Статуи Февраль

Сегодня утром все припорошено снегом. Прощальный привет от зимы. Взглянув на меня с какой-то особенной горечью, Эллен идет на работу. Разумеется, это я виноват, что ей надо мчаться на встречу в такую рань, что сегодня на улице снег, что ей вообще нужно работать. Это я виноват, что она стала моей женой и что я, расслабленный и никуда не спешащий, пью кофе на теплой кухне, пока жена собирается на работу.

– Хотя бы один из нас должен работать.

Она вкладывает в эту фразу всю свою злость. Можно возразить, но я знаю, что это бессмысленно: Эллен нравится изображать великомученицу, и поскольку я действительно никуда не спешу и пью кофе на кухне, сидя в старой домашней футболке, мои возражения, что я тоже работаю, прозвучат не особенно убедительно. К тому же моя так называемая работа не принесла никаких результатов и, что самое главное, никаких денег. Я ломал голову несколько месяцев, но у меня так и нет грандиозной идеи под большие деньги Джо’на. Есть куча мелких идеек, и весьма неплохих, но они точно не тянут на мегапрограмму, которая потрясет мир и сразит всех наповал.

Юи смотрит в окно, открыв рот.

– Снег беспомощный, – говорит Юи. – Снег беспомощный.

– Ага.

Понятия не имею, что она хочет сказать, и мне совершенно не хочется полчаса выяснять смысл этой туманной фразы, поэтому я прошу Юи проводить Люка в школу.

Юи, наша помощница по хозяйству, невероятно ленива. Дай ей волю, она бы только и делала, что предавалась безделью, но если ее попросить, она великодушно исполнит свои обязанности. Каждую просьбу я повторяю дважды, просто чтобы быть уверенным, что меня поняли правильно. Вероятно, такая же практика существует и во французском Иностранном легионе: все команды повторяются дважды во избежание недоразумений. Когда я так делаю, Юи всегда недовольно хмурится, но я уже пару раз накололся, доверившись ее знанию английского, и теперь строго придерживаюсь системы контрольных повторов.

Она осталась с нами, когда мы потеряли дом. Не из верности добрым хозяевам, а по той простой причине, что ей больше некуда было податься. Юи обожает Люка, в этом смысле она образцовая au pair[1], а поскольку она плоская, как доска, и вообще напоминает чудом выжившую узницу Освенцима, ее присутствие в доме не представляет угрозы семейному благополучию. Однако Юи не говорит ни на каком языке, и это, конечно, огромный минус.

Ее родители были японцами, но детство она провела в Бразилии, потом какое-то время жила в Испании, Иордании, Южной Корее, Германии, а затем переехала в Лондон. Из верных источников я знаю, что она говорит по-японски на уровне двухлетнего ребенка, и это, возможно, ее сильнейший язык.

Юи пишет картины. Изображает свое влагалище на огромных холстах. Однажды мы с ней застряли в пробке, и за час ей почти удалось объяснять мне, в чем смысл. Я отнюдь не знаток изобразительного искусства, но даже мне ясно, что у нее нет способностей к живописи и рисунку. Одно время я думал свести ее с Милли, однако Милли считает, что живопись безнадежно устарела еще в позапрошлом веке, да и в Юи есть что-то такое, что буквально притягивает невезение, она просто ходячее несчастье.

Да, бывало, что мне не везло. Но иногда и везло. Эллен. Без жены я бы пропал. В один прекрасный субботний день я выходил из метро на станции «Виктория» и увидел на лестнице хорошенькую блондинку, пытавшуюся тащить по ступенькам тяжелый чемодан. Я был молод и рьян, я буквально взлетел вверх по лестнице с ее чемоданом. Я чуть не крутил его над головой, распевая йодлем, хотя примерно на середине пути мне пришло в голову, что надо бы чуть притормозить и придумать какую-нибудь остроумную фразу для начала знакомства. Я ничего не придумал. Я был сражен ее красотой.

– Спасибо. Может, вам стоит спросить у меня номер телефона? – Вот что сказала Эллен.

С ужасом думаю, что, окажись я на лестнице минутой раньше или минутой позже, не встретил бы будущую жену. Таких, как она, больше нет. Во всяком случае, я не встречал. Эта женщина знает меня, как облупленного, и все равно любит. Без нее я бы умер.

Это лучшее, что со мной произошло за всю жизнь. И оно совершенно никак от меня не зависело. Оно просто случилось. Словно птичка свернула тебе на голову. Небольшая поправка: словно бабочка села к тебе на рукав.

На втором свидании с Эллен я сказал себе: «Эта женщина станет моей женой». Потом я приметил весьма привлекательную брюнетку на другом конце бара и подумал: «Знаете что? Я мог бы выебать эту брюнетку, поставив раком на столе, а потом все равно бы женился на Эллен». Что позволено человеку? Что он сам себе позволяет?

Надо добавить, что на нашем третьем свидании Эллен встретила в баре какого-то шапочного знакомого и довольно сердечно с ним заговорила. Мне хотелось его убить. В прямом смысле слова. Мне хотелось кровавой бойни, упоительного насилия. Хотелось взять тяжеленный мачете и изрубить этого дятла в капусту. Если тебе не хочется убивать, это не настоящая любовь.

* * *

Я записался к врачу. Вот что меня поражает в нынешних медицинских учреждениях: администраторы, едва говорящие по-английски при полном отсутствии какой бы то ни было квалификации и получающие зарплату меньше, чем у кассиров в закусочных, обращаются с тобой по-хамски, а врачи, у которых есть высшее образование и высокооплачиваемая работа, притворяются вежливыми и любезными. По крайней мере, они ощутимо любезнее администраторов.

Администратор за стойкой в приемной не замечает меня минут пять, после чего все-таки удостаивает вопросительным взглядом. Какой-то латинос в синем костюме. Накинем юноше балл за старание (обычно администраторы в клиниках ходят либо в рекламных футболках, либо в растянутых кофтах из секонд-хенда), хотя костюм явно справлен для младшего брата, и парень носит его, не снимая, лет пять минимум. Даже, наверное, в нем спит.

– Я по записи.

Администратор молча показывает на компьютерный экран на стене, где нужно найти свою запись и взять талончик. В чем-то я даже сочувствую администраторам: им постоянно приходится сталкиваться с непроходимо тупыми или агрессивными гражданами.

Я говорю:

– Экран не работает.

Этот экран на стене отражает всю сущность нашего здравоохранения. Компьютерная регистрация, которая не работает. Я уж молчу о сенсорном экране. У меня нет медицинского образования, но даже мне ясно, что сенсорный экран в приемной врача – это плохая идея: задумайтесь о больных гриппом, о прокаженных, о ВИЧ-инфицированных, о носителях Helicobacter pylori, кишечной палочки, стрептококка и лекарственно-устойчивого туберкулеза. Они все отмечаются на экране. Плюс к тому, старикам и больным затруднительно читать инструкции, набранные микроскопическим шрифтом.

Мне здесь не нравится. Я уверен, что зря трачу время. Терапевтам не хочется с нами возиться. Если тебе меньше тридцатника – у тебя какой-то загадочный вирус, если больше тридцатника – возраст. Организм потихоньку изнашивается, а что вы хотите? Мне всегда приходилось ходить к врачу раза четыре, чтобы он убедился, что я действительно болен. Опять же напрасная трата времени: и их времени, и моего. Хотя я записался на этот прием три недели назад и мне было назначено точное время, меня маринуют в приемной еще минут сорок, и передо мной успевают пройти толпы каких-то суданцев и иракцев.

И вот меня все-таки вызывают. Свершилось.

Доктор мне незнаком. Давным-давно, в незапамятные времена, ты годами ходил к «своему» терапевту, который имел хоть какое-то представление о тебе и твоих болячках. В этой клинике, как ни придешь, каждый раз новый доктор. Лондон.

Доктор брызгает стул, предназначенный для пациентов, каким-то дезинфицирующим аэрозолем. Сразу ясно, что человек только что выпустился из медицинского колледжа. Вид у него удрученный, словно ему самому здесь не нравится. Добро пожаловать в жизнь, малыш.

– Как самочувствие? – интересуется он.

Каждый раз, когда я слышу этот вопрос от врачей, меня подмывает ответить: «Самочувствие хреновое. Иначе с чего бы я к вам приперся?»

– Нормально, спасибо.

– На что жалуетесь?

Я ничего не рассказывал жене, потому что она не поверит, решит, что я все выдумываю, и опять будет злиться. Друзья не раз мне говорили, что так поступают все жены: они никогда не поддержат тебя, и в этом, собственно, и заключается их поддержка. Если я буду лежать на земле в луже крови, Эллен посмотрит и скажет: «Хватит себя жалеть». Небольшая поправка, она скажет так: «Я тебе сообщу, когда ты заболеешь».

Недостаток сочувствия в Эллен усугубляется ее железным здоровьем. За последние десять лет она не болела ничем, кроме одной-единственной легкой простуды, за которую не извела даже пачки бумажных платков. Эллен не верит в болезни. Я видел суровых премьер-министров и афганских полевых командиров, сбегавших и прятавшихся от жен, потому что чем бы ты ни занимался весь день: поднимал экономику, продавал трости, добывал платину, воспевал красоту мира, правил мудро и справедливо, – в конце концов ты приходишь с работы домой, где ждет жена, которая знает, как побольнее тебя уязвить.

Хотя, если честно, в каком-то смысле нам даже нравятся эти придирки. Что за радость все утро валяться в постели, предаваясь блаженному безделью, если жена не начнет возмущаться, обзывая тебя ленивой свиньей? «В таком виде ты никуда не пойдешь». Чем не голос матери (для тех из нас, у кого была мать)? Придирки жены – они словно треск домашнего очага. Ласкают слух и дают утешение. До определенных пределов. Как и все остальное.

– Мне мерещится всякое, чего нет, – говорю я врачу.

Кажется, он недоволен.

– Мерещится всякое?

– Очень быстро, буквально на пару секунд, когда я просыпаюсь и открываю глаза, мне видятся вещи, которых нет.

– В смысле, тени в темноте?

Нет, придурок, не тени и не в темноте. Вещи как части материального мира, при свете дня. Прямо передо мной.

– Нет, я вижу их как наяву. Обычные вещи. Предметы домашнего обихода, – поясняю я, чтобы он не подумал, что мне видятся небесные города, семиглавые киты и другие безумные галлюцинации.

Теперь врач внимательно изучает мою медицинскую карту, нет ли там записей, что я симулянт и притворщик. Он беспокоится, что ему, вероятно, придется заняться делом. Исполнить свои прямые обязанности. Жаль, мне негде взять справку для подтверждения, что я вовсе не ипохондрик, что мне не нужен больничный и что мне есть чем заняться, кроме хождения по врачам. Нет, я пришел потому, что со мной происходит какая-то странность.

– Предметы домашнего обихода?

– Да. Мусорная корзина. Или стул. Они возникают посреди комнаты и сразу же исчезают.

Про стул я соврал. Всегда появляется только мусорная корзина. Но если тебе постоянно мерещится только корзина для мусора и ничего больше, это как-то уже совсем странно. Я моргаю или пытаюсь к ней прикоснуться, и она исчезает. На самом деле все это уныло и безотрадно. Если уж ты сподобился узреть галлюцинации, то почему не космические корабли или жирафов на парашютах?

Врач неохотно проводит осмотр. Как хороший шаман, потрясающий мешком с костями, он берет медицинский фонарик, чтобы проверить глазное дно. У всякого доктора есть стетоскоп или фонарик, чтобы сразу было понятно: перед тобой настоящий врач, с настоящим медицинскими инструментами, и он действительно что-то делает, а не просто сидит на жопе.

– У вас вроде бы все в порядке. – Он снова садится за стол и выносит авторитетное заключение: – Ваши видения – это обычные гипнагогические галлюцинации. Вам кажется, что вы проснулись, но вы еще спите и видите сны.

Все понятно, обычные отговорки. Лишь бы скорее избавиться от докучливого пациента. Почему врачи никогда не слушают, что им говорят? Я точно знаю, что это не сны. Я еще в состоянии отличить сон от яви. Да, иногда снятся такие сны, в которых все происходит словно наяву, ты драишь ванну, пытаясь оттереть намертво въевшееся пятно, но потом просыпаешься. Собственно, так и становится ясно, что это был сон.

Он пишет мне на бумажке: «Гипнагогические галлюцинации». Похоже, сегодня я не получу свои два аспирина.

– Можете посмотреть в интернете, что это такое.

Я думал, врачи недолюбливают интернет: пациенты выискивают симптомы, изучают лекарства и побочные действия, а потом еще имеют наглость задавать вопросы.

Я говорю:

– Спасибо.

Нет смысла высказывать все, что я думаю. Если видения будут продолжаться, я приду сюда снова. У меня нет денег на частную клинику.

Дома я первым делом ищу в интернете «гипнагогические галлюцинации» и, перепрыгивая по ссылкам с одного медицинского сайта на другой, наконец набредаю на то, что нужно.

Синдром Шарля Бонне. Расстройство зрения, при котором человеку видятся галлюцинации. Как правило, совершенно обычные, повседневные вещи или люди, причем что интересно: люди всегда незнакомые. Кто-то считает, что именно этим синдромом объясняется явление призраков. А поскольку фигуры в видениях часто бывают миниатюрными, то еще и лепреконов, эльфов, фей, пикси и других мифических коротышек.

Этот синдром обычно встречается у людей, теряющих зрение (мозгу приходится импровизировать, чтобы заполнить пробелы). Но не только у них. Разумеется, многие страдающие этим недугом не сообщают врачам о своих странных видениях, опасаясь, что их сочтут сумасшедшими или отправят на дополнительное обследование, которое выявит опухоль мозга. Я и сам в первые несколько раз игнорировал мусорную корзину.

Уже вечереет, день пролетел незаметно. С изобретением интернета у нас появился практически неограниченный доступ к информации, знаниям и всякому хламу. Безусловно, он изрядно облегчил мне работу, но, что характерно, никто не стремится за эту работу платить.

В детстве я фантазировал, как захожу в большой магазин грампластинок на Оксфорд-стрит, набираю целую тележку нужных мне записей и удираю, не заплатив. И, по сути, теперь у меня есть такая возможность. Я могу накачать себе дюжину записей Бетховена, и это займет меньше времени, чем прогулка до ближайшего магазина; могу, сидя дома, смотреть свой любимый фильм в арабском дубляже. Но то же самое могут и все остальные. Абсолютно бесплатно. Это к вопросу о «надо быть осторожнее со своими желаниями». В интернете есть все и задаром, что не может не радовать творческого человека, но творческому человеку приходится попотеть, чтобы честным трудом заработать хоть что-то.

Может быть, предложить Джо’ну документалку о синдроме Бонне? Насколько ему приглянется такая тема? Без спецэффектов, наверное, не прокатит. Очень интересно, но зритель вряд ли сочтет увлекательным путаные объяснения старых пердунов, как они наблюдают у себя в гостиной племя охотников за головами, жарящих на кострах сэндвичи с сыром. Для архива сойдет, но не для безотлагательного эфира, если только мы не затеем сериал о пожилых людях и их проблемах.

Сегодня солнечно и довольно тепло, я решаю устроить пробежку вдоль Темзы. Лондон: здесь грабят и убивают людей с пятидесятого года до нашей эры.

В этой части Воксхолла почти безлюдно, туристы только еще начинают роиться на площади у Вестминстерского дворца. С удивлением понимаю, что чувствую себя хорошо. Небольшая поправка: я себя чувствую великолепно, и умри все живое.

В детстве я был убежден, что, когда вырасту и добьюсь оглушительного успеха, я стану выходить на пробежки вдоль Темзы исключительно по той причине, что буду жить в собственном особняке в центре города. Хотя в мечтах мне всегда представлялось, что я буду бегать на северном берегу. Как уроженцу Южного Лондона, мне не очень приятно это признавать, но все деньги и плюшки сосредоточены уж никак не на нашей стороне реки. Мы жестче характером, и наши преступники всяко поинтереснее – а ведь стольких еще не поймали, – но настоящие деньги всегда крутились на другом берегу. Если уж красть, то с размахом.

Хотя все меняется. Еще лет двадцать назад Воксхолл обладал очарованием заброшенной автостоянки, где работали единственный индийский ресторан – кстати, паршивый – и одинокий бар для транссексуалов. Теперь здесь находится штаб-квартира МИ-6[2], открылись гей-сауны и элитные клубы для любителей садомазо, а также несколько очень приличных дешевых едален. Американцы строят у нас новое здание посольства. Воксхолл всегда будет дырой, странной помесью автострады с железнодорожным вокзалом, но он потихоньку становится модной дырой.

Изредка ты получаешь, что хочешь, но это всегда происходит не так, как тебе представлялось, потому что ты не учел всех деталей, когда формулировал свое желание, или просто потому, что Дозволитель такого не дозволяет.

Я совершаю пробежку вдоль Темзы вовсе не потому, что вдруг сделался большим боссом, а потому, что живу в чужом доме в пяти минутах ходьбы от набережной. Я телережиссер, но я стал режиссером в такое время, когда быть режиссером на телевидении с точки зрения оплаты труда столь же заманчиво и перспективно, как расставлять товары на полках в супермаркете. «В молодости ты стремишься покорить мир. И это правильно. Так и должно быть, – частенько говаривал Херби. – Но мир тебе не покорится, а если даже и покорится… Ну, правишь ты миром, и что с того?»

Загрузка...