Из современных скандинавских литератур

I. Беллетристка Карин Михаэлис

Несколько лет тому назад немецкая читающая публика впервые познакомилась — в переводе — с произведениями весьма интересной и симпатичной по направлению датской писательницы, Karin Michaëlis, которая с тех пор сделалась одной из самых любимых и популярных в Германии представительниц современной датской беллетристики. Имя этой талантливой женщины, раньше почти неизвестное за пределами ее родного края, довольно быстро привлекло внимание немецких читателей и критиков, — как только ее избранные вещи были переведены на общепонятный язык... В различных органах печати появились весьма сочувственные, даже хвалебные отзывы, нередко подписанные довольно крупными именами, в роде, напр., остроумного критика и эссеиста Лео Берга, одна из книг которого («Сверх-человек в современной литературе и искусстве»), заметим мимоходом, была переведена и по-русски. Берг категорически высказал мнение, что имя вновь «открытой» немецкою публикою беллетристки вскоре сделается одним из самых крупных и уважаемых — в ряду тех, которые известны всем знатокам и любителям скандинавских литератур.

По мнению критика, у Михаэлис есть что сказать читателям, она обладает сильным талантом и темпераментом, у нее есть свои мысли и стремления, отнюдь не являющиеся лишь продуктом подражания, следования моде; она умеет воссоздавать психологию своих героев и особенно — героинь. Нужно заметить, что Берг вообще не отличается особенною щедростью по части раздавания хвалебных эпитетов и лестных оценок: он был, например, одним из немногих критиков, решившихся высказать вполне трезвое и спокойное суждение о не в меру захваленном, поставленном восторженными почитателями наравне с Библией и Одиссеей романе Френсена «Иёрнъ-Уль». В некоторых других отзывах немецкой критики о первых вещах Михаэлис, появившихся в переводе, ее повести и романы также ставились очень высоко, причислялись к самым трогательным, тепло написанным, правдивым книгам, какие только вышли за последнее время из-под пера скандинавских авторов, и т. п.

В одной из критических статей, посвященных датской беллетристке (статья эта вышла из-под пера Адели Шрейбер и напечатана в берлинском критико-библиографическом журнале «Das litterarische Echo»1, сообщены некоторые сведения о постепенной эволюции дарования Карин Михаэлис и приведена ее краткая автобиография. Мы узнаем, что она родилась в маленьком, захолустном, сонном городке и еще в школьные годы чувствовала потребность вырваться на простор, подышать свежим воздухом, увидеть новых людей, причем эти порывы кипучей, жизнерадостной натуры первоначально выражались в виде шалостей, отчаянных проделок, упрочивших за нею репутацию enfant terrible всей школы... Окончив курс, очевидно — весьма несложный, будущая беллетристка, всего 15-ти лет от роду, стала народною учительницею на каком-то островке, расположенном среди Каттегата. Здесь ей опять пришлось погрузиться в атмосферу старозаветной жизни, с узко-пуританскими взглядами на религию и мораль, боязнью новых веяний, приверженностью ко всему традиционному. Втечение трех лет, проведенных в подобной обстановке, молодая девушка положительно задыхалась, и только занятие музыкой, а еще больше литературная работа помогали ей хоть несколько забываться.

Вначале она совершенно не собиралась печатать стихотворения, рассказы, повести и т. п., писавшиеся, прежде всего, чтобы отводить душу и выражать свои мысли и ощущения. Потом ей удалось выбраться в Копенгаген, увидать другую, более интересную и кипучую жизнь, познакомиться с представителями литературных кругов, — и у нее явилось вдруг желание попытать счастье, послав одну из своих рукописей в редакцию какого-нибудь журнала или к одному из столичных издателей. Первые шаги ее в этом направлении были неудачны: роман, отправленный на просмотр известному копенгагенскому издателю, был получен ею обратно; Георг Брандес, познакомившись с ее сочинениями, посоветовал ей сначала научиться хорошо писать по-датски и сверх того изучить какой-нибудь иностранный язык и литературу; мало замеченными прошли и ее первые стихотворения, увидевшие свет (1893 г.). Молодая писательница, к этому времени вышедшая замуж за довольно популярного в Дании беллетриста, Софуса Михаэлиса, не падала однако духом и, в противоположность своему прежнему, чисто дилетантскому отношению к литературной работе, решила теперь сделаться профессиональною работницей пера и постепенно одержать верх над равнодушием публики и критики.

Окидывая теперь взглядом то, что успела сделать, особенно за последние годы, датская беллетристка, мы видим, что ее деятельность была очень разнообразна и продуктивна. Так, ею выпущено было два сборника рассказов и повестей, среди которых есть вещи в психологическом жанре, читающиеся с безусловным интересом. Сильное впечатление произвела переведенная на немецкий, английский, французский и др. языки повесть «Дитя» (Barnet), в которой Карин Михаэлис обнаружила знание детской души, стремление к реализму, искренность и непосредственность вдохновения (она сама рассказывает, что первую часть повести она написала в одну ночь, находясь в состоянии какого-то лихорадочного возбуждения и безысходной печали). Блестящий успех этой вещи сразу обеспечил за Михаэлис заметное место среди датских писателей наших дней и вдохнул в нее бодрость и энергию для дальнейшей работы.

Среди произведений, какие она выпустила за последние годы, есть опять бесспорно выдающиеся и яркие; с одним из них нам хотелось бы в дальнейшем познакомить читателей, остановившись на нем несколько дольше. Особняком стоит исторический роман Кар. Михаэлис «Судья», над которым она работала несколько лет, и который, в общем, был довольно сурово встречен критикой, находившей, что беллетристка взялась не за свое дело, или восстававшей против избранного ею сюжета (были, правда, и отдельные вполне сочувственные, даже хвалебные отзывы). Фабула романа тесно связана с эпохою инквизиции; главный герой должен вынесть смертный приговор женщине, обвиненной в детоубийстве; но он знает, что косвенно сам является виновником ее преступления, так как соблазнил ее, когда она была еще молоденькой, привлекательной и загадочной девушкой-дикаркой, а затем бросил ее на произвол судьбы. Страшный приговор должен быть произнесен, но воспоминание о несчастной женщине, взошедшей на костер не его вине, вызывает муки совести у судьи и отравляет ему существование, несмотря на то, что в атмосфере инквизиции, пыток и казней он, повидимому, должен был привыкнуть ко всему и огрубеть душою.

Интересные в художественном и психологическом отношении, иные вещи датской писательницы могут, сверх того, представить еще специальный интерес для всех тех, кто принимает к сердцу судьбу детей и подростков, вопросы воспитания, гибельное влияние наследственности и дурного примера и т. д. В современных скандинавских литературах можно вообще найти много любопытного и поучительного по этой части, и нельзя не пожалеть, что на этот материал не было до сих пор обращено должного внимания. Подобно многим французским и немецким беллетристам, — и с гораздо большею смелостью и реализмом, чем большинство английских, — представители датской, норвежской и шведской литературы наших дней касаются самых жгучих, наболевших вопросов, связанных с детьми и теми невзгодами, которые выпадают им на долю, затрагивая попутно область семейных отношений и те или другие аномалии существующего порядка вещей.

Они говорят о гибельном влиянии семейных распрей и столкновений на детскую душу, изображают участь детей из пролетарской среды, анализируют материнский инстинкт или обрисовывают взаимные отношения отцов и детей. Когда, несколько лет тому назад, в одной немецкой статье сделана была попытка охарактеризовать новый, более разумный и справедливый взгляд на психологию детей и подростков, поскольку он отразился в художественных произведениях наших дней, одним из первых назван был роман шведского беллетриста, Густава аф Гейерстама, который действительно заслуживает в этом отношении безусловного внимания. Рассматриваемые с этой специальной точки зрения иные вещи Гейерстама, Карин Михаэлис, Томаса Крага, Блихер-Клаузена, Иёргенсена, отчасти Стриндберга и мн. других заключают в себе весьма ценный и любопытный материал для всех, кто интересуется вопросами воспитания и всесторонним исследованием детской души, с ее своеобразною внутреннею жизнью.

Если бы, в частности, Карин Михаэлис не написала ничего, кроме упомянутой выше повести «Дитя», ее имя все же не могло бы остаться неупомянутым ни в одном обзоре того, что сделано было скандинавскими литературами для правдивого освещения детской психологии. Эта повесть (немецкий перевод ее, под заглавием «Das Kind», выпущен был в 1902 году берлинскою издательскою фирмою Axel Juncker) оставляет печальное, долго не изглаживающееся впечатление. Автор изображает медленное, мучительное угасание истомленной недугом девочки, по имени Andrea, которая, с одной стороны, еще не вполне отрешилась, даже в такую пору, от последних остатков детской беспечности и жизнерадостности, с другой — начинает все более сознавать, в силу известного инстинкта, близость роковой развязки... Мало-по-малу ее положение становится ей все более ясным, она уже не делает себе никаких иллюзий и начинает с недетскою серьезностью и деловитостью, которая разрывает сердце всем окружающим, рассуждать о своей смерти, о том, что будет потом с родителями, о своих похоронах... Трогательное впечатление производят, при всей своей наивности, просьбы Андреи, — в этом случае показывающей себя еще настоящим ребенком, — чтобы с нею в гроб положили несколько любимых ею при жизни шоколадных лепешек...

Но не только с такими просьбами обращается к своим родителям несчастная, угасающая девочка! К сожалению, ей пришлось слишком рано познакомиться с изнанкою жизни, видеть в родном доме много печального и несовершенного, способного разрушить даже самую безмятежную, непоколебимую жизнерадостность... Дело в том, что между ее отцом и матерью нет, в сущности, ничего общего; это — два чужих человека, живущих под одной кровлей, насильственно связанных брачными узами, которые давно сделались им в тягость... По своим взглядам, вкусам, темпераменту они представляют собою как бы два полюса, и только любовь к дочери мешала им до сих пор разойтись окончательно и начать жизнь сызнова, каждый на свой лад. Чуткая, не по летам проницательная девочка не могла не понять того, что происходило тут же, возле нее, и в то время, как родители с ужасом думают о том, что вскоре они должны будут лишиться ее, у Андреи не выходит из головы мысль о дальнейшей судьбе отца и матери. «Дитя с теплым сердечком», как называет ее автор, просит перед смертью родителей жить дружно, не ссориться, поселиться опять в одной комнате; угадывая чутьем то, чего она еще не может понять, она выражает пожелание, чтобы у них родилась новая девочка, более здоровая и счастливая, чем она сама... К матери она обращается еще с особою просьбою: пусть она, после ее смерти, не забывает иногда приодеться, принарядиться — ради отца; ведь тогда у них будет больше денег, и ей легче будет заказывать себе новые платья!

Эти рассуждения больного ребенка о том, что будет после его смерти, — всегда действующие самым удручающим образом, — заставляют родителей как бы подтянуться, взять себя в руки, слиться в чувстве глубокой, беспросветной скорби... Когда Андреа умирает, мы сознаем, что последняя связь между супругами порвалась; но им уже трудно начинать жизнь сызнова, — чего можно было ожидать раньше; они чувствуют себя только разбитыми, никому ненужными, одинокими, — и их душевное состояние делается еще более подавленным, после того, как они случайно узнают задним числом, когда уже ничего нельзя поправить, сколько мучений причинили они своими раздорами бедной Андрее...

С несомненным талантом написана и другая вещь Карин Михаэлпс, «Маленькая мать» (Lille Mor; немецкий перевод озаглавлен «Das Schicksal der Ulla Fangel»). На этот раз мы имеем дело не с ярким изображением детской психологии, как в предыдущей повести, а с обрисовкой судьбы замужней женщины, но и эта повесть имеет бесспорное отношение к вопросам воспитания и к критике семейной жизни, как она зачастую складывается и в наши дни. Героиню повести выдают замуж, когда ей не исполнилось еще 17-ти лет, за нервного, утомленного жизнью, раздражительного человека, которому уже под пятьдесят... Судьбою девушки распоряжается ее мать, которая всецело держит ее в руках и при каждом удобном случае проявляет свою властную, крутую волю.

Автор показывает нам, как Улла, которая и в 16½ лет является настоящею девочкой, ребенком, не знающим жизни и людей, до конца своего слишком кратковременного существования не может свыкнуться с новою ролью, превратиться в «солидного», взрослого человека... Ее иногда тянет опять к детским играм, шалостям, даже куклам; подобные вкусы и стремления могут показаться несколько странными, запоздалыми в такую пору, — но образ Уллы, насильственно втиснутой в узкие рамки, оторванной от грез, забав и проделок переходного возраста и ранней юности, принужденной быть подругой человека, который годится ей в отцы, становится благодаря этому вдвойне симпатичным и трогательным.

Кроткая душою, уступчивая, пожалуй даже безвольная, Улла с виду как будто преклоняется перед неизбежным, и даже в ее письмах не чувствуется настоящего недовольства или протеста; только изредка прорываются как бы намеки или смутные указания на то, что далеко не все обстоит благополучно, что жизнь с капризным, больным и физически ей неприятным д-ром Фангелем убивает последние остатки жизнерадостности в душе «женщины-ребенка», заставляет ее чахнуть, отдаваться тоске, с болью в сердце вспоминать о столь недавнем, теперь навсегда промелькнувшем детстве... Улла Фангель — типичная неудачница, — ей не везет ни в чем: дважды должна она стать матерью (нам так странно представить себе в роли матери этого ребенка, который еще недавно готов был играть в куклы!), и оба раза производит на свет мертвого младенца! Наконец, Улла чувствует, что ей не в моготу тянуть долее это безотрадное существование, особенно после того, как она лишний раз убедилась в том, что ее муж относится вполне равнодушно, даже пренебрежительно ко всем ее нехитрым желаниям, мечтам и иллюзиям. Она лишает себя жизни, написав перед этим письмо своему мужу... Таков жизненный путь женщины-ребенка, «маленькой матери»!..

На одном из произведений Карин Михаэлис нам хотелось бы остановиться несколько дольше, так как в нем чувствуется замечательно тонкий психологический анализ, близкое знакомство с миросозерцанием девочек-подростков, стремление к правдивому реализму, свободному от всякой приторности или подрисовки. Мы имеем в виду повесть, озаглавленную в немецком переводе «Backfische». Беллетристка задалась на этот раз целью — обрисовать как можно ярче и разностороннее тот неблагодарный переходный возраст, когда девочка перестает быть ребенком и еще не делается девушкой, оставаясь «im Zwischenland», по выражению одной немецкой писательницы наших дней, также посвятившей книжку рассказов этим не установившимся, еще не приставшим к новому берегу, но, в своем роде, интересным, иногда даже очень привлекательным созданиям...

Многие беллетристы держатся того взгляда, что психология Backfisch’ей не может представить особенного интереса, что, раз писатель не хочет брать сюжет из жизни взрослых, он найдет весьма ценный и своеобразный материал в настоящем детском мире. Карин Михаэлис блистательно доказала несправедливость этого взгляда, заставив нас живо интересоваться судьбой нескольких подростков, особенно — двух подруг, Торы и Лили, из которых вторая приглашает первую с ее маленьким братом приехать погостить к ним в имение. Характеризуя Лили, автор не только не хочет идеализировать ее, но, напротив, очень правдиво изображает ее отрицательные стороны, явные странности, болезненные явления. Если другие Backfisch’и выведены сравнительно мало уклоняющимися от обычного уровня, Лили изображена, с одной стороны, более своеобразною, самобытною, талантливою, с другой — крайне нервною, несколько затронутою вырождением, экзальтированною. Беллетристка неоднократно указывает на то, что Лили капризна, суеверна, боится привидений, любит страшные рассказы, иногда обнаруживает возмущающую нравственное чувство жестокость...

Жестокие вкусы и наклонности хорошенькой, талантливой, но бестолково воспитанной и обремененной печальною, тяжелою наследственностью Лили проявляются между прочим в ее отношениях к животным, даже к мелким насекомым. Ей доставляет особое удовольствие возможность мучить последних, быть свидетельницей их страданий или панического страха... «Самое забавное — это возиться с водяными пауками, — говорит она в одном случае Торе. — Я сейчас тебе покажу, как это делается! Мне нужно только взять сетку и поймать вон ту муху, на подоконнике...» И она искусно ловит муху, потом вынимает ее пальцами из сетки и подносит ее к поверхности воды в комнатном аквариуме.

«Тотчас же показался длинноногий водяной паук.

« — Видишь, он меня уже знает! Потом явятся и другие, но им придется только смотреть...

«Она выпустила муху, и паук, который лежал на спине, распластав свои лапки возле самой поверхности, плотно обхватил насекомое и затем исчез с ним на дно.

« — Я всегда представляю себе, что это — какое-нибудь чудовище в Атлантическом океане, которое обхватывает своими лапами матроса, чтобы задушить его... Разве это не забавно? Хочешь когда-нибудь попробовать сама это сделать?

«Но Тора стояла неподвижно с дрожащими губами и побелевшим лицом; она чуть было не упала...

« — Это отвратительно... это гадко, жестоко...

«Она заплакала. Лили ласково обняла ее.

« — Милая Тора, откуда я могла знать, что ты такая нежная?.. И потом, — если я не буду приносить пауку мух, ведь он умрет от голода! Разве это будет лучше?

« — Не знаю, но только не показывай мне никогда ничего такого!.. Мне казалось, что у меня внутри все разрывается. Скорее я соглашусь вырвать себе зуб, чем смотреть на такие вещи!»2.

И это — не единственный случай, когда Лили обнаруживает такое жестокое отношение к живым существам, которое, видимо, приносит ей особое болезненное наслаждение. Автор расскажет нам о том, как во время одной веселой и оживленной прогулки девочка нарочно раскрывает рот, чтоб поймать губами летящую бабочку, так как ей, очевидно, представляется, что это должно быть очень интересное и своеобразное ощущение... Но и по отношению к людям столь обходительная и приветливая с виду Лили выказывает иногда, по крайней мере — на словах, поразительную жестокость. Ей как будто доставляют удовольствие разговоры о пытках, казнях, страшных мучениях; в этом отчасти отражается, конечно, ее общая склонность ко всему страшному, таинственному, зловещему, которая в значительной степени носит характер чего-то ненормального и болезненного.

Когда в одном случае Лили показывает своей подруге подземелья и башни их родового поместья, она невольно уносится мыслями в отдаленную пору кровавых войн и столкновений и представляет себе, как враги осаждали или старались взять приступом этот замок. «О, как бы я хотела присутствовать при этом, как бы я стала бросать раскаленные камни и лить кипяток на головы осаждающих... это, наверное, было чудное ощущение!..» В другом случае она откровенно признается Торе, что любит все жестокое, что ей очень хотелось бы жить в ту пору, когда еще существовала инквизиция... Во время прогулки по лесу она начинает вдруг рассказывать подруге легендарную историю какой-то монахини, которая была живая замурована в стену, потому что любила одного молодого монаха, причем другие монахини, кельи которых находились поблизости, вначале могли отчетливо слышать, как несчастная тщетно старалась вырваться из своей каменной могилы... Даже свое любимое кушание, простоквашу, Лили хотела бы получать по ночам, когда не видно, что ешь и пьешь, и в темноте можно принять сыворотку... за кровь!

В таком направлении работает непомерно развитая фантазия девочки, душевный мир которой, несомненно, мог бы представить большой интерес для специалиста по нервным болезням, несмотря на то, что в других отношениях она является вполне нормальным, разумным человеком. Мы не станем, конечно, ловить ее на слове и думать, что она была бы способна совершать на деле те жестокости, про которые она так любит говорить; наряду с богатою и пылкою фантазией в данном случае, бесспорно, играет роль и желание несколько удивить и мистифицировать подругу, гораздо более робкую и мягкую по душе. Несравненно более печальное, томительное ощущение выносим мы из тех сцен, в которых изображается душевное состояние Лили при виде страха или беспомощного положения близких ей людей, в частности — ее подруги Торы: здесь идет речь уже не о воображаемых монахинях, солдатах или жертвах инквизиции, напротив, о совершенно реальных, живых лицах, а настроение девочки остается почти таким же, взамен сердечной теплоты, участия, сострадания мы находим у нее диаметрально противоположные черты, как если бы она отличалась злостью и жестокостью от природы!

Однажды Лили предлагает Торе, встав рано утром, принять душ под открытым небом, на свежем воздухе, в особой части парка, куда никто в ту пору не может проникнуть. Тора соглашается; но нужно видеть, как властная и прихотливая Лили принимается за дело. Она нарочно пускает на подругу сильную, потрясающую все ее хрупкое тело струю, заставляет ее перебегать с места на место, не обращает внимания на ее крик и визг, пользуясь тем, что ей, все равно, некуда убежать. Она прекращает это своеобразное занятие только тогда, когда чувствует, что ей самой это начинает уже надоедать и можно с большим удовольствием заняться чем-либо другим пли даже просто поваляться на траве.

Весьма интересно, как девочка объясняет подруге весь этот эпизод и то наслаждение, которое она получила от него: она нарочно вообразила себя укротительницей животных, кишка от водопровода с могучей, стремительной струей играла роль хлыста или бича, а более слабая и робкая Тора должна была изображать одно из дрессируемых животных... Странная фантазия, в которой лишний раз отражается — уже не на словах только — желание повелевать и мучить других!

С такой же стороны показывает себя девочка в такую минуту, когда Тора только что избавилась от серьезной опасности: из желания поставить на своем и какого-то молодечества она взобралась на очень высокое дерево уже почти достигнув намеченной цели, ощутила вдруг сильное головокружение, судорожно ухватилась за большую ветку, рисковала упасть и расшибиться и, только благодаря счастливой случайности, была подхвачена на руки и спасена. Все радуются счастливому окончанию этого эпизода, и вместе с тем у некоторых, напр., у старшего брата Лили, еще заметны на лице следы недавнего испуга, невольной бледности, вызванной опасением за ее жизнь. А Лили? рада ли она тому, что ее приятельница цела и невредима? Конечно, рада, но к этому ощущению незаметно примешивается и другое. Автор говорит, что она «вздрагивала и как бы фыркала, точно молодая лошадка», а ее разгоревшиеся глазки блестели точно две звездочки! «Ах, Тора... от этого можно было прямо умереть... это было такое чудное ощущение...».

Подобная фраза, разумеется, достаточно выразительна, — она довершает собою характеристику явно ненормальной, болезненной стороны душевного мира Лили, которая даже в опасности, грозившей близкому ей человеку, нашла что-то захватывающее и привлекательное. Но автор дает нам возможность еще глубже заглянуть в душу этого странного, неуравновешенного создания, заставив девочку рассказать о том, что она перечувствовала с быстротою молнии в то время, как Тора рисковала упасть с дерева:

— «Когда ты сказала, что у тебя кружится голова, я сейчас же подумала: она упадет и разобьется на смерть...

Мне представилось, что мы поднимаем тебя, делаем носилки из веток, несем тебя домой... целая похоронная процессия!.. Потом мы телеграфируем твоим родителям... все подруги по школе осыпают твой гроб цветами... папа велит срубить это дерево и воздвигнуть на этом месте мраморный памятник, точно над могилой воина... я ношу глубокий траур в течение целого года... Вот сколько я передумала, пока ты падала с дерева!.. Я, наверное, могла бы легко стать убийцею... но все-таки я, конечно, страшно рада, что ты осталась в живых!»

Бедная Тора, слыша подобные речи, рискует почувствовать себя даже несколько смущенною из-за того, что все это кончилось так благополучно, и никакой драмы не произошло... Нужно заметить только, что в своих фантасмагориях Лили иногда представляет и самое себя жертвою, на которую обрушиваются различные преследования и мучения, — и это также захватывает и потрясает ее, хотя в данном случае она сама является объектом чужой жестокости. То она втолковывает себе, будто у нее в алькове скрывается убийца, которого она должна защищать и спасать, причем его преследователи, чтобы добраться до него, должны перешагнуть через ее труп... То она старается убедить Тору, как хорошо было бы стать женой Синей Бороды и быть убитой им. «Подумай только, — быть убитой собственным мужем!»

Лили пресерьёзно заявляет, что не хотела бы быть первой женой такого человека, — это было бы совсем не интересно... «Нет, я хотела бы с ним обвенчаться после того, как он уже убил пять своих жен... тогда я была бы вечно полна тревожного ожидания... мне кажется, я могла бы умереть естественною смертью от одной этой мысли...» И это мучительное, тревожное состояние кажется экзальтированной девочке чем-то весьма заманчивым, интересным, только потому, что самая мысль о нем щекочет ее нервы и невольно отдаляет ее от повседневной действительности...

Любопытно, что, когда Лили говорит о вполне реальной жизни, о своих планах относительно будущего, о тех людях, с которыми она встречается, в ее полудетских речах отголоски обычного фантазерства и нервности соединяются с обрывками вполне практичных и весьма прозаических взглядов на все предметы, причем эта оригинальная смесь производит иногда несколько странное и неприятное впечатление... Романистка, видимо, хотела показать беспорядочное, хаотическое состояние молодого ума, еще не приобретшего достаточной самостоятельности, иногда очень легко поддающегося чужому влиянию или усваивающего на лету ходячие мысли, оценки и приговоры, которые далеко не всегда соответствуют даже его природным свойствам. Посмотрите, напр., как рассуждает Лили о своем предполагаемом женихе, которого она сравнивает, довольно неожиданно, опять-таки с Синей Бородой.

« — По-моему, у Синей Бороды была лысая голова, и он носил монокль. Я знаю одного господина, который мог бы сойти за Синюю Бороду; он три раза был женат, теперь он — вдовец, и если бы я была взрослою, я бы охотно вышла за него замуж. Во всяком случае, я хочу, чтобы мой муж был лысым,— это гораздо интереснее. Он смело может быть некрасив, может даже бичевать меня... но не всегда, может запирать меня на замок, мучить голодом... Мой дядя очень хотел бы на мне жениться, но за него я не пойду, так как у него много долгов, и маме раз чуть было не пришлось продать свои драгоценные вещи, чтобы выручить его из беды...»

Еще более печальное впечатление, — как все то, что отзывается преждевременным знакомством подростков с изнанкою жизни и опошляющим влиянием среды,— производит попытка Лили объяснить подруге, что́ такое внебрачные дети, морганатические союзы и т. п. Правда, в ее речах отголоски того, что она успела понять или объяснить себе в ту или другую сторону, переплетаются с проявлениями вполне детской наивности и незнания реального мира, но от такой оригинальной, неуравновешенной, в иных отношениях слишком отдающейся фантастическим грезам девочки, мы ожидали бы большей непосредственности, идеализма и душевной чистоты. Весь этот щекотливый разговор возникает из-за того, что в окрестностях живет сумасшедший крестьянин, которого все называют «королем», причем его личность и прошлое его семьи вызывают у всех живой интерес и любопытство. Оказывается, что дед этого крестьянина был внебрачным сыном одного из датских королей, очень гордился этим, требовал к себе известного почтения со стороны односельчан и даже надевал иногда себе на голову подаренную ему кем-то, в шутку, бутафорскую корону...

Посещение хижины ненормального потомка этого «королевского сына» дает Лили повод «объяснить» Торе, что вообще понимается под внебрачными детьми и почему у королей могут быть такие дети... Говоря о неравных браках, она кстати вспоминает аналогичный эпизод из жизни близких ей людей, видимо произведший на нее известное впечатление и возбудивший ее любопытство:

« — Ты ведь знаешь, что наши старые короли часто готовы бывали жениться обеими руками, так что у них получалась одна жена с правой стороны, другая — с левой, и от этого происходили незаконные дети, как бывают поддельные брильянты!.. Это случается или тогда, когда люди не вступают в правильный брак, как делают, например, все наши молочницы, у которых нет настоящих мужей, или когда король женится на булочнице или гувернантке. Это называется «мезальянс», и это как раз сделал средний брат мамы, который женился на танцовщице из маленького парижского театра; папа не хотел ее впускать в наше поместье, но мама говорит, что она в тысячу раз милее всех датских помещиц!..»

Когда мы знакомимся с различными недостатками и отрицательными сторонами Лили и с явно болезненными, ненормальными ее наклонностями, нам невольно приходит в голову мысль: кто виноват в данном случае, какие обстоятельства могли привить девочке ту или другую слабость, расшатать ее нервную систему, направить ее мысли в нежелательную сторону? Можно было бы, конечно, а priori сказать, что́ могло довести Лили до такого экзальтированного, неестественного состояния, в каком мы ее видим подчас, — и действительно, наши предположения окажутся и па этот раз вполне верными! Плохая наследственность и небрежное воспитание сыграли в данном случае свою обычную роль. В сущности, о воспитании здесь едва ли может быть даже речь: если бы оно проявлялось хоть в чем-нибудь серьезном и благотворном, девочку, конечно, уберегли бы от одностороннего увлечения всем страшным, таинственным, фантастическим, не дали бы ей постоянно слушать рассказы прислуг и соседних крестьян о привидениях, загадочных убийствах, случаях летаргии, и т. п. или беседовать с сумасшедшими, бессвязные речи которых могли оказать на нее только безусловно отрицательное, гибельное влияние.

Об отце Лили мы узнаем сравнительно мало, но ее мать наделена многими из тех свойств и вкусов, которые мы находим и у бедной, развивающейся в ложном направлении девочки. Красивая, еще совсем молодая на вид, остроумная и приветливая дама является, прежде всего, поразительно нервною натурою, передавшею свою нервность дочери. Мы узнаем, что она всего решительно боится, вздрагивает, когда с дерева падает лист, муха жужжит в колпаке от лампы, или в комнате раздается треск. Вкус к страшным историям также унаследован Лили от матери: девочка сама рассказывает, что перед ее рождением мать постоянно читала или приказывала себе читать вслух, тайком от мужа, различные фантастические истории с привидениями и мертвецами, что, конечно, не могло пройти бесследно... Одною из ее странностей является также желание постоянно переселяться в своем собственном доме из одной комнаты в другую или, по крайней мере, изменять расположение мебели, чтобы испытывать новые впечатления. Но вот что гораздо хуже: именно она передала Лили, отчасти в силу закона наследственности, в значительной степени — благодаря влиянию дурного примера, болезненную, неестественную склонность — мучить животных и находить в этом удовольствие. В одном случае опа подзывает к себе павлина, ласкает его, продолжая приветливо беседовать с дочерью и Торою, потом неожиданно вырывает у него с полдюжины самых длинных перьев, причиняя ему сильную боль, которая вызывает у него громкий, жалобный крик... Такова в действительности эта обаятельная и ласковая с виду дама!

Не даром ее сын, брат Лили, заявляет в одном случае Торе, за которою он несколько ухаживает: «Когда мне исполнится 20 лет, я женюсь на тебе... Но только ты не должна походить на Лили... или на маму... Ведь мама мучит отца только потому, что это доставляет ей удовольствие. Если ты сделаешь что-нибудь подобное, то я уеду в Китай или в Конго и никогда не вернусь в Данию!»

Если Лили, бесспорно, самый яркий и интересный образ в повести Карин Михаэлис, то следует заметить, что и другие «Backfisch’и» обрисованы весьма правдиво и талантливо. Много найдется удачно подмеченных черт у Торы, которая является как бы второю героинею повести. Письмо, которое она пишет подруге, благодаря ее за приглашение — приехать к ним погостить, производит впечатление настоящего, подлинного письма девочки-подростка; своеобразный слог, ошибки, быстрые и резкие переходы, неумеренные восторги, иногда наивные суждения, все это делает это послание своего рода маленьким шедевром, лишний раз показывая, как основательно изучила беллетристка этот мир.

Очень хорошо также недоумение Торы по поводу заинтересовавшего ее слова «безнравственность», истинного значения которого она еще не может понять, первые проблески чего-то в роде любви в ее полудетском сердечке или ее разнообразные, быстро сменяющие одна другую, мечты о будущей деятельности: она последовательно хочет быть акушеркою, — «чтобы пеленать маленьких детей», — продавщицею в книжном магазине и библиотеке для чтения, где можно было бы читать безнаказанно все «запретные» книги, изобретательницей и сотрудницей Эдисона, сестрой милосердия, артисткой... даже водолазом!

Совершенно особый тип представляет собой третья девочка-подросток, Агата, испорченная влиянием среды и буржуазного миросозерцания, уже в эту пору оценивающая людей с точки зрения их богатства, положения и веса в обществе, знающая, сколько годового дохода имеют родители той или другой подруги, возмущающаяся людьми, которые помогают другим, а сами вследствие этого принуждены себя стеснять во всем, и откровенно заявляющая Торе, что она должна мечтать, чтобы ее слепая бабушка поскорее умерла: ведь тогда она получит большие деньги, — «вот будет хорошо-то!..».

Карин Михаэлис отнюдь не хочет, как мы только что видели, восхвалять или идеализировать, во что бы то ни стало, своих маленьких героинь: в иных случаях мы склонны были бы даже обвинить ее в некотором сгущении красок, слишком пессимистическом взгляде на подрастающее поколение. Но и в сборнике «Backfische», и в других своих произведениях она обнаруживает настолько близкое знакомство с изображаемым миром, наряду с бесспорным беллетристическим дарованием, что мы невольно заинтересовываемся судьбою выводимых ею лиц... Закрыв книгу, мы все еще продолжаем думать о тех явлениях и вопросах, которые затрагивает, иногда в легкой форме, как бы мимоходом, никогда не высказывая своего личного мнения и считая факты достаточно красноречивыми, симпатичная и вдумчивая датская беллетристка.