тогда он тоже включился в работу и перенес подальше от окна остальную герань, потрескавшуюся глиняную миску, где зимовали луковицы нарциссов, и еще один горшок с воткнутыми в землю старыми крокетными воротцами, вокруг которых вился крестовник.
Когда этот ежевечерний ритуал был закончен, оставалось только сходить в прихожую за оловянным подсвечником, зажечь свечу и задуть лампу. Итан протянул подсвечник Мэтти, и она первой вышла из кухни. В желтом круге света от свечи, которую она несла перед собой, ее пушистые темные волосы казались набежавшим на луну облачком.
Когда она поставила ногу на ступеньку, Итан негромко окликнул ее:
— Спокойной ночи, Мэтт.
Она повернулась и посмотрела на него.
— Спокойной ночи, Итан.
Не оглядываясь больше, она поднялась наверх, и когда за нею закрылась дверь, он вспомнил, что за весь вечер не успел даже подержать ее за руку.