КАДРИ

– Вот видите, ребята у нас хорошие, славные, только одного не понимают: нельзя оставлять безнаказанными такие поступки. Кто внушил им такое глупое понятие о чести?

Мы выслушали его слова, опустив голову.

Срочно созвали пионерский сбор. На сборе говорили о чести, о ее правильном и ложном понимании. Я сознавала, что пионервожатый прав как никто, говоря, что от зла и подлости нельзя избавиться, если не бороться с этим, что покрывать зло – это тоже преступление. Ничто не помогало. Чем больше на нас нажимали, тем упрямее мы становились.

Ребятам-то ведь казалось, что они ведут себя благородно. Они считали низостью и предательством жаловаться на товарища. Мне казалось, что и Урмас того же мнения, хоть он и помалкивал. Но я чувствовала себя совсем не благородной, а только несчастной. Мне было стыдно перед учителями, и я даже презирала себя, потому что мое молчание было вызвано малодостойной причиной: мне просто хотелось быть похожей на других.

Айме дрожала и все время просила не говорить, что она тоже была в тот раз на Береговой круче, потому что она ужасно боялась Энту. Я тоже боюсь Энту. Жутко боюсь. Стоит мне только вспомнить его маленькие злые глаза или его ужасный смех, как меня сразу охватывает страх. И все-таки я пошла на ложь не из страха. Дело не в Энту, дело во мне самой. Это так. Но я чувствую, что сказать правду вовсе не подлость, пускай бы даже Энту избил меня за это. Больше, чем Энту, я боюсь презрения товарищей. Я знаю, что стоит мне сказать учителю правду, как другие сочтут меня предательницей, и я уже не буду заодно с другими ребятами, не буду ровней Урмасу, Имби и Рейну.

Я решила ходить в школу без шарфа и перчаток, в пальто нараспашку, чтобы простудиться, заболеть и хоть таким путем от всего избавиться. Но, хотя раньше я простужалась от малейшего сквозняка, теперь это мне никак не удавалось. А вот Энту уже неделю, как разыгрывает из себя больного. Он сказал Айме, с которой они живут в одном доме, что пусть только кто-нибудь попробует пожаловаться!

Единственный человек, с которым я решилась поделиться своей тревогой, была Анне. Я зашла к ней.

Анне сказала просто:

– Раз другие решили, что говорить нельзя, то и ты ни в коем случае не должна говорить. В самом деле, ведь этому малышу не станет лучше, если Энту выгонят из школы. Да и Энту должен же где-нибудь учиться. А не то каким он вырастет!

Что верно, то верно. Но смотреть учителям в глаза приходилось мне, а не Анне. И Энту, наверно, никогда не подставлял Анне ножку, никогда не швырял в нее снежком, в который закатан камень. Никто не может мне помочь, даже Анне. Конечно, мне стало немного легче после того, как я излила ей душу. Будто поделилась горем и мне лишь половинка осталась.

Но в конце концов и Урмас попал в затруднительное положение. Директор опять начал его спрашивать, Урмас опять сказал, что не видел, но директор возразил:

– Допустим, что не видел. Но ведь ты знаешь, кто это сделал?

Урмас покраснел, но глаз не опустил и сказал:

– Да, знаю, но все равно не скажу. Никто не скажет. Зачем вы нас принуждаете? Никто из нас не виноват. А тот, кто виноват, должен сам признаться.

Директор пристально поглядел на Урмаса:

– Вот как ты думаешь? Ну хорошо! Ступай.

Я решила, что Урмас совсем одурел от всей этой истории. Энту! Чтоб Энту сознался сам?! Чего захотел!

Потом я его спросила, почему он так сказал. Отведя взгляд в сторону, Урмас ответил раздражённо:

– Да ни почему, просто так!

Раз не хочет говорить, и не надо! Пусть! Я отвернулась. Тогда Урмас заговорил совсем другим голосом:

– Ты придешь сегодня на Береговую кручу?

– Я и видеть не хочу этой Береговой кручи! – угрюмо ответила я.

– Почему? – удивился Урмас. – Я хожу туда каждый день, когда свободен. Приходи и ты, что за радость дома сидеть?

Хелле была простужена и не могла пойти со мной, но позволила взять санки.

Гора, как всегда, кишела детьми, слышались крики и смех, как будто здесь никогда ничего плохого не случалось.

На этот раз Урмас пришел один. Я предложила ему кататься на моих санках. Он правил, а я сидела сзади. Потому ли, что я сидела без дела, или еще почему, но катание на этот раз не доставило мне никакого удовольствия. Не было солнца, не было и лебедей! Ветер давно уже сорвал с елей нарядные белые шубы. Было только низко нависшее грязно-серое небо, затоптанный снег и гнетущее воспоминание о недавнем несчастье.

Мы скатились уже несколько раз, как вдруг на горе послышался грубый смех Энту, неприятный такой, словно в жестяную посудину камни сыплют. У меня заколотилось сердце. Я сказала Урмасу:

– Что-то мне не хочется больше кататься. Пойдем домой.

Но Урмас быстро повернул санки и, не ссадив меня, поволок их в гору со словами:

– А я только разохотился.

Я соскочила в снег и с тяжелым сердцем поплелась за ним. Когда мы добрались до верхушки горы, Энту с хвастливым видом говорил что-то Имби. Я не расслышала слов. Имби покраснела и открыла рот, чтобы ответить ему, но тут к ним подскочил Урмас и сказал Энту, переведя дух после подъема:

– Энту, поищи-ка себе другое место для катания.

Энту расшумелся:

– Ты откуда взялся? Ишь, нашелся распорядитель! Командуй своими ребятишками. А может, и ты захотел слететь вниз?

Урмас ответил спокойно:

– Что ж, попробуй! Небось не посмеешь. Это с малышами и девочками ты такой храбрец.

Энту сделал грозное лицо и, оттолкнувшись палками, подъехал к Урмасу вплотную. Но Урмас не отступил, а сказал презрительно и вызывающе:

– Думаешь, я боюсь таких, как ты? Ошибаешься. Сам ты боишься!

От злости и раздражения лицо Энту пошло пятнами.

– Посмей повторить то, что ты сказал! – прошипел он сквозь зубы.

И Урмас повторил. Какое у него было лицо! По-моему, Урмас был похож на древнего военачальника или на кого-то в этом роде, когда он сказал медленно и отчетливо:

– Ты, Энту Адамсон, жалкий трус!

Господи, что тут началось! Урмас едва успел кончить свою фразу, как Энту отпустил ему такую затрещину, что Урмас навзничь полетел в снег. Потом все было как в кино. Я никогда бы не поверила, что Урмас такой быстрый. Не успела я ахнуть, как он уже был на ногах и одним ударом тоже свалил Энту с ног. Тогда Энту скинул лыжи и с таким свирепым видом подскочил к Урмасу, что я испугалась. Правда, Урмас большой и сильный мальчик, но Энту еще больше его, и к тому же он опытный драчун. Я растерянно оглянулась, не вступится ли кто-нибудь за Урмаса. Рейн уже забрался опять на гору, но вел себя не лучше других. Мальчишки столпились вокруг дерущихся, и вся их помощь состояла в том, что они изо всех сил подзуживали:

– Урмас, держись! Урмас, дай ему! Дай!

Урмас давал, но и сам получал сдачи, и еще как! До чего мне хотелось вмешаться! Айме уже закричала:

– Они изобьют друг друга до смерти!

Рейн цыкнул на нее:

– Кому страшно, пусть идет домой!

Да разве кто мог уйти!

Мальчишки странные существа. Двое колотили друг друга что есть мочи, а они только подскакивали и с горящими глазами орали, будто на каком-нибудь матче. Вдруг я увидела, что Энту подставил Урмасу ножку. Урмас покачнулся, но обхватил Энту, и оба они плюхнулись на землю. Урмас остался внизу. Энту принялся бить Урмаса по лицу. Рейн и другие мальчики подскочили поближе. Я с чувством облегчения поняла, что они все же хотят вмешаться и помочь Урмасу, но как раз в эту минуту Урмас ловко высвободился из-под Энту. Началось отчаянное барахтанье. Наконец Урмас победил – он уселся верхом на Энту. Энту лежал ничком, в самом жалком положении. Урмас ткнул Энту носом в снег и сказал, отдуваясь:

– Оставишь в покое маленьких, а? Оставишь? – Потом он чуть отпустил Энту, и тот повернул голову.

Видно, Энту совсем выдохся и потому пробормотал сквозь зубы:

– Стану я связываться с твоими младенцами!

Но Урмас не удовлетворился этим. Он снова ткнул Энту носом в снег.

– Нет, ты пойдешь и скажешь, что это ты столкнул малыша! Пойдешь, а? – и Урмас опять отпустил Энту.

Но тот даже не поднял голову. Он, как видно, крепко ушибся.

Я ничего не могла поделать, но мне стало жалко Энту, и я крикнула:

– Урмас, оставь!

Из-за меня или нет, не знаю, но Урмас отпустил Энту и встал. Энту тоже медленно поднялся, забрал свои лыжи и молча, не оглядываясь, побрел прочь. Один из малышей крикнул ему вслед смешным тоненьким голоском: «Что, съел!» – и все расхохотались. Имби как полоумная прыгала вокруг Урмаса.

– Здорово ты его отделал! Наподдал бы ему еще, чтоб он на всю жизнь запомнил. Ах, какой ты молодец!

Все заговорили, закричали наперебой. Восхищаясь Урмасом, Айме, стоявшая рядом со мной, вздохнула от всей души:

– Ну, теперь Энту перестанет к нам приставать. Больше не посмеет.

Урмас ощупал подбородок и левое ухо. Видно, ему было больно. Под глазом у него появился синяк, и вообще он тоже выглядел довольно жалко. Рейн поднял с земли шапку Урмаса, хорошенько выколотил ее и отдал Урмасу. Урмас раза два провел рукой по всклокоченным волосам и нахлобучил шапку. Потом он смущенно оглянулся и сказал:

– Ну, я пойду.

Все принялись отговаривать его. Всем хотелось побыть с ним. Рейн даже предложил ему свои лыжи, чтобы он скатился разок вниз, но Урмас не соблазнился. Он сказал, что дома его ждут. Никто не стал дразнить его и кричать, что папашу ждут детки. Урмас завоевал всеобщее уважение.

Он был героем.

Я смотрела, как этот герой спускается с горы, слегка припадая на одну ногу. Мне хотелось побежать за ним и предложить ему свои санки, но я постеснялась. Лишь когда Урмас исчез за поворотом и все пошли по домам, я тоже съехала с горы. На полдороге я промчалась мимо Урмаса и внизу подождала его.

– Ты идещь домой? – спросил он, дойдя до меня.

– Да, пожалуй, – ответила я и предложила ему сесть на санки.

Он сел, и я в обход, лесной дорогой, направилась к нашей улице.

– Тебе очень больно? – спросила я.

– Ничего, заживет, – уклончиво ответил Урмас.

– Энту досталось еще больше. Как ты рассвирепел! Я даже испугалась. Подумала, бог знает, что ты с ним сделаешь.

– Да, я ужасно разозлился. Сначала ничего, но, когда он ударил меня по лицу, тогда... Разве ты сама не видела? Вечно ты жалеешь этого Энту!

В голосе Урмаса прозвучала обида. Странно, ведь он всегда такой справедливый. Я постаралась оправдаться:

– Я иногда думаю, что, может, Энту не был бы таким противным, если бы мать не бросила его маленьким. Помнишь, Айме говорила...

Но Урмас не дал мне договорить:

– Пустяки ты говоришь! У тебя у самой нет ни отца, ни матери, но ты же не станешь обижать маленьких?

– Конечно, не стану. Но я подумала, что когда дома плохо, то и дети могут стать плохими. Ведь Айме говорила еще, что отец Энту пьет, что он всегда пьяный и...

Урмас слез с санок. И, держась за их спинку, взглянул мне в глаза:

– Вот что, Кадри, я тебе скажу. Я никому еще не говорил этого, но тебе можно, я знаю. Мой отец тоже... ну... пьет. Понимаешь? Дома у нас из-за этого иногда так плохо – хоть беги. Если бы не мать, не знаю, что было бы. Знаешь, моя мать говорит: от нашего отца есть хоть та польза, что на своем примере он показывает детям, как человеку не надо жить.

Видно, нелегко было Урмасу говорить все это: голос его то и дело прерывался. Урмас повернул голову в сторону, и я увидела его красное, припухшее ухо. У меня сжалось сердце. Мне было ужасно жалко Урмаса, но я понимала, что не должна этого показывать. Мне от всей души хотелось сказать ему что-нибудь хорошее, но ничего не приходило в голову.

Тогда я спросила:

– Урмас, ты помнишь лебедей?

Урмас быстро повернул голову и удивленно взглянул на меня:

– Почему ты спрашиваешь?

– Не знаю, Урмас, но это было самое прекрасное, что я видела. А по-твоему как?

Я боялась, что Урмас начнет смеяться надо мной, но он молчал, и я подняла взгляд. Удивительное у него было лицо, когда он ответил:

– Это правда. А ты, Кадри, тоже любишь птиц и животных?

Я кивнула и сказала:

– Ты помнишь, как это было красиво – будто в сказке! Ты любишь сказки?

– Сказки? Не знаю, давно не читал их. У меня нет времени читать книжки.

– Ты не читал «Царя Салтана»?

– Кажется, нет. Не помню, – с сомнением ответил Урмас.

– Неужели не читал?.. – И я с жаром начала рассказывать Урмасу о царе Салтане и заколдованном лебеде.

Я почти все помнила наизусть, слово в слово, и, когда я кончила, Урмас спросил удивленно:

– Когда ты все это выучила?

– А я и не учила. Само запомнилось. Ну как? Понравилось?

– Понравилось.

– Правда ведь в тот раз, когда пролетели эти лебеди, было так же красиво или еще красивее. Знаешь, когда мне бывало плохо, я всегда вспоминала этот стих: «А во лбу звезда горит...» И, знаешь, помогало, и на душе становилось легче,

– Ты странная, Кадри, – задумчиво произнес Урмас, будто сам он не был странным. – А теперь ты не повторяешь эти стихи? – спросил Урмас.

– Не знаю. Кажется, нет. Теперь уже это не нужно... И вообще... Теперь я вспоминаю другое.

– Что же?

Я молчала, но Урмас не отставал:

– Почему ты не хочешь сказать? Не бойся, я никому не скажу.

Этого и не нужно было говорить. Я уже давно знаю, что Урмасу можно доверять, и я сказала:

– Теперь, когда мне захочется подумать о чем-нибудь красивом, я вспоминаю про лебедей, которых мы видели на горе. Правда, потом случилось это несчастье и было очень плохо, но теперь ведь все опять хорошо?

Мы оба замолчали. Только на нашей улице Урмас заговорил опять:

– Знаешь, и я теперь всегда буду думать об этих лебедях.

Мне показалось, будто снова засияло солнце и заскрипел снег и будто я снова услышала далекий странный крик этих лебедей. Весь сегодняшний вечер я искала, каким словом выразить все это и наконец нашла: лебеди мечты! Постараюсь написать об этом стихотворение. Только бы вышло красиво и хорошо, чтобы можно было решиться прочесть Урмасу! Урмас понял бы это, ведь он знает! Я уже написала заглавие большими буквами на чистом листе бумаги. Потом придумаю остальное. Я нигде не читала и не слышала такого выражения. Как красиво: лебеди мечты!

Опять прошло много времени и случилось много разных событий. Чего только не найдешь в бабушкином сундуке со старьем! Конечно, ничего таинственного там нет, зато есть пропасть старой одежды.

Мне захотелось хорошенько прибрать всю комнату, и бабушкин сундук очень мешал. И вечером я сказала ба бушке:

– Письма, которые занимают так мало места и которые интересно было бы почитать, ты сжигаешь, а вот сундук у тебя набит доверху тряпками, будто это какое-то сокровище.

Бабушка рассердилась:

– Опять тебе мой сундук помешал! И кто тебе разрешил рыться в моих вещах?

Я не сдавалась и настаивала на том, чтобы бабушка выбросила все старье и отдала мне сундук для школьных принадлежностей.

– Старье? Что ты понимаешь! Будет время – сама разберусь. Старые вещи можно сдать в утиль.

В утиль? Стойте, стойте! Я где-то слыхала, что из старых тряпок можно сплести коврик. Как это делают? Но об этом я узнаю в рукодельном кружке в Доме пионеров.

Да, я и забыла записать это! Ведь я теперь пионерка!

Пионеркой я стала уже в первую четверть. Когда меня примали на совете отряда и я давала торжественное обещание, было очень празднично, даже знамя внесли.

Теперь мне кажется, будто я уже давно и вместе со всеми вступила в пионеры.

На следующий день после разговора с бабушкой я отправилась в Дом пионеров, к руководительнице кружка рукоделия, и теперь весь наш класс охвачен «лоскутной» лихорадкой.

Мы решили все вместе сделать одну вещь для ученической выставки, а потом пусть каждый сделает для себя то, что ему захочется.

Мы собираем лоскутья, режем их на полоски, сшиваем и красим. У меня уже и неприятность вышла из-за этого. Но вообще-то в этой «тряпичной истории» было много хорошего.

Как-то мы, девочки, целый вечер резали тряпье – старые чулки и разные лоскуты – на полоски шириной в палец. Приятно было сидеть вместе – руки у нас работали как заведенные. Языки тоже не ленились. Говорили и об Энту. Юта спросила, куда он девался, почему его давно не видно. Имби в последний раз видела его, когда он вместе с отцом выходил из учительской.

Айме сказала, что Энту отдали в школу для каких-то трудновоспитуемых.

Может, это и нехорошо, но мы все обрадовались. Больше всех радовалась Айме. Это и понятно: Энту досаждал ей больше, чем другим.

Мы условились, что тот, кто первым кончит работу, может потребовать что-нибудь от того, кто кончит последним, – как при игре в фанты.

Я первая победила, а Юта осталась последней, но я еще и потребовать ничего не успела, как она уже начала спорить: у меня, дескать, чулок был короче, а ей всегда дают самые плохие тряпки и самые длинные чулки. Имби даже прикрикнула на нее:

– Что ты ноешь всегда и портишь другим настроение! Ты же видишь, что никто не выбирает, а берет что попало.

Другие девочки тоже поддержали Имби, а я сказала, что ничего не стану требовать от такой плаксы.

Потом все девочки взяли по обыкновенному чулку, а Юте нарочно оставили самый коротенький, до колен. Это, конечно, придумала Имби – она лукаво нам подмигнула. Мы ее поняли и с таким усердием принялись резать чулки, что у нас руки онемели. Имби первая крикнула: «Готово!» Второй была Айме, третьей я. А Юта опять осталась последней.

Она разозлилась и тут же выдумала, будто руку ее свело судорогой. Имби пошутила, что лучше бы ей свело судорогой язык, но тут же потребовала, как победительница, чтобы Юта за весь вечер не открывала рта. Юта сердито засопела и не сказала ни слова. Остальные тоже замолчали. Настроение у всех испортилось, и мы невольно сами помогли Юте сидеть молчком.

Потом победила я, а проиграла Айме. Я попросила Айме спеть что-нибудь, потому что у нее очень красивый голос. Она всегда выступает на школьных вечерах и даже по радио. Я до сих пор не умею хорошо петь, но очень люблю пение, а слова песен, где бы я их ни услышала, мне сразу запоминаются. Айме пела, а мы все подхватывали припев, и, если кто-нибудь забывал слова, я подсказывала. А ворох нарезанных лоскутов все рос и рос.

Только мы распелись, как дверь вдруг открылась, и ввалились наши мальчики. Они занимались в кружке «Умелые руки». Мы и внимания на них не обратили и продолжали петь. И мальчишки начали нам подтягивать! Не помню, чтобы на уроках пения мы пели с таким увлечением. Все мы развеселились и подобрели.

Когда мы кончили петь, я предложила мальчикам помочь нам. И, как ни удивительно, они согласились. Это было очень кстати, потому что пальцы у нас прямо-таки одеревенели и многие натерли себе мозоли.

Посмеявшись над нами, мальчики принялись за дело. А мы стали сшивать нарезанные полосы и сматывать их в клубки.

Мальчиков мы тоже заставили соревноваться. Урмас победил три раза, а Рейн – два. И каждый раз они требовали от проигравшего, чтобы тот пел. И мы пели во весь голос – даже стекла в окнах звенели. Потом, когда снова победил Урмас, а Витя проиграл, Витя сказал, что больше не знает ни одной песни – мы спели уже все песни, какие существуют на свете, и вообще хватит. Тогда Урмас сказал:

– Хорошо, если не хочешь петь, то расскажи что-нибудь, но только посмешнее.

Витя опять стал отнекиваться: он, дескать, не умеет рассказывать, даже в классе не умеет, а тут изволь рассказывай. Наконец я попросила:

– Расскажи что-нибудь о себе. Какой-нибудь смешной случай из своей жизни, все равно что.

– Охота была на посмешище себя выставлять! – продолжал упираться Витя.

– Почему же на посмешище? – не отставала я. – Куда смешней, что ты не умеешь ничего рассказать.

– Сама рассказывай! – бросил Витя.

– И расскажу!

– Давай, Кадри, покажи ему!

Вот я и села в калошу! Легко сказать – расскажи что-нибудь, да посмешнее, а попробуй сама! Но делать было нечего.

Я несколько раз открывала рот и никак не могла начать рассказ. Это было так же трудно, как окунуться в холодную воду.

Случайно я взглянула на Урмаса.

– Ну, чего ж ты? Ты ведь хорошо рассказываешь, – сказал Урмас.

По лицу его я догадалась, что он вспомнил о нашем разговоре в тот вечер, когда мы возвращались с Береговой кручи. И я вдруг осмелела.

Мне сразу вспомнилась история. Я вычитала ее недавно в одной из книг, взятых у тети Эльзы. Это сказка Андерсена «Большой Клаус и маленький Клаус». Оказалось, что ребята ее не читали, и я рассказала им эту сказку. Она очень-очень понравилась всем. Было смешно и весело.

За рассказами мы так увлеклись работой, что даже мальчики натерли мозоли на пальцах.

А еще подтрунивали над нашей нежной кожей!

Чудесный был вечер, и мы разошлись в прекрасном настроении. По дороге домой Имби сказала, что хорошо бы написать об этом вечере в «Искорку». Мне эта идея понравилась, и я, как только пришла домой, села писать. И просидела до часу ночи.

Все было бы отлично, но я не успела выучить уроки по истории, и меня, конечно, вызвали на следующий день. И я получила двойку!

Вот ведь задача: что же мне делать, вернее, чего не делать? Неужели бросить всякие кружки, как настаивает бабушка, или... Что-то здесь неладно, и я не понимаю, что именно...

В воскресной «Искорке» напечатано мое письмо! Его, правда, кое-где изменили, чтобы стало больше похоже на настоящую статью.

В школе это всем очень понравилось, и теперь многие хотят записаться в наш кружок. Не бог весть какие из них работники, зато они мастера добывать лоскутья.

С Витей, правда, случилась глупая история. В один прекрасный вечер он притащил нам большой сверток с кусками толстого зеленого трикотажа. Недолго думая мы все это с благодарностью приняли, потому что трикотажные и вязаные тряпки нам особенно нужны. Но на следующий день Витя попросил свои лоскуты обратно.

– Верните мне, это, оказывается, лыжный костюм.

– Что? – закричали девочки.

– Лыжный костюм!.. – смущенно пробормотал Витя. Мы молча показали ему пять аккуратных зеленых клубков. Витя почесал в затылке:

– Ну и достанется мне от сестры!

Выяснилось, что Витина старшая сестра решила немного переделать свой лыжный костюм и с этой целью распорола его, а Витя взял эти лоскуты и принес нам.

– Что же я должен был принести, если у нас в целом доме не нашлось ни тряпочки! Была, правда, суконка для натирки полов, но за нее мне бы еще хуже досталось, – вздохнул Витя.

– Не нужно было приносить эти лоскуты.

– Вот и пойми девчонок! – рассердился наконец Витя. – Сами пристают – давай, давай тряпки, иначе не примем в кружок, а теперь – не надо было приносить! Я бы тогда так и не узнал, чем там кончилась эта история с Огнем и Звездой.

Потеха!

Дело в том, что на другой раз после того, как я рассказала про Клаусов, все начали просить меня, чтобы я рассказала еще что-нибудь, – очень, говорят, интересно. Ну, я и рассказала. Но, в конце концов, долго ли будешь пересказывать книги, к тому же все мы читаем одно и то же. Вот я и выдумала сама историю об Огне и о Звезде. Начала, а чем кончится, и сама не знаю. Но, пока я рассказывала, мне сами собой приходили на ум разные приключения, а когда вышла заминка, я схитрила: сказала, что продолжение будет в следующий раз. Таким образом у меня осталось время на новые выдумки.

Говорят, интересная получилась история. А мне самой еще интереснее – ведь все в этой истории происходит, как я захочу! А происходит в этой истории такое!..

Огонь – всем героям герой! Иногда я слишком увлекаюсь его геройством, и тогда кто-нибудь выражает сомнение, вправду ли он один смог победить целую орду врагов. Беда в том, что я точно не знаю, сколько в одной орде может быть этих татар, или мавров, или морских разбойников, но все-таки я не сдаюсь. И разве можно сдаваться с таким богатырем, как мой Огонь? Кто устоит против него? Он храбрый и сильный, как лев, и никто на свете не умеет лучше него владеть мечом и копьем. Из ружья он тоже стрелял бы лучше всех, если бы в то время уже были ружья. И он такой лихой наездник, что за ним не угнаться ни одному циркачу.

А Звездочка такая красивая девушка, такал добрая и милая, что другой такой никогда еще не было и не будет. Я сама увлечена приключениями своих героев (хотя они иногда и похожи на героев из разных книг), все ребята тоже увлечены. Жертвой этого увлечения и стал лыжный костюм Витиной сестры.

Виноваты, конечно, и мы с Имби. Мы принимали эти лоскуты и должны были заметить, что трикотажные куски, которые нам принес Витя, совсем еще новые.

В общем, все как-то обошлось. Говорят, что Витина сестра была даже рада, что так легко избавилась от старого костюма и может теперь купить себе новый. Как видно, в их семье дети получают все, что им захочется. Оттого-то Витя такой избалованный.

Жизнь все же очень сложная и странная. Об этом хорошо бы подумать, если бы нашлось время. Но надо приниматься за уроки – теперь мне никогда не хватает времени.

Дни проносятся быстро, как на карусели! Жизнь так интересна, дел так много, а время просто мчится.

Первое полугодие кончилось, и завтра начинается новое. В этом году у меня были такие веселые каникулы, как никогда.

Во-первых, мы всем классом сходили в театр на «Лебединое озеро». Бывает же на свете такое! А я частенько проходила мимо этого здания, даже не глядела на него и не знала, что это настоящий дворец чудес! Да и как не верить в чудесное после того, как увидишь и услышишь такое?

Я уже не один вечер просидела над листом бумаги, на котором было написано пока только заглавие – «Лебеди мечты», и не знала, про что же должно быть написано в этом стихотворении. А теперь я увидела девушку, которая, танцуя под дивную, прекрасную музыку, рассказала мне обо всем. Я уверена, что, будь я даже больна тяжело-тяжело, все равно я мигом выздоровела бы, как только услышала бы то место, где на сцене появляются заколдованные лебеди и где музыка похожа на звон падающих капель.

Если бы я не была такой неуклюжей, непременно стала бы учиться балету. Нужно посоветовать Анне заняться танцами – вот хорошая мысль. У Анне это, наверно, получится, и к тому же она такая красивая! Да и родители ее вряд ли станут возражать.

Но, пока я собиралась поговорить с Анне, произошло много разных событий.

Тетя Эльза подарила мне к Новому году коньки! Сказать по правде, я не очень обрадовалась, когда получила эти коньки, и мысленно побранила себя за то, что однажды рассказала тете Эльзе о том, как хорошо катается Анне и как она уговаривает меня ходить на каток. Я, правда, тут же добавила, что из меня, конечно, никогда не выйдет конькобежца. Но тетя Эльза все же подарила мне коньки. Никогда бы не поверила, что так трудно устоять на этих острых, как ножи, штуках. И при этом надо еще передвигаться, вернее – скользить, красиво скользить! Нет, благодарю покорно! Как только Анне перестала меня поддерживать, я сразу потеряла устойчивость и начала отвешивать церемонные поклоны. С испугу я окончательно потеряла равновесие и растянулась на льду. И подумала, что если кто и получает удовольствие от моего катания, так это не я, а те, кто наблюдает это зрелище.

Я с большим трудом поднялась, но труд этот оказался совершенно напрасным, потому что, не успев еще хорошенько выпрямиться, я уже снова распласталась на льду. Кто-то насмешливо спросил, уж не вообразила ли я, что тут бассейн для плавания.

Сердито засопев, я принялась стаскивать с себя ботинки, чтобы избавиться от насмешек.

Бежать отсюда, бежать, хоть босиком!

Анне стала меня стыдить. Она убеждала, что на катке никто еще не расшибался насмерть, что и сама она вначале без конца падала, а другие смеялись над ней.

И, оттащив меня в сторонку, туда, где было безлюднее, принялась учить, как сохранять равновесие. Учить-то легко, я и сама, наверно, сумела бы, но слова не помогают удержаться на ногах. Когда, несмотря на поддержку Анне, я снова плюхнулась на лед, настроение у меня окончательно испортилось. Я сказала Анне:

– Может быть, я вообще неспособная. Я ведь и петь не умею.

Но Имби, подкатившая в этот момент, крикнула:

– Не выдумывай, пожалуйста! Ты же еще и не пробовала как следует!

При этих словах она так легко умчалась, что и мне захотелось помчаться следом за ней. Я и помчалась бы, если бы тут же не шлепнулась.

Тогда я сказала, что ушибла ногу – немножко я ее действительно ушибла, – что на этот раз хватит, и пошла домой.

Как только я вечером в постели закрыла глаза, я мысленно тотчас же принялась ковылять по льду, но, чем глубже я погружалась в сон, тем свободнее начинала скользить, да и вокруг меня все заскользило, пока я наконец не поднялась на воздух. Это было так приятно, что утром, проснувшись, я решила: будь что будет, но я непременно научусь кататься. Хотя бы для того, чтобы не обидеть тетю Эльзу, которая сделала мне такой подарок. И, в конце концов, если другие могут, то почему я не могу?

На следующий день я зашла к Хелле, которая тоже получила к Новому году коньки, и уговорила ее помочь мне устроить за домом на канавке наш собственный маленький каток. Тяжело нам было таскать воду! Хелле скоро заныла:

– Лучше пойти на большой каток. И чего тебе вздумалось кататься в канаве!

Но, когда на другое утро каток был готов, и не такой уж крохотный, Хелле была рада. У нее дело сразу пошло лучше, чем у меня. Отчего это? Ведь Хелле гораздо меньше меня. Но я не бросала своих попыток. Каждый день мы тренировались до самой темноты. И, когда я в последний день каникул отправилась на большой каток, Анне чуть не села на лед от удивления – так хорошо я уже умела кататься. И мне стало очень весело!

Но я еще не написала о самом приятном: мои отметки за вторую четверть оказались ничуть не хуже, чем за первую, и, увидев мой дневник, бабушка сказала:

– Из тебя еще может выйти толк!

Такой субботы, как вчера, в нашем доме еще не было. Во-первых, нам пришло целых два письма. Одно Кадри Юхансон – бабушке, а другое Кадри Ялакас – мне! Мне письмо! И еще какое! Мне пишет редакция «Искорки», благодарит за интересную заметку и спрашивает, не напишу ли я еще. Ур-ра-а!

Конечно, я вовсе не считаю, что уже стала или стану потом журналистом или писателем. Сколько еще премудрости всякой надо одолеть – разве я смогу? Но все-таки... Первая попытка удалась. А то мне бы не прислали письма из редакции. И кто знает...

Я была в таком восторге от этого письма, что совсем забыла о другом письме – на имя бабушки. Но после я вспомнила о нем, и меня разобрало любопытство.

Бабушка еще не вернулась с работы, и я сама принялась исследовать это письмо. Мне вспомнилось то, другое, сожженное письмо и почему-то показалось, что между этими письмами есть что-то общее. Вдруг взгляд мой задержался на обратном адресе. Я вздрогнула – там было написано: Юло Ялакас! Но ведь и моя фамилия Ялакас, и мое отчество – Юловна. Что же это значит?

До сих пор не раскаиваюсь в том, что я сделала, хотя и знаю, что это было некрасиво, даже низко.

Но кто в целом свете поступил бы на моем месте иначе? Каково это – знать всю жизнь, что твой отец пропал в конце войны без вести (а это все равно, что умер), а потом увидеть письмо от него, держать его в руках! Ну кто на моем месте сумел бы терпеливо дожидаться прихода бабушки?

Боюсь, что даже тетя Эльза не смогла бы удержаться от искушения. Впрочем, может, она сумела бы устоять, может, и Анне Пууст сумела бы, но я не смогла. Я совершила этот непозволительный поступок, вскрыла чужое письмо и с бьющимся сердцем прочитала:

К сожалению, я до сих пор не получил от Вас никакого ответа. Я понимаю, что Вам трудно встретиться со мной, и считаюсь с этим. Но Вы, как видно, не думаете считаться со мной. Поскольку от этого больше всех страдает моя дочь, которая ни в чем не виновата, то скажу Вам прямо: если Вы в ближайшее время ни на что не решитесь, то я сам решусь и поговорю со своей дочерью.

С уважением

Ваш Юло Ялакас.

Я снова и снова перечитывала эти строки и совершенно забыла о своем обещании – не портить слезами свои новые глаза. Я плакала и читала. Снова читала и снова плакала! Обливала письмо слезами и целовала его, и сама не знала, что со мной делается. Я испытывала ужасное волнение и все сильнее сердилась на бабушку.

Отец, родной отец, разыскивает меня, а бабушка все скрывает! Зачем? По какому праву? Я оглядела нашу жалкую комнату. Бабушка запрятала меня сюда, в подвал, из окна которого видишь только ноги прохожих и никогда не видишь неба. А ведь у меня есть отец. Я всегда мечтала о нем тайком. Он живет где-то в большом мире, и у него, наверно, интересная жизнь. Наверно, он тоскует по мне, разве иначе он написал бы? Как жестоко это со стороны бабушки!

Больше и видеть ее не хочу. Убегу от нее. Сейчас же! Но куда? К отцу, конечно. Но где он, мой отец? Я снова взяла со стола письмо. Ведь на конверте был обратный адрес. Я прочла его и запомнила. А конверт зачем-то снова заклеила как сумела.

Потом я оделась и пошла искать улицу Касе. Погода тем временем испортилась. С неба падали крупные, мокрые хлопья снега, под ногами хлюпала слякоть, было сыро и холодно. А еще недавно был дивный легкий морозец. Сердце у меня заныло. Правильно ли я поступаю? Горячка прошла, и шаги мои замедлились. Дорога оказалась долгой, и ноги у меня быстро промокли.

Понемногу меня все больше охватывал какой-то неопределенный страх, но остановиться я уже не могла – тоска гнала меня вперед, к дому, где жил мой отец.

Дом оказался красивым, нарядным зданием в три этажа. Несмотря на снег и слякоть, я некоторое время постояла перед ним, мечтая, что вот-вот откроется дверь и ко мне выйдет мой отец с протянутыми руками. И уведет к себе. Я стояла, стояла, и сердце у меня колотилось все сильнее. Тогда я позвонила в дверь квартиры номер три и тут поняла, что означает выражение, вычитанное мною в книжке: сердце вырывается из груди,

Я подождала. Никто не вышел. На всякий случай я позвонила еще и еще раз – было тихо по-прежнему. Значит, никого нет! Понятно, всякий человек может уйти из дому, даже отец, притом отец четырнадцатилетней девочки, которая впервые пришла отыскивать его. Это вполне может случиться, особенно если отец совсем не ждет прихода дочери. Но, несмотря на это, я почувствовала, как возбуждение уступает место разочарованию.

Я готова была усесться тут же на ступеньках и ждать. Я ведь ждала его несколько лет – только теперь я почувствовала и ясно поняла, что, несмотря на полную неизвестность, я всегда ждала его, – разве я не могу подождать еще несколько часов, а может, и всего несколько минут?

Но все-таки я не дождалась. Тяжело было возвращаться домой. Тяжелее, чем уходить из него.

Снег прекратился. Было уже темно, в лицо дул ветер, и тысячи мыслей проносились в голове, но ни в одной из них не было ничего хорошего, ничего определенного.

Как мне быть с бабушкой? Это была моя главная мысль. До чего все это трудно и сложно! Лучше бы письмо вообще не приходило, а раз уж оно пришло, лучше бы мне не распечатывать конверта. Может быть, бабушка сама все уладила бы. Мне вспомнилось полученное в тот же день другое письмо, которое принесло мне столько радости и внушило такую гордость, – впрочем, теперь оно показалось мне вполне будничным. Но это письмо, письмо отца, внесло в мою жизнь непривычную сложность.

Бабушка была уже дома. Уронив руки на колени, она сидела перед топящейся печкой. Она не ответила на мое приветствие, и ее лицо, на котором плясали блики огня, казалось вырубленным из какого-то красноватого камня. Было в этом лице что-то такое, что я не посмела тревожить бабушку. Досада моя прошла. Я чувствовала себя глупой, маленькой и беспомощной. Я поняла, что ничего не знаю, хотя и думала, что из отцовского письма я узнала все. Нет, я знаю так мало, да и этой малости не могу понять.

Я не посмела зажечь свет. Я просто стояла в темной комнате и глядела на бабушку. Меня встревожило ее лицо, такое знакомое и привычное, но сейчас такое чужое и далекое. Я вздрогнула, услышав ее голос, шедший словно бы издалека, потому что сама она оставалась неподвижной:

– Откуда ты?

Я не смогла ответить. Хотела, но не смогла. Снова стало тихо. Лишь сверху доносился топот детских ножек и слабое погромыхивание игрушечной тележки. Там жизнь идет своим чередом, а у нас она так ужасно запуталась. Молчание показалось мне бесконечным и мучительным. Я чувствовала, что бабушка знает, откуда я пришла. И она действительно знала, потому что спросила:

– Что ты решила?

Бабушка все еще не оборачивалась ко мне, а продолжала неподвижно глядеть на огонь. Машинально она потянулась за кочергой и принялась мешать в печке. И я увидела, что эти старые, жилистые руки дрожат.

Удивительный она задала вопрос. Будто мы молча уже переговорили обо всем... Не знаю почему, но в этот момент я вдруг почувствовала себя совсем взрослой и ответила:

– Его не было дома. – И тут же спросила: – Скажи мне только, зачем ты все от меня скрывала?

Тут случилось нечто такое неожиданное, что мне стало страшно. Из бабушкиных глаз полились слезы. Мне еще не приходилось видеть, чтобы она по-настоящему плакала, да я никогда в жизни и не видела таких слез. Лицо бабушки по-прежнему оставалось неподвижным, лишь по щекам текли слезы, крупные, тяжелые слезы...

Я подбежала к бабушке, опустилась на пол, положила голову к ней на колени и вскрикнула:

– Бабушка, дорогая, прости меня! Я ничего не хочу знать. Не говори ничего, если не хочешь. Только прости! Я больше никогда не пойду туда. Не будем об этом говорить. Только скажи мне одно, милая, добрая бабушка, скажи мне только, – я почувствовала, как сердце мое вдруг дрогнуло от волнения, – мой отец был плохим? Он вел себя подло?

И я так отчаянно зарыдала, что даже не слышала, ответила ли мне бабушка что-нибудь или нет.

Я только почувствовала, как руки ее, успокаивая, начали гладить меня, как бабушка обняла меня и посадила к себе на колени. Я уже большая, не меньше самой бабушки, но я хорошенько поджала ноги и прижалась головой к ее костлявому плечу. Я прислушивалась к ее тяжелому дыханию и к взволнованному стуку собственного сердца.

Все еще задумчиво глядя в огонь, бабушка медленно заговорила:

– Как тебе сказать? Он не жулик и не вор. Нет. Подлец? Нет, этого тоже не скажешь, – повторила она, как бы убеждая себя самое. – Может, я из-за своей обиды была несправедлива к нему, но ведь и меня жизнь не баловала...

И бабушка рассказала отрывочно – так, будто не то забыла многое, не то ей было слишком тяжело говорить о своей дочери, моей матери, и о том, как они поженились с отцом.

Отец был моряком, и водоворот войны занес его вместе с пароходом на далекую чужбину. Потом война кончилась, и многие вернулись домой. Мать ждала отца, но отец не возвращался и не возвращался, а мать ждала и ждала, а я была еще крошечной и ничего не знала о тревогах матери. Жизнь тогда была тяжелой, еды мало, горя много. К тому же дом, где мы жили, был разбомблен, и мы очутились в нашей подвальной комнате.

Но потом случилось самое плохое. Мать захворала и, хотя это была всего лишь ангина, а мама была еще молодая, она больше не поднялась, потому что сердце у нее сдало.

– Это было самое тяжелое время в моей жизни, – вздохнула бабушка. – Приходилось ухаживать за больной, нянчить тебя и вдобавок еще ходить на работу. Кто-то должен был зарабатывать на хлеб. А хлеба в это время давали немного. Откуда мне было ждать помощи? Случайно я узнала, что твой отец находится в Швеции. Он не возвращался и даже не потрудился прислать весточку. Я видела, как твоя мать страдает от этого. Я старалась ее утешить, говорила, что, может, они там, за границей, и написать-то нам не могут. Да и неизвестно, где он вообще.

Прошло некоторое время, и вот оттуда приехал один знакомый отца, и от него мы услышали, что отец жив и здоров. Этот день я помню как сейчас. Когда этот человек ушел, я не посмела взглянуть в глаза твоей матери. Сердце сжималось. Она подозвала меня к своей постели. Я взяла тебя на руки и присела на кровать. И она прошептала мне – громко она уже не могла говорить: «Мама, я больше не хочу, чтобы Юло вернулся. Не нужно! Понимаешь, не нужно! Мама, когда меня больше не станет, – при этих словах мне словно сердце пронзили, это она в первый раз о смерти заговорила, – обещай мне, что ты никому не отдашь Кадри. У тебя она вырастет таким же хорошим человеком, как ты сама». Мне только и оставалось, что успокоить ее да обещать все, хотя душа горела от боли. Но плакать я не плакала. Сдержалась, чтоб не растравлять ее... Бывают люди, у которых глаза всегда на мокром месте. Я им завидовала. Мне жизнь не позволяла плакать. Времени не было. Свое единственное дитя я похоронила, не уронив ни слезинки. До того ли мне было? Дни и ночи приходилось о тебе заботиться. Я старалась делать все, что было в моих силах. Росла ты болезненной, слабой. Я всегда боялась, что тебя затолкает, затопчет жизнь, – порой из-за этого страха тебе доставался лишний шлепок, но ведь это не со зла...

Я сдержала слово, данное дочери. Хорошо ли, плохо я тебя вырастила, не мне судить. А теперь, когда все самое тяжелое позади, вдруг является твой отец и чего-то требует. Но ведь на душе у меня накопилось столько горечи. К тому же откуда мне знать, что за человек он теперь? Когда мы тут переживали тяжелые дни и сами не знали, что с нами будет завтра, тогда его здесь не было. Помнил ведь, что у него семья на родине. Насколько мне известно, никаких таких грехов у него не было, нечего ему было опасаться. Ну, вскоре после войны еще бы ладно, но ведь уже давно все наладилось. Так почему же он не мог наладить свою жизнь, не понимаю. Коли ты честный человек, так должен был сразу же вернуться на родину. Конечно, голодно мы тогда жили, бедно. Всюду развалины, всего не хватает. Тогда, видите ли, нашему сударю еще не хотелось возвращаться. Не знаю, как он там жил – в достатке или нужде. Вряд ли ему так уж хорошо жилось, иначе не вернулся бы. А теперь, когда дела у нас пошли на поправку... Вот и скажи, внученька, – ведь ты и сама уже кое-что понимаешь, – как я могу доверять такому человеку? Помощь свою предлагает. Какую помощь? Примешь помощь, а он уже хозяином себя почувствует и все права получит. Никогда слов твоей матери не забуду: принять помощь можно только от человека, который по-настоящему любит нас, заботится о нас. Разве мы нищие?

Ожесточилась моя душа. Только твоя мать могла бы рассудить это дело, но она уже давно покоится в земле. И я подумала: раз уж я сумела тебя вырастить и обойтись одна, обойдемся и дальше...

Помолчав, бабушка опять заговорила. Голос ее изменился:

– Но сегодня, когда я сидела здесь и ждала тебя, я взглянула на это дело иначе. Все же он твой отец. С ним тебе, наверно, будет легче и лучше. Скоро ты станешь уже взрослым, разумным человеком, и тебя никто не сможет обидеть. Вот и решай сама. Завтра я пойду вместе с тобой и погляжу, как он живет. Может, даст бог, и ты поживешь в достатке. Ведь не зря он тебя зовет, – видно, сердце заговорило... Одного прошу, и ради твоей покойной матери ты мне это пообещаешь: если тебе будет плохо, если что-нибудь будет не так, возвращайся. Я всегда буду ждать тебя, пока жива...

Ох, бабушка, бабусенька! Когда я наконец поумнею настолько, чтобы понять тебя по-настоящему? Какая ты добрая и великодушная! Так ты со мной никогда раньше не говорила. И я снова поняла и пережила все это по-взрослому, хотя и сидела, как маленькая, на коленях у бабушки.

Я крепко, крепко обняла ее и прошептала ей на ухо:

– Я никогда тебя не брошу! Никуда, даже в царский дворец, я не уйду от тебя!

И мы обе замолчали, и я и она, две Кадри. Это было хорошее молчание, полное нежности. А в печке дотлевали последние угольки...

Когда впервые встречаешь своего отца в четырнадцать лет, не приходится удивляться, что невольно обращаешься к нему на «вы» и не знаешь, как с ним говорить.

На этот раз он был дома. Теперь я чувствовала себя возле той же самой двери намного уверенней, чем в первый раз, когда отца не оказалось дома и когда я о нем ничего еще не знала. И все же, едва я услышала за дверью приближающиеся шаги, как мне захотелось убежать. Но дверь уже открылась, и я очутилась лицом к лицу со своим отцом. Я сразу догадалась, что это он. Мне не приходилось видеть ни одной его фотографии, но лицо его с первого же взгляда показалось мне знакомым. Я не знала, где я видела это лицо, но видела я его не раз.

Он тоже узнал меня, как только открыл дверь, и радостно закричал:

– Кадри! Ты все-таки пришла! – и, взяв меня за. руки, повел в комнату.

Удивительное у меня было чувство – словно все это я вижу в кино. Ведь мы с ним были самыми близкими людьми и тем не менее познакомились впервые в жизни. Он помог мне снять пальто и усадил на диван. Мы разглядывали друг друга.

Он высокого роста и очень худой. Может, он болен, потому что глаза у него усталые и грустные, даже когда он смеется. Из-за этих грустных глаз он мне и понравился сразу. То есть он, конечно, понравился бы мне и веселый, ведь он мой отец, но так он почему-то нравился мне больше. Потом он начал меня расспрашивать. Прежде всего он, конечно, спросил, каким чудом мне удалось получить у бабушки разрешение и прийти к нему. Я рассказала ему о бабушке и о нашей жизни, рассказала и об обещании, которое бабушка дала матери, и обо всем, что вспомнила.

Отец слушал и беспрерывно курил. Он курил так много, что вскоре мы оба были окутаны облаком синего дыма. В конце концов я так раскашлялась, что не могла продолжать рассказывать. Отец понял и извинился – он не догадался, что я не привыкла к дыму.

Он встал, открыл окно и обещал не курить больше в этот вечер. Я сказала, пусть курит, это ничего, я скоро привыкну, и мне даже нравится дым. Хороши мы были оба, нашли о чем говорить – о дыме! И говорили так, будто это что-то очень важное. Потом он спросил:

– Может быть, ты и ко мне сумеешь привыкнуть? Не согласилась бы ты жить у меня? – Он стоял у окна, заложив руки за спину, и пристально смотрел на меня.

Я снова обратила внимание на усталое выражение его лица и опустила глаза.

– Я не могу оставить бабушку, – сказала я виновато. – Я всегда буду жить с ней. – Я не подняла глаз, а отец не промолвил ни слова. Потом я сказала тихо: – Но вместе с бабушкой я бы осталась у тебя.

В ответ на это он пожал плечами, снова сел рядом со мной на диване и сказал:

– Видишь ли, Кадри, тебе бабушка родной человек, а мне совершенно чужой. Когда вырастешь, сама поймешь, что это значит. Нет, детка, выкинь из головы эту мысль.

Легко сказать – выкинь из головы! Как будто мысль – это какая-то вещь. А я по дороге сюда только и мечтала об этом и поэтому очень расстроилась. Но виду подавать не хотела и сказала как можно веселее:

– Ну, так не будем жить вместе. Не беда. Я часто буду приходить к тебе, хоть каждый день.

– Спасибо и на этом, – улыбнулся отец.

Он погладил меня по голове и сказал, что я очень похожа на мать. Я притихла, и мне захотелось плакать. Я попросила его рассказать что-нибудь о матери.

Отец поднялся, закрыл окно и заходил по комнате, словно забыв и о моем вопросе и обо мне самой. Плечи у меня дрогнули. Не то потому, что в комнате стало прохладно, не то потому, что я заговорила о матери. Отец остановился передо мной и заговорил. Голос у него изменился – зазвучал низко и глухо:

– Мать твоя тоже была красивая.

Это не было для меня новостью, хотя никто не говорил мне этого: я всегда знала, что моя мама была красивая, ведь все мамы самые красивые и лучшие на свете. Все же я была рада, очень рада, что отец это подтвердил, и я с нетерпением ждала, что он скажет еще. Но он глядел мимо меня, куда-то вдаль, и, как видно, больше ничего не собирался говорить. Наконец я спросила:

– Но она была и добрая, правда?

– Да, добрая, – кивнул отец. – Может быть, по рассказам бабушки у тебя создалось впечатление, будто я мало любил твою мать. Но в этом твоя бабушка ошибается, как, возможно, ошибалась и твоя несчастная мать. Я тоже немало ошибался в жизни.

Ошибался?

Разве это только ошибка, если человек в трудное время бросает свою родину? Разве взрослым людям можно ошибаться в таких вещах? Впрочем, я не должна забывать, что он, в сущности, не бежал с родины, как некоторые другие, а очутился вдали от нее из-за своей службы на корабле, плававшем в чужих водах. Но все же ему надо было вернуться раньше, гораздо раньше.

Но я тут же вспомнила, что не должна быть несправедливой. Ведь отец в то время ничего не знал о болезни ма- тери. Даже о ее смерти он узнал только здесь, на родине, и я сообразила, что не все еще могу понять в этой истории и поэтому мне лучше помолчать.

Отец перевел разговор на другое. Спросил меня, как я учусь и совсем ли поправилась моя нога. Да, это именно он поздоровался тогда в лавке с бабушкой, именно от него мы пустились наутек. В ту пору он только что вернулся из-за границы и сразу же принялся разыскивать меня. А в тот день, когда я попала под машину, он ходил в школу узнавать обо мне: в тот самый день, когда я так тосковала по нем, мечтала о том, чтобы он меня защитил... Это он прислал передачу в больницу. Он еще несколько раз пытался связаться со мной, чему противилась бабушка. Сколько недоразумений! Хорошо, если бы все они разъяснились!

Я с радостью рассказала о своих школьных делах, ведь я теперь хорошо училась по всем предметам, кроме этой проклятой алгебры.

– Неужели моя дочь не может одолеть алгебру? – спросил отец, удивленно подняв брови. – Это не годится. Будем теперь заниматься с тобой и вместе одолеем эту премудрость.

Я с восхищением взглянула на отца:

– Разве вы... то есть ты знаешь алгебру?

Отец усмехнулся:

– Знаю, не беспокойся. Сумею помочь и тебе.

Я поняла, что наступил подходящий момент узнать что-нибудь и о самом отце, и принялась его расспрашивать. Но он отвечал так скупо, что я узнала куда меньше, чем хотела. Все же я выпытала у отца, что капитаном он не был, но зато был радистом, а должность радиста такая же важная, как должность капитана, может, и поважнее и потруднее. А теперь отец работает на одном большом заводе механиком и доволен своей работой. Он сказал, что будет помотать нам каждый месяц.

Мне вспомнились слова моей матери, услышанные от бабушки: принимать помощь можно только от любящего человека. Я сказала их отцу. Он ответил:

– Странные вы существа! Вам приходится силой навязывать деньги. Там, где я побывал, от человека больше ничего и не требуют, как только денег, денег и денег! Кого же мне любить, как не тебя? Пойми, что у меня в жизни почти ничего не осталось. Ты для меня теперь все! О ком же мне еще заботиться, как не о своей единственной дочери? Сама подумай. Все у нас должно быть общее. И мы ведь поладим, да?

Я с восторгом кивнула и в эту минуту почувствовала, как передо мной распахиваются ворота в страну счастливых. У меня есть отец! Он, конечно, много наделал ощибок, но ведь ошибаются не только дети.

Отец пошел провожать меня домой. Был морозный вечер. Снова вернулась зима, и всюду лежал чистый, свежевыпавший снежок. На каждой тумбе, на каждой ветке красовались снежные шапочки. Но небо было ясное, и в вышине сияли бесчисленные звезды. Мне очень захотелось, чтобы эти звезды, словно прожектора, осветили нас, чтобы все прохожие могли видеть, как я шагаю рядом со своим отцом. Я старалась идти в ногу с ним. Отец заметил это и сократил свой шаг. Нам было так хорошо и весело, что дорога показалась слишком короткой...

Как замечательно иметь отца! Мой отец! Каждый раз, когда я произношу эти два слова – а я всегда стараюсь вставить их в разговор, – душу мою наполняют гордость и счастье. Только иногда мне кажется, что счастье никогда не приходит без того, чтобы не привести с собой хотя бы легкую тень горя. И права тетя Эльза, которая как-то писала мне в письме об одном человеке, который нашел десять рублей, но горевал, что не нашел двадцать. Я и сама понимаю, что такой человек смешон, но все же не перестаю ломать голову, почему мы не можем жить все вместе – бабушка, отец и я. Ведь они оба мне родные. Почему же мое счастье не может быть полным?

Я ходила к отцу часто, как могла. Несколько раз я его не заставала дома или он куда-то спешил. Мне становилось грустно. Начинало казаться, что я для отца – далеко не самое главное на свете.

Бабушка тоже вела себя странно. Она никогда не запрещала мне ходить к отцу, но в те вечера, когда я возвращалась от него, она бывала какой-то молчаливой, и мне каждый раз приходилось массировать ей спину и поясницу, чтобы задобрить ее. Мало того, что к собственному отцу приходится только в гости ходить, так еще выходит, будто я этим обижаю бабушку!

Странное дело!

Мне очень хотелось, чтобы они встретились. Я надеялась, что они помирятся друг с другом, поладят и кто знает, как все это обернется.

Ведь бабушка уже давно обещала пойти со мной к отцу, но когда мы как-то уже совсем было собрались, у нее вдруг сильно заболела спина, и мне пришлось пойти одной. А больше у нас об этом разговора не было. Отца я не раз звала к нам, он обычно провожал меня, но, дойдя до нашего дома, говорил, что уже поздно или еще что-нибудь. Так и он все откладывал свое посещение.

Я догадывалась, что он делает это нарочно. Просто не хочет приходить к нам. Не хочет встречаться с бабушкой! Я считала, что дальше так продолжаться не может, и решила: будь что будет, но и я не пойду к отцу. Во всяком случае, не пойду раньше, чем он хотя бы разок побывает у нас. Пусть тогда бабушка говорит что угодно, но они хотя бы встретятся и станет ясно, как быть дальше.

Мы с отцом условились заниматься алгеброй по средам и пятницам. Я всегда приходила к нему вечером, и отец ждал меня. В эту пятницу я осталась дома. Я рассуждала так: отец увидит, что я не явилась, и сам зайдет к нам в субботу узнать, что со мной. Я была в этом уверена. И постаралась как можно лучше прибрать нашу комнату. Подвязала себе волосы, как подвязывает их Анне, когда бывает дома. Получилось, правда, не так красиво – волосы у меня слишком длинные и густые. Увидев мою прическу, бабушка принялась стыдить меня, говоря, что я стала похожа на юродивую из ее родной деревни. Эта юродивая выходила на берег моря и дожидалась там пророка, который будто бы должен приплыть на белом корабле. Я дожидалась не пророка на белом корабле, а всего-навсего родного отца, но и мое ожидание оказалось таким же бесплодным и .печальным. Не оправдало надежд и .воскресенье. Анне почти насильно увела меня каток. Погода в этот день была неважная, и я скоро вернулась домой. Но дома никто меня не ждал.

Отец не пришел ни в понедельник, ни во вторник. В среду вечером я была словно в горячке. Когда стрелки часов дошли до половины седьмого – в это время я обычно отправлялась на урок – мне хотелось зубами вцепиться в косяк двери, чтобы не побежать к отцу. Хотя я страшно боялась потерять то, что так недавно обрела, но прежде всего нужна была ясность.

Я отчаянно надеялась, что в этот вечер отец, видя, что я уже во второй раз не являюсь, придет сам.

Бабушка, та непременно пришла бы, но отец не пришел. Я ждала его до двенадцати ночи, прислушиваясь в тишине к каждому шороху. Я вздрагивала при каждом приглушенном стуке наружной двери, но постепенно все звуки умолкли, лишь беспокойно стучало мое сердце.

Бабушка заставила меня улечься в постель. Я взяла портрет матери и стала глядеть на него, чтобы не чувствовать себя такой одинокой. Бедная, бедная мама, как беззаботно и радостно смеялась она на портрете! У меня было такое чувство, будто мы с матерью снова потеряли отца.

Я знаю, капризничать не годится, и в будущем я еще не раз пойду к отцу, но все это не то. Только теперь я поняла, почему моя мама попросила бабушку дать то обещание. Да, любовь – это не такое дело, где достаточно одних слов, а тем более денег. Почему отец в наше первое свидание наговорил мне столько хороших слов? Зачем? А теперь, когда единственная дочь не была у него уже целую неделю, ему и горя мало, он и не думает проведать ее. К чему мне его деньги? Мы и без них обходились. Мне вовсе не нужно новое зимнее пальто. Я готова всю зиму проходить хоть в плаще, лишь бы знать, что я дорога своему отцу, что он беспокоится обо мне.

Мама, дорогая мама, как ты была права, когда взяла с бабушки то обещание!

Даже во сне я не переставала чувствовать себя несчастной. Утром у меня болела голова, в горле все пересохло. Мне было жарко. Бабушка бранилась:

– Вот возьму и брошу в печку твои коньки! Носишься как угорелая, пока не вспотеешь. Продует немножко – и готово, простудилась. А теперь еще новую моду завела – выбегать к вортам. Уж и не знаю, какого ты там счастья дожидаешься? Одевалась бы хоть как полагается.

Голос бабушки доносился до меня словно издали. Я ей не возразила ни словечком. К чему? Не стоит обращать внимания на бабушкино ворчание. Я ведь знаю, что она не со зла, а только потому, что у нее тоже сердце болит. Я бы сейчас и сама не прочь выместить на ком-нибудь досаду, но на ком?

Бабушка пододвинула к постели стул, поставила на него еду и отправилась на работу. Мне не хотелось есть и даже лень было запереть дверь. Все было так безразлично... За окном мела вьюга. В комнате было почти темно.

Я лежала в полусне. Потом заснула. Не знаю, долго ли я спала, но вдруг почувствовала сквозь сон, что мне лучше. Лоб перестал гореть, и дышать стало легче. Я открыла глаза. Отец сидел на краю постели, положив прохладную руку мне на лоб. Сначала мне показалось, будто это сон, но тут я услышала, как отец сказал:

– Я несколько раз справлялся о тебе в школе. Сегодня мне сказали, что тебя нет. Тебе плохо? Не хочешь ли чего-нибудь?

Чего мне еще хотеть? Я схватила его за руку. Прижалась к ней щекой и погладила ее. А он все повторял:

– Дочка! Доченька! – Глаза его при этом так странно заблестели, будто в них что-то попало или будто...

Впрочем, мужчины, тем более отцы, не плачут, им и сдерживаться не приходится.

Было хорошо, хорошо!..

Я вынула из-под подушки мамину фотографию. Показала ее отцу и чистосердечно рассказала о том, что я передумала за эти дни. Карточка пострадала от ночевки под подушкой. Отец взял ее и подошел с ней к окну. Потом вернул мне и сказал хрипловатым голосом:

– Я принесу тебе завтра новую. Надеюсь, она тебе понравится. А то, что ты мне сейчас рассказывала, это глупости, ты об этом не думай. Мы ведь переговорили уже обо всем в нашу первую встречу. Я думал, ты умнее и мне не придется повторять то, что я сказал.

Такую вещь отец мог бы повторять мне по нескольку раз в день – никогда не надоело бы слушать! Ведь я целых четырнадцать лет мечтала об этом.

Конечно, я выздоровела в тот же день. Хотя вызванный отцом врач сказал, что у меня ангина (после смерти матери у нас больше всего боялись этой болезни), и мне только через неделю разрешили пойти в школу. Но даже врачи разбираются не во всех болезнях, в этом я теперь совершенно уверена.

Но и дома было неплохо. О нет, на этот раз нет. На следующий день снова пришел отец, пришел уже вечером, когда бабушка была дома. Я сразу узнала его шаги, и мне было ужасно интересно, что скажет бабушка. Бабушка только и сказала:

– Ну, в конце концов отыскал все-таки нашу дверь?

Она придвинула отцу стул, а сама принялась хлопотать возле плиты.

Отец не забыл своего обещания. Он принес большой портрет матери в серебряной раме. У меня такого нет. На этом портрете мамины волосы пронизаны солнцем и словно бы светятся. Она не смеется здесь, как на моей карточке, а только улыбается – мягко и нежно. Никто на свете не улыбается так чудесно, я знаю. Я не удержалась и ахнула от восторга. Бабушка заинтересовалась, вынула из комода очки, водрузила их на нос и, взяв у меня карточку, принялась изучать ее:

– Когда же это она снялась? Я такого портрета еще не видела.

– Он остался у фотографа, – ответил отец. – Она снялась незадолго до моего отъезда... Да, не знали мы тогда, что этот снимок будет последним. Он сделан как раз в тот день, когда она мне говорила, что никогда еще не была такой счастливой...

Отец замолчал.

– Да, – вздохнула бабушка. – Вот видишь, как обернулась жизнь. Могла ли она, бедняжка, подумать, каким недолгим будет это счастье?..

Бабушка ничего больше не сказала, но эти ее слова и вздох означали, что во всем виноват отец. Я начала понимать, почему отец избегал встречи с бабушкой. Я поскорей принесла задачник, и мы занялись алгеброй. Бабушка вскипятила чаю и накрыла на стол.

За столом разговор все время вертелся вокруг разных пустяков и был каким-то натянутым. Я нервничала. Мне было страшно – вдруг отец скажет что-нибудь такое, что рассердит бабушку. И тут я поняла, что оба они тоже нервничают. После разговора о плохой погоде как-то незаметно зашла речь о плохих квартирах и о нашей конуре. Отец выразил сожаление, что нам с бабушкой приходится жить в такой квартире, и сказал, что это в конце концов отразится на нашем здоровье. Бабушка сразу же ощетинилась:

– Ишь, заметил-таки, что я твоего ребенка держу в подвале... Но разве это моя вина? Разве я затеяла войну? Разве я спалила дома, где жили люди? – Голос бабушки прозвучал так, будто во всем этом она винит именно отца.

Отец попытался успокоить ее:

– Что вы! Разве я со зла? Так, к слову пришлось и... Между прочим, у меня появилась мысль: наш завод начинает строить жилой дом для своих рабочих, может быть, и я получу там квартиру, тогда...

Бабушка не дала отцу кончить:

– Какая тебе еще нужна квартира? Кадри ведь рассказывала, в каких ты живешь хоромах. Чего понапрасну туман напускаешь? Разве я не понимаю, куда ты метишь? Я вам мешать не стану – забирай свою Кадри, и ступайте! Живите, и будьте счастливы. Я свое дело сделала, а теперь старуху можно побоку! Ничего, я тоже не пропаду. Уходите хоть сегодня!

Ох, зачем бабушка говорит так сердито, так грубо? Мне сделалось так неловко, что даже жарко стало. Отец стряхнул пепел на тарелочку и вздохнул:

– Да, что поделаешь, если вы так поняли меня. Но я вовсе не то думал. Я не собирался разлучать вас с Кадри. Я только высказал свои соображения. Это верно, что живу я достаточно просторно. Квартира, правда, не моя, ее хозяин – моряк и подолгу не живет дома. Мне самому новая квартира не очень нужна, она нужна именно вам с Кадри.

– Как же, дожидайся, чтоб тебе квартиру дали! – Голос бабушки стал тише и спокойнее. – Навидалась я этих вещей. Тут писательница одна, знакомая Кадри, много мест обегала ради нас, а толку никакого. Когда еще настроят столько, чтобы и наш черёд дошел? Мало на это надежды. Но одно я тебе скажу: бери к себе Кадри. К чему мне держать ее тут? У тебя ей будет лучше.

Руки бабушки дрожали, когда она срезала корочку с куска хлеба, а глаза сделались такими же, как тогда, когда я читала ей вслух «Хижину дяди Тома».

Отец несколько раз глубоко затянулся, прежде чем заговорить:

– Об этом нечего больше толковать. Этот вопрос уже сама Кадри решила, и..

– Не детское это дело – решать такие вопросы. Пусть поживет с тобой некоторое время, а там увидим. У ребенка и ум ребячий.

Ох, бабушка, бабушка, ничего-то ты не помнишь! Неужели ты и вправду забыла тот вечер, когда мы с тобой сидели вдвоем у печки, когда я забралась к тебе на колени и мы так хорошо поняли друг друга?

– Вот что, – миролюбиво сказал отец, – давайте поговорим разумно. Я вполне понимаю ваши чувства ко мне, но и вы постарайтесь войти в мое положение. Как мне, по-вашему, быть? Прошлого не исправишь. Я вернулся на родину, чтобы продолжить прерванную когда-то жизнь. Но оказалось, что продолжать уже нечего. Пришлось начинать все сначала. Не думаете ли вы, что я там жил барином? С рабочими руками барином не проживешь, сами знаете – всякого повидали. Большая часть моего времени проходила там в поисках работы. А здесь не успеваешь переделать всей работы, какая у тебя есть. Вот видите, на службе я уже сделался нужным человеком, я уже привык и ко мне привыкают. Вы понимаете, что все это было не так просто. На работу-то меня здесь сразу взяли, а вот товарищи по работе не сразу отнеслись ко мне с доверием... Думаете, это легко? А тут еще вы глядите на меня с таким видом, будто я бог весть какой великий преступник, у которого нет никаких прав и которому нечего ждать прощения...

– Не мне прощать, – перебила его бабушка, – та, которая могла простить, уже больше двенадцати лет лежит в сырой земле. И разве я не понимаю? Я же говорю, забери к себе Кадри. Какого ты еще ждешь от меня прощения? – Голос бабушки звучал устало, словно она заблудилась в безнадежной путанице своих мыслей.

– Неужели вы не понимаете? Все эти годы, да и сейчас вы были для Кадри м а т е р ь ю. Без отца она обошлась и обойдется, но без матери ребенку нельзя, особенно такой девочке, как Кадри. О том, чтобы разлучить вас, и думать нечего, не правда ли, Кадри?

Я кивнула отцу, не переставая все время следить за бабушкой. Когда отец сказал, что бабушка была мне матерью, я вдруг заметила, как бабушка улыбнулась. И, честное слово, улыбка ее очень молодила. Я где-то уже видела эту улыбку, совсем недавно видела, но где? Взгляд мой упал на мамину карточку, стоявшую на столе. Верно! Вот она, эта улыбка.

Не правда ли, даже маленькие дети, слушая или читая сказки, немножко догадываются, что все это не совсем взаправду. Ковры-самолеты, волшебные лампы и всякие талисманы, исполняющие ваши желания, – во все это можно только играть. Но проходит время, и постепенно вы даже в мыслях перестаете обо всем этом вспоминать. И вдруг опять наступает пора, когда начинает казаться, что весь этот волшебный мир существует не только в вашем воображении.

Я давно перестала верить сказкам, но в последнее время вокруг меня происходит много неправдоподобных, хотя и объяснимых вещей. Например, наше жилье обследовала комиссия, и я хорошо понимаю, чем это объясняется. Просто о нас похлопотала тетя Эльза, похлопотала школа, не говоря уж о самой бабушке, да, в конце концов, просто очередь до нас дошла. И все-таки я иногда склонна подозревать во всем вмешательство каких-то сверхъестественных сил. Так много хорошего вдруг посыпалось! Несколько месяцев назад я нашла отца, а теперь мы с бабушкой получим еще и новую квартиру. Честное слово, получим! Похоже на то, будто разговор отца с бабушкой вызвал это чудо. Случаются же такие совпадения! Мы с бабушкой уже ходили смотреть квартиру.

Когда я стану такой же старой, как бабушка, я и то не забуду, как мы ходили. Бабушка впереди, я за ней. Вокруг дома еще валялся разный хлам. Приходилось перелезать через все это, стараясь не запачкаться.

Пока мы одолевали один этаж, бабушка ничего не говорила, после второго она вздохнула, после третьего вздохнула еще глубже, а после четвертого с трудом перевела дух и принялась ворчать. Но нам пришлось подниматься еще на два этажа!

Мы будем жить под самой крышей! По-моему, это замечательно! Окна прямо в небо! Наконец-то я смогу увидеть из окон своего дома синий свод неба, солнце и облака. Открою окно и подставлю лицо вольному ветру!

Ради этого я готова лазить по каким угодно лестницам, даже готова тащить бабушку на спине! Так я ей и сказала. Она, стараясь отдышаться, отмахнулась от меня:

– Будет тебе вздор городить!

Какой-то рабочий, услышав наш разговор, поспешил успокоить бабушку:

– Ничего, мамаша. В этом доме тебя будут поднимать на лифте.

– Неужели тут будет лифт? – радостно закричала я. Бабушка толкнула меня в бок:

– Полоумная! Ты что, в лесу?

Но, когда рабочий подтвердил, что тут и в самом деле будет лифт, бабушка опять осталась недовольна – она, дескать, не желает, чтобы ее перетаскивали на старости лет, словно дрова или кирпич: еще, чего доброго, уронят.

Рабочий усмехнулся:

– Ничего, привыкнешь. Так понравится, что, глядишь, без конца начнешь кататься вверх и вниз.

Хотя этот человек и говорил моей бабушке «ты», но он был совсем не грубым, а, наоборот, очень приветливым. От него мы узнали, что не пройдет и трех месяцев, как можно будет вселиться. Тут, конечно, будет и газ, и центральное отопление, и прочие удобства.

На это бабушка не преминула возразить, что центральное отопление ей ни к чему, раз у нее даже печки не будет, чтобы она могла погреть свою ревматическую спину.

Но в квартире нас ожидал новый сюрприз: там был камин! Тут уж бабушке пришлось замолчать. Я носилась из угла в угол по всей комнате, а перед камином потянула себя за нос и ущипнула за ухо, чтобы убедиться, не сон ли все это.

Все квартиры на шестом этаже однокомнатные – они предназначены для одиноких и для малосемейных вроде нас с бабушкой. Но сколько в нашей маленькой квартире интересных уголков и закоулков! Не меньше, чем в ином многокомнатном жилье. Я уже придумала, как тут все разгородить, если нужно будет. Кроме того, здесь есть огромный стенной шкаф, крошечная передняя, кухня и даже ванная с душем и газовой колонкой.

Бабушка трогала все вещи, проводила рукой по стенам и только вздыхала. Но это уже были другие вздохи, таких можно только пожелать любому человеку.

Когда мы вернулись на нашу старую квартиру, мы обе снова вздохнули, на этот раз уныло. Мы вдруг увидели, что у нас нет почти ни одной вещи, которую стоило бы везти в нашу новую, сказочную квартиру.

Да и что у нас есть? Кровать, которую бабушка не зря называет лежаком, потому что это всего лишь матрац на ножках. Потом старый комод с облупившейся краской. Грубый стол, простые стулья и табуретки, старый бабушкин сундук, вешалки, кухонный шкаф и моя «книжная полка» на подоконнике. Теперь и я вижу, что это всего-навсего старый деревянный ящичек с деревяшками вместо книг. И все!

Мне уже давно стало ясно, что вещи появляются не сами собой и, если хочешь, чтобы у тебя было красиво, нужно поработать. Но и одного труда, даже самого усердного, еще недостаточно. Нужна, кроме того, изобретательность. Нужно уметь видеть в своих вещах не только некрасивое – нужно уметь видеть, какими они могут стать красивыми. Но сейчас мне некогда толковать об этом, забот полон рот.

Хотя в сутках всего двадцать четыре часа и ни одна минута никогда не бывает длиннее другой, но все же часы, заполненные печальными мыслями, тянутся словно годы. Тогда дни кажутся бесконечными, как это бывало у меня раньше... А когда человеку весело и у него много дел, часы летят, как минуты. В последнее время мне не раз хотелось, чтобы у меня была целая сотня рук!

И у меня, словно по волшебству, выросло несколько нар рук. Беда только в том, что ни у одной из этих пар не хватает времени для ведения дневника, и теперь мне приходится задним числом записывать наспех некоторые наиболее важные события. Ведь прошедший месяц, когда я была такой занятой, оказался очень важным.

Я стою перед началом чего-то нового. Сегодня мы проводим последний вечер в нашей старой квартире. Все уложено, и мы здесь уже не чувствуем себя как дома. Наш подвал ни для кого больше не будет домом. Его превратят в склад. Мне нисколько не жалко уходить отсюда. Да и какая может быть жалость, когда мы переезжаем в такой чудный дом!

Бабушкины вещи – комод, табуреты и кухонный столик – мы покрасили кремовой краской. Под цвет ее новой кровати. Да, мы купили бабушке кровать с пружинной сеткой. Отец из старой нашей кровати соорудил для меня красивую тахту, а я сшила из цветастой материи покрывало с широкой оборкой.

Но и то, что я сказала насчет изобретательности, тоже верно, и об этом по одной причине надо написать подробнее.

Я помогала бабушке убираться в сарае. И сама думала: отчего так бывает, что чем меньше у человека нужных вещей, тем больше у него ненужных? Мы так много сожгли разного хлама, что в котле прачечной закипела вода. Вдруг я обнаружила у бабушки в сарае целую кучу фанерных ящиков. Я хотела их тоже сжечь. Но куда там! Бабушка не позволила. Я старалась втолковать ей, что в новой квартире нет места этим ящикам. Бабушка рассердилась:

– А куда мы сложим при переезде всякую мелочь? Например, твои учебники и посуду?

Бабушка старше меня. Кто старше, тот и умнее. Кто умнее, тот и прав. Я замолчала. Сосчитала ящики – их было десять штук.

Какие это сервизы и библиотеки собирается перевозить бабушка? Мои книжки отлично умещаются на моей самодельной книжной полочке.

Вот 6ы хорошо иметь настоящую книжную полку! Красивый книжный шкаф, как у тети Эльзы, или хотя бы такую простую книжную полку, как у Анне. Я только что вытрясла сенную труху из одного ящика и, поставив его на два других, уже пустых ящика, взглянула на это сооружение. Постой! Почему бы мне опять не смастерить самой книжную полку? Тогда я была маленькой и неумелой и полочка получилась неважная, но теперь я, наверно, сумею сделать получше. Я быстро освободила все ящики и стала по-всякому их складывать. Ясно! Надо только хорошенько вымыть ящики, потом сбить гвоздями или склеить и, наконец, покрасить, а это не так уж трудно. Моя изобретательская мысль продолжала работать. Хорошо бы еще обить ящики фанерными листами. Но вот только где фанеру взять?

На следующий день я посоветовалась с Урмасом. Пришлось ему, конечно, объяснить, что к чему. Так у меня появилась вторая пара рук.

Урмас пришел в тот же вечер. Отец достал нам фанеры. Ур-ра-а! Мы с жаром приступили к работе. В самый разгар пришла Анне. Еще одна пара рук. Анне вместо меня принялась помогать бабушке плести коврик из тряпок. Нередко и Хелле со своей мамой сидела у нас и тоже помогала нам.

Все было бы хорошо и даже замечательно, только... Да, каждый раз, когда Анне и Урмас встречались у нас, становилось как-то тяжело. Я заметила, что эти двое недолюбливают друг друга. Во всяком случае, Урмас всегда называл Анне хоть и в шутку, но все же с насмешкой барышней, и вообще они ни в чем не соглашались друг с другом и вечно спорили.

В тот вечер Анне похвалила нас за то, что мы делаем полку, потом мы говорили о книгах, а затем Анне сказала, что ей очень хочется иметь собственный книжный знак. Она даже придумала, что должно быть на нем нарисовано. Я услышала, как Урмас пробормотал себе под нос:

– Не иначе, как барышня на высоких каблуках...

К счастью, Анне, кажется, не расслышала этих слов. Во всяком случае, она не обратила на них внимания, пока Урмас не спросил:

– К чему тебе книжный знак? Если ты боишься, что твои книги пропадут, то лучше не давай их никому.

– А если, например, попросит Кадри или ты? – возразила Анне.

– Я? – В голосе Урмаса опять послышалась насмешка. – Уж я-то у тебя не попрошу, а если возьму книгу, то никогда не забуду, что она взята у тебя.

– Ты не забудешь, а кто-нибудь другой забудет, – не сдавалась Анне.

– Так просто напиши на книжке свою фамилию и адрес, и нечего пускать пыль в глаза книжными знаками, – стоял на своем Урмас.

Я вступилась за Анне. Странно, что Урмас этого не понимает или не хочет понять. Всякие надписи гораздо больше портят книгу, особенно если почерк неважный. И что значит пускать пыль в глаза, если человек стремится к аккуратности и красоте? По-моему, книжный знак, то есть картинка с именем владельца книги, только украшает книгу. Книга становится тебе еще приятней и дороже.

Когда я это сказала, Урмас больше не стал спорить, но я не была уверена, что убедила его.

Вскоре Урмас собрался домой. Ему вечно некогда. На этот раз я вздохнула с облегчением, когда он ушел. Зачем это нужно, чтобы двое моих хороших друзей поссорились? Когда мы вместе с Анне занялись ковриком, я спросила ее, что она думает об Урмасе. Анне ответила, что считает Урмаса славным мальчиком: хорошо, если бы все другие были такими же.

Вот тебе раз! Значит, Анне вовсе не обижается, когда Урмас называет ее барышней, – она понимает, какой он на самом деле. Мне стало еще более стыдно за Урмаса.

Правда, когда Анне разговаривает с мальчиками, она ведет себя как-то странно. Втягивает щеки, и лицо ее от этого становится заносчивым, гордым. И каждый раз, когда мы с ней вместе идем по улице и где-нибудь встречаем компанию мальчишек, она начинает тянуть меня, чтобы поскорее пройти мимо. Ведь никогда нельзя быть уверенной, что они вслед тебе не выкинут какую-нибудь глупость. В таких случаях Анне принимает гордый, презрительный вид. Но ведь это, в сущности, со страху. А мальчики этого не понимают, и Урмас тоже. Не стану же я ему что-то объяснять – он меня за сплетницу примет.

И все-таки нужно поговорить с Урмасом. На следующий вечер, когда Урмас опять пришел к нам, чтобы помочь мне покрасить полку и приделать дверцы, я решилась. Решиться-то легко, а вот как осуществить задуманное? Каждый раз, как я открывала рот, чтобы начать разговор, решимость моя рассеивалась. Только после того, как бабушка ушла в лавку и мы с Урмасом остались одни, я сказала:

– Знаешь, Урмас, что я хотела тебе сказать? Не обращайся так с Анне. Она мой лучший друг, и я никому не позволю говорить о ней плохо. И думать тоже. Ничуть она не барышня. Ничего подобного! Она самая умная, самая хорошая и самая красивая девочка, какую я знаю.

Я выпалила все это единым духом, и голос у меня был, кажется, тоненький, потому что я очень волновалась.

Урмас серьезно взглянул на меня поверх полки:

– Ну, положим, есть девочки и получше и покрасивей.

Я быстро возразила:

– Я, во всяком случае, таких не знаю.

На это Урмас ответил:

– А я знаю, – и при этом с какой-то транной настойчивостью взглянул мне прямо в глаза.

Я с досадой почувствовала вдруг, что краснею. Бросив банку с краской и кисть на недокрашенную полку, я выбежала из комнаты. И спряталась в домовой прачечной.

Кто это, по мнению Урмаса, красивее и лучше, чем Анне? Глупости! Но что подумает обо мне Урмас – убежала, словно кривляка какая!

Немного погодя я услышала, как стукнула дверь нашей комнаты. Через окошко в коридор я увидела, что это Урмас. Он уходил. Я испугалась. Его, наверно, обидело мое поведение. Я хотела догнать его и поднялась, но тут что-то загремело в темноте. Услышав это, Урмас быстро обернулся и позвал:

– Кадри!

– Что тебе? – спросила я как можно спокойнее, будто мне не привыкать прятаться от своих гостей в холодной прачечной.

Урмас попытался найти меня в темноте:

– Кадри, где ты?

– Здесь, – ответила я.

– Что ты тут делаешь? –спросил Урмас.

– Ничего, – сказала я равнодушно, хотя сердце у меня громко стучало.

– Ты хочешь, чтобы я ушел? – без малейшего оттенка досады или насмешки спросил Урмас. Наоборот, в голосе его послышалось огорчение.

Мне стало стыдно за свою резкость.

– Выключатель возле двери, – сказала я наконец.

Урмас щелкнул выключателем, и зажглась тусклая лампочка. Мы стояли по обе стороны бельевого катка.

– Почему ты рассердилась?

Я не смогла удержать улыбку.

– Вовсе я и не рассердилась. – Мне вдруг очень захотелось назвать его Умми, как зовут его маленькие сестрички, но я не решилась. Я только сказала: – Ну, давай помиримся!

Урмас тоже улыбнулся:

– Никогда больше не стану говорить плохо о твоей Анне. Раз она твоя подруга, значит, не барышня. И вообще это было глупо с моей стороны. Я ведь просто шутил. Не знал, что ты так рассердишься.

Мы вернулись в комнату и снова дружно принялись за покраску. На том месте, куда я швырнула банку с краской и кисть, так и осталось темное пятно. И пускай остается.

Но это еще не все из того, что случилось со мной за последнее время. Вчера, когда я пришла в школу, ко мне сразу подошел Витя и спросил:

– Это о твоем отце написано в газете?

Я испугалась. Не знаю почему, но мне все еще кажется, будто все хорошее, что есть у меня, окажется сном и чье-то недоброе слово разбудит меня. Особенно я боюсь всего, что касается отца.

Я решительно ответила Вите:

– Не знаю.

– Как это – не знаешь? – удивился Витя и вытащил из портфеля вчерашнюю газету.

Когда он развернул ее на моей парте, я сразу узнала портрет отца. Другие тоже собрались вокруг нас. Витя стал читать, а у меня запылали щеки, будто я стояла у большого костра. Моего отца хвалили. Это была большая статья о хорошем работнике Юло Ялакасе. Коротко была рассказана его биография и писалось о том, что он и работает и учится.

Витя не успел дочитать, как зазвенел звонок. Он отдал мне газету, и мы с Урмасом дочитали статью. Урмас сказал:

– Ты гордишься своим отцом?

– Да, горжусь.

Очень горжусь, к чему скрывать? Как будто кто-то тихонько снял с меня невидимый гнет. Мне все время хотелось считать его хорошим, правдивым. Именно правдивым! И вот теперь я имею на это полное право – ведь в газете не станут писать о человеке зря. Тем более так расхваливать его. Но тут мне вдруг вспомнилось все, что Урмас рассказывал о своем отце, когда мы возвращались с Береговой кручи, и я сдержалась. Я постаралась принять безразличный вид, чтобы не огорчить Урмаса своей радостью. Но перед третьим уроком классная руководительница снова спросила у меня, не о моем ли отце пишут в газете. Я не ожидала этого вопроса и еще только раздумывала, что ей ответить, как Урмас уже громко, на весь класс, сказал:

– Да, это отец Кадри!

Я взглянула на Урмаса. Лицо его выражало такую же радость, как и мое, и от этого я почувствовала себя еще счастливее.

Я вдруг поняла: если горе, разделенное с другом, становится вдвое меньше, то и разделенная радость увеличивается вдвое...

Писателя из меня, наверно, не выйдет. Я просто не умею писать. Стихи о лебедях мечты так и не подвинулись дальше заглавия, потому что я не нашла других таких же красивых слов, а если бы и нашла, то не сумела бы подобрать к ним рифмы. Я даже не могу описать, как я счастлива. Что ж это за писатель, который не находит слов для описания своего счастья!

Но это сейчас и неважно. Нисколько. Главное – что я безгранично счастлива. Я уверена, что более счастливой девочки нет в целом свете.

У нас новая квартира! Самая красивая и уютная! Ни за что не поверю, чтобы у кого-нибудь дома было лучше. И даже если я неправа, все равно никто в мире так не радуется этому, как я.

Всех моих прежних печалей как не бывало. Подумать, что когда-то мечта об отце, о добрых друзьях, обо всем том, что делает человека счастливым, казалась мне безнадежной! А теперь эта мечта осуществилась. Но я знаю: если бы я не была такая несчастная в том далеком вчера, то не была бы так счастлива сегодня. Не смогла бы, я чувствую. Как, например, не умеют быть счастливыми Витя и другие дети, у которых всегда было слишком много хороших вещей, но которые их даже не замечали.

Я думаю, что от вечной грусти, обидного чувства одиночества и горестных мыслей мое сердце стало таким большим, что теперь вмещает много-много радости...

Какие интересные дни я переживаю! Позавчера и вчера мы перевозили вещи и устраивались. Да-да, я обставляла свою собственную комнату! И уже не в воображении, как это бывало прежде. Конечно, если приглядеться, то увидишь, что в нашей новой квартире много места и мало вещей. Но вообще-то хорошо, когда в доме просторно: вещи можно расположить так, как это удобно, и не распихивать их с трудом по тесным углам.

Я уж и не знаю, с чего начать. Пожалуй, с нашего сегодняшнего новоселья.

У нас с бабушкой были гости!

Мы едва успели приготовить все, как на лестнице послышались шумные мальчишечьи голоса. Я побежала было открывать, но тут все смолкло. Потом шум опять возобновился. Бабушка встревожилась:

– Как бы эта машина не уронила их!

Бабушка все еще не доверяет нашему лифту.

Я вышла на лестницу, чтобы позвать мальчиков. Оказывается, они готовили сюрприз. Мне подарили книжку «Мальчики с улицы Пал», а бабушке – три альпийские фиалки. Хотя одна из них слегка помялась в портфеле у Вити, все же это было замечательно. Бабушка была явно растрогана, когда Витя преподнес ей букетик. Ведь бабушка очень любит цветы. И уж теперь она ими займется – у нас есть широкий подоконник и много солнца.

Среди всеобщей суматохи я не сразу заметила, что Урмас задержался в передней. Я пошла за ним. Порывшись в кармане пальто, он достал оттуда маленький сверток и пробормотал весь красный:

– Спрячь скорее. Это тебе. Потом посмотришь.

Я растерялась. Но за дверью снова послышались шаги, и я быстро сунула сверток в бабушкин сундук.

Пришли девочки. Они явились, конечно, без такого шума, как мальчики, и принесли нам торт и вазочку, какие на стену вешают! Я повешу ее под маминым портретом и зимой, если не будет цветов, буду ставить в нее зеленые сосновые ветки.

Когда все гости собрались, я им показала квартиру. Это было очень приятно. Я даже раскрыла настежь обе половинки окна, чтобы они полюбовались видом. За чащей крыш и клубами фабричного дыма далеко на горизонте синело море. Это было прекрасно!

По мнению мальчиков, самое шикарное это, конечно, лифт. Газовая плита и душ тоже недурны. Вите тут же захотелось похвастаться, как он умеет обращаться с такими вещами и как просто пустить теплую воду. Но хлынула такая сильная струя, что маленькую Хелле с головы до ног обдало водой. Хелле испуганно раскрыла глаза и уже скривила губы, готовясь заплакать, но тут Урмас сказал с серьезным видом:

– Кадри, вынь промокашки из всех тетрадей – мы обсушим Хелле.

Хелле засмеялась. А мне пришла в голову хорошая мысль. Мы пошли в комнату, разожгли камин и подвели Хелле поближе к огню, чтобы она обсохла.

Стульев всем не хватило, и мы расселись перед камином на новом коврике. Получилось вроде костра. Тогда мы решили: пусть это и будет наш последний пионерский костер, ведь большинство из нас уже переросло пионерские игры. Но для Хелле это был первый костер, и по ее широко раскрытым глазам было видно, в каком она восторге.

Тут бабушка потянула меня за рукав и растерянно прошептала:

– Что мне делать с бутербродами и пирожками? Когда их подавать и где накрыть стол?

Я оглянулась. Конечно, никакого стола не нужно – устроимся тут же, на полу. Задумано – сделано. Я взяла чистую скатерть и разостлала поверх ковра.

Ах, как все было вкусно и как нам было весело! Даже тетя Эльза и папа уселись с нами на полу. На стульях сидели только бабушка и мама Хелле. Когда дело дошло до торта, стало так шумно, что нельзя было расслышать собственных слов. Даже Юта смеялась во весь голос. Теперь я уже не могу вспомнить, что нас так рассмешило, но мне и сейчас становится весело, как только вспомню об этом дне.

Когда все наелись и напились, мы с Анне принялись убирать посуду. Ребята немного утихли, и тетя Эльза сказала:

– А теперь, дети, спойте. Я слышала, что вы хорошо поете...

Тут все окончательно утихомирились. Мы посоветовались друг с другом, что бы такое спеть. Заспорили. Наконец сама тетя Эльза сказала:

– Сегодня у вас как бы вечер прощания с детством – ведь почти всем из вас скоро исполнится пятнадцать лет, а об этом есть хорошая песня, спойте ее.

Айме запела своим звонким голосом, и, когда она дошла до слов «Дай руку, товарищ!», мы все подхватили, взявшись за руки и покачиваясь в такт.

Я оглянулась. Какие красивые у всех лица в красноватом отблеске камина!

Мальчики пели, пожалуй, громче, чем нужно.

Все мы держались за руки. Рядом со мной сидели Анне и Урмас. Я почувствовала, что дружба объединила всех нас.

Какой вечер!..

Так тихо сейчас в комнате, которая только недавно полна была смеху, разговоров, песен и дружеских восторгов. Все это еще звенит у меня в ушах...

Бабушка спит. Добрая, милая бабушка. Как она, сидя перед сном на кровати и заплетая свои седые волосы, вздыхала:

– Почти двенадцать лет я прожила словно в плену у злого колдуна. А теперь попала в соломонов чертог.

Я не знаю что это за Соломон, но понимаю, что и бабушка теперь довольна жизнью. Она храпит-похрапывает тихонько на своей новой постели, под сводами соломонова чертога, а я сижу за столом и записываю последнюю страницу своей собственной сказки...

Сижу у окна. Перед моими глазами далеко-далеко простирается мой родной приморский город, который так сверкает, будто ночь щедро осыпала его золотым песком своих звезд. Я разглядываю эти бесчисленные звездочки, мерцающие в окнах, и думаю о том, как много за этими светящимися окнами моих товарищей и близких мне милых лю- дей: девочек и мальчиков из нашего отряда, веселых певцов. Где-то там и маленькая Хелле со своей тихой, доброй матерью. И редкостный, замечательный человек – моя тетя Эльза.

Где-то там сидит сейчас при свете и мой отец и, наверно, думает обо мне, о моем счастье.

Мне припомнился разговор, который был у нас с отцом и бабушкой сегодня утром. Отец помогал нам перевозиться и устраиваться. Я показала ему свою пятерку за последнюю контрольную работу. Отец очень обрадовался и сказал:

– Хорошо! Если так пойдет дальше, то ты, чего доброго, перейдешь в другой класс с отличными отметками. А я тебе непременно подарю приемник или еще лучше – телевизор.

Но тут бабушка рассердилась:

– Еще чего! И так уж ты ей накупил столько одежды. Задарил всякими ненужными финтифлюшками! (Ненужными финтифлюшками бабушка называет две ночные рубашки в крапинку и с оборками.) Ну, то уж ладно! Но чтоб награждать за учение – нет, этому не бывать! Для кого же она, по-твоему, учится? Для тебя, что ли, раз ты хочешь заплатить ей за это?

Отец с улыбкой махнул рукой, видно, не хотел спорить со старым человеком. А я сделала открытие. Раньше я обиделась бы и подумала, что бабушка говорит все это назло мне, хотя ей и самой хочется иметь приемник, но теперь я поняла, что бабушка желает мне добра. И я очень рада, что понимаю это.

Когда бабушка сказала отцу: «Хороший ты все же человек и дай тебе бог в жизни счастья», он обеими руками сжал руку бабушки и сказал: «Мое счастье – это Кадри. Береги ее хорошенько, как берегла до сих пор». Я одной рукой обняла за шею отца, другой – бабушку, крепко прижалась к обоим, и все мы весело рассмеялись.Ведь сердце у меня все же сжимается, когда подумаю, что отец мог бы жить вместе с нами. Но я опять быстренько надеваю волшебные очки и чувствую, что так, как оно есть, все же в сто миллионов раз лучше, чем было в то время, когда отец жил далеко на чужбине и мы ничего не знали о нем. Да, сказать по правде, мне нечего больше желать, так я счастлива. Разве только того, чтобы все дети на всем свете были такие же счастливые, как я!

Опять мне не хватает слов, и я не умею всего высказать. Но я знаю, что когда-нибудь сумею, наверняка сумею. Одно мне уже ясно: и с горем и с бедой можно бороться. С ними можно справиться. Нужно лишь уметь видеть. И вещи и людей – все! Иногда говорят о ком-нибудь: он смотрит на жизнь сквозь розовые очки или сквозь черные очки. Не нужно никаких очков! Настоящее волшебство в том, чтобы человек не нуждался ни в каких очках. Ни в каких! Нужно лишь пристально вглядеться в людей и в предметы, и тогда обязательно откроешь всю их красоту.

А я? Когда я рассталась с волшебными очками? Когда отпала нужда в настоящих очках? А может быть, раньше. Скорее всего, после знакомства с тетей Эльзой. Да, очень важно, чтобы на свете было много ученых профессоров, которые лечили бы больных детей, как лечат их у нас и как лечили меня, нужно, чтобы дети во всем мире жили в прекрасных, уютных квартирах и чтобы много было таких людей, как тетя Эльза, людей, которые учат нас жить без очков.

И, чтобы все это было, я тоже хочу что-нибудь сделать. Как сбылись уже многие мои мечты, так сбудется когда-нибудь и эта. И я сама, и Урмас, и Анне, и многие из моих хороших друзей – все мы добьемся своего...

Я снова гляжу в ночь, стараясь отыскать освещенные окна своих друзей. Быть может, тот трепетный огонек, что сейчас погас, был виден из комнаты Анне. Спокойной ночи, Анне!

Но где-то там, левее, поближе к морю, Урмас помогает сейчас матери укладывать своих братьев и сестер.

Какой замечательный мальчик Урмас, и сколько он доставляет радости другим! Спасибо тебе, Умми! Я только что вынула из сундука твой подарок.

Я сразу догадалась, что ты принес что-то замечательное, но такого подарка я все же не ждала. В свертке оказались книжные знаки. Пятьдесят моих собственных книжных знаков, отпечатанных и размноженных на фотобумаге. Так вот ради чего ты в последнее время вдруг записался в фотокружок и превратился в отчаянного фотолюбителя!

На крутом обрыве стоит девочка и смотрит в небо, где в вышине проплывает стая белых лебедей. У того лебедя, что летит впереди, на голове что-то сверкает – не то звездочка, не то маленькая корона. В верхнем углу крупная надпись: «Кадри». В самом низу – крошечные инициалы самого Урмаса. Все это похоже на работу настоящего художника. Я знала, что Урмас хорошо рисует, но так замечательно он, по-моему, еще не рисовал.

Внимательно приглядевшись, я обнаруживаю, что у девочки вздернутый нос, совсем как у меня, да и подбородок похожий.

Никогда не забуду я твоего подарка, Умми!

Как только раскрою теперь свою новую книжку, с обратной стороны ее обложки сразу взлетит прекрасная стая лебедей и стаю эту поведет вдаль гордый лебедь мечты со звездой счастья во лбу...