Из жизни и фантазии

Венулитто

На севере жил мудрец Шахмапутро. У него был сын Венулитто и дочь Лилианджаро.

Шахмапутро жил до глубокой старости в деревянном домике в дремучем лесу.

Балкон его был построен на сучьях сосен и елей, растущих около его дома. Сидя под сводом ветвей, старик любовался игрою белок над его головой у кудрявой верхушки сосны и слушал пение птиц, поющих утром рано и поздно вечером на заре заката. Елинка ударяла своими зелеными руками ему в окно и говорила: «шаушакша», пусти меня в комнату.

Высокая сосна, протянув свою сухую руку к слуховому окну, шептала — «Сассамана», все тайна в природе. Зеленые березы шелестели о радости жизни «Шалихлили» как приятна юность. Мелкие кустарники, можжевельники и с алыми цветами шиповники вместе с цветами полевыми тихо, тихо, едва слышно говорили — «Калилихта», «Шахмакани» как приятны лучи солнца.

Шахмапутро жил среди природы, друг всех живущих, (прежде живших, и только теперь открывших глаза в лучах света).

Когда сыну его было только три года, он сделал ему крылья из ивовых прутьев и из тонкой парусины и приказал ему упражняться в летании; потом он через каждые три года делал ему новые крылья больших и больших размеров. С каждым годом все выше и выше взлетывал Венулитто; дочь свою Лилианджаро научил Шахмапутро вышивать. Сначала она вышивала простые узоры, потом перешла к цветочкам и деревьям, затем стала такая мастерица, что вышивала фантастические города, людей, зверей со слов своего отца.

Уж очень много минуло лет Шахмапутро, давно он жил на земле и чаще и чаще стал задумываться р смерти.

Раз, гуляя в лесу, услыхал он, как кто-то звал его. Три раза было произнесено его имя.

— Дети мои, это зовет меня умершая жена Каликандра. Она вас родила. Так сказал Путро.

Через несколько дней между деревьями увидал он человеческую фигуру. То был его двойник.

— Себя я видел, сказал Шахмапутро своим детям, мой образ стоял между деревьями и махал руками. Он манил меня куда-то.

Раз вечером, когда деревья шептались, а звезды пели тихие песни, старик пригласил к себе сына и дочь и, посадив их около себя на ковре под сводом ветвей, сказал:

«Я дал каждому из вас по ремеслу. Ты, Венулитто, умеешь летать, а ты, Лилианджаро, хорошо вышиваешь. Это и будет вам моим наследством. Трудами рук своих проживете на земле.

После моей смерти вы отправитесь в большие города. Круговорот жизни вас увлечет. Женщина поразит тебя своей красотой, Венулитто, а ты, Лилианджаро к мужчине притянешься силою любви, матери жизни. Но вы удержитесь. Скорби здесь больше, чем счастья.

Не увлекайтесь ничем, ни пышной роскошью, ни красотою светлых городов, ни гордыми речами ученых мужей. Через некоторое время убедишься ты, и Венулитто, что люди не знают того, что самое главное, хотя очень много знают ненужного».

Старик на время остановился и перевел дыхание, потом, глядя в даль, продолжал:

— Венулитто, избегай человеческой славы, как гибели. Когда встретишь девушку, которая скажет: «если ты не хочешь меня сделать своей женой, то буду я тебе сестрой», возьми ее и возвращайся обратно сюда. (Тогда не узнаешь ты слабости тела, вечного зуда хотений, беспричинной грусти). Ты же, Лилианджаро, будь чиста, как утренняя роса (гляди на шиповник, как пленительны лепестки, но как остры ее колючки). Пока не встретишь человека, который скажет: «хочу быть твоим братом, а не мужем», до тех пор никого не делай отцом своих детей. Так живите.

Я скоро переменю вид свой, умру. Снесите мое тело в глубокую пещеру, которую знаете, как пещеру тайн. Камнем завалите вход, дайте мне уснуть глубоко. Через три года ты, Венулитто, приходи, а через шесть ты, моя голубка, Лилианджаро. Узнаете вы свою и мою судьбу. Теперь идите, я вздремну.

Так говорил Шахмапутро, сосны тихо шептались с елями, давая смысл каждому его слову, а звезды тихо пели об иных странах, где жизнь богаче и и разнообразнее протекала в берегах материи, чем на земле.

Потом старик сложил руки на груди, закрыл глаза, и тихонько уснул… (Душа его глубоко ушла в себя и забыла земные картины).

Венулитто и Лилианджаро ушли с балкона, желая дать отдых отцу, который всегда спал под яркими звездами, думая о бесконечности.

На другой день вместе с солнцем встали они и пошли к отцу. Он лежал в том же положении и был совершенно холоден.

«Умер он», сказали Венулитто и Лилианджаро; взяли носилки они и снесли своего отца в пещеру тайн. Там положили в приготовленное место и затем вход в пещеру прикрыли огромным камнем, чтобы спал мирно мудрец Шахмапутро.

Через три дня и столько же ночей, исполняя, слова отца, Венулитто привязал огромные крылья к своим плечам.

Он посадил свою сестру в корзину из корней дерева, которую прикрепил к себе, высоко взвился в воздух и полетел в южном направлении навстречу ослепительно яркому солнцу.

Он так быстро летел, что вереницы птиц отставали от него, стремящиеся к южному морю, а белые облака плыли с ним рядом, обдавая свежестью и окропляя его небесной росой.

Много дней прошло, как летел Венулитто, много дней, хотя и еще больше осталось их в том безграничном мире, где жил сын Шахмапутра.

Наконец, белый город увидали они на горизонте, белый город, светлый и прозрачный, украшенный башнями, дворцами, садами.

В соседнем лесу, росшем полукругом около города, провели темную ночь дети Шахмапутро. С восходом солнца, любуясь великим его кругом, Венулитто, сложивши свои крылья, вошел вместе с Лилианджаро в неизвестный город, поразивший их чудными сочетаниями линий и богатством красок. На домах Венулитто увидал всех старых богов и героев, о которых узнал он от своего отца.

Они поселились на краю города, в пустынной улице, у вдовы Медуэлла Наракотта ди ви Пола Марра Ракатукка Нардилла. Такое было длинное имя у этой бедной вдовы, в нем перечислялись все ее знаменитые предки до десятого колена.

Это было единственной гордостью бедной женщины.

Медуэлла Наракотта ди ви Пола Марра Ракатукка Нардилла была болтливая старуха. Она в первые же вечера, расспросив историю жизни своих молодых жильцов и оставшись ими довольна, рассказала им о знаменитых людях своего города, назвала имена князей, вельмож и богатых купцов. Особенно она распространялась, подняв свой тощий указательный палец многозначительно и шопотом об одном князе Томамузе, у котораго была единственная, ученая дочь, гордая, недоступная, невинная, как рог луны в первые дни ее рождения. Она была бледнолицая и тонкая, как самое тонкое дерево их страны — Тиликатта — воплощенная красота. Имя ей было Вигари Ниенна Таригальди. Венулитто и Лилианджаро с жадностью слушали бесконечные рассказы старухи.

Через несколько дней явился к ним племянник старухи Полисполо (Экуэлло), молодой человек с синими глазами и стал рассказывать о своих знакомствах со всеми учеными мужами города и о высоком мнении, какое составили эти последние о нем.

Сын Шахмапутро Венулитто, всегда молчавший, покинул тут свое обычное спокойствие и вступил в беседу с Полисполло Экуэлло.

— В бессмертие верите вы, спросил Венулитто.

Экуэлло с удивлением раскинул обе руки в пространство: и сказал: «наши ученые об этом ничего не знают, да и я об этом никогда не думаю»…

Венулитто вспомнил слова отца своего: «главного они не знают».

— А кому вы молитесь, продолжал он спрашивать.

— Творцу миров, ответил с улыбкой Экуэлло.

— Как же он сотворил мир?

— Этого ученые наши не знают, а религиозным сказаниям не верят…

— Какая жизнь самая справедливая, опять спросил сын Шахмапутро.

— Нравственная, ответил с улыбкой Экуэлло, на этот раз уже не скрывая, что он не уважает гостя своей тетки: у нас о нравственности так много написано (продолжал он, глядя на старуху Нардиллу), что все книги не поместятся в доме моей тетушки, но жизнь основана на силе. Вот послушайте рассказы Нардиллы…

Сказавши это, он сел к окну, показывая вид, что разговор собеседника ему надоел.

— О мудрый отец мой, думал сын Шахмапутро. Между этими людьми не буду я жить.

— А летать вы умеете? еще спросил он Экуэлло.

— Нет, ответил тот отрывисто: мы подчинили все стихии — землю, воду, огонь, но воздух не поддается нам.

— О мудрый отец! продолжал думать Венулитто, все, что уподобляется духу, не подвластно им.

После этого сын Шахмапутро взял за руки Полисполло и вывел его на крыльцо.

Надел на его глазах на свои плечи огромные из ивовых прутьев и парусины крылья и, взмахнувши ими, взвился в воздух. Экуэлло с раскрытым ртом глядел на летающаго сына Шахмапутро.

Слава разнеслась по городу о Венулитто. Власти потребовали, чтобы он показался на площади, «ибо наш народ жаждет зрелищ».

Сын Шахмапутро согласился. Экуэлло взялся собирать деньги за представление.

Назначен был день. Солнце взошло над светлым городом и тихо поднималось, рассматривая дела земные. К полудню высыпал народ из домов и собрался на городской площади. Бедные и богатые, скучающие и обремененные работой, щеголи и рабы, здоровые и больные, ипохондрики всех родов, ученые и невежды, политиканы и те, у которых «изба с краю» — все собрались посмотреть на невиданное зрелище. Венулитто, Лилианджаро и Полисполло Экуэлло стояли на платформе посреди площади, покрытой народом. Окна в домах везде были открыты, в них виднелись человеческие лица, старые и малые, красивые и безобразные, балконы и крыши домов были унизаны народом. На балконе одного дома, украшенного богами и дьяволами всех веков, сидела гордая Вигари Ниенна Таригальди. В дальнозоркую трубу смотрела она на представление, она глазами искала героя дня.

Венулитто тихо плакал про себя; ему жалко было людей. Как они бедны, им ничего недоступно из высокого, если пришли посмотреть на простого человека, сына Шахмапутро.

Лилианджаро была в ужасе и прижималась к брату: она никогда не была в такой огромной толпе. Эскуэлло налаживал ящик для сбора денег.

Дан был сигнал и Венулитто, надевши среди удивленной толпы огромные крылья на свои плечи, при мертвом молчании окружающих взмахнул ими в голубом воздухе.

И он сразу оказался в нескольких саженях над толпой, так что все его увидали, как будто огромного орла с трехсаженными крыльями. Крик и одобрения наполнили площадь, а Венулитто быстро поднимался, кружась над городом, он почти без движения держался, раскинувши крылья и кругами, как ястреб, быстро поднимался к голубой крыше неба.

Вигари Ниенна Таригальди в бинокль видела его лицо. Оно было серьезное, бледное, даже грустное. Это ее удивило и поразило, неизвестно почему ее сердце впервые заволновалось при виде неизвестного человека.

Три раза исчезал сын Шахмапутро в синеве небес и три раза опускался так низко, что касался своими крыльями голов народа.

Потом движением написал на небе: «дух мира научил меня этому искусству, Его всюду ищите», и при криках толпы спустился на платформу.

Слава возрастала у сына Шахмапутро, комнату его наполнили посетители, не было конца вопросам о его жизни и происхождении. Чрез несколько дней Венулитто увидел в своей квартире человека с золотыми галунами, низко кланяющегося. В руке он держал письмо от гордой Вигари Ниенны, и та приглашала его в гости.

В одежде земледельца и пеший, с посохом в руке отправился тот к дворцу князя Томамузы, и медленно поднялся по мраморным ступеням в обширные покои отца ученой девы.

В одной из бесчисленных комнат встретила его сама Ниенна. Бросились в глаза Венулитто ее белые волосы, голубые глаза, стройность и тонкость стана. Она стояла прямо и глядела гордо.

Сын Шахмапутро поклонился ей; она указала ему место на высоком кресле и сама села против него.

— Я уже с вами знакома. Вы простой человек и разрешили задачу, которая была не по силам мудрым и ученым мужам. Вы в один день стали знамениты, и я заинтересовалась вами, совершенно равнодушная ко всем людям. Кто вы такой, скажите мне.

— Тело мое взято из земли, а душа прилетела из другой планеты, ответил Венулитто…

— Ваш ответ не отличается ни ученостью, ни точностью. Душа и тело одно и тоже, это уж нам известно… Лучше скажите, где вы родились?

— Там, где деревья шепчутся о тайнах мира, где ручьи поют радостные гимны Парабраме, где сладко бытие, и небытие не страшно, где небо ближе и земля прекрасней…

— Что вы поэт, это нравится мне, сказала Ниенна, гордо и величественно закинув голову и перебросив огромную косу с правого плеча на левое. Но откуда эти у вас Парабрамы и творцы миров?

Вы какой-то мистик. И что вы там чертили в воздухе? Кто вас учил этим вещам, давно забытым в нашей стране.

— Мне грустно здесь, между вами, ответил сын Шахмапутро… Души у вас нет, и нет стыда. Вы поедаете зверей, птиц и даже людей, такой дорогой ценой живете, и однако так все несчастны, никто из вас не думает, что после вас на земле будут другие существа, более совершенные, чем вы, и более скромные… Хотя впрочем и ваша душа имеет дивную судьбу, неведомую вам… Вы, любуясь природой, не знаете ее помыслов, не знаете совсем души людей и животных, вы ниже браминов в знании духа…

Голубые глаза раскрылись у Вигари Ниенны. Они напомнили Венулитто утреннее небо его страны, так они были чисты, глубоки и неподвижны.

— Вы, философ, прошептала она после долгого молчания; у кого вы учились? Вы сын земледельца?

— Я сын Шахмапутро, один из бесчисленного множества сынов солнца и земли. Впрочем об этом когда-нибудь другой раз…

После долгого разговора, когда Венулитто уже уходил, красивая Вигари, приблизив к нему свое лицо, тихонько сказала: «вы можете поднять с собой на крыльях человека. Если можете, поднимите меня, я хочу полетать в синеве небес… только кроме меня никого не берите из здешних, я первая, я последняя…»

Заря догорала на западе и вечерняя звезда лила свои грустные лучи на землю, когда Венулитто с балкона князя Томамузы поднялся вместе с Ниенной изящной, как стройная Таликутта у берегов темных озер; она сидела в корзине с закрытым глазами. Когда открыла их, увидала лицо сына Шахмапутро, чуть освещенное зарей заката…

Над его головой сияли звезды дракона; тогда испытала дочь Томамузы то чувство, которое не посещало еще ее молодое сердце.

Дни уходили за днями. Никого не удивляла таинственная смена дня и ночи, чудесная закономерность природы: все были заняты своими малыми делами. Зима приближалась. Шестигранные, сверкающие на солнце, снежинки падали с облаков на замерзшую грудь земли. Ночи стали темны и долги и богаты яркими звездами.

В один из вечеров, глядя на звезды, высоко летал Венулитто и искал ту звезду, куда ушла душа его отца. Сердце его дрожало, он чувствовал дорогой образ, носящийся где-то далеко в эфире. Наконец, душа его устала и он спустился на балкон Ниенны Вигари…

В это время в доме Томамузы было большое собрание. Туда пришли ученые знаменитости города по приглашению Ниенны, которая обещала устроить диспут Венулитто с философами страны…

Вся румяная, блещущая молодостью и красотою, встретила она сына Шахмапутро и ввела в ученое собрание.

— Вот тот человек, которого мировоззрение меня смущает и я бы желала, чтобы кто-нибудь обменялся мыслями с ним. После того взяла она за руки Венулитто и посадила посреди комнаты против мудрых мужей.

Седой старик, изучивший все науки и философию, стал предлагать вопросы Венулитто, он скромно отвечал на эти вопросы.

— Вы говорят часто говорите о душе, сказал старик Буаголо.

— Да. Я был воспитан моим отцом и великой природой более на знании внутреннего, чем внешнего. Отец мне объяснял, природа мне внушала. Глубокое равнодушие к духу в здешних жителях удручает меня.

— Что вы наз. духом, сказал Буаголо.

Наступило мертвое молчание. Все ждали ответа Венулитто, а он сидел, потупив глаза и смотря в какую-то далекую точку. Ниенна Вигари побледнела, боясь за него, хотя пригласила его для его же славы.

Наконец, подняв глаза на Буаголо, сын Шахмапутро сказал:

— Дух есть то, для кого нет ни пространства, ни времени, ни материи он видит через эти три покрывала жизни… Поэтому позвольте мне рассказать ваше прошедшее, ваше будущее и все то, что далеко от вас и заслонено материей, пространством и временем.

Старик согласился. Венулитто долго на него глядел; потом закрыл глаза.

— В моих глазах блестящий круг, и вижу я в том круге белокурого мальчика, он упал и в судорогах, на него бежит медведь, но выстрел раздается, и падает зверь. Человек с рыжей бородой берет на руки мальчика.

После этих слов Венулитто открыл глаза и, посмотрев на старика, прибавил: «Это ваше прошедшее». Боаголо, возвысив голос, обратился к собранию и заявил: «он истину сказал, это событие из моего детства».

Все были глубоко удивлены. Румянец заиграл на лице Ниенны Вигари.

После этого вышел из толпы химик Гарри. «Я не верю никаким спиритам, и со мной не удавались никакие опыты», сказал он. Сын Шахмапутро взял его за руки и сам закрыл глаза…

«Вижу голубой круг, произнес он, в том круге сидит молодая девушка и плачет около стола. Возле нее стоит молодой человек с револьвером в руке. Волосы у девушки русые, у молодого человека на лбу шрам»…

— Это мои, мои! вскричал Гарри, схватившись за голову.

Моя дочь в стране вечного лета, этот негодяй ее преследует.

Он встал в ужасе и пошел к дверям.

«Итак для души нет времени и пространства. Она видит прошедшее и будущее, далекое и близкое», так говорил сын Шахмапутро.

— Скажите мне мое будущее, обратился Боаголо к нему. Последний встал и сел в угол и как бы глубоко задумался.

«Вижу я гроб, сказал он наконец, белокурая женщина лет 30 горько плачет и ломает руки у гроба. У ней на правой щеке родимое пятно»…

— Довольно, довольно, закричали все… Боаголо дурно… Ему умереть через два года.

Многие дамы вышли из зала. Ужас охватил всех, как электрическая искра.

— Это спирит, сильнейший из спиритов, кричали кругом.

Собрание было в смятении.

— Нет, говорил Венулитто, душа каждого нематериальна, и будущее уготовано ей, о дети культуры, капризные, изнеженные сыны, послушайте вы сына лесов…

Но никто не слушал его… Ниенна сидела в глубокой задумчивости. «Человек ли он?» думала она.

Наступила весна. Таинственные лучи солнца обратили кристаллы снега в прозрачные ручьи, синий лед на реках в тонкорунные облака. Дремучие леса сняли с себя белые покровы и зеленым плащом прикрылися под голубыми небесами…

Мелкие зародыши выросли в прекрасные цветы на зеленых лугах. Духи небесные — легкие птицы запели новые гимны, о жизни и о любви пели они, о том, что земля на небе, и небо на земле…

Никто этому не удивлялся из людей, кроме Венулитто, который с благоговением смотрел на великие чудеса, которые совершались около его, в недрах матери-природы…

Гром раздался с густых и темных облаков, молния сверкнула поперек вселенной…

— Я слышу голос отца моего и источника жизни. Гром — это его голос, а молния — блистание его глаз, сказал Венулитто……

— Ты физики не знаешь, ответила ему ученая Вигари Ниенна. Гром — это сотрясение эфира и воздуха, а вовсе не голос Бога.

— Верь мне, что эфир небесное тело Великого Духа, и гром сотрясение эфира — «то голос Его — призывный звук смертным»… Ах, как я люблю Его!..

— Ты мистик, но не человек науки, говорила дочь Томамузы: все же с каждым днем и меньше и меньше сержусь на тебя… Твой мистицизм не имеет злобы и зависти… Он глубок и ясен, как небесный свод…

— Ниенна! Я слышу голоса… Вот голос отца моего Шахмапутро… Он зовет меня на Север…

Ниенна побледнела…

— Венулитто, сказала она наконец. Сочти меня своей сестрой и возьми меня в те места, где небо ближе, говоришь, к земле, и земля выше, в дремучие леса… Мне скучно, скучно здесь, материя меня, давит… Машина жизни.

Великое солнце взошло и Венулитто взвился навстречу ему, утопая в золотых лучах зодиакального света.

Он летел и с ним в корзине гордая дочь Томамузы — Вигари Ниенна.

За ними летели тонкорунные облака, а пониже стаи журавлей с трубными звуками, их путь был в таинственный север, на лоно природы!

Он летел, и дремучее становились дубравы, и реки шире и прозрачнее, звонче ручьи пели внизу, прохладнее были долины, угрюмее скалы, величавее лицо природы.

На пятый день, когда солнце уже закатывалось, прилетел Венулитто к жилищу Шахмапутра. Оно было у подошвы высокого холма, откуда текли две речки в разные стороны. По краям были сосны, а внутри еловый лес. Свернул Венулитто свои широкие крылья, а Ниенна Вигари вышла из корзины. У порога жилища увидали они бурого медведя. Тот стоял на задних лапах и головой качал. «Гуа-Гоа», произносил он.

— Здравствуй, Таракулитто, ответил ему сын Шахмапутро…

Вошли они внутрь дома. На окнах прыгали белки дзили Джеликотта — по стенам лазили пестрые дятлы, у трубы на печке сидел старый филин — Гугуракка.

— Это все наши братья, говорил Венулитто и звери и птицы узнавали его, и ползали по нем, и садились ему на руки и на плечи.

— Дети мои, джили, джили… кроткие духи, воплощенные в материю…

Немного погодя Таракулитто, старый медведь, принес дров и затопил печку. Синий дым взвился к голубому небу.

Венулитто приготовил кушанья из разных трав.

— У нас кровь не льется, мы питаемся травою… Поживешь ты, Ниенна, и привыкнешь к нашей пище…

После обеда хозяин накормил своих братьев — зверей и птиц, и последние звуками песен наполнили его дом.

— В какой сказке я живу… Любовь и Воля, отличают его от наших людей, думала очарованная Вигари.

Великое солнце зашло, оно ушло за отдаленныя горы…

— Теперь пойдем мы, сказал сын Шахмапутро, в пещеру тайн…

Они спустились с холма, перешли через речку по камням и поднялись на невысокую горку… Посреди нее была пещера. У самаго входа выскочил им навстречу красно-бурый волк и оскалил зубы.

— Лику, лику Каракарыко! как поживаешь старик? и волк завилял хвостом и стал лизать платье Вигари Ниенны…

— Это твоя госпожа!.

Венулитто снял камень, за которым лежало тело его отца Шахмапутро.

— Отец: я здесь и не один, со мною та, которая захотела быть моей сестрой…

Тогда раздался голос как бы из земли:

— Ты здесь, милый сын? Я ощущаю твое присутствие. Слушай же меня!

(Венулитто и Ниенна встали на колени).

— С иного мира говорю тебе через центр земли. Свет сияет мне из-за облаков материи, свет Духа мира, тот Глаз, который глядит из-за Бесконечности… Огненный треугольник объемлет Его…

Милый сын! Приучайся к жизни высшей постоянно, беспрерывно…

Душа важнее материи.

Тихое созерцание сказки бытия — пусть будет твоей радостью, иной не ищи.

Все остальное земное благо — лживо.

Солнце пройдет по эклиптике трижды столько раз, сколько недоступная для вас луна меняет свой рог золотой в продолжении каждого года, — столько лет проживешь, ты. Живи и тихо радуйся, что не безумен ты.

Пещись о сестре, вздохи ее доходят до меня… Да будет так…

И голос духа природы умолк…

Венулитто и Ниенна поклонились праху мудреца и, закрыв его камнем, вышли из пещеры…

Волк остался сторожить у его входа.

Когда они шли, дремучие сосны и острые елочки тихо шептались о неисчерпаемых тайнах природы и о том, что постигали они прелести тихого созерцания сказки бытия…

На другой день солнце взошло; «опять светло», сказал Венулитто.

«Жизнь — есть свет».

«Движение к Солнцу — Духа».

Ей Морт Мили-Кили

В деревне «Кассамана» (что значит «край дремучего леса») жил Ей Морт Мили-Кили. Плохой он был работник и на смеху у всех. Пойдет ли жать летнею порою, жарко ему и поясница его болит. Выжнет два суслана, а соседи уж по пяти.

По дороге поздно вечером смеются над ним. Косит ли на лугу, коса все в землю идет. Ей Морт как баба косит, говорят. Зима ли наступит, поедет на заре Мили-Кили за сеном. Наложит он свежее сено на дровни, и обратно едет (и песни поет). «Эй Ей Морт, погляди назад», кричат ему вслед…

Посмотрел — вся дорога устлана сеном, и вместо воза домой привез охапку.

Отец его, разумный мужик Григорий, и говорит ему: «вот что Мили-Кили, из тебя крестьянина не будет, попробуй счастье в торговле. Вот тебе сто рублей. Купи товару и торгуй».

Отправился Ей-Морт Мили-Кили в город. Накупил вятских полушубков, валенок, кушаков красноборских, меховых шапок; и поехал в другой город на ярмарку. Торгует Мили-Кили… День был морозный и озяб он. Отвернулся Ей морт от товару и пьет себе горячий сбитень. В это время какой-то человек подошел к нему и надел его полушубок, валенки, шапку, опоясался кушаком разноцветным и, не заплатив денег задумавшемуся над сбитенем Мили-Кили, молча отошел от него.

Глядь Ей Морт на свой товар, уж украли у него полушубок, и шапку, и валенки, и кушак… Быстро погнался он за вором. Кричит (что есть сил): «держите, держите», а вор вперед бежит и тоже кричит: «держите, держите».

Не знает народ, кого держать.

Насилу догнал Ей Морт молодца. «Ты у меня шубу украл», говорит он…

А вор смеется, «язык без костей, ты скажешь, что я и шапку твою украл». «Да, да, шапка также моя, добрые люди». — Ты скажешь, что и валенки твои украл. «Да, да и валенки мои».

— Глядите, добрые люди, какой нахал, или он пьян, говорит укравший; а народ смеется.

Ничего не мог поделать Ей Морт; пришел печальный домой. «Ну что, как торговал на ярмарке», спрашивает Григорий.

— Какая торговля на улице, отвечает Мили-Кили. Вот устрою лавку, тогда иное дело…

Построил Мили-Кили лавку из крепких бревен, нанял ученого медведя в приказчики. Медведь был очень разумен (кто продавал его, уж не нахвалился). Даже говорить умел, по крайней, мере, одно слово произносил: «ладно».

«Вместо приказчика и ночного сторожа держу я одного медведя. Это дешевле», думает Ей Морт.

Верно, ни один вор не смел теперь входить в лавку Мили-Кили, боясь Мишки. А медведь стоит у прилавка и торгует. Приходит покупатель за красным товаром. «Сколько стоит этот платок, Михаил Степанович?»

— Ладно, отвечает медведь.

— Бери три копейки.

— Ладно.

Хоть воров не было, лавка быстро опустела у приказчика, ученого медведя. Сам хозяин Ей Морт по миру пошел.

Идет печальный Ей Морт, Мили-Кили, в лесную глушь. Идет без дороги, куда глаза глядят, перелезает через дубье-колодье. «В детстве слыхал я, думает он, что в лесу де живет мудрая старуха. Научила бы она меня, как жить на свете. Больно тошно мне без разума, бесталанному».

Идет он через дебри густые, и чем дальше, тем темнее становилось в дубраве. Вдруг избушка показалась между деревьями.

Испугался Ей Морт, не знает, войти ли туда, или бежать назад.

Но в окно вещая старуха увидала его. «Иди, иди, Мили-Кили, давно жду тебя. По книгам было видно, что придешь ты».

Вошел через крыльцо в избушку Ей Морт, ищет глазами иконы в углу, но углы были пустые.

— Садись, садись, говорит костлявая старуха. Знаю, зачем пришел. Не умеешь жить, таланта не имеешь. Вот садись сюда к столу. Да попей это питье (из разных трав составлено). Талант у тебя проснется.

Обрадовался Ей Морт, сел к дубовому столу и выпил сразу весь жбан какого-то очень горького напитка…

И тут же уснул глубоким сном.

Много дней и ночей он спал, пока мудрая Иома не разбудила его ударом клюки.

Проснулся Мили-Кили и ищет чего-то глазами. — «Знаю, знаю, говорит старуха. Ты ищешь трехструнной арфы… Вон она висит на гвозде, для тебя приготовлена бери ее и иди. Через три года ко мне понаведайся».

Идет Мили-Кили, озаренный блаженной улыбкой. Он играет на чудесной арфе. Птицы кружатся над ним, серые волки идут около него, кроткие, как ягнята. Ручей уменьшает свой звон, наслаждаясь музыкой Мили-Кили.

Деревья закачали своими вершинами, вспомнив лучезарные прежние сказания.

Один мудрец, ученик Пама Бурморта, живший в келье своей одиноко, услыхав музыку Ей Морта, воскликнул:

«Ах, милый Чайбайабос, тебя вспомнил я опять!

Твоя музыка, как детские дни мои, улыбкой радости озарена!

В твоих песнях нежная страсть разлита, и мечта глубокая…

Они меня посещали в юные годы мои! Слушая звуки твои, чувствую неизъяснимые прелести теплой весны и знойного лета.

Лето знойное наступило в жизни моей, и плачу я о тебе, Чайбайабос, как о друге юности.

И вот теперь Мили-Кили разбудил спавший твой образ в сердце моем.

Пой дитя, пой золото! пусть ручей Лики-Лики дивится тебе и со вздохом просит музыки твоей! Пусть птицы плачут с тобою, и белка Шурушакша мечтает на ели».

Так говорил мудрец, ученик Пама Бурморта, сидя на пороге белой хижины своей и глазами провожая лесного музыканта…

Пришел Мили-Кили в свою деревню, в изорванной одежде и с арфою в руке. Засмеялись все соседи, увидавши его. «Вон идет Ей Морт, что-то поймал он в лесу».

Но вот Мили-Кили заиграл тихие, грустные песни, и вытянулись лица у всех. Соседки руки приложили к щекам, а мужики повесили головы. Печальные думы посетили их о жизни и смерти, и о не сбывшихся надеждах.

— Полно тебе, Ей Морт; утешь нас, сказал старик Марко. Грустью наполнил ты нашу душу…

И заиграл Мили-Кили игриво-радостно. И заплясали дети, а за ними подростки и девы молодые, а затем молодухи и бородатые мужья… Седые старцы в пляс пустились, пока не прекратил своей игры Мили-Кили.

«У колдунов, видно, был он в лесу дремучем, у мудрецов Пама Бурморта, и научили его там чародейству», все так сказали до единого.

Славен стал Ей Морт. На вечерах платили ему деньги и на девичниках, и утешал он игрою великий север… Да плохо быть музыканту без разума.

Была девица в деревне Дав, Альтиари по прозванью… бледноликая, молчаливая, дикая, как серна, глаза же у ней были голубые, в них отражались красоты природы. Волшебное царство, казалось, в них обитало и неизъяснимое наслаждение.

Полюбил Мили-Кили красивую Альтиари. Та же была своенравна и ревнива. И изорвала она две струны его арфы, чтобы не ходил он по вечерам, не глядел бы на других девушек, не любовался их красотою щек и стройностью стана. Несчастен стал с одной струной Ей Морт. Обеднел он, и отец, мудрый Григорий, прогнал его из дому (со двора).

Пошел странствовать Мили-Кили по лесам, по горам, по малым деревушкам и по селам многолюдным; в березовых лаптях бродил он повсюду. Утомленный захаживал на ночлег туда, где семейства поменьше, часто ко вдовушкам попадал он, и те слушали его рассказы и бренчание на одной струне. Когда же темнело в избушках, каждая из них говорила: «таперь Мили-Кили ищи ночлег в другом месте: мало ли что скажут злые языки, если у нас останешься».

Так несчастно странствовал бедный игрок великого севера.

Прошло три года. И отправился он в дремучий лес, к мудрой старушке.

Идет между таинственными соснами Мили-Кили, ищет домика лесной хозяйки. Вот огонек блеснул между ветвями. Та самая избушка… В окно видит, как старуха сидит и лучину поправляет. Входит Ей Морт.

Иома грозно на него взглянула… и сказала строгие слова.

«Ты невоздержен был и вот погиб. Талант без разума не полезен человеку. Завтра отправься ты к Пану, лесному богу, он тебе даст разум. Сегодня же ночуй, бедный человек».

Рано утром поднялся Мили-Кили на высокие пармы, чтобы найти Пана, бога лесов. Долго искал он его, пока не нашел в широких палатах в темной роще. На коврах сидел Пан, изнеженный бог светлой Эллады, который и на севере жил так же уютно, как и на юге.

Удивился Мили-Кили, глядя на его козьи ножки и рога на голове. Пан же улыбался. «Здравствуй, безумец севера. Я сделаю нечто и ты будешь мудрейший! Выпей этот старый напиток олимпийских богов, и будешь богат, и ничего от мира не пожелаешь».

И выпил Ей Морт напиток олимпийских богов. И пелена спала с глаз его, и увидал он все и на небе, и на земле. И перестал он желать чего-либо от мира, а сам же почувствовал к нему жалость…

— Иди ты на юг, сказал Пан, там целое царство уснуло от бессилия, скуки и машинности жизни; вдохни жизни ему. А дальше увидишь сам, что нужно делать.

Лесная старуха обрадовалась, увидавши ставшего вдохновенным Мили-Кили от напитка богов Эллады, и подарила ему новую арфу.

Оставил Мили-Кили лесные избушки, ставшие для него дорогими и отправился на юг для великих подвигов. Мысль была скована в пределах земли и небесного свода. Дальше не могла она подняться… и вот она погасла.

А за мыслью и сама жизнь прекратилась. Она замерла надолго. Окаменело целое царство. Большой город, прежде полный жизни и суеты, теперь представлял спящую громаду, как бы высеченную каким-то неизвестным ваятелем, из гранита и мрамора гигантскую фигуру.

Мили-Кили прибыл сюда и дивовался диву. Идет по улице он, одетый в звериные шкуры, рано утром при синем свете. И видит — на скаку остановились кони, высоко подняв головы. Возничие на козлах, как статуи, сидели.

На улицах прохожие остановились в разных позах, застигнутые леденящим глубоким сном. Каменный, спящий город был перед ним.

Идет он, (Мили-Кили), глубоко задумавшись. Вот дворец, но жизни нет в нем. Привратники окаменели. Огни еще горели в окнах. Душа скорее засыпает, чем стихии мира. Входит Ей Морт в пустынные палаты.

Из зала в зал идет он, стуча тяжелыми ногами. Шаги далеко раздаются, но нет ответа им. Громко закашлялся Ей Морт. «Эй, кто там», звучно сказал он. Стены ответили: «эй кто там?» Нет никого, кто бы сам двигался, или имел бы желание. Ему страшно стало. Он почувствовал, что только одна сияет на небе звезда, кругом же черные пустоты, ни дна нет, ни стен нигде.

Приходит он в маленькую горенку. Там в кресле сидит молодая женщина. Она спала, но не дышала.

Румянца не было на щеках, волосы ее рассыпались по плечам. Она одета была в дорогие ткани, и утопала в кружевах и лентах. То кругами, то спиралью, то пышными волнами обхватывала ее пурпурная мантия. Перед ней было огромное зеркало. Но глаза, закрытые длинными ресницами, не любовались чарующей красотой. Долго смотрел Мили-Кили на деву. «Уже заря восходит, думал он, скоро, и солнце взойдет. Зачем так долго спать?» И тихо заиграл он на волшебной арфе.

И видит он, губы девы вздрогнули, румянец показался на щеках, и медленно она поднимала отяжелевшие веки.

— Кто здесь, сказала она. Чьи звуки я слышу, которые проникают в мое сердце (и согревают охладевшую мою кровь).

И посмотрела она и увидала пред собою Мили-Кили, который задумчиво играл недалеко от нее. Лохматый вид его и звериные шкуры, которыми был одет тот, напугали ее.

— Не бойся меня, сказал Ей Морт. Я один из смертных, которому лесная старуха подарила чудесную арфу. Вот я разбудил тебя этими звуками и весь город ваш великий вскоре проснется.

Вставай. Заря уже высоко поднялась. Я Мили-Кили. Кровь же остыла в ваших жилах, потому что забыли вы созвездия мира, красоту полей, и тени лесные. Иди, одевшись в теплую одежду, потому что холод объемлет ваш город, иди, разбудим его!

Была послушна дева, ибо разум имела большой, оделась в дорогие меха и пошла за Мили-Кили.

Идут они по улице. Заря широко крылья распахнула над окаменевшим городом. Утренний воздух был чист, и бодр, и живителен. И, жители неба, звезды сияли в вышине.

Остановились они у огромного дома из белого камня. Вошли по тяжелой лестнице в обширный зал. Большое собрание там было. Сидели седые старцы кругом стола, бородами застилая зеленый бархат его.

Пред каждым лежали толстые книги на разных языках, существующих и не существовавших никогда… Старцы спали, уснувши над книгами, (ибо для мысли требуется бесконечный простор, книги же были, хоть объемны, но ограничены).

Мили-Кили стал играть тихую песню о своде небесном, как миры бороздят пространство по красивым удлиненным кругам, как спиралью вьются там тонкие первоматерии, как в туманных кольцах зажигаются новые звезды. Звуки наполнили зал.

И вот старцы медленно открывали глаза, ученые мужи просыпались и поглаживали бороды.

— Вставайте мужи, полноте вам дремать над фолиантами. Я Мили-Кили, певец и музыкант лесов.

Тогда один из ученых мужей обратился к нему с гневом:

— Ты Мили-Кили, докажи нам это. На каком языке ты говоришь, и какие диалекты у вас.

Другой прервал первого и сказал:

— Ты как сюда попал, в общество избранных перстом судьбы, не сдавши экзамена по языкам, на которых говорили в древности, или вовсе никто и никогда не говорил.

Третий, маститый старец, прибавил: «Своим появлением и делами нарушаешь ты логическую связь наших мыслей. Ты не должен существовать. Мы уже сковали цепь понятий и охватили мир, и тебя не было там, в звенья этой цепи мы сковали мир, и он уснул, но лучше спящая логика, чем разрозненные дела жизни».

Мили-Кили улыбался; просвещенный Паном, богом лесным, он все понимал.

«Перестаньте мужи, он сказал, не мир (он жив!), а себя сковали вы, заморозив свой малый мозг. Остудили кровь свою в сердце. Проснитесь и подышите утренним воздухом, взгляните на небо, как дети, идите в леса и поля, забудьте, что мудрецы вы, ибо вы безумнейшие из живущих на этой земле».

При этих словах поднялся гвалт. Ученые зашумели. Когда они умолкли, Мили-Кили, взявши за руки свою спутницу Гариенну, вышел из зала. Когда он выходил между столами, старцы молчали, и стук его шагов долго раздавался…

Когда же он исчез, мудрецы заговорили снова: прения возникли о том, возможно ли логически или невозможно происшедшее событие.

Мили-Кили и Гариенна шли по улицам.

При приближении звуков его арфы пробуждались люди и кони. Оживлялся город. Между тем великое солнце восходило и пурпуром покрывало крыши домов. Суета просыпалась повсюду. Все побежали с того места, где их зловещий, роковой сон захватил; к тем же целям устремились они, к чему и раньше стремились… Спешили ужасно все, не глядя друг на друга; они были подобны сумасшедшим.

Никого ничто не занимало, кроме одних и тех собственных дум, которые гнездилися в извилинах мозга.

— Гляди, гляди, Гариенна, как эгоистичны они, говорил Мили-Кили. Один на другого не смотрят, толкают друг друга и ругаются…

Напрасно, может быть, вернул я к жизни музыкой звуков, данной мне хозяйкой леса, мудрой Киликандрой? Не уйти ли нам отсюда, от этих, холодных, узких, запертых в себе, недоступных для лучей любви, людей, которые опять заморозят друг друга в скором времени.

— Подождем два дня. Королевский бал состоится сегодня или завтра вечером… Мы так ждали его. Там будут иностранные принцы, говорила Гариенна…

— Нет, краса великого города, подальше от принцев и всех прочих земных божков должен держаться безумный Мили-Кили, наивный игрок на арфе. Прощай, мы люди разные и пойдем в разные стороны. Конечно, твои голубые глаза останутся в моем сердце…

И быстро рванулся Мили-Кили к окраине города и, о многом размышляя, прошел, он мимо башен городских ворот.

На перекрестке дорог остановился он и поклонился великому Северу. Вспомнил он ту избушку, где родился, откуда любовался еловыми лесами и отдаленными холмами, на которых красовались зеленые озими, где ярче ему сияли небесные звезды. Затем направился к южному морю; прибыл на высокий берег, где росли тенистые акации и кудрявые ореховые деревья, и изумленным взором осмотрел широкое море… Оно лежало пред ним, отдаленным, синим полукругом.

Три дня он здесь играл и три ночи, думая о жизни земной, и о далеких путях своих, по которым он шел. Море выше и выше поднимало свои волны, наслаждаясь его музыкой…

Наконец, человеческой речью оно провещилось:; «Мили-Кили, тесно в моих земных границах и душа моя стремится в далекие небесные пространства, туда, где кометы и клочья туманной первоматерии блуждают по небесным полям: тяжко дышит грудь моя от земных страданий и тесноты».

Ветры ударили в струны Мили-Кили и сказали: «мы разбежались, чтоб высоко, высоко взлететь над долью земною; наскучило нам кружиться здесь внизу, бороздя пески и моря. Хотим устремиться к одной точке мира».

А Мили-Кили все вдохновеннее и вдохновеннее играл. Волосы его развевались ветром на берегу вечно шумящего моря. А он божественно, безумно играл, неустанно, беспрерывно.

Наконец, Эол, отец ветров, поднял на крыльях его и унес в мировое пространство из земной тесноты.

В тихий вечер, на заре, в дремучем лесу или на берегу моря слышны тихие божественные звуки арфы Мили-Кили. Он там в эфире играет, оглашая горницу Вселенной бесконечно-сладкими звуками.

Мили-Кили, Мили-Кили!

Звуки природы

Сидел я у широкого моря. Синие сумерки утра покрывали влажную землю. Тихая музыка раздавалась в недвижном воздухе. Кто-то на нежной флейте играл священный гимн светлой природе; тысячами листьев зеленая роща шелестела в голубой дали.

Море издавало задумчивые звуки, ударяя в берег синими волнами. Огромное солнце взошло из-под далекого моря… и зажглося красным кругом над водной гладью. К звукам флейты присоединились трубные звуки и громче заиграли воздушные хоры.

Соборы птиц запели на тенистых ветвях, качаясь в дубраве и с лепетом волн их звуки слилися… Легкий ветер подул с влажного моря и сильнее зашумели прибрежные ивы.

С востока в белых одеяньях духи летели по воздушной зыби и шум их крыльев был ясно слышен чутким ухом.

Это они, небожители, утреннюю песню пели и наполнили гармонией и леса и пустыни. Вот вижу я их в тонких очертаньях облаков, несущихся на белых крыльях с румяного востока. То были древние боги, прежние властители земли…

Вон Индра, Шива и Брахма, и сам Ману — родоначальник смертных и бессмертных… за ними боги Эллады… гордого Рима, и боги всех прочих народов…

— До сих пор вы живете, старые боги и, одетые, в облака летаете над землей…

— Мы бессмертны, сказали они, и долго еще, когда уже людей на земле не будет, будем носиться и в тонких облаках, и в темных тучах над пустынной землей… Так они сказали и исчезли на западе в синей глубине высокого воздуха.

Яркое солнце выше и выше поднималось, живительным светом заливая и море и землю… Четвероногие жители дремучего леса проснулись и побежали к сладкому потоку, к зеркальным струям быстротекущего ручья; они низкими звуками наполнили темные дебри…

Невидимый оркестр где-то в вышине заиграл. Я оглянулся и увидал трубных музыкантов синего воздуха. Гагары с пеньем куда-то летели, махая крылами, а над ними в лазури небес журавли и лебеди длинными стаями тянулись с далекого острова в песчаные степи обширной страны. Звуки двигались по небу и в отдаленьи тихо замирали.

— Какая обида богам, подумал я, за ними длинноклювые гагары летят по зыби воздушной.

Но издали гагары мне ответили.

— Не менее почтенны мы, чем ваши боги, мы древнее их и человеческого рода, и, наверное, переживем и тех и других.

Звуки умолкли. Но не надолго.

Вдруг призывной удар к новому хору раздался. Чайки первые засуетились и визгом огласили берег. За ними стрижи и ласточки, откуда-то коршуны появились и с вышины спускались вниз. Сильнее зашумели деревья. Резкий ветер свистал между ними.

Волны побежали издалека к берегу, как львы, зелеными гривами потрясая. Вопли их доходили до меня с отдаленной полуокружной зыби водной равнины.

Новый удар барабана и начало торжественной музыки. Посмотрел я на запад. Солнце закрыло свое лицо. Темные тучи поднимались с окраин мира и дальние раскаты грома наполняли за тучами лежащее небо. Желтая молния сверкнула. Знак был дан невидимым корифеем природы бешеной пляске.

Вихрь поднялся и с шумом пролетел мимо меня. Темные духи вышли из тартара. Между ними узнал я страшного Аида, мрачную Персефону и грозных титанов… В медные трубы, равные огромным тучам, ударили они в неистовом порыве вдохновения, и вода, и пыль, и песок, и облака закружились в пляске в честь Диониса.

Звуки, полные гнева, неутоленной страсти, вечно терзающей сердце, потрясали воздух.

Быстрее и быстрее кружились береговые пески, поднятые вихрем. Пришли голодные гарпии и высосали влагу из ключей и мелких ручьев. Волны моря хлынули на белые длинные отмели, где фурии всех веков начали бешеный сладострастный танец.

Вышел из бури великан в зеленой шапке и стал со свистом вырывать с корнем деревья, и бросал их одно на другое, как бы костер огромный созидал для пожара земли…

Он зашагал по лесу и громко смеялся над кем-то, вторя мятежной музыке смерчи. Но вот страшный удар раздался. Он упал с облаков на грудь земную и тяжкий стон вырвался из сердца земли и высокие горы зашатались. Светлые и темные стихии — титаны вступили в битву с богами и началась ужасающая борьба…

Все потемнело. Песок, вода, пыль, облака, застилали море и землю.

Молниеносные стрелы сыпались из средины туч, и вдруг хохот поднялся во вселенной… и внутренность матери-земли захохотала, как эхо, от горя и печали, и потемнел рассудок жизненных сил мира…

Но вдруг… Лопнули трубы у демонов и сами черные существа провалились в дальние бездны… Борющиеся титаны удалялись и слабели неистовые звуки и вопли скорби.

Сильный ветер разогнал севшие на землю темные тучи; море, сильно разъяренное борьбой, стало успокаиваться, и гневный Посейдон, потрясая трезубцем, удалялся в страну заката, где живут черные сыны пустынь.

Заходящее солнце снова взглянуло на землю и мир снова покрылся синевою неба и моря…

Вновь раздались тихие божественные звуки в вышине… И кроткий вечер настал… Румяная заря на огненных крыльях прилетела с горного эфира и пурпуром окрасила водную гладь. Волны нежно запели о жизни в Эдеме, о счастье первых, невинных людей, не знавших добра и зла… Им вторили райские птицы тропических лесов. Невидимая рука зажгла огоньки на небе, звезды в синей вышине.

Первая пролила свои вечерние лучи вечерняя заря, глубокие мечты возбуждая в душе… За нею вместе с вечерней звездой (богиней любви) Вега засияла, потом уже Арктур и Капелла и все невидимые их братья, дети пространства, и над звездами услыхал я, как херувимы запели о жизни надзвездной…

Так звуки менялись в природе, отражаясь в моем сердце, в сердце странника мира.

Самоед Неве-Хеге

Светлое солнце долго сияло над землею. Жизнь цвела в ее лучах. Сменялись поколения за поколениями зверей, людей и птиц. Седая старость, дочь бесконечности, летела из бездны к матерому, царственному сыну природы — к яркому солнцу. Прилетела и прикрыла своими черными крылами светлый лик любвеобильные денницы. Солнце потемнело. Из золотисто-желтого оно стало темно-красным.

Быстро угасала жизнь на замерзшей земле. Погибли сильные народы с их высокой культурой, Остались только полярные племена, да и те быстро вымирали при скудости пищи, ибо зверей и птиц не стало, а реки были подо льдом.

В эти последние века с полюса придвинулись к экватору полярные, низкорослые люди, с юга и с севера. В это-то время и жил самоед Уэсако, со своей женой Хеге-Сай и с сыном Неве-Хеге. Одетый в малицу и в пимы и с луком в руке, охотничал Уэсако со своим сыном на белых медведей. Но с каждым днем жизнь его скуднее становилась.

И в пупе земли, у самого экватора было так холодно, что белые медведи быстро умирали за неимением пищи, а вместо рек везде образовались ледяные ложбины. Отец и сын охотничали по ледяным горам и равнинам, кликая друг друга. Одинокие голоса их далеко, далеко раздавались в недвижном воздухе и уныло оглашали опустевшую горницу природы.

Постарела Хеге-Сай и скончалась старуха в ледяной избушке на оленьих шкурах. Ослабел и хозяин Уэсако и, пригласив к себе сына, ему сказал:

«Последние дни я живу на земле, сын мой, на то воля великого Бога Нума.

Ты сам все знаешь; знаешь, что жизнь была великая на земле при лучезарном солнце; так предки нам сказывали. Сильные народы жили везде, мы же низкорослые и убогие бродили по тундрам на севере далеком.

Угодно было Нуму остудить землю. Солнце пурпуром покрылось и пятнами, как гвоздями, по Его воле.

Наши предки пошли на юг, и везде встретили разрушенные города и замерзших людей.

Предание гласит, так длились века, пока наши не прибыли в эти места. Но холоднее все становилось, и юг остыл, пали олени, малица не стала греть нас, ни широкие пимы… Один за другим умирали наши… Ты и я — последние мы люди. Мы, кроткие и слабые, по воле Нума, последними сойдем в ледяную могилу. Белых медведей уже нет. Но запасы имеются для тебя в снегу, я приготовил, на несколько лет тебе хватит… Вот у чума моего имеется еще полсотня собак, возьми их, езди и живи. Живи, молясь о замерзшем племени твоем. Насыти последнюю жажду земной жизни; а дальше что, за могилой узнаем мы. Мою же душу уже манят те отдаленные звезды, которые ярко сияют на потемневшем, черном, холодном небе.

У снежной горы из камня оббили твои предки Бога Нума Илеумбарте. Молись этому каменному, холодному Богу, в замерзшем сердце его еще дух обитает. Живи же до конца и потом за мной иди в те светлые пространства, что видишь ты над собою, над погибшим миром. Иссякло все и чувствую кровь остывает моя»… Так старик сказал и закрыл глаза. Неве-Хеге прикрыл его оленьими шкурами, оставил при нем лук и стрелы, одну собаку, которая тихонько умирала возле своего хозяина, положивши свою морду на холодный труп его.

Он вышел из ледяного чума и закрыл выход куском льда, как гранитом.

Вышел он, видит, темно-багровое солнце, как раз, шло над его головою. Он долго смотрел на его медно-красный круг, не имеющий уже блеска, и ему, Неве-Хеге, почудилось, что на него глядит умирающий Бог неба одним, помертвелым, незакрывшимся глазом, и грусть наполнила его душу. Тогда запряг он тридцать собак и отправился на восток на тысячу верст.

У ледяных равнин (бывших морями) увидал он какие-то снежные дворцы и странные машины, значение которых он не понимал. Как будто в землю уходили какие-то колонны и трубы.

«Неужели из сердца земли они огонь добывали?»

Вернулся он на прежнее место, и на север направил путь на собаках по снежным сугробам. Небо было чисто и звезды блистали в красивых созвездиях. Орион был прекрасен и таинственн, как прежде, и Вега по-прежнему белизной темное небо украшала, но Арктур и Капелла, α Центавра и Альдебаран навсегда погасли, во многих же местах небесного пространства новые звезды засияли. «Угольные мешки» в млечном пути расширились и эти черные пустоты пугали последнего человека. Они казались какими-то чудовищами, хотящими пожрать звездное небо. Одетый в тройную оленью шкуру, на санках, с длинной палкой в руке едет Неве-Хеге, задумчивый и молчаливый, едет и видит опять какие-то огромные ледяные дома… И между ними две башни до облаков. К чему построены были башни, не знает он, может быть люди летали, как птицы, в те времена, как гласит предание.

«Страшно, страшно одному ходить по лицу земли… Звезды, возьмите меня к себе, одинок я здесь внизу среди ледяных могил».

Снова вернулся Неве-Хега к юрте своего отца. На запад направился он на своих собаках, и думает, глядя на темное солнце: «когда оно совсем погаснет, я останусь без огня». «Что мне делать?» На западе увидал он у высоких гор новые машины. Какая-то проволока была проведена вверх. «Неужели держали люди на привязи слегка багряную, полутемную луну?»

«Что такое все это, что делали прежние люди? Вот тут какая-то глубокая котловина с подземными ходами. Неужели в земле они жили для тепла? Не спуститься ли мне туда по этим ходам? Страшно. Страшно, страшно одному в снежных равнинах. Что я буду делать, когда упадут мои собаки?»

И Неве-Хеге целует своих собак, называя их ласковыми именами. «Вы последние друзья последнего человека!»

Снова вернулся он к юрте своего отца. Пошел к каменному Богу и сказал ему: «Уэсако, ты имеешь вид человека, только ты великан, а я карлик. Вот руки у тебя, нос и глаза, освещенные тусклым, багряным солнцем. Скоро ли умру я? Что мне одному делать здесь? Перенеси меня туда на те светлые звезды?» И стал он целовать холодные пальцы на ногах у каменного бога. «Страшно, страшно, никто не дышит, кроме меня, теплым паром, собаки пали мои, они лежат уже на снегах».

И пеший направился он на юг.

Вот от шагает, упираясь на длинную палку, по ледяным полям; на ногах двойные пимы, на нем тройная малица, на голове олений ушан; на руках оленьи рукавицы… Санки тащит за собою с замерзшим медвежьим мясом. В лицо ему светит темно-пурпурное солнце и тусклыми лучами играет в иглах малицы. Идет он. Солнце зашло. Звезды показались. Последний сын земли…. От его дыхания облако пара поднимается. Идет и видит пред собою чужеземную ледяную юрту, а возле нее какую-то фигуру вроде человека.

Фигура была неподвижна. Она была в малице, в ушане и в пимах. Она издавала какие-то звуки на непонятном языке и знаки делала рукою. Ничего не понимает Неве-Хеге; он подошел близко к ней и подал кусок замерзшего мяса. Фигура взяла и съела.

Потом солнце взошло после темной долгой ночи и высоко поднялось.

Смотрит Неве-Хеге; фигура похожа на него. «Это не смерть ли моя, или орт, двойник человека?»

Глядит — широкие скулы под ушаном, узкие глаза: но черты лица как будто нежнее, и ростом ниже фигура… То была женщина из южно-полярных, погасших племен. Неве-Хеге поблагодарил каменного Бога и сказал ему, вставши на колени перед ним; «если женщину дал мне, то подожди отнимать жизнь, пусть огонь теплится еще в моей груди, помедли перевести меня на те звезды… Поживу, хоть сколько-нибудь на земле».

Живут они в ледяной юрте…

Знаками объясняются, то было последнее семейство, последняя любовь на земле. Имя было мужу Неве-Хеге, а жене Кугу-Ракша-Катти. (Когда на земле жили первые люди — было жаркое лето; последние жили в ужасную, студеную зиму). Неве-Хеге и Кугу-Ракша-Катти бродили около юрты по ледяным полям и рассказывали, как могли, друг другу последние события в жизни их племени. По ночам искали они: глазами ту звезду, куда ушли их предки…

А солнце, темнея все более, ходило над ними, а луна уже совсем померкла, за то ярче сияли звезды.

«На какую звезду перейдет душа Неве-Хеге и Кугу-Ракша-Катти по воле хозяина, не без хозяина же этот ледяной мир существует?»…

На три ярко блистающие звезды решили они перейти, насладившись последней любовью.

Так, в надежде они глядят в даль на «трех волхвов» и на «посох Якова» и ждут Бога смерти…