Из музыки и слов. Песни и стихи

Из Екатеринбурга родом,

Екатериною наречена,

Я под апрельским небосводом,

Я ранним утром рождена.

Не знаю, что меня забросило сюда —

То Божья прихоть или чья-то похоть...

Был первым плач — последним будет хохот.

Я здесь пролетом — там я навсегда.

Но в судный день, когда предстанут Божьи очи,

Мне от ответа не уйти.

Мне Бог простит мои хмельные ночи.

Он, может быть, немного побормочет,

Но все простит. Если захочет.

Из Екатеринбурга родом,

Екатериною наречена,

Я под апрельским небосводом,

Я ранним утром рождена!

Я играю вничью. Я — ничья.

Я не пешка, не ферзь. Я — ладья.

Рокировкой-сноровкой к королю,

Попадешься в ловушку — загублю.

Я по белым по клеточкам

Проплыву не спеша,

А по черным по клеточкам...

Замирает душа.

Черно-белое поле

Да яркие сны,

Белогривые кони,

Голубые слоны.

Я черна, как Лилит,

Как невеста, бела,

Аж душа заболит,

Как невинна была.

Я по минному полю

Пробегаю, зажмурив глаза.

Поскорее бы, что ли,

Эта белая полоса.

Я совсем заблудилась,

Вы меня не ищите,

Крест на мне поскорее поставьте,

Я его понесу, как распятье,

А по городу всем объявите:

Потерялся ребенок по имени Катя.

Машины, машины, машины,

Слепящие фары и шины,

Шипящие шины шершавы,

Шоферы откинувшись властодержавны.

Раздавят, расплющат, расплавят,

Живьем не оставят,

Преследуют, гонятся, давят

И самоубийцей ославят.

Им нету до грешницы дела,

Несутся вперед оголтело,

Затылком в асфальт порыжелый

Распластано тело.

Я пролетом в твоих городах...

Я — прологом...

Но в своем прозябанье убогом

Я, как прежде, не проклята Богом,

Хоть давно потонула в грехах.

Может, мне искупиться, умыться,

Отрешиться, остепениться?

Может, это последний мой крах?

Но пронзителен вздох на губах...

В небесах и журавль, и синица.

Я пролетом в земных городах

И любви мимолетных капканах,

Оставляющих рваные раны.

А в моих сокровенных садах

Мало избранных — много званых.

Сентябри вы мои, сентябри,

Убаюкивающе-крахмальны,

Паутиной меня оплели

Погребальной.

Никакой мне не надо отсрочки,

Родилась и умру не в сорочке.

Просто как-то прохладной порой,

Не оставив ни сына, ни дочки,

Не поставив последнюю точку,

Я легко вознесусь над землей...

О чем кричит ночная птица?

Мне это снится иль не спится?

Нам суждено с тобой проститься —

Оставь же мне печаль свою.

По гулким улочкам поспешно,

Скрываясь в темноте кромешной,

Я у иконы потемневшей

Ночь на коленях простою.

По-лебединому кричала

И зверем загнанным молчала,

А может, все начнем сначала —

Ведь нам лететь в одном строю.

Моих счастливых дней посредник,

Мой молчаливый собеседник,

Ночной певец, я твой наследник,

Лети, я песню допою.

Все кончается на свете,

вслед за летом — дождь и ветер,

как всегда.

Вот и кончилась фиеста,

оглянись — на прежнем месте

ни следа.

Вот и листья облетают,

и в осенней дымке тают

города.

И как призрак исчезают,

и конечно, не вернутся

никогда.

Лишь мелькнет бесплотной тенью

на какое-то мгновенье

образ твой.

После вспышки ослепленья

легкий выдох сожаленья:

«Боже мой...»

Вот и кончилась фиеста,

оглянись — на прежнем месте

ни следа.

Все кончается на свете,

вслед за летом — дождь и ветер,

как всегда.

Поезд мчит — ни оглянуться,

ни очнуться, ни проснуться,

ни свернуть.

От себя не убежать,

чтоб не кричать — ладонью рот зажать,

и в путь.

Канут в Лету это лето

и мои младые лета —

не вернуть.

А забрезжит луч рассвета —

мне б допеть конец куплета

как-нибудь.

Лишь мелькнет бесплотной тенью

на какое-то мгновенье

образ твой.

После вспышки ослепленья

легкий выдох сожаленья:

«Боже мой...»

Вот и кончилась фиеста,

оглянись — на прежнем месте

ни следа.

Все кончается на свете,

вслед за летом — дождь и ветер,

как всегда.

Когда мне кажется, что всеми позабыта

И что живу среди хапуг и паразитов,

Что моя жизнь никчемная разбита

И помощи мне неоткуда ждать,

Я вдруг пойму, что двери в доме не забиты

И далеко мне до разбитого корыта,

Я вдруг пойму, собака в чем зарыта —

Мне двадцать пять, мне только двадцать пять!

И будет жизнь: и взлеты, и паденья,

Лишь дай, Господь, мне чуточку терпенья,

И будут мне даны восторг и вдохновенье,

Фортуна улыбнется мне опять.

И верю, явится мне чудное мгновенье,

И моя жизнь исполнится значенья,

И встречу песней не одной зари рожденье,

Мне двадцать пять, мне только двадцать пять!

Все впереди: и сказочные страны,

Где птицы райские и пенные фонтаны,

Все впереди, и унывать мне рано —

Свершившегося не переиграть.

Я залижу воспоминаний раны

И наплюю на все обиды и обманы,

Да будет так! Иначе было б странно,

Ведь двадцать пять, мне только двадцать пять!

Уходит молодость, а с нею и любовь.

Уходят вместе, молча за руки держась.

Гляжу им вслед — покой и воля, стынет кровь, —

Осуществят свою губительную власть.

Как устоять, как пережить сей скорбный день,

Измерить чем такой потери глубину?

Уже их нет, от них осталась только тень,

Каким созвучьем мне измерить тишину?

Их задержать сам Бог не в силах мне помочь,

Раз не смогла их удержать в своей горсти.

Тебя я, молодость, гнала скорее прочь,

Тебя, любовь, не узнавала я, прости.

Когда и тень от них исчезнет в облаках,

Мне на прощанье даже не взмахнув рукой,

Тогда помогут удержаться на ногах

Взамен оставшиеся воля и покой.

Кто ты, Артист?

Жизнь твоя просто пропала

В тот же момент, как попала

В черные дыры кулис.

Кто ты, Артист?

Время давно миновало

Не бенефисов — провалов,

Тех, когда топот и свист.

Где ты, Артист

Каждою клеточкой кожи,

Чтобы кидали из ложи

Розы и возгласы «бис!»?

Кто ты, Артист?

Глупый паяц или дьявол?

Рвущий рубаху по пьяни

Плачущий мазохист?

Ты за гроши,

Ты за смешную зарплату

Делаешь за день стократно

Перелицовку души.

И за пятак

Вечно доказывать должен,

Что невозможное можешь,

Жалкий великий чудак!

Закружит ветром лист осенний,

И нет от осени спасенья,

По-сумасшедшему завертит

Моих земных дорог веретено.

А лето было так давно,

Что трудно этому поверить,

Каким аршином жизнь измерить?

Как трудно не свершить того, что суждено.

Закружим, полетим с тобой однажды утром сонным,

Как страшно, как прекрасно быть бездомным

И ничего у Бога не просить.

Как сладко увидеть под собою город спящий,

Лишь ветер, ветер, ветер уносящий

Рвет памяти невидимую нить.

Закружит, унесет от дома

К каким-то далям незнакомым,

На паутине невесомой

Вершит Земля свой плавный оборот.

И вот уже не лист парящий,

А белый снег, глаза слепящий,

Куда-то в небо уходящий,

И снова вниз, и все наоборот.

Закружим, полетим с тобой однажды утром сонным,

Как страшно, как прекрасно быть бездомным

И ничего у Бога не просить.

Как сладко увидеть под собою город спящий,

Лишь ветер, ветер, ветер уносящий

Рвет памяти невидимую нить...

По воде, яко посуху,

или по воздуху

шел и летел Он — один.

Был Он наг.

Каждый шаг

измерялся столетьем,

и руки, как плети,

лишь вздох из груди:

ОДИН...

Брел по камешкам звезд,

обжигая ступни, не считая верст.

Без надежды глядел на сверхновые звезды

и взрывы галактик.

Он искал...

Он искал ту планету людей,

где когда-то его называли Богом.

Но пока Он другие миры открывал,

изменилось так много!

Где тот шар

голубой и мерцающий,

дышащий, теплый,

как сердце Вселенной?..

Лишь пожар...

Кровоточит Земля,

словно рек перерезаны вены.

Эти люди

считали его всемогущим,

всесильным, всезнающим,

видно, напрасно.

Он не знал.

Не умел и не мог

начинать все сначала.

Ведь только одно

бывает Начало.

По воде, яко посуху или по воздуху

шел и летел Он один. Был Он наг. Каждый шаг

измерялся столетьем, и руки, как плети,

лишь вздох из груди: ОДИН... ОДИН...

Мир так жесток,

Лишь ступи за порог —

Полон крови, страданий, насилья.

В мире горя и слез

Всемогущий Христос

Оказался и слаб, и бессилен.

И никто не видал,

Как он ел или спал,

Его голос был тих или звонок.

Что за детский наив —

К благородству призыв?

Видно, Богом был просто ребенок.

Всех веков лейтмотив

Этот детский наив —

От Христа вплоть до нашего века.

Не на вечных китах,

А на детских мечтах

Еще теплится жизнь человека.

Катится колясочка

Сквозь дожди, снега и вьюги,

Сказочка за сказочкой,

Что-то будет, что-то будет?

Сквозь года и города,

Через тыщи километров,

Прибавляя без труда

Сантиметр за сантиметром.

Балаганчик на колесах —

Там игрушки оживают,

Там и радости, и слезы

Проживают, проживают.

Нет, никто не отгадает —

Повезет — не повезет...

Лишь колясочка все знает —

Куда надо, привезет!

Катится колясочка

Сквозь дожди, снега и вьюги,

Сказочка за сказочкой...

Что-то будет, что-то будет!

Ужели костер догорает, едва разгоревшись,

И, следуя долгу иль глупости, пламя потушим?

И долгие годы поститься, едва разговевшись,

О, Боже, спаси наши души, спаси наши души!

Не нами под деревом райским запрет был нарушен.

За что ж нас караешь не нашей, чужою виною?

О, Боже, спаси наши души, спаси наши души,

А мы уж грехи и свои, и чужие отмоем.

Не сами придумали это, придумали это...

Какие там к черту зароки, обеты, запреты?

Не разум, а душу свою ты послушай, послушай,

И Боже спасет наши души, спасет наши души.

Ужели костер догорает, едва разгоревшись,

И, следуя долгу иль глупости, пламя потушим?

И долгие годы поститься, едва разговевшись,

И Бог никогда не спасет наши мелкие души.

А праздник только начался

Под звуки флейты.

Я к вам зашел на полчаса,

Вина налейте.

И с апельсинов кожуру

Срывают пальцы.

И, видно, только поутру

Затихнут танцы.

И смех, и дым от сигарет,

Балкон распахнут.

На рюмках от помады след,

И ночью пахнет.

Я к вам зашел на полчаса,

Уйти нет силы.

Вино, и ночь, и голоса,

И апельсины.

Но ночь минула, и пора

Нам всем проститься.

Как апельсинов кожура,

Помяты лица.

Ведь нас покинула давно

Веселья муза.

До капли выпито вино

Ночных иллюзий.

Стелется дым по промерзшей земле...

Был ты со мной или не был?

Ты улетел, и тоска по тебе

Точкой серебряной в небе...

Время течет бесконечной рекой,

Мы же секунды считаем.

Я на стекло натыкаюсь рукой —

Миг — и ты недосягаем.

Как без тебя опустела Москва.

Тихо в пустой электричке.

Сквозь дремоту долетает едва

Дальних гудков перекличка...

Ослабевает прошедшего власть,

Тает оно, как в тумане.

Вот потихоньку и боль улеглась,

Словно чаинки в стакане.

Душа устала от порывов.

Устала и жива едва.

От неродившихся мотивов

Отяжелела голова.

Где ты, любовь, что вне сезона,

Что вне обид, что вне измен?

И совершать нам нет резона

Претензий мелочных обмен.

Любовь исторгнет звук печальный

И завершит прощальный круг.

И будем за сервизом чайным

Семейный проводить досуг.

На долгое существованье

Моя любовь обречена,

И в цепи разочарований

Она навек заточена.

И, пожонглировав словами,

Загоним мы себя в тупик...

Но, словно белый флаг, над нами

Взойдет округлый детский лик.

Любовь не пернатым ангелом

пришла, не игривым скерцо.

Схватила, как жрица агнца,

железной рукою за сердце.

Не милостями одаривает,

а, выстрелом оглушив,

На адском огне поджаривает

лучший кусок души.

Губы не медом обласканы,

а перцем обожжены.

Любовь не песней, не сказкою —

ухмылкою сатаны.

Оборотень! Ты серной

прикидывалась, губя?

Маску сдирай, стерва!

Любовь, я узнала тебя.

Над Москвою, над Москвою

Ветер носит облака.

Крылья за моей спиною

Не расправились пока.

Это крылья или память

Как во сне прошедших лет?

Птица в небе, змей на камне

Свой не оставляют след...

Моих чувств сложна соната —

Не получится на «бис».

По канату, по канату,

Что над пропастью повис.

Если мы прохладным утром

Вместе полетим с тобой,

Будущее — парашютом

Распахнется за спиной.

И походочкой легчайшей

Я по жизни пробегу,

Переполненную чашу

Не пролью, уберегу.

А пока что над Москвою

Ветер носит облака...

Крылья за моей спиною

Не расправились пока.

Доколь играть чужую роль?

Любовь моя — одна утрата.

Какая грусть, какая боль,

Что мы не встретились когда-то.

Когда была я молода,

Душа моя была тогда,

Как родниковая вода,

Когда еще был непочат

Незнанья клад, сомненья яд,

Душа была цветущий сад.

Нестроен был страстей оркестр,

В нем флейта громче всех звучала,

В жизнь, как в залитый солнцем лес,

Я так стремительно вбежала.

Ты пишешь мне, что я нежна,

Добра, умна, чиста, красива,

А я боюсь, что я грешна,

Глупа, груба, властолюбива.

Когда была я молода,

Душа моя была тогда,

Как родниковая вода,

Когда еще был непочат

Незнанья клад, сомненья яд,

Душа была цветущий сад.

Не знаю я, как дальше жить.

Ну где мне взять большие крылья,

Каких богов еще молить,

Чтобы нам встречу подарили?

Меня далеко не ищи.

Лишь завершу я путь свой млечный,

В субтропиках твоей души

Поверь мне, приземлюсь навечно.

Доколь играть чужую роль?

Любовь моя — одна утрата.

И все ж какая это боль,

Что мы не встретились когда-то.

Ах, мы с тобой друзья по переписке,

Как это ни печально, ни смешно,

И так ты далеко, что даже близко...

Сижу я, как в глухонемом кино.

Ах, милый друг, к чему нам эти строчки?

Ты приезжай, живьем поговорим.

О том, о сем, о милой нашей дочке,

Я жду тебя! Но ты неуловим.

Легендами покрыт, овеян славой,

Когда б ты ни приехал — будешь мил,

Афиш, рецензий бесконечной лавой

Свой путь тернистый лишь бы устелил.

Я тоже тут зря время не теряю:

Дитя на лето к морю вывожу,

Пишу стихи и песни сочиняю,

Но замужем ли — не соображу.

Ты пишешь, мол, скучаю, приближаюсь,

Из пункта А в пункт Б так сложен путь,

А я все удаляюсь, удаляюсь...

Ты как зовут меня не позабудь.

Так будем мы с тобой по белу свету

Искать друг друга, чувствуя без слов,

Надежда есть! Ведь круглая планета!

Что ж, встретимся с тобой в конце концов!

Когда зимы проходят сны

Мы с нетерпеньем ждем весны

Как путник ночью заблудившись ждет рассвета

И только лето

Мы с сожаленьем провожаем

И это так переживаем

Как завершение любви

Уходим в осень

Печальны наши настроенья

И лета лучшие мгновенья

В душе незыблемо храним

Когда весна закончит путь

Мы не печалимся ничуть

Мы солнца ждем и ждет земля тепла и света

И только лето

Мы с сожаленьем провожаем

И это так переживаем

Как завершение любви

Уходим в осень

Печальны наши настроенья

И лета лучшие мгновенья

В душе незыблемо храним

Когда же нет конца дождям

И нет конца осенним дням

Мы ждем зимы как в Новый год подарка дети

И только лето

Мы с сожаленьем провожаем

И это так переживаем

Как завершение любви

Уходим в осень

Печальны наши настроенья

И лета лучшие мгновенья

В душе незыблемо храним

Мой маленький самолетик

Летит, летит, летит, летит, летит, и облака

Щекочут его животик,

Ласкают его бока.

Хоть маленький, но отважный,

Он смело летит вперед,

Веселый и бесшабашный,

И песенку он поет.

По морю плывет кораблик,

Плывет, плывет, плывет, плывет, плывет он по волнам,

Он тоже лихой и храбрый

Назло всем своим врагам,

И парус его трепещет

Под музыку всех ветров,

Поет он, и волны плещут

В такт песни его без слов.

Кораблик и самолетик

Хотят поговорить, потолковать о том, о сем,

Но вечно один в полете,

Другой из них, хоть плачь, всегда идет морским путем.

Им было бы вместе славно,

Дуэтом могли бы спеть,

Но один не умеет плавать,

Не может другой лететь.

И стоят друг друга оба —

Красивы, и умелы, и отважны, и сильны,

Но мчатся своей дорогой

И разные видят сны.

Один видит свой фарватер,

Другой видит облака,

Быть может, они когда-то

И встретятся, а пока...

Мой маленький самолетик

Летит, летит, летит, летит, летит сквозь облака,

По морю плывет кораблик,

Плывет, плывет, плывет, плывет, плывет он по волнам.

Снова ты улетаешь,

В воздухе таешь,

Словно мираж.

Снова промчалась фиеста,

Встреч наших presto

Немыслим пассаж.

В море печаль свою сбросим,

Сколько море приносит

Встреч и разлук.

Но с кем бы ни был ты вместе,

Вспоминай мои песни

И тепло моих рук.

Где ты, мой солнечный город,

Где море и горы,

И ласковый бриз?

Город, где жарки свиданья,

Исполнимы желанья

И каждый каприз.

В море печаль свою сбросим,

Сколько море приносит

Встреч и разлук.

Но с кем бы ни был ты вместе,

Вспоминай мои песни

И тепло моих рук.

Спелы виноградные гроздья,

Как крупные звезды

В южную ночь,

Стали прохладны рассветы,

Уходящему лету

Невозможно помочь.

В море печаль свою сбросим,

Сколько море приносит

Встреч и разлук.

Но с кем бы ни был ты вместе,

Вспоминай мои песни

И тепло моих рук.

Удар, удар, еще удар,

Удар судьбы, как вечность, стар.

Глаза зажмурить и терпеть,

Терпеть, стирать, варить и петь.

Настанет ночь, ворвется ветер,

Завоют псы, заплачут дети,

И бьются все на белом свете

В одни натянутые туго сети.

Удар, удар, еще удар,

В глазах темно, в груди пожар.

Уже сгорела жизни треть,

Восстать из пепла, снова петь.

Горите, судьбы и державы,

В одном огне любви и славы,

Кто виноват и те, кто правы,

Все оставляют за собою след кровавый.

Удар, удар, еще удар,

Принять его как Божий дар,

Благословенна эта плеть!

Не падать. Встать. И снова петь.

Я побреду своей дорогой,

Полна печали и тревоги,

Вот только жаль — не верю в Бога,

В минуту трудную — надежда и подмога.

Удар, удар, еще удар...

Ну что о любви еще можно сказать?!

Так много о ней уже сказано кем-то, когда-то.

Но в мае сирень расцветает опять,

Как сто лет назад, не боясь совершить плагиата.

И солнечный диск, как и в прошлом году,

Сияет на небе брильянтом в сто тысяч каратов.

По сто раз заходит и всходит у всех на виду,

Ничуть не стыдясь своего плагиата.

И из века в век наливаются солнцем плоды.

Деревья, что их отдают, не боятся утраты.

Ведь ранней весной принимаются вновь за труды

И вновь за свершенье священного столь плагиата!

Так что о любви мне сказать не дает

Светло и открыто, легко и невитиевато?!

Ведь если она словно солнце иль дерева плод,

Тогда мне не страшно, пусть будет она плагиатом!

Мы пришли сюда из дальних мест,

тех, где Орион и Южный Крест,

тех, где темнота и Млечный Путь...

Нас уже обратно не вернуть.

Мы пришли сюда издалека.

Вспять течет забвения река.

Нет, мы не хозяева Земли —

в гости навсегда сюда пришли.

Нам так непонятен океан,

как и гор тоскующих орган.

У природы музыка своя,

на которой держится Земля.

Кто он, гениальный дирижер

ветра, облаков, дождя и гор?

Кто расставил в ветреной ночи

тополей скрипичные ключи?

Шар во влажной сфере голубой,

мчимся, неразрывные с тобой,

сквозь радиоактивные дожди

и лучей космических ножи.

Жизни одинокий эмбрион

кружится, и мрак со всех сторон,

и упасть мы все обречены

в вечные ладони тишины.

Но сквозь темноту и звездопад,

сквозь планет торжественный парад,

вижу сквозь метеоритный град

темных глаз твоих любимый взгляд...

Смысл жизни доселе неведом.

Кто сумеет его разгадать?

Перфокарту звездного неба

Кто сумеет расшифровать?

Очертаний горы и верблюда

Синусоиду кто поймет?

Дождь на Землю — кто и откуда,

Словно азбуку Морзе, нам шлет?

Что нам пишет полет птицы белой —

На чернеющем небе мелок?

Кто ведет крупным почерком беглым

Этот жизненно важный урок?

Видим птиц и зверей мы стандартно

В очертаниях облаков.

Может, это живая карта

Нам неведомых материков?

Мы не знаем, кто мы и откуда,

Но легко это сможем узнать, —

Надо только горы и верблюда

Синусоиду прочитать.

Нам подвластны анализы спектров,

Телеграфные провода,

Но как слабы на фоне ветра

Наши лица и города.

Что творим мы — не ведаем сами,

Представляя живой интерес

Для того, кто нас видит в экране

Голубых и прозрачных небес.

Я служанка твоих глаз,

И от них мне нету спаса.

Улетит от нас Пегас,

И до утреннего часа

Ты вассал моих волос,

И уткнешься ночью темной

В шелк моих заблудших кос,

Разметавшихся нескромно.

Аполлон моей души,

Я твоя ночная жрица.

Засыпать ты не спеши —

Все равно я буду сниться.

Я принцесса твоих снов,

Я раба твоих желаний,

И вкусим с тобою вновь

Радость телосочетаний.

Я подружка твоих плеч,

Рук моих тепло им нужно.

Затоплю пожарче печь

И на стол накрою ужин.

Будем славно пировать.

Независимо от ранга,

Лягут на одну кровать

И принцесса, и служанка,

Повелитель и вассал,

Королева и подружка...

Ужин нам не будет мал,

Будет не тесна подушка!

Штормит и волнуется море,

Как будто бы с берегом в ссоре,

Но как ни шуми и ни бейся,

Куда же от берега деться.

И дождь барабанит по коже

Земли. Будто в ссоре с ней тоже,

Но как ни шуми и ни лейся,

Куда от земли ему деться.

И вьется и кружится ветер,

Деревья терзает и треплет,

Но как ни шуми и ни вейся,

Куда друг от друга им деться.

А если ты волен, как ветер,

Ищи свое счастье по свету,

От ссоры не лучшее средство

Сознанье, что некуда деться.

Но ты остаешься со мною,

Как берег с прозрачной волною,

Как дождь, что на землю прольется,

И жизнью земля отзовется.

Среди Кавказских гор,

покрытых козьим мехом,

где Цхнетские сады

разлиты, как вино,

где Бахуса плоды,

ореховое эхо, —

там с Бахом разговор

вел баянист Вано.

Он разрывал баян!

Бесстыдно обнажалось

гранатовое чрево

баяновых мехов.

Играл Вано-Иван,

и музыка рождалась

и опадала с древа

до первых петухов.

И рассыпалась фуга,

как зернышки граната,

гудела Сакартвело

органом древних гор,

и, словно с лучшим другом

или как с кровным братом,

Вано легко и смело

вел с Бахом разговор!

Прощай, мой домик на горе,

меня края другие манят,

тебя покину на заре

в прохладном утреннем тумане.

Тоска не раздирает грудь,

я с легким сердцем уезжаю.

Впервые в жизни в дальний путь

меня никто не провожает.

Прощай, мой южный городок!

Еще одно промчалось лето.

И я пойму, настанет срок —

душа тобой была согрета.

Особой не блистал красой

твой берег моря каменистый,

но он принес душе покой

и пониманье многих истин.

Никто на утренней заре

рукой не машет на причале.

Тебя, мой домик на горе,

я покидаю без печали.

Как много нераскрытых тем,

немало городов чудесных.

Но дорог ты хотя бы тем,

что о тебе пою я песню.

Является к нам в белопенных прозрачных одеждах,

Приходит под утро, еще до рассвета, Надежда.

Ведь утро всегда по сравнению с вечером мудро.

Приходит, как выход единственный из тупика,

Надежда раскинет свои золотистые кудри —

И сразу покажется жизнь и проста, и легка.

Приходит она медсестрой в белоснежном халате,

Витает она у постелей в больничной палате,

И нету надежней и нету целебней лекарства,

Чем пристальный взгляд ее темно-фиалковых глаз.

Тот, кто побывал в ее светлом предутреннем царстве,

В бреду и в паденье к ней руки протянет не раз.

Одна за другою потери идут чередою,

Успеть бы закрыть ворота перед новой бедою,

Но я ничего не боюсь, отправляясь в дорогу,

Любые удары судьбы я готова принять,

Любые потери могу пережить я, ей-богу,

Любые, вот только Надежду боюсь потерять.

Измена лик имеет скорбный

И исторгает звук утробный,

Ее удар громоподобный

И неминуемый, как смерть.

Измена вкус имеет терпкий,

С ног валит, как напиток крепкий,

И глаз имеет злой и меткий,

И налетает, словно смерч.

Она сначала так невинно

Среди паров витает винных,

В свою затягивает тину

И отравляет, словно яд,

И смыть ее не так-то просто,

Ее не остановишь роста,

И нарастает, как короста,

Души разменивая клад.

Коварна, словно дама-пика,

Она стара и многолика,

Но всякий раз нова и дика

И рвет судьбы тугую нить.

Живет веками невредима,

Никто пройти не может мимо,

Ее удар непобедимый

Лишь верность может победить.

Свет потухшей звезды,

Что сияла когда-то Копернику,

Долетает до нас

Через тысячи лет световых.

Ультразвук той беды,

Что в ушах Хиросимы и Герники,

До сих пор не угас

Он для тех, кто остался в живых.

Жизни нашей полет

Ограничен в пространстве и времени.

После нас хоть потоп,

После нас хоть трава не расти.

Но трава прорастет

Сквозь асфальт с бесконечным терпением.

Жизни вечный поток

Будет течь, нас о том не спросив.

И с зажатой гортанью

Мчимся мы без руля и без тормоза,

Что ни век, то война...

Ненасытные, все смотрим в лес.

Сквернословьем и бранью

Нарушаем гармонию космоса,

Даже мыслей волна

Изменяет структуру небес.

Наших милых проказ,

Наших взлетов и наших падений

Время смоет следы,

И никто с нас не спросит ответ.

Но не скрыться от глаз

Всех последующих поколений —

След звезды, звук беды

Долетят через тысячу лет.

Русалка с личиком и детским, и спокойным,

А омут глаз потусторонней глубины.

Пойдешь за ней — и ты утопленник, покойник,

И станут все богатства мира не нужны.

И долог сон ее русалочьего плена.

Ты доживешь свой бесконечный век

Под песни сладкозвучные сирены —

Еще не рыба, но уже не человек.

И что за колдовская это сила,

Что манит так и за собой влечет?

Что будет, то, что есть, и то, что было,

Единым кругом, как вода, течет.

На круге этом мы всего лишь точка,

И нет у времени начала и конца,

Оно нас смоет, как водой проточной,

Очистив полотно для мудрого творца.

Русалка с детским личиком спокойным,

По пояс — рыба, выше — человек,

По пояс в прошлом, в водах мезозоя,

Жизнь из воды свой начинает бег.

Мы все русалки, мы по пояс в прошлом,

Мы полурыбы-полулюди — где наш дом?

Искать, где лучше или глубже, — это ложно,

Себе пристанища нигде мы не найдем.

Я снова в Москве неприветливо-серой.

Но с нею в родстве я давно состою.

И необъективной, пристрастною мерой

я меряю всех — всех, кого я люблю.

За принципиальность и непримиримость

я первая руку готова поднять,

но нам помогает лишь необъективность

ошибки друзей и любимых понять.

Судить мы умеем и строго, и честно.

И принципов наших закон нерушим.

Но камень кидать может тот, как известно,

кто в жизни своей чист и непогрешим.

Быть может, призыв мой немного наивен,

но если нам врозь все равно быть нельзя,

давайте же будем мы необъективны

к России, к любимым, к родным и друзьям!

Чем уберечь себя от стрессов,

Как не писанием стихов?

Смешное имя «поэтесса»

Сродни свистящей стюардессе,

Летящей среди облаков.

И рифма эта не случайна,

Когда в небесной синеве

Легко, открыто и отчаянно,

И высоты не замечая,

Приходится летать и мне.

А может, мне назваться бардом?

Известность... Мисс Магнитофон...

И выползать из мрака баров

В обнимку со своей гитарой,

Дышать интимно в микрофон?

Но голос мой меня покинул,

Он, неокрепшее дитя,

Еще не зрелый, неповинный,

Магнитной ленты пуповину

Перегрызает не шутя.

А может, женщина мне имя?

Дитя, работа, муж, семья,

И жить заботами простыми,

Бояться, чтобы не простыли,

И знать наверное — есмь Я!

Но вот за стиркой, как ни странно,

Или за мойкою полов

Из тонкой слабенькой гортани

Я слышу, чую нарастанье

Моих стихов!

И их мучительные роды

Я принимаю всякий раз.

Я повитуха, кто угодно,

Я мать-преступница — уродов

Выбрасываю в унитаз.

Кем мне назвать себя? Поэтом?

Не замедляя жизни ход,

Пока я думала об этом,

Вокруг оси своей планета

Свершила! Полный! Оборот!

Я вижу белый снег

И небо голубое,

Зеленую листву

И серые дома,

И лампы желтый свет,

И желтые обои —

Живу я наяву,

Все прочее — обман.

Я, видно, не поэт,

А просто переводчик,

И знает лишь Аллах,

С какого языка.

Не сходится ответ

Начальной, первой строчки

Родильного стола

И черного венка.

А наверху — покой.

Созвездий многоточье.

Такая глубина —

Дух не перевести!

Весь мир передо мной,

Как черновой подстрочник,

Который я должна,

Должна перевести!

Я не стояла у станка,

Я родилась после войны,

И на висках моих пока

Нет и намека седины,

И мой отец не сеял хлеб,

И не доила мать коров,

Не знаю я, чем пахнет хлев,

Мне гул неведом тракторов.

Я этим не горжусь ничуть,

Напротив, с грустью сознаю —

Природы истинную суть

Лишь по картинкам познаю.

Еще мне грустно от того,

Я в этом честно признаюсь,

Что путь мой вследствие сего

Длинен в писателей Союз.

Вот если б я пришла с полей,

Смахнув устало пот с лица,

Тогда узнал бы мой хорей

Престиж газетного столбца.

А если б в пестреньком платке

Передовицей у станка!

Тогда б свободно, налегке

Плыла в журнал моя строка.

Но мне неведом шум полей

И лязг железа незнаком.

Больным хорьком лежит хорей

В столе, как в клетке, под замком,

Не плачьте, бедные стихи!

Я с вас сниму сиротства гнет!

А если будете плохи,

Пойду работать на завод!

Только в голос мы верим, как в чудо,

Отделяющий зерна от плевел.

Гниет в амбарах тоннами пшеница,

Гниет морковь и подыхает скот,

Но все ж упорно к изобилию стремится

Оптимистически настроенный народ.

Все против нас — и климат, и природа,

Бессилен тут всесильный КГБ,

С тех пор, когда испортила погоду

ВКП и маленькая «б».

Мы верим в мощь Советского Союза,

Энтузиазма и энергии полны!

А в крайности, засеем кукурузу,

Ведь главное — чтоб не было войны!

Идем мы, дружно лозунгами машем,

В коммунистический бесплатный рай...

А дураков не сеем и не пашем,

Но как богат их щедрый урожай!

Прогрызаю я плаценту,

Рву зубами пуповину,

Жить хочу на сто процентов,

Не хочу наполовину!

Но не пью ни спирт, ни водку,

Не имею громкой глотки,

Стих мой женственен и мягок,

Еле слышен голос мой.

Надоело петь мне песни

С видом кротким и печальным,

Меланхольным и прощальным —

Лучше быть глухонемой.

И не горек, и не сладок

Голос мой, а просто так...

Ну а кто на бардов падок,

Тот, как правило, дурак.

Прогрызаю я плаценту!

Рву зубами пуповину!

Мне хотя б наполовину —

Уж какие сто процентов!

Все пропето гениально

И про «Баню», и про «Кони»,

А таких, как я, банальных

Миллионы, миллионы...

Все же я грызу плаценту,

Пуповину рву зубами,

Я хочу идти по центру,

Хоть по лезвию — но центру,

Хоть порежусь — но по центру,

Каждый рвется ближе к центру,

Кто последний? Я за вами!

Из окон распахнутых раненым зверем ревет

Не знающий брода, не знающий племени-рода.

Ему подвывает подвыпивший в праздник народ,

Не знающий выхода, также не знающий входа.

Живем мы без Бога в душе, без царя в голове.

Подайте нам водку, и зрелищ, и хлеба, и сала.

Но нам объясняют — не хлебом живет человек

В особой стране оптимистов-профессионалов.

Покорно сдаем в агитпункты свои голоса

И в черную щелочку урны их молча кидаем,

А для безголосых в буфете лежит колбаса,

А с ней и без голоса жизнь покажется раем.

Среди всеобщего упадка и разрухи

Вдруг всколыхнется жизнь, как пир среди чумы.

Благодаря подхалимажу, показухе

Еще на свете существуем мы.

И если вдруг отремонтируют дорогу

Или фасадов улучшают внешний вид,

То, значит, скоро здесь слуга народа

На быстрокрылой «Чайке» пролетит.

И если в ГУМе выбросили джинсы,

Не удивляйся, смело рвись вперед —

Решил по ГУМу прогуляться Ричард Никсон,

Сюда теперь не скоро он зайдет.

Спасибо и тебе, Олимпиада.

Хоть лица черные мелькали там и тут,

В Москве в то лето жизнь была — что надо!

Узнали мы, как люди белые живут!

Пускай мы словно бы в чужом пиру похмелье,

Мы ни при чем, когда партийный съезд идет,

Но среди общего подъема и веселья

Вдруг ради праздничка и нам перепадет.

Ждем с нетерпеньем всех гостей и президентов,

Как мяса ждем давно забытый вкус!

На этих исторических моментах

Держалась и держаться будет Русь!

Для нас всегда была святая правда,

Как кот в мешке, как кот в мешке.

Кто с молотком, а кто с железною кувалдой,

Кто по стене, кто по башке.

Мы кузнецы, и дух наш молод,

Куем мы счастия ключи.

Вздымайся выше, наш тяжкий молот,

В стальную грудь сильней стучи, стучи, стучи.

Стучи, стучи и сможешь многого добиться

В стране железных молотков.

Мы — шестеренки, в колеснице спицы,

И рухнет мир без дураков.

Мы кузнецы, и дух наш молод,

Куем мы счастия ключи.

Вздымайся выше, наш тяжкий молот,

В стальную грудь сильней стучи, стучи, стучи.

Стучи, стучи, стучи, как только не стучали

По барабанам наших душ!

Но наши души сделаны из стали,

Что ни играй — выходит туш.

Мы кузнецы, и дух наш молод,

Куем мы счастия ключи.

Вздымайся выше, наш тяжкий молот,

В стальную грудь сильней стучи, стучи, стучи.

Нас пугают грядущей войною

и нейтронною бомбой грозят.

За кремлевской зубастой стеною

днем и ночью о ней говорят.

Не пугайте нас милитаризмом,

знает даже любой эскимос —

мы марксизмом тире ленинизмом

победим человеческий мозг.

Ну а внутренних всех супостатов,

что мешают в нелегкой борьбе,

мы по-русски пошлем их, ребята,

на три буквы пошлем — в КеГеБе.

Мы крепиться должны неустанно

и должны неустанно крепить,

чтобы нас агрессивные страны

никогда не смогли победить.

Будем есть колбасу из бумаги

и последние снимем штаны,

лишь бы нам укрепить для отваги

обороноспособность страны.

Не успеют враждебные силы

справить свой вурдалаковский пир —

всю планету загоним в могилу

и погибнем, сражаясь за мир.

А если окна занавесить

И телевизор не включать,

И не выписывать «Известий»,

И «Правду» тоже не читать,

И не смотреть программу «Время»

Про знамя-племя-вымя-семя,

И двери наглухо закрыть —

То ведь, ей-богу, можно жить!

И не ходить бы на работу,

И не иметь календаря,

Чтобы не знать, когда субботник,

Когда седьмое ноября,

И на партийные собранья,

И на народные гулянья,

И в магазины не ходить —

То ведь, ей-богу, можно жить!

И больше трех не собираться,

И по возможности молчать,

И на лужайках не играться,

А ночью спать и выключать.

Но ни законам, ни реформам

Не подчиняется пока

Жизнь человечества как форма

Существования белка...

Пейзаж унылый и неброский

Россией выношен до дыр.

Шумят валютные «Березки» —

Сертификатный сувенир.

И водят русские матрешки

Вокруг «Березок» хоровод.

За европейские одежки

Борьба не на смерть — на живот.

И не на сером рыщут волке

Иван-царевичей сынки.

Царевнам новенькие «Волги»

Дороже матушки-реки.

Прощай, фольклорная Россия!

Из царских не видать палат,

Как продала, не износила

Ты древний свой узорный плат.

Пейзаж унылый и неброский

Россией выношен до дыр.

Шумят валютные «Березки» —

Сертификатный сувенир.

Темнеет за оградой сад.

Там монастырь. Гарем для Бога.

И настоятельницы строго,

Как будто евнухи, глядят.

Бог всемогущий и всесильный

Дождем прикинется, быком,

То лебедем, цветком жасмина

Или любым другим цветком.

Он их листвой тревожит нежной,

И льнет дождем, и ветром рвет

Одежды. Каждая с надеждой

На свой все принимает счет.

И каждой в келье одинокой

Мерещится в тиши ночной,

Что именно она для Бога

Была любимою женой.

И каждая в молитве страстной

Ему все уши прожужжит,

Как он любим, как он прекрасен.

А он, усталый, старый жид

Глядит на них, лицо в морщинах.

Старик. Но где уж выбирать им!

Плывут по вечности, как льдины,

Их монастырские кровати.

... Случилось это с ней в субботу.

После обильного дождя

Четыре месяца спустя

Под сердцем шевельнулось Что-то...

Что, я тебе нравлюсь?

Что, ты меня хочешь?

Я скоро поправлюсь,

Стану прочнее прочих.

Я скоро поправлюсь

От чувств своих колючих,

Что, я тебе нравлюсь?

Или серьёзный случай?

Я скоро поправлюсь

Ото всего на свете,

Я скоро отправлюсь

В дальнюю даль на рассвете,

Я скоро оправлюсь,

Правильных стану рьянее...

Такая тебе понравлюсь,

Ни от чего не пьяная?

Я мыслями — с одним,

Душой — с другим,

А телом — с третьим.

Один — гоним,

Другой — раним,

А третий — ветрен.

Кому же я голос пролью

В ночи, что покажется белой?

И мысли соединю

С душою своей и телом?

Плоти плотная плотина...

(поиграем словом?)

Я сама себе противна

Со своим уловом.

Позавидует любая

Моему успеху —

Всем и каждому люба я,

Каждому утеха.

Всем и каждому награда

(губы стоном сводит) —

Очи цвета винограда

В искушенье вводят.

Предо мной пройдут парадом

Все, кто сердце студит.

Кто же будет МНЕ наградой?

МНЕ утехой будет?

Ах, девочка-хищница,

душеспасительница,

В серебряном платьице

шпагоглотательница.

Черною птицею

в шали с кисточками,

Душеглотательница

неистовая.

Иллюзионистка

с гитарой лаковой.

Звезды монистами

в руках позвякивали.

В губах сигаретка...

Судеб повелительница —

Сивилла? Субретка?

Мифотворительница.

Золотом — по золоту,

Осенью — по Суздалю,

В кемпинге — под куполом.

Господу Создателю

Слава!

Золотое яблоко,

Голубое облако —

Пресвятая троица!

Троя долго строится,

Мигом разрушается,

Если женщин встретится

Трое!

Я Елена стройная,

Поиграю яблоком,

И цари повергнутся

С трона!

Окольцую золотом,

Заколдую до смерти,

Зацелую досыта —

Славно!

Солнце, словно яблоко,

Золотое, спелое,

Словно купол храма

Всего света белого!

Слава!

Передо мной разорванная фотография,

как эпитафия,

Лицо разорвано и платье —

экс-Катя.

Рука с букетом совсем отдельно

от тела.

На месте губ лежит кусок с ногою

нагою.

Как бусы, шею унизав,

глядят отдельные глаза.

На фотографии мы были вместе,

но я себя оторвала.

Теперь ты с нежностью смотришь

куда-то в пространство,

А я распалась на отдельные кусочки.

Передо мной разорванная фотография,

как эпитафия...

Мой милый Муж,

Мной избранный, мне равный,

Доколь разлукою меня томить намерен?

До зимних стуж?

И мне, как лету травы,

Как ночи месяц, будешь ли ты верен?

Как ночь одну,

Как будто день единый,

Мы проживем с тобой щека к щеке.

Плечом к плечу, рука к руке, любимый,

Висок к виску,

Строка к строке.

Мой милый Муж

(не бракосочетаньем,

а душесочетаньем-сочлененьем),

День без тебя,

Как будто день без строчки,

Как будто день без ночи,

Как будто день без дочки,

Как дерево без почки... (многоточье)

День без тебя...

Ленивые пальцы

Подвижные танцы

Проблемы прописки

Уценка на вещи

Резонные взгляды

Коктейли

Наряды

Зарплаты

И низкие

Цены на женщин

Уценка любви

Стрептококки в крови

Дистрофия мечты

Девальвация тайны

Газетные утки

Фарца

Проститутки

Полевые цветы

Дорогие путаны

Путевки в соцстраны

Кафе

Рестораны

Карате

НЛО

Сыроеды

Аскеты

Валютные бары

Случайные пары

Космонавты

Циклоны

Брейк-дансы и скейты

Закрытые сауны

Чахлая фауна

Массивные серьги

Диатезные дети

А Солнце пылает

Лучи посылает

Качает энергию

Нашей планете!

Рассыпались снежные ноты

мажорной сонаты полета

на белом концертном рояле

зимы.

До Нового года неделя.

Крещендо декабрьской метели.

Стаккато из снега, из ветра,

из тьмы.

Созвездья вот-вот повернутся,

и год улетит налегке.

И нам не успеть оглянуться,

как льдинка растает в руке.

Давайте на время забудем,

что все мы солидные люди,

забудем заботы, обиды

простим,

забудем про грим и осанку,

давайте кататься на санках,

и с горки, зажмурив глаза,

полетим!

Созвездья вот-вот повернутся,

и год улетит налегке.

И нам не успеть оглянуться,

как льдинка растает в руке.

Нам нужно теплее одеться

и, вспомнив румяное детство, —

на шею коньки — и махнуть

на каток.

Про гриппы, простуды забудем

и сделаем полною грудью

морозного воздуха жгучий

глоток.

Созвездья вот-вот повернутся,

и жизнь улетит налегке.

И нам не успеть оглянуться,

как льдинка растает в руке...

Первый снег, последний снег

и кружится, и летит.

Это кто рукою с неба

сыплет снега конфетти?

Восхитительная небыль

замороженных картин.

Это кто кидает с неба

легкой вьюги серпантин?

Это кто же, кто же, дети,

кто добрее всех на свете?

Кто на облачке сидит,

на детей своих глядит?..

Кто же вырезал картинку,

и луну, и звезды сам,

из бумажки-золотинки

и приклеил к небесам?

Кто все видит? Кто всех слышит

и в обиду не дает?

Это кто так жарко дышит

в запотевший небосвод?

Это кто же, кто же, дети,

кто добрее всех на свете?

Кто на облачке сидит,

на детей своих глядит?..

Мы поедем вскоре

С мамою на море.

Мы возьмем с собою

Платье голубое,

Куколку Красотку,

Надувную лодку,

Из соломки шляпу

И, конечно, папу.

Он меня научит

И нырять, и плавать,

С ним не будет скучно,

С папой будет славно.

Мама мне расскажет,

Как живут дельфины.

Ляжем мы на пляже,

Я — посередине.

Мы на самолете

Прилетели в Поти.

Взяли мы с собою

Платье голубое,

Куколку Красотку,

Надувную лодку,

Из соломки шляпу...

Но не взяли папу.

Вот какое горе —

Мама с папой в ссоре.

Сегодня море нам с тобой дает прощальный бал.

Прощальный взгляд, прощальный всплеск, последний миг —

и на вокзал...

Прощайте, горы, лето, море, Ялта, Симеиз

И ленкоранская акация, глициния и кипарис!

В последний раз я окунусь и побегу, волос не осушив.

Закончен час воскресный мой, каникулы души.

И в море морду окунув, все так же будет плыть Медведь-гора.

И чайки с морем не расстанутся, а нам — пора...

Забудут солнца поцелуи, ласки волн тела.

Прощайте, гроты, крабы, мидии, медузы, нас зовут дела.

Приедем, смоем с тела соль, запрячемся в дома.

Прощай, безделье и тепло! Нас ждет зима, зима...

Я превращу тебя в стихи

Как будто в памятник печали

А между нашими плечами

Рифмую я полет стихий

Я побегу и ты беги

Любыми дальними кругами

А между нашими руками

Есть рифма вольтовой дуги

Лица не видно лишь спина

Я превращу тебя в ошибку

А вслед рифмуется улыбка

Хотя при чем же здесь она

Я превращу тебя в пустяк

И на судьбе поставлю точку

И так банально с точкой дочку

Я зарифмую просто так

Я превращу тебя в стихи

Посмотри, как уходят другие мужчины —

Оставляют квартиры жене и машины,

Ну а ты утащил наше кресло-качалку,

И подушку с матрацем, и даже мочалку.

Вот какой все же мелочный ты оказался!

Даже вот от мочалки ты не отказался.

Был бы в доме котенок — забрал бы котенка.

Все ты взял, а оставил мне только ребенка.

Я тебя одарила московской пропиской,

Ну а ты не оставил мне даже записки...

Мне не жалко мочалку — ну черт с ней, с мочалкой!

Мне души твоей мелочной, вот чего жалко!

Я лежала с тонкими телами...

(Не с физическими, Боже сохрани.)

Занималась тонкими делами,

Но об этом никому ни-ни.

С телом эфирным и телом астральным,

С телом тоническим, телом ментальным

Пили мы прану, дышали эфиром

И заедали зефиром с кефиром!

Мы летали в небо голубое,

Биополем шли душа к душе.

Были очень хороши собою —

Без одежды были, в неглиже.

С телом эфирным и телом астральным,

С телом тоническим, телом ментальным

Аурой мы накрывались тончайшей,

Наипрозрачнейшей, наилегчайшей...

Заходила к нам вампир-соседка,

Чтоб у нас энергию сосать.

Но мы скрыли, где у нас розетка,

Чтоб ей было некуда втыкать.

С телом эфирным и телом астральным,

С телом тоническим, телом ментальным

Мантры пропели, и чакры промыли,

И голубую спираль раскрутили.

Мы обмен энергий совершали.

Очищались, грубо говоря.

И себя в нирвану погружали,

Над страстями низкими паря.

С телом эфирным и телом астральным,

С телом тоническим, телом ментальным

Мы подымали наверх кундалини,

Кайф мы небесный при этом ловили.

Больше не буду жить жизнью греховной,

А только продвинутой, только духовной.

Тонким телам буду я доверяться,

А с толстыми вовсе не буду встречаться!

Указом антиалкогольным крепко вмазал,

Как посохом, наш Миша-Моисей.

Господь не допустил, чтоб как шлимазл

Он осрамился на глазах России всей.

Бог показал могущество пророка —

И вот у винного завода во дворе,

Хоть государству от него немного прока,

Забил источник минеральный на заре.

Пришел директор — очень удивился.

И помолившись, глядя на указ,

Пошел в свой кабинет и так напился,

Как будто пил последний в жизни раз.

И вот теперь вино идет в нагрузку —

Народ его не хочет больше пить.

Глядят на небо, ждут теперь закуску —

Хотят небесной манной закусить.

Давно на пенсию пора Советской власти,

тогда, быть может, в мире поутихнут страсти.

А мертвецами немудрёно править:

Горбатому могилы не исправить.

За семь десятков лет не сдвинулись на йоту —

то катафалки, то крутые повороты.

Про коммунизм давно покрылись сказки пылью,

мы рождены, чтоб сказку сделать черной былью.

Смердит империя в чаду полураспада,

и даже мирный йод распался, вот засада!

Такого не было в Гоморре и Содоме,

чтоб мирный атом поселился в каждом доме.

Толкуют нам про коренные измененья,

и все высказывают искренние мненья.

Бутылки спрятали и лезут к нам брататься,

а без пол-литры тут никак не разобраться.

От свежих веяний нам стало неуютно.

С враньем яснее было, с правдой как-то мутно.

Нам непривычны эти новые порядки,

ведь, говорят, теперь за правду режут матки.

У нас в стране то лысый правит, то кудрявый.

Один красиво говорит, другой — коряво.

С утра до ночи говорят об урожае,

да плохо сеют, хорошо сажают.

Давно на пенсию пора Советской власти,

тогда, быть может, в мире поутихнут страсти.

А мертвецами немудрено править:

Горбатому могилы не исправить.

Нам все трудней скрывать свое бессилье.

Умыть бы руки, да вот нечем руки мыть.

Объединить бы нам Америку с Россией,

И все вопросы этим враз решить.

Представьте только — будут чай и мыло,

Трусы и сахар, воздух и вода!

Чего не будет — я сказать забыла —

Руководящей роли партии тогда.

Представьте только — снова станут «наши»

Все те, кто ноги вовремя унес.

Сограждане! Не лепо ли нам бяше?

И с эмиграцией уляжется вопрос.

Мы наконец обнимемся, как братья,

Ученые и братья по перу!

Я представляю жаркие объятья,

К примеру, КГБ и ЦРУ.

И мы АМЕРОС будем называться,

Мы лично с этого сорвем немалый куш.

Ну, а с политикою будет разбираться

Генпрезидент по имени Горбуш.

Да вот боюсь, что их к сожительству не склонишь.

На черта им весь этот наш бедлам!

И нам тогда останется одно лишь —

Пускай все фирмы в гости будут к нам!

Ну вот Тайвань, к примеру, процветает,

Не то что мы — сплошная голь и рвань.

А ведь рабсилы и у нас еще хватает,

Пусть нас возьмут, и станем мы Тань-Вань.

Нас власть Советская, конечно, подкосила

И населенью крепко врезала поддых,

Но показала — все же есть еще рабсила —

Нам перепись оставшихся в живых.

Дождь, дождь, дождь...

Дождь плясал под фонарями,

Радужными пузырями

Вырвавшись из темноты.

Дождь, дождь, дождь...

Он нахлынул так внезапно,

Кто боялся быть запятнан,

Вмиг раскинули зонты.

Лишь плясали под дождем

Черноморы и русалки,

Те, кто был покрыт плащом;

Вид имели просто жалкий.

Был безумен карнавал,

Были плечи обнаженны,

Был смешон тот, кто бежал,

Ливнем словно обожженный.

Дождь, дождь, дождь...

Подозрительные люди

Долго дома еще будут

Ливень этот проклинать.

Дождь, дождь, дождь...

Люди, знающие меру,

Закрывая плотно двери,

Будут дождь пережидать.

Но плясали под дождем

Черноморы и русалки,

Те, кто был покрыт плащом,

Вид имели просто жалкий.

Был безумен карнавал,

Были плечи обнаженны,

Был смешон тот, кто бежал,

Ливнем словно обожженный.

Дождь, дождь, дождь...

Чудотворная возможность

Смыть с себя чужую кожу

И отмыться добела.

Дождь, дождь, дождь...

Подставляйте руки, плечи,

Чтобы сердцу стало легче,

Чтоб душа чиста была.

И плясали под дождем

Черноморы и русалки,

Те, кто был покрыт плащом,

Вид имели просто жалкий.

Был безумен карнавал.

Были плечи обнаженны,

Был смешон тот, кто бежал,

Ливнем словно обожженный.

Дождь, дождь, дождь...

Черная дверь — небо,

Замочная скважина — месяц.

За дверью никто не был,

Ступенями звездных лестниц

Не поднимался никто...

Чья-то ладонь накроет

Куполом спящий город,

Через отверстия-звезды

Просвечивает новый день.

Черная птица ночи

Застыла в недвижном полете,

Над миром раскинула крылья

И не мигая смотрит

Всевидящим желтым глазом.

Шелк ночи вышит золотом созвездий.

Луна серебряною пряжкою подхватит

Накидку черную, с рассветом обнажая

Жемчужно-розовое тело утра.

Я музыку ночи читаю с листа

По звездному небу — по нотному стану.

Я музыку эту читать не устану —

Как жизнь, бесконечна, как счастье, проста.

Когда-то это был мой дом,

Был мой Эдем, был мой Содом.

Меня здесь не было сто лет,

Здесь чья-то шпилька на столе...

А где мы — те, что были прежде?

Навстречу призрачной надежде

Мы полетели вдаль, туда,

Где оголились провода

С высоковольтным напряженьем,

Но нет побед и поражений.

Мы — лишь движение вперед,

И запрещен обратный ход.

Каким законом запрещен?

Закон любви кем упрощен?

Я снова в этот дом пришла,

Но я себя здесь не нашла.

Меня здесь не было сто лет,

Но все еще дымится след,

Мой непростывший тлеет след...

По артериям Таганки

кровь течет людским потоком.

Был при жизни ятаганом —

после смерти станешь богом.

Жилы струн твоих бессильны,

дека — рана ножевая,

и вдова твоя — Россия —

замерла как неживая.

На руках тебя носила,

а теперь согнула плечи.

Сирота твоя — Россия —

сиротою будет вечно.

Солнце — медная полушка

над бесплодным нашим веком,

вся Россия, как Хлопуша,

хочет видеть человека.

Память не навяжешь силой,

но, узнав тебя, мессия,

словно памятник, Россия

встанет над твоей могилой.

Если песня от губ отлетает,

Как душа отлетает от тела,

Песня тает, но не исчезает,

Даже если душа отлетела.

Когда пальцы на струнах дрожали,

Все рвалось, только струны держались.

И, как водка, слова дорожали...

Пальцев нет, только шрамы остались.

Материален наш мир идеальный —

Он богемой богат, не богами.

Идеален наш мир материальный? —

Где ж теперь ты, поющий наш Гамлет?..

Не поймешь — где Христос, где Иуда.

Не поймешь — кто тут правый, кто левый.

Только в голос мы верим, как в чудо,

Отделяющий зерна от плевел.

В нашем тесном углу мирозданья

Лучше в небо глядеть, не под ноги,

Чтоб не определялось сознанье

Бытием нашим слишком убогим.

Не в цветах, а в терновниках души

Тех, кто песни поет пред Всевышним.

Не услышит имеющий уши,

А имеющий душу услышит!

Армян невинных полит кровью,

Как рана в сердце, Сумгаит.

Страшнее войн средневековья

Наш современный геноцид.

А боль со временем не меньше.

Убитых не забудешь ты —

Младенцев, стариков и женщин,

Их вспоротые животы.

По ком же колокол звонит?

Скажите, что у вас болит?

А у меня в груди горит

С у м г а и т!

И вечный враг твой — это варвар.

И я хочу тебя спросить —

Так неужели вечно траур

Тебе, Армения, носить?!

Острее самых острых лезвий

Теперь, как притча на губах,

Звучит набатом Марсельезы,

Звенит Нагорный Карабах.

По ком же колокол звонит?

Скажите, что у вас болит?

А у меня в груди горит

С у м г а и т!

Как яд змеиного укуса

Или как нож из-за спины!

Своих предателей и трусов

Мы поименно знать должны.

А лозунги социализма

Тебя не спрячут, человек,

От варварства и вандализма

В цивилизованный наш век.

По ком же колокол звонит?

Скажите, что у вас болит?

А у меня в груди горит

С у м г а и т!

За что, Армения святая,

Тебе изничтоженья ад?!

И даже камни зарыдают,

И стон исторгнет Арарат.

А дикарей нельзя любовью

Ни укротить и ни унять.

Армения полита кровью,

Ей больше нечего терять.

Страдала ты из века в век,

Но рано подводить итог.

Армения, с тобою Бог

И каждый честный человек.

Армяне, стойте до конца.

Когда на зверя нет ловца,

Пусть мир услышит, как болит,

Пусть мир узнает, как болит

С у м г а и т!

Открой мне, Абхазия, душу свою,

Откройся, скажи, не молчи,

Как многострадальную душу твою

Топтали и жгли палачи.

Абхазия, какие видишь сны?

Абхазия, Апсны.

Абхазия, глаза от слез красны.

Абхазия, Апсны.

Ты всем расскажи, как народ умирал,

Как землю окутывал мрак,

Как с корнем тебя из земли выдирал

С улыбкою «дружеской» враг.

Абхазия, глаза твои страшны

От горестей, Апсны.

Изранена душа твоей страны,

Абхазия, Апсны.

Абхазия, помнишь, как «мирный» десант

Губительным смерчем возник?

Где школа — тюрьма, ученик — арестант,

Там твой вырывали язык.

И были дни не сочтены

Всех мук твоих, Апсны.

Не искупить своей вины

Перед тобой, Апсны.

Лишь ведает Бог, как осталась жива

И как ты смогла уберечь

Застрявшие комом в гортани слова,

Как песня, небесную речь.

Абхазия, все видишь с вышины.

Абхазия, Апсны.

И горы, как ладони тишины,

Тебя хранят, Апсны.

Как пленница, плачет и бьется душа,

Немеет под чуждой пятой.

И с камнем на шее живешь не дыша,

Прижата могильной плитой.

Абхазия, твоей в том нет вины.

Абхазия, Апсны.

Но Богу все страдания видны.

Абхазия, Апсны.

Невинным не может вторжение быть,

Хоть как ты его назови.

Истории рвется суровая нить

Терпенья, надежд и любви.

Абхазия, ни мира, ни войны.

Тебя спасти должны, Апсны.

Не в рабстве, но и не вольны

Твои сыны, Апсны.

Но все же горы не закроешь платком,

Не спрячешь под лозунгом ложь.

Не вечно же совесть держать под замком,

Ты полною грудью вздохнешь.

Страна души, тебя не задушить,

Очаг отчаянья не затушить.

Абхазия, тебе тиски тесны,

Ты ждешь своей весны, Апсны.

Меняются законы,

Мундиры и погоны,

И правила приличия,

Манеры и еда,

Меняются правители,

Хвалители, хулители,

И мода, и погода,

Природа, города.

Все изменяет время,

Любую смоет грязь,

Но только лишь к евреям

Неизменна неприязнь.

Бывали власти разные —

И белые, и красные,

А нам какая разница?

Нам все равно погром.

А нам хоть демократия,

Хоть монархизм, хоть партия,

Нас даже дети малые

Не любят всем нутром.

К единству призывают

Весь пролетарский класс,

Но их объединяет

Лишь к евреям неприязнь.

Ну чем мы так запятнаны,

За что веками платим мы,

Неужто за распятого,

Но своего Христа?!

И дикая и грязная,

Тупая, безнаказная

Клянет нас Русь проказная,

И нет на ней креста.

Ведь кто-то перед временем

В ответе должен быть.

Кого как не евреев

Во всем тогда винить?..

У нас на Брайтоне хорошая погода,

У вас на Лиговке, как водится, дожди.

Как вам живется, дети бедного народа,

За никому ненужные рубли?

Ты пожелал нам искренне удачи,

И я скажу, поверь, не по злобе,

Что ни один — ты понял, Саня? — не заплачет,

Когда свалить придется, может быть, тебе.

Еще не поздно, еще не поздно —

Опомнись, Саня, скажи серьезно,

Зачем ты крутишь и воду мутишь

И перед кем ты так усердно шестеришь?

Ты нас в корысти, видно, Саня, обвиняешь,

Сам от долларов не откажешься, поди.

Себя, наверное, поэтом ты считаешь,

Да вот с рублями не рифмуются дожди.

Ты мне советуешь, что, мол, «не бойся, Виля!» —

Не понял я твой дружеский совет.

Потом добавил, что, мол, все вы «тоже в мыле»,

А мне наврали, что у вас и мыла нет.

Ты хочешь шило, Саня, поменять на мыло —

За шмотки мысли хочешь нам отдать.

Когда б у вас так много мыслей было,

То б не пришлось на шмотки их менять.

Ты хочешь к нам приехать со Жванецким,

Чтоб нас «убрать немножечко», любя.

Мы будем рады, скажем прямо, по-простецки,

Михал Михалычу и даже без тебя.

Теперь уж поздно ругаться с нами,

Ведь нынче дружим мы домами.

Ты просто малость отстал мозгами —

СССР и США теперь «вась-вась».

И небоскребами никто вас не пугает,

Наоборот, я сам пугаюсь их.

Да у вас об этом все таксисты знают!

Ты помнишь, я писал про это стих:

«Небоскребы, небоскребы, а я маленький такой,

То мне страшно, то мне грустно, то теряю свой покой».

Я не поверю, что у вас без блата,

К тому ж, «бесплатно обращение к врачу».

Ты, может, к ним и обращаешься бесплатно,

Я лично к ним и обращаться не хочу.

Ты не волнуйся, Сань, за ваших граждан,

Мы и не думали их чем-нибудь «пугать».

Живете вы «в своих домах пятиэтажных»?

Нашел гордиться чем, едрена мать!

По стране бродит призраком смута,

Но нам прошлого больше не жаль.

Это сладкое слово — «валюта» —

Позвало в неоглядную даль.

Как же нам рубль наш деревянный,

Спорят лучшие мира умы,

Сделать, чтоб этот рубль окаянный

Стал бы вдруг конвертируемый?

Конвертируемый рубль —

Не простое украшенье.

Всех проблем одно решенье —

Конвертируемый рубль.

Это наш секретарь Генеральный

Новым мышленьем всех заразил,

И весь мир этим он моментально

Удивил, поразил и сразил.

В почете он теперь и в моде,

И изумленный мир следит,

Как он направо песнь заводит,

Налево сказки говорит.

Генеральный секретарь —

Не простое украшенье:

Принимает он решенья,

Генеральный секретарь.

Сутьпоносные эти решенья

Ни обуть на себя, ни надеть.

Где простое найти украшенье,

Чтобы сердце любимой согреть?

Очень трудно найти мне удачный

Этой песни достойный конец,

В магазинах же для новобрачных

Не найти обручальных колец.

Обручальное кольцо —

Не простое украшенье,

Двух сердец одно решенье —

Обручальное кольцо.

Обручальное кольцо...

Раз в стране опустошенье,

Значит, не до украшенья —

Не женись, в конце концов!

Мне ветер мартовский покоя не дает

Меня несет безумная столица

Передо мной мелькают дни и лица

Сгорает август и сентябрь грядет

Но ветер мартовский покоя не дает

На перекрестке дел моих и дней

Меня продуло так что ломит душу

Но ветру мартовскому буду я послушна

Куда нести меня ему видней