Избранное

Я родился на Волге,

Где в погожие дни

Нас баюкали волны

И будили они.

Я вставал на рассвете,

Лодку брал и – айда!

Только Волга да ветер,

Может, знали куда.

Выходил, где хотелось.

Шел созвездьями трав.

Падал в мяту и вереск,

От восторга устав.

Слушал утренний гомон

И вечернюю тишь.

Лес глядел в сотни окон

Из-под зелени крыш.

Я любил его очень

За приветливый нрав,

За бессонницу сосен

И безмолвие трав.

…С той поры миновало

Столько лет, столько зим.

Как ни в чем не бывало,

Мы встречаемся с ним.

Он по-майски наряден,

Что гостям по душе.

И стучит тот же дятел

На своем этаже.

Узнаю эти тропы,

Тихий шепот осин,

И стволы высшей пробы,

И бездонную синь.

Военное детство. Простуженный класс.

Уроки негромкие, словно поминки.

И булочки с чаем, как праздник для нас

И довоенные в книгах картинки.

Никто не прогуливал школу в тот год.

За это директор души в нас не чаял.

Мы были прилежны от горьких невзгод

Да, может, от булочек с жиденьким чаем.

Весной мы ходили копать огород,

Картошку сажали на школьном участке,

Чтоб как-то от голода выжить в тот год.

Но стали налеты на город все чаще.

Военное детство – потери и боль.

Уроки терпенья, уроки надежды.

Разрушенный бомбой забытый собор.

Примерка на вырост отцовской одежды.

И первая смерть… Брат погиб под Орлом.

И первые слезы, и пропуск уроков.

Но горе осилил наш старенький дом,

Когда постучались ребята к нам робко.

И робко расселись – средь фото и слов…

Да только ничто не исправишь словами.

И выложил класс из бумажных кульков

Заветные булочки плачущей маме…

А я без Волги просто не могу.

Как хорошо малиновою ранью

Прийти и посидеть на берегу,

И помолчать вблизи ее молчанья.

Она меня радушно принимает.

С чем ни приду – с обидой иль бедой.

И все она, наверно, понимает,

Коль грусть моя уносится с водой.

Как будто бы расслабленная ленью,

Течет река без шума и волны.

Но я-то знаю, сколько в ней волненья

И сколько сил в глубинах тишины.

Она своих трудов не замечает.

Суда качает и ломает лед.

И ничего зазря не обещает.

И ничего легко не отдает…

Мне приснился мой старший брат,

Что с войны не пришел назад.

Мне приснилось, что он вернулся –

Невредимый и молодой.

Маме радостно улыбнулся:

– Я проездом… А завтра в бой. –

Мать уткнулась ему в ладони…

– Что ты, мама! Ну, как вы здесь? –

По глазам угадав, что в доме

Хлеба нету, да горе есть.

– Угостить тебя даже нечем.

Если б знать – я сменяла б шаль… –

– Что ты! Разве я шел за этим?! –

– Не за этим… А все же жаль,

Что вот так я встречаю сына. –

Брат достал фронтовой паек,

На две равные половины

Поделил он его, как мог.

– Это вам… –

И, взглянув на брата,

Я набросился на еду.

– А теперь мне пора обратно.

А теперь я ТУДА пойду.

Завтра утром нам всем в атаку.

В ту, последнюю для меня… –

И тогда я во сне заплакал,

Не укрыв его от огня.

Я помню первый день войны…

И страх, и лай зениток.

И об отце скупые сны –

Живом, а не убитом.

Война ворвалась стоном – «Жди…»

В бессонницу солдаток.

Еще все было впереди –

И горе, и расплата.

А ныне добрая земля

Покрыта обелисками.

Война кончалась для меня

Слезами материнскими.

И возвращением отца.

И первым сытным ужином…

Но до сих пор ей нет конца

В душе моей контуженой.

Весть о Победе разнеслась мгновенно…

Среди улыбок, радости и слез

Оркестр Академии военной

Ее по шумным улицам понес.

И мы, мальчишки, ринулись за ним –

Босое войско в одежонке драной.

Плыла труба на солнце, словно нимб,

Над головой седого оркестранта.

Гремел по переулкам марш победный,

И город от волненья обмирал.

И даже Колька, озорник отпетый,

В то утро никого не задирал.

Мы шли по улицам, родным и бедным,

Как на вокзал,

Чтобы отцов встречать.

И свет скользил по нашим лицам бледным.

И чья-то громко зарыдала мать.

А Колька, друг мой,

Радостно и робко

Прохожим улыбался во весь рот,

Не зная, что назавтра похоронка

С войны минувшей на отца придет.

Постарела мать за двадцать лет.

А вестей от сына нет и нет.

Но она все продолжает ждать.

Потому что верит. Потому что мать.

И на что надеется она?

Много лет, как кончилась война.

Много лет, как все пришли назад.

Кроме мертвых, что в земле лежат.

Сколько их в то дальнее село,

Мальчиков безусых, не пришло.

Раз в село прислали по весне

Фильм документальный о войне.

Все пришли в кино – и стар, и мал.

Кто познал войну и кто не знал.

Перед горькой памятью людской

Разливалась ненависть рекой.

Трудно было это вспоминать.

Вдруг с экрана сын взглянул на мать.

Мать узнала сына в тот же миг.

И пронесся материнский крик:

– Алексей, Алешенька! Сынок… –

Словно сын ее услышать мог.

Он рванулся из траншеи в бой.

Встала мать прикрыть его собой.

Все боялась – вдруг он упадет.

Но сквозь годы мчался сын вперед.

– Алексей! – кричали земляки. –

– Алексей, – просили, – добеги…

Кадр сменился. Сын остался жить.

Просит мать о сыне повторить.

И опять в атаку он бежит.

Жив-здоров, не ранен, не убит.

Дома все ей чудилось кино.

Все ждала – вот-вот сейчас в окно

Посреди тревожной тишины

Постучится сын ее с войны.

Люблю пейзаж проселочных дорог

С их живописными изгибами,

С белесой пылью из-под ног…

Как жаль – всему приходит срок –

Проселки под асфальтом сгинули.

Но если вдруг в чужой стране

Я натыкаюсь на проселок,

Вновь возвращается ко мне

Былая память дней веселых –

С тверской рыбалкой поутру,

Но чаще все ж – с грибным скитаньем.

И с благодарностью костру,

Когда гроза в лесу застанет…

Люблю пейзаж проселочных дорог.

Как жаль – всему отпущен срок.

Я с книгой породнился в дни войны.

О, как же было то родство печально!

Стянув потуже батькины штаны,

Я убегал от голода

В читальню.

Читальня помещалась в старом доме.

В ту пору был он вечерами слеп…

Знакомая усталая мадонна

Снимала с полки книгу,

Словно хлеб.

И подавала мне ее с улыбкой.

И, видно, этим счастлива была.

А я настороженною улиткой

Прилаживался к краешку стола.

И серый зал

С печальными огнями

Вмиг уплывал…

И всё казалось сном.

Хотя мне книги хлеб не заменяли,

Но помогали забывать о нем.

Мне встречи те

Запомнятся надолго…

И ныне –

В дни успехов иль невзгод –

Я снова здесь,

И юная мадонна

Насущный хлеб

Мне с полки подает.

Когда я долго дома не бываю,

То снится мне один и тот же сон:

Я в доме нашем ставни открываю,

Хотя давно живет без ставен он.

Но всё равно я открываю ставни,

Распахиваю окна на рассвет.

Потом, во сне же, по привычке давней

Я рву жасмин и в дом несу букет.

Отец не доверяет мне жасмина

И ветви все подравнивает сам.

И входит мама.

Говорит: «Как мило…»,

Цветы подносит к радостным глазам.

А после ставит тот букет пахучий

В кувшин, который я давно разбил.

И просыпаюсь я на всякий случай,

Поскольку раз уже наказан был.

И всё меня в то утро беспокоит,

Спешат тревоги вновь со всех сторон.

И успокоить может только поезд,

Что много раз разгадывал мой сон.

Смотрела крепостная мастерица

На вышитую родину свою…

То ль серебро, то ль золото искрится,

То ли струятся слезы по шитью.

И лишь ночами вспоминала грустно,

Что жизнь ее ни в чем не берегла…

Откуда же пришло твое искусство?

Чьим колдовством помечена игла?

А было так… Проснувшись на печи,

Она по-детски улыбнулась солнцу,

Когда сквозь закопченное оконце

Пробились к ней весенние лучи.

Как нити золотые – всю избу

Они прошили радостным узором.

Она смотрела воскрешенным взором

И утро принимала за судьбу.

Все в ней дрожало, волновалось, пело.

И белый свет – как россыпи огней.

Она к оконцу оглушенно села…

И вот тогда пришло искусство к ней.

Пришло от солнца, от любви…

Оттуда,

Где ей открылась бездна красоты.

Она в иголку вдела это чудо,

Ниспосланное Небом с высоты.

И не было на ярмарке товара

Искусней, чем торжокское шитье.

Она надежду людям вышивала,

И слезы, и отчаянье свое…

Срывают отчий дом.

Как будто душу рушат.

Всё прошлое – на слом.

Прощаемся с минувшим.

Прощаемся с собой.

Ведь столько лет послушно,

Как маленький собор,

Хранил он наши души!

Всю жизнь мы жили в нем,

Беду и радость знали.

Охвачены огнем

Мои воспоминанья.

Как жаль, что довелось

Дожить до дня такого…

Отец не прячет слез.

Застряло в горле слово.

И дом в последний раз

Глядит на всех незряче.

То ли жалеет нас,

То ль о минувшем плачет.

Отец мой сдает.

И тревожная старость

Уже начинает справлять торжество.

От силы былой так немного осталось.

Я с грустью смотрю на отца своего.

И прячу печаль, и смеюсь беззаботно,

Стараясь внезапно не выдать себя…

Он, словно поняв, поднимается бодро,

Как позднее солнце в конце октября.

Мы долгие годы в разлуке с ним были.

Пытались друг друга понять до конца.

Года, как тяжелые камни, побили

Веселое, доброе сердце отца.

Когда он идет по знакомой дороге,

И я выхожу, чтобы встретить его,

То сердце сжимается в поздней тревоге.

Уйдет…

И уже впереди никого.

В актовом зале литинститута

Мы сдаем экзамены на самих себя.

Винокуров Женя, как юный Будда,

В кресле притих, листки теребя.

Здесь вся будущая литература –

Трифонов, Друнина, Соколов…

Смотрят классики то светло, то хмуро

На тех, кто их потеснить готов.

Мы получим с годами свои литпремии

За книги, за искренность и войну.

И останемся в том героическом времени,

Которое нам поставят в вину.

Нас остается все меньше –

Сверстников прошлых побед.

С фронта со славой пришедших

В будни надежды и бед.

Нас остается все меньше –

Сверстников давних невзгод.

Добрых, выносливых женщин,

Живших в нужде на измот.

Мы ни о чем не жалеем.

Мы – поколенье войны.

Над клеветой и елеем

Судьбы вознесены.

Чтобы доверьем минувшим

Не обманули страну,

Наши солдатские души

Снова идут на войну.

Я люблю апрельские рассветы.

Над округой – праздник тишины.

Старый дуб навесил эполеты

И река полна голубизны.

Здравствуй, день!

Побудь еще со мною.

Воздух льется в душу, как бальзам.

Этот свет и волшебство лесное

Расплескались по твоим глазам.

Скоро вновь сирень раскроет завязь

И поднимет голубой букет.

Я опять тебе в любви признаюсь,

Словно не промчалось столько лет.

Словно я тебя вчера увидел,

Увидал нежданно в первый раз.

Ты надела свой весенний свитер

Цвета неба, цвета грустных глаз.

Ты сейчас, как девочка, прелестна

В искренней наивности своей.

Лес расставил на поляне кресла –

Модную округлость тополей.

Я люблю апрельские рассветы.

Я люблю их – если рядом ты.

Тих наш лес, как в кризисе поэты.

И красив, как в праздники менты.

Калязинская колокольня

Стоит причудливо в реке.

И всякий раз я жду невольно –

Зайдется колокол в тоске.

А по ночам над тихой Волгой

Восходит музыка ее.

И принимают молча волны

Тот звон в безмолвие свое.

Вновь оживает колокольня.

И слышу я в тиши ночной,

Что кто-то радостью и болью

Тревожно делится со мной.

В протяжном гуле колокольни

Мне слышен зов былых веков:

И песня пахаря на поле,

И стон идущих бурлаков.

Трудно родится хлеб.

Трудно хлеб достается.

Тот, кто душою слеп,

Может быть, усмехнется.

И похохмит над тем,

Как я, с достатком в доме,

Хлеб суеверно ем,

Крошки собрав в ладони.

Это живет во мне

Память о той войне…

Горькие времена!

Худенький мальчик, где ж ты?

В сутки – лишь горсть зерна,

Триста граммов надежды.

Бабушка нам пекла

Хлеб из скупой мучицы.

Жизнь,

Что давно прошла,

В сердце мое стучится.

Хлеб нас от смерти спас.

Он и сейчас бессмертен…

Всё настоящее в нас

Этою мерой мерьте.

Где-то около Бреста

Вдруг вошла к нам в вагон

Невеселая песня

Военных времен.

Шла она по проходу –

И тиха, и грустна.

Сколько было народу, –

Всех смутила она.

Подняла с полок женщин.

Растревожила сны.

Вспомнив всех не пришедших

С той последней войны.

Как беде своей давней,

Мы смотрели ей вслед.

И пылали слова в ней,

Как июньский рассвет.

Песня вновь воскрешала

То, что было давно.

Что ни старым, ни малым

Позабыть не дано.

И прощалась поклоном.

Затихала вдали.

А сердца по вагонам

Все за песнею шли.

Новый год стучался веткой ели

В дом, где тяжко заболела дочь.

Мы с тобой уже какую ночь

Не отходим от ее постели.

А в углу игрушки в полном сборе

Тихо ждут Маринкиных забав.

Девочка, уставшая от боли,

Жарко спит, ручонки разбросав.

В этот миг нет ничего дороже

Повзрослевших, молчаливых глаз.

Доктор утешает нас как может,

И в душе тревожится за нас.

А когда болезнь вдруг уступила,

Дочка этой радости в ответ

Так нам улыбнулась через силу,

Словно мы не виделись сто лет.

Поманила нас к себе неслышно.

Я присел неловко на кровать…

Мама встала и на кухню вышла,

Чтобы дочке слез не показать.

Я возвращаюсь улицей детства

В город по имени Тверь.

И вершится в душе моей действо,

Чтоб в былое открылась дверь.

– Здравствуй, мама! Как ты красива –

Ни морщинок, ни седины… –

И глядит на меня Россия

Фотографией со стены.

Это я подарил когда-то

Свой наивный тверской пейзаж.

Мать торопится виновато

Стол украсить на праздник наш.

Батя режет тугое сало.

Белое, как за окном мороз.

– Баба Сима тебе прислала,

Чтоб здоровым и сильным рос. –

На столе довоенный чайник

И крахмальная белизна…

Как мне горестно и печально

Сознавать нереальность сна.

Я – русский.

Я из той породы,

Чья кровь смешалась

С небом и травой.

Чьи прадеды в зеленый храм

Природы

Входили с непокрытой головой.

И молча били низкие поклоны

Клочку земли –

В страду и в недород.

Им Русь казалась горькой и соленой,

Как слезы жен

Или над бровью пот.

Всё помнит Русь –

И звоны стрел каленых,

И отсветы пожаров на снегу…

Мы входим в жизнь

Открыто и влюбленно.

Уйдем –

Оставшись перед ней в долгу.

Наивные акселераты,

Смешные наши малыши!

Они, наверно, втайне рады,

Что батек в росте обошли.

Мы были в их года пожиже –

Война, разруха, недород.

Тогда нам впору было б выжить

От тех харчей, от тех невзгод.

Смотрю на сына – и пугаюсь:

Что ждет их в этом мире гроз?

Он так доверчив, словно аист,

Что нам с тобой его принес.

Ты ставишь на видное место цветы,

Но что-то мне грустно от их красоты.

Как будто ты их принесла из былого,

Из юности нашей, из той суеты,

Где было все радостно и бестолково.

Нам было тогда на двоих сорок лет.

А может быть, меньше чуть-чуть,

Я не помню.

…Мой поезд пришел из Твери

Только в полночь.

И первое, что я увидел, – букет.

Веселый, огромный – из белых гвоздик.

И так тебе шло это белое пламя,

Что даже перрон от восторга затих…

…А кончилось все,

Словно в чеховской драме –

Расстались влюбленные,

Вырублен сад…

Когда я смотрю на гвоздики чужие,

Я вижу сквозь них

Твой восторженный взгляд.