Как сражалась революция. Том 1. 1917–1918 гг.

Введение

Приступая к своему труду, автор невольно остановился в смущении перед обширностью и сложностью той исторической перспективы, охватить всё величие которой едва ли по силам перу одного человека. Поэтому автор далёк от претензий на исчерпывающую полноту своего труда. Он охотно сознаёт, что рамки его труда являются слишком узкими и недостаточными для описания того великого исторического катаклизма, который захватил собою ⅙ часть суши и отзвуки которого потрясли собою весь мир.

Свою работу автор рассматривает как попытку связать в единое целое те факты и эпизоды гражданской войны в России, которые, будучи известны большинству современников как факты пережитого ими «сегодня», для ближайшего поколения явятся уже историческим «вчера».

Учитывая это обстоятельство, нам представляется уместным теперь же установить наиболее выдающиеся моменты эпохи гражданской войны, рассмотреть эти моменты в их взаимодействии, связи и зависимости от тех движущих сил, которые в конечном итоге определяли собою то или иное течение гражданской войны и её результаты.

Таким образом, мы приходим к заключению о необходимости рассматривать военную сторону событий гражданской войны на базе тех социально-экономических условий, которые определяли собою группировку и динамику внутренних сил революции и контрреволюции.

Отсюда возникает для военного историка неизбежность остановиться на политико-социальном анализе сил обеих сторон, определявших основные линии их политики и стратегии.

Поскольку Октябрьская революция была революцией, эвентуальные цели которой не ограничивались пределами одной бывшей империи, явилось не менее существенно необходимым разобраться в значении для судеб нашей гражданской войны факторов внешнего политического окружения РСФСР и той роли, которую для обеих сторон играл процесс выявления предвестников общей революции в странах Европы.

Только в рамках внешней и внутренней политической обстановки, рассмотренной под этим углом зрения, можно, на наш взгляд, получить правильное представление о стратегии обеих сторон, которая в войне гражданской так полно отражала на себе влияние факторов политического порядка, как ни в какой иной войне.

Вместе с тем вовлечение в процесс войны всего народа в целом определило собою тот «абсолютный» характер гражданской войны, когда все слои населения, все классы общества были волею истории поставлены по ту или другую сторону баррикад.

Последнее обстоятельство является одним из наиболее характерных признаков, отличающих гражданскую войну от войн империалистического порядка. А если это так, то для полного уяснения обстановки явилось существенно необходимым остановиться на роли и работе партий, игравших или пытавшихся играть ту или другую роль в политической борьбе.

Таковы были основные предпосылки, которыми руководствовался автор в замысле своей работы.

Он полагал, что величественная эпопея гражданской войны является результатом творчества не отдельных лиц или группировок, а творчеством классового коллектива, впервые вышедшего на историческую арену в качестве самостоятельного фактора, руководимого его авангардом в лице РКП.

Только при таком подходе к рассмотрению последующих событий мы можем сохранить правильность исторической оценки всего многообразия явлений минувшей гражданской войны и правильно определить место отдельных личностей в ходе этой войны.

Вот почему труд автора имеет несколько своеобразную планировку, отличающую его от прочих военно-исторических трудов. Поскольку основной задачей автора явилось выявление работы движущих сил революции в различные периоды гражданской войны, автор был склонен рассматривать генезис гражданской войны, относя к нему первую борьбу с Украиной и Доном зимою 1917/18 г. как естественное продолжение того революционного процесса, который передал в руки пролетариата власть в обеих революционных столицах, Петрограде и Москве, в октябрьские дни 1917 г.[13]

Исходя из этого, автор в оценке событий этого периода пользуется не лекалом общестратегических положений, а тем критерием, который для стратегии и тактики революции дали в своей теории великие вожди пролетариата.

Сгущение борющихся сил обеих сторон, вовлечение стихийного движения масс в определённое организационное русло и уплотнение этих сил на территории переводят гражданскую войну в новый фазис, приближающий её по формам к регулярной войне, со всеми вытекающими отсюда требованиями к управлению и командованию и с выявлением большого относительного значения этих последних.

Поэтому здесь уместна оценка их действий под углом зрения того критерия, который мы вообще применяем при оценке всех военных операций.

На наш взгляд, поворотным моментом, определившим собою начало этого нового фазиса гражданской войны, явилось выступление чехословацкого корпуса[14] в конце мая — июне 1918 г., положившее собою начало возникновению правильных фронтов гражданской войны и последовательному приближению методов её ведения к методам действий больших организованных армий[15].

Германская революция в ноябре 1918 г.[16] не отразилась на характере ведения войны и её формах, но, вызвав коренную перегруппировку в факторах внешнего политического окружения РСФСР, она переместила центр тяжести стратегических сил на различных её театрах и дала ряд новых обширных перспектив политике, сделав возможной попытку ставки на мировую революцию, что, в свою очередь, определило руководящую линию поведения советской стратегии. Это был опять тот момент, когда к оценке действий советской стратегии нельзя применить один только критерий — стратегическую догму, но нужно подойти и с точки зрения теории развития революции[17].

Поскольку ноябрьская революция в Германии определила собою новые пути для советской стратегии, мы сочли её следующим поворотным моментом в ходе нашей гражданской войны, и, наконец, третьим таким моментом, знаменовавшим собою её фактический конец в пределах России, мы считаем ликвидацию армий Колчака и Деникина, т.е. декабрь 1919 г. — февраль 1920 г.

Следующий период — до конца 1920 г. — являет нам уже картину классовой войны, впервые ведённой в международном масштабе между РСФСР и белопанской Польшей, почему мы её и оставляем вне рамок настоящего труда.

Врангелевская авантюра, хотя и осуществляемая осколками внутренней контрреволюции, идеологически питается надеждами не на себя, а на успехи белых польских армий, оперативно тяготеет к ним, но, поскольку она осуществляется силами внутренней контрреволюции, она также рассматривается нами как одно из следствий внутренней гражданской войны.

Наконец, отдельные контрреволюционные выступления на окраинах, как-то: в Сибири, Туркестане и пр., и волна бандитизма в некоторых внутренних областях РСФСР являются естественными отголосками бури гражданской войны, последними бурными всплесками укладывающейся в берега советского строительства стихии.

Исходя из этих намечающихся при углублении в изучение недавно минувших событий, поворотных моментов, мы нашу работу предполагаем разбить на три тома[18].

Первый том, ныне предлагаемый вниманию читателя, охватывает собою очерк внешней и внутренней политической обстановки, краткий обзор театров и организации вооружённых сил обеих сторон и описание событий на различных фронтах гражданской войны, начиная от первой борьбы Советской власти с украинской радой и контрреволюционным Доном до германской революции в ноябре 1918 г.

Второй том должен охватить эпоху гражданской войны от германской революции до ликвидации всех фронтов гражданской войны, т.е. примерно с конца ноября 1918 г. до ликвидации Врангелевской армии.

Литература, относящаяся к нашей гражданской войне, в настоящее время уже достаточно обширна. В своём большинстве она носит мемуаристический характер, со всеми вытекающими отсюда последствиями. В отношении количественном и объёмном преимущество пока принадлежит белым зарубежным изданиям в силу весьма понятных причин: творцы новой жизни не имеют ещё времени и возможности с исчерпывающей полнотой передать бумаге свои опыты и переживания.

Знакомство с белой литературой необходимо, поскольку из неё приходится черпать многие факты и подробности, особенно бытового порядка, бывшие нам малоизвестными или недостаточно освещённые; она же помогает проверке хронологии тех или иных событий, так сказать, обратной засечкой, так как, надо правду сказать, в хронологии событий гражданской войны у нас часто встречаются погрешности, а кроме того, она даёт представление о внутренних взаимоотношениях в стане белых.

Отбрасывая в сторону произведения памфлетического характера, не имеющие, конечно, никакой исторической ценности, мы наиболее полно использовали, главным образом для уяснения фактической стороны дела, труды Гинса «Сибирь, союзники и Колчак» (пекинское издание 1921 г.), III том труда генерала А.И. Деникина «Очерки русской смуты», К.Н. Соколова «Правление генерала Деникина», а также том II «Воспоминаний» генерала Лукомского, благодаря более историческому подходу их авторов к изложению описываемых событий, а также достаточному количеству документальных приложений[19].

Прочие белые источники использованы нами главным образом для извлечения из них штрихов бытового порядка, для характеристики режима белых правительств и их внешней и внутренней политики.

Из нашей современной литературы мы широко воспользовались работами В.А. Антонова-Овсеенко «Записки о гражданской войне» и Л.Д. Троцкого «Как вооружалась революция», главным образом для справок и ссылок фактического порядка; немалую пользу нам принесли также военно-исторические сборники ВНО при Военной академии. Главными же источниками при описании действий красной стороны нам послужили архивные документы и материалы и виде рукописных статей, дневников и пр.

Список тех и других источников, послуживших нам при разработке первого тома, приводится нами в приложении к настоящему тому.

Ценность всякого военно-исторического исследования значительно зависит от наглядности и изобразительности его картографических приложений.

В этом отношении автор считает себя особенно счастливым, так как иллюстрировать его труд соответствующими схемами любезно согласился А.Н. де-Лазари, пользующийся заслуженною известностью в области графического изображения мысли. Автор пользуется случаем принести искреннюю признательность тов. Я.А. Яковлеву, Р.А. Муклевичу и Н.Н. Попову, которые чрезвычайно тепло и отзывчиво отнеслись к замыслу автора, поддержали его в его начинаниях и, не жалея собственного времени, весьма много помогли ему своими ценными указаниями при проработке некоторых глав этого труда.

Глава I Внешняя политическая обстановка

Октябрьская революция, выведя Россию из числа действующих факторов империалистической войны, поставила её в совершенно новые взаимоотношения с великими мировыми державами; она же определила и новые цели каждой из них по отношению к новой, Советской России.

Нам предстоит определить роль и отношения великих держав к Советской России в течение всего периода гражданской войны; то и другое не являлось неизменным и постоянным в течение всего её продолжения, равным образом группировки держав, их взаимоотношения, цели и степень активного участия в судьбах русской революции зависели от многих причин внешнего и внутреннего порядка в каждой из держав, поэтому наше изложение было бы очень сложно, если бы мы не установили заранее определённых характерных моментов для всего периода гражданской войны и соответствующих им группировок держав.

После этого мы постараемся проследить роль и влияние на ход гражданской войны либо отдельных группировок держав, если цели их совпадали, либо каждой из них в отдельности, если их политика диктовалась различными мотивами.

Подходя к нашему изложению под этим углом зрения, мы должны признать, что конец империалистической войны явился тем переломным моментом во внешней политической обстановке для СССР, который определил собою, с одной стороны, крупные перегруппировки во внешнем политическом окружении союза, низвёл к нулю роль таких могущественных внешних политических факторов, как державы серединного союза, а с другой стороны, развязал руки державам Антанты в смысле их более широкого активного участия в делах русской революции.

Поэтому естественно будет рассмотреть роль и значение для нашей гражданской войны держав центрального и антантовского блока от начала Октябрьской революции и до конца мировой войны и от этого момента до тех пор, пока не выявились окончательные результаты гражданской войны.

Брестский мир застал Советскую Россию в состоянии величайшей военной слабости лицом к лицу с державами серединного союза, первенствующая роль в котором принадлежала Германии.

Условия этого мира, настолько тяжёлые, что его нельзя было иначе и рассматривать, как «временную передышку», кроме невыгод для Советской России чисто материального порядка создавали крайне невыгодную обстановку для развития и закрепления революции на Украине и на юге России. Вынужденное, в силу условий этого мира, отказаться от активной поддержки слабого и ещё не окрепшего в борьбе украинского советского правительства, русское советское правительство должно было предоставить его своим собственным слабым силам в борьбе с волной германской оккупации, и последняя в начале мая 1918 г. докатилась до пределов Донской области[21], дав возможность разгореться тлевшему там пламени восстания.

Таким образом, германская оккупация не только положила временный предел распространению пролетарской революции в пространстве, но прямо и косвенно содействовала образованию плацдармов, на которых начали организовываться и крепнуть силы контрреволюции, поскольку влияние германской вооружённой силы сказывалось в известной мере и за пределами оккупационной зоны.

Контрреволюционный Дон извлёк для себя гораздо больше пользы от соседства с германской оккупационной зоной, чем Украина, захваченная ею. В интересы немцев не входило, очевидно, создание сильной Украины, которая впоследствии могла бы предъявить свои требования и протестовать против беззастенчивой экономической эксплуатации, согласно условиям мира, заключенного германцами с Центральной радой. Кроме того, окрепнув, Украина могла искать опору в Австро-Венгрии и даже стремиться к унии с нею, что тоже не улыбалось немцам. Поэтому они препятствовали под благовидными предлогами формированию украинской вооружённой силы, но поощряли контрреволюционные антиукраинские организации, формировавшие на территории Украины вооружённые отряды под различными лозунгами для действий вне территории Украины. Несомненно, здесь действовал и другой момент. Антиукраинекие части состояли из офицеров — элемента вполне надёжного. Для создания же частей украинской армии приходилось в первую голову мобилизовывать крестьянство. Это было опасно.

Иначе обстояло дело с Доном. Провозгласив лозунги, хотя и временной, самостоятельности[22], Дон в лице своего атамана Краснова, выбранного на этот пост весною 1918 г., явно склонялся к германофильской ориентации, что нашло официальное подтверждение в виде известного письма атамана Краснова императору Вильгельму летом 1918 г., где первый, прося о признании самостоятельного Дона, обещал своё вооружённое содействие германцам на случай, если бы державам Антанты удалось образовать новый восточный фронт против германцев на территории России[23]. Слишком ничтожная по размерам и по количеству населения, чтобы когда-либо явиться серьёзным противником Германии, Донская область, в условиях связанности главной массы германских сил войной на Западе, могла явиться временным выгодным попутчиком, почему германцы, особенно в лице своего военного командования, оказали ей своё покровительство, выразившееся главным образом в материальной помощи, а иногда и вооружённой поддержке. Поскольку Добровольческая армия[24] в лице своих руководителей, генералов Алексеева и Деникина[25], заявляла о своей верности союзническим обязательствам и не признавала платформы Брестского мира, германцы в принципе относились к ней отрицательно, хотя, не находясь в непосредственном с ними соприкосновении, она использовала к выгоде для себя результаты германской оккупации, которая развязала ей руки для действий на Кубани. Кроме того, испытывая постоянную нужду в огнеприпасах, эта армия тайным образом получала их от Краснова, в свою очередь получавшего их от немцев.

Единственно, что могли сделать германцы, — это воспретить вербовку добровольцев на территории Украины для этой армии и начать формирование добровольческих отрядов германофильской окраски в виде Астраханской армии и Южной русской армии, которые впоследствии слились с Донской армией[26].

Идеологически враждебная большевизму, императорская Германия вынуждена была некоторое время мириться с существованием Советского правительства, поскольку его миролюбие, им неоднократно заявленное и доказанное, обеспечивало её от угрозы возникновения нового восточного фронта. Однако временная военная слабость Советской республики заставляла Германию опасаться возникновения нового театра войны на советской территории, вопреки даже желанию РСФСР.

Оценивая роль германской политики того времени в судьбах нашей гражданской войны по её действиям, можно прийти к заключению, что, идеологически более близкая контрреволюции, она стремилась к созданию такого положения вещей на территории бывшей Российской империи, чтобы отдельные части её и все силы, выявившиеся в ней в процессе развития революции, равно испытывали её влияние и, будучи взаимно враждебны, не могли образовать достаточно сильного объединения, безразлично — революционной или контрреволюционной окраски. Короче, эту политику можно характеризовать древней формулой римской политики «разделяй и властвуй».

Поскольку державы Антанты в силу географических условий и общей стратегической обстановки могли проявлять своё реальное влияние на ход нашей гражданской войны в этот период только на весьма ограниченной в пространстве и отдалённой периферии, как-то: в Архангельске и Владивостоке, блоку серединных держав, во главе с Германией, принадлежала роль важнейшего внешнего политического фактора в начале гражданской войны, и роль эта была неблагоприятна для революции.

Прочие участники серединной коалиции, в лице Австро-Венгрии и Турции, не вели самостоятельной политики по отношению к Советской России, и роль их в нашей гражданской войне явилась соподчинённой политике Германии. Одно время Турция пыталась проводить на Кавказе самостоятельную политику, но ей это не удалось.

Капитуляция серединных держав осенью 1918 г. в момент, когда грандиозный масштаб гражданской войны начал обрисовываться вполне ясно, вычеркнула их из ряда главнейших внешних факторов политической обстановки нашей гражданской войны. Только одна Германия, на этот раз соглашательская, некоторое время играет роль второстепенного действующего фактора; но теперь она преследует ограниченные в пространстве цели: сохранив своё влияние в Прибалтике при помощи корпуса фон дер Гольца, тем самым обеспечить свои восточные границы от грозящей им волны большевизма; наконец, летом 1919 г. под давлением держав Антанты, главным образом Англии, она окончательно выходит из числа внешних политических факторов нашей гражданской войны, отозвав корпус Гольца на родину.

Мы уже коснулись причин, замедливших во времени выступление держав Антанты в качестве крупного внешнего политического фактора, определившего собою до известной степени самый ход войны.

Значение этого фактора нарастало постепенно. Оно начало проявляться с самых отдалённых окраин нашего Союза, и Сибирь с её обширной территорией, а также беломорское побережье явились первыми плацдармами активных выступлений держав Антанты в роли непосредственных участников нашей гражданской войны. Эти выступления ещё предшествовали концу империалистической войны и имели свой период предвестников, на которых мы сейчас и остановимся.

Подобно тому как Германия в только что описанном периоде являлась полным выразителем политики всего блока серединных держав в отношении к Советской России, так и политика держав Антанты в указанное время не представляла сколько-нибудь выдающихся особенностей со стороны отдельных членов этой коалиции; разница интересов, а в связи с этим и способов действии, выявилась значительно позднее, почему первоначально мы рассмотрим политику держав Антанты в отношении к Советской России в общем и целом.

Октябрьская революция сильнее всего затронула и военные, и экономические интересы главным образом держав Антанты, и их отношении к ней сомневаться не приходилось, да и они нисколько не скрывали своих истинных к ней отношений.

Однако ещё несколько месяцев после Октябрьского переворота мы видим в пределах Советской России не только военные миссии держав Антанты, но и всё их дипломатическое представительство, несмотря на то что официально они отказались признать совершившийся переворот и новое правительство России; мало того, иностранные военные агенты принимают участие в обсуждении проектов организации Красной Армии и на этих совещаниях делают свои указания и замечания[27], а в Мурманске устанавливается даже деловое сотрудничество между тамошним Советом, английским адмиралом Кемпом и начальником маленького французского экспедиционного отряда в целях обеспечения Мурманской железной дороги от покушений германцев и белогвардейцев со стороны Финляндии[28].

Столь странное положение вещей объясняется двумя причинами: во-первых, надеждой держав Антанты до окончательного подписания Брестского мира на восстановление фронта против немцев на территории России, хотя бы и под советской фирмой, во-вторых, надеждами на свержение Советского правительства путём взрыва его изнутри, — надеждами, усиленно поддерживаемыми контрреволюционными буржуазными и соглашательскими кругами России, после того как оно сыграет свою роль в создании нового противогерманского фронта[29].

Ни то, ни другое не осуществилось. Советское правительство, согласившись на подписание Брестского мира, выгодного ему в качестве передышки, должно было сосредоточить всё своё внимание на укреплении власти и борьбе с организующейся контрреволюцией, вовсе не намереваясь в угоду Антанте бросаться в авантюру новой войны с Германией; силы же внутренней контрреволюции сами по себе оказались настолько слабы, что свержение Советского правительства путём внутреннего переворота им оказалось не по плечу. Таким образом, отношения Антанты к Советской России в течение первого полугодия 1918 г. носили двойственный и колеблющийся характер. Лишь к середине июня 1918 г. в странах Антанты началась открытая кампания в пользу интервенции[30], конечная цель которой выражалась в свержении Советского правительства.

Одновременно со своими официальными выступлениями начиная с весны 1918 г. державы Антанты при посредстве своих дипломатических и военных представителей начинают принимать активное участие в подготовке внутренних контрреволюционных взрывов на территории Советской России[31]; результаты этой работы сказываются в ряде вспышек контрреволюционного характера в начале июля 1918 г. в Ярославле[32], Муроме и некоторых других городах, — вспышек, быстро подавленных, однако, Советским правительством; одновременно назревает мысль и об активном вмешательстве во внутренние дела РСФСР и в более широком масштабе там, где Антанта располагает для этого возможностями и средствами. Возможности для активного вмешательства Антанты в дела РСФСР в этот период мировой войны представляют пока лишь порты нашего северного и дальневосточного побережий, и действительно, мы видим, что Владивосток, а затем Архангельск являются первыми жертвами антантовской оккупации, произведённой ею собственными своими силами и средствами. Бродящий по РСФСР чехословацкий корпус, обманутый ловко пущенным провокационным слухом, что его хотят выдать германцам, является прекрасным средством забросить семя интервенции и в самую середину Советского Союза, недоступную для иностранных эскадр; и действительно, он поднимает восстание в конце мая 1918 г., образовав собою остов будущего восточного фронта и получив значительные денежные средства от консулов Англии и Франции. Тогда же выясняется преимущественная заинтересованность Англии мурманским побережьем, а Франции — Сибирью.

Но ещё раньше этих событий в европейской части Советского Союза на путь активной интервенции на Дальнем Востоке вступила Япония, за которою впоследствии же выступили С.-А. Соединённые Штаты.

Этими странами руководили мотивы несколько иного порядка, чем прочими державами Антанты, почему их влияние на ход нашей гражданской войны носило иной характер, проявилось на определённо ограниченном пространстве, и их линия поведения шла часто вразрез с линией поведения остальных держав Антанты. Исходя из этого, отношение их к гражданской войне в России и их участие в этой войне должны быть рассмотрены особо.

Общим в политике обеих этих держав по отношению к Советской России было то, что активная борьба с революцией отнюдь не составляла главной цели их интервенции.

Япония, вопреки ожиданиям Франции и Англии и своей агитации в печати, вводя свои войска на территорию Дальнего Востока, руководствовалась интересами установления там своего преимущественного влияния, а не задачами борьбы с большевизмом во всероссийском масштабе; не в её целях было существование какой-либо сильной власти в пределах Сибири. Поэтому она покровительствовала лишь таким контрреволюционным образованиям на Дальнем Востоке, которые, не будучи сильны сами по себе, вместе с тем преследовали самостоятельные цели, шедшие часто вразрез с политикой центральной сибирской власти, хотя бы и белой. К числу таких образований относились войсковые формирования атамана Семёнова в Забайкалье и атамана Калмыкова в Уссурийском крае; некоторую помощь им оказывали и французы[33]. Действительно, в дальнейшем мы видим, что отряды Семёнова неоднократно нарушают приказания верховного правителя Колчака[34], и дело чуть не доходит до вооружённой борьбы между ними и войсками Колчака, которой не допускают японцы, беря Семёнова под своё покровительство. Впоследствии Япония помогала образованию целого ряда последующих дальневосточных экзотических правительств, например правительства Меркулова, никогда не пытаясь распространить своё влияние западнее Забайкалья.

Причиной активного выступления Америки в восточной Сибири было именно опасение роста там японского влияния[35], а кроме того, оно являлось уступкой президента Вильсона, противника интервенции, нажиму со стороны Франции и Англии[36].

Официальная американская декларация о целях интервенции от 5 августа 1918 г. начиналась следующими словами: «Военное вмешательство скорее принесёт России вред, нежели помощь в её тяжёлом положении». Поэтому американское правительство свою интервенцию объясняло следующими мотивами:

1) желанием оказать покровительство и помощь чехословакам против нападения на них бывших австрийских и германских военнопленных;

2) желанием сохранить в России военные склады, необходимые для её будущей армии;

3) желанием оказать русским помощь, которая может быть принята ими в организации их собственной самозащиты (под этим разумелась борьба с Германией).

Поэтому правительство Соединённых Штатов предлагало «правительству Японии отправить во Владивосток отряд из нескольких тысяч человек в целях совместной деятельности с американскими войсками»[37]. Последнее, впрочем, было сделано им и без этого приглашения ещё ранее, а именно 4 апреля, но в ограниченных размерах и с ограниченной целью якобы защиты своих подданных во Владивостоке.

Далее американское правительство заявляло, что оно не имеет в виду «произвести какое-либо территориальное изменение ни теперь, ни потом». Декларация Японии, последовавшая 6 августа, повторяла приблизительно те же мотивы, причём не был также упущен аргумент о помощи «доблестным чехословацким войскам»[38].

Ещё большим лицемерием отличались декларации Англии и Франции от 22 августа и 19 сентября 1918 г. Союзники утверждали, что единственным мотивом их интервенции являлось желание «помочь спастись от раздела и гибели, грозящих России от руки Германии, которая стремится поработить русский народ и использовать для себя его неисчислимые богатства»[39].

На самом же деле правительствами Антанты в их действиях руководили мотивы совершенно иного порядка.

Прежде всего, их беспокоила возможность для Германии использовать те многочисленные людские резервы в виде военнопленных, которые ещё пребывали на территории России, а также извлечь экономические выгоды из мира с ней[40].

В использовании экономических возможностей России союзники были заинтересованы не менее, чем германцы. Наконец, чехословацкие войска, а в дальнейшем и румыны, и поляки, и сербы интересовали их не сами по себе, а как человеческие ресурсы для возможного продолжения борьбы с Германией.

Восстановление на территории России правительства или правительств буржуазного или соглашательского типа открывало также благоприятные перспективы в отношении уплаты долгов, в чём особенно была заинтересована Франция.

Окончание мировой войны, т.е. осень 1918 г., начинает собою третий фазис во внешнем политическом окружении РСФСР.

С окончанием этой войны центр тяжести интервенции переместился из Азии в Европу и стал ближе, благодаря открытию Дарданелл, к жизненным центрам революции и контрреволюции. Вместе с тем в лице Германии исчез тот грозный для Антанты призрак, который объединял внешнюю политику Антанты и её боевые усилия.

С окончанием мировой войны каждое из государств, входивших и состав Антанты, стало прежде всего думать о собственных интересах. Это и послужило причиной той несогласованности в действиях и целях, которое с этого времени особенно заметно наблюдается у держав Антанты в русском вопросе. Эта несогласованность проявилась в полной мере позднее; пока же конец мировой войны способствовал выявлению двух главнейших внешних врагов русской революции, Англии и Франции, поскольку роль Америки и Японии в судьбах нашей гражданской войны с этого времени становится менее заметной, а лимитрофные государства находятся ещё в периоде своего образования.

Открытие Дарданелл даёт доступ политическому и военному влиянию Антанты в те области, где до сих пор безраздельно господствовала германская ориентация. Подобно тому как в начале Гражданской войны Украина по своему географическому положению и политическим устремлениям правящих партий первая явилась объектом германских оккупации и влияния, так и теперь она должна была первой пережить ломку ориентаций, совпавшую с внутренним сдвигом её политических сил, о чём мы будем говорить ниже, коснувшись здесь лишь в двух словах внутренних событий на Украине, поскольку это необходимо для уяснения себе первых политических ходов союзников в отношении Украины и юга России.

Конец мировой войны, почти совпавший во времени с революциями в Австро-Венгрии и Германии, развязал те внутренние разнородные силы на Украине, которые были придавлены гнётом мурманской оккупации. Социал-соглашательские и шовинистические элементы, группировавшиеся вокруг лозунгов самостийной, но демократической Украины, пытались возглавить революционное крестьянство, стремившееся к низвержению гетманской власти и начавшее открытую борьбу с гетманским правительством, при нейтралитете полуразложившихся в условиях оккупации германских войск. Гетманское правительство, не имевшее никакой точки опоры внутри страны, в надежде на поддержку Антанты поспешило переменить ориентацию и вступило в сношения с её представителями. Антанта, в лице своих представителей и прессы, усиленно муссировала слухи о размерах той помощи, которую она намеревалась оказать антисоветскому блоку.

Во второй половине ноября последовала декларация союзников, в которой они заявляли, что они вступают в Россию для поддержания порядка и освобождения её от «узурпаторов-большевиков». Как германцы, так и они являются не завоевателями, а защитниками права и порядка[41].

Вскоре на совещании, происходившем в Яссах[42] между русскими белогвардейскими общественными и политическими деятелями и послами Антанты при видном участии французского посланника в Румынии де Сент-Элера, были установлены следующие положения:

1) Державы Антанты содействуют созданию России в прежних границах, за исключением Польши и Финляндии. 2) Форма государственного строя союзниками не предрешается. Вопрос этот подлежит решению всероссийского Учредительного собрания, созванного путём новых выборов. 3) На Украине союзники согласны поддерживать власть, поддерживающую порядок, при условии отказа её от самостийной политики. 4) Для свержения большевиков державы Антанты решили создать единый фронт из всех возникших на территории России армий, поставив во главе их Добровольческую армию. 5) Очищение России от большевиков решено было производить одновременным нажимом с юга и севера. 6) Державы Согласия предполагают одновременно в ближайшие дни двинуть свои войска с Амура и Архангельска, одновременно произведя десантную операцию в некоторых пунктах Балтийского моря.

Вместе с тем в киевских политических кругах усиленно распространялись слухи, что командующий Добровольческой армией генерал Деникин назначается союзниками главнокомандующим всеми вооружёнными силами на территории России, действующими против большевиков.

Намечались базы для предстоящих операций союзников; таковыми должны были явиться Варна, Одесса и Новороссийск.

Вместе с тем продолжалось продвижение союзных войск к пределам РСФСР. Французские войска в количество двух дивизий под командою французского генерала Бертелло заняли линию Журжево — Бухарест.

Гетманское правительство ещё раньше в свою программу поспешило внести пункт о федерации с Россией[43].

Мы видим, что во всех этих событиях Франции принадлежит если не первенствующее, то во всяком случае весьма видное место. Так оно и было до весны 1919 г., когда в связи с неудачей французского десанта в районе Одессы, Херсона, Николаева, а также финансовых затруднений в кредитовании русских белогвардейских правительств начала намечаться другая линия политики Франции в русском вопросе.

Но прежде чем перейти к этой новой линии поведения Франции в деле борьбы с большевизмом и в русском вопросе, нам следует остановиться на одном моменте, весьма характерном для двойственной и колеблющейся политики держав Антанты в русском вопросе.

Ведя деятельные переговоры с представителями различных контрреволюционных направлений и правительств о способах и методах поддержки их и уже оказывая эту поддержку им материально и морально, фактически осуществив интервенцию на беломорском побережье и в Сибири, державы Антанты пожелали демонстрировать своё миролюбие перед лицом своих народных масс, пригласив на конференцию на Принцевых островах представителей всех правительств, образовавшихся на территории бывшей Российской империи, в том числе и Советского.

Истинные мотивы созыва этой конференции следует искать, конечно, не в официальных декларациях, а в невольных, быть может, признаниях выдающихся государственных и политических деятелей Антанты.

Ллойд-Джордж в палате общин, например, следующим образом излагал значение приглашения большевиков на Принцевы острова: 1) против России нельзя послать войска; 2) в России необходимо восстановить порядок[44].

Приглашение на конференцию ко всем правительствам, существовавшим на территории России, последовало 25 января 1919 г.[45] Это приглашение встретило единодушное отрицательное отношение со стороны всех контрреволюционных правительств на территории России. Представители контрреволюционных окраинных группировок в лице Чайковского и Сазонова[46] заявили от имени своих правительств об отказе от всяких переговоров с большевиками.

Буржуазное общественное мнение в лице своих органов печати и странах Антанты также высказывалось против примирительной линии поведения в отношении большевиков.

Консервативная английская газета «Таймс» писала, что «большевики должны быть уничтожены в пределах России»; другая газета, «Дейли телеграф», утверждала, что «никакая победа на Западе, как бы велика она ни была, не будет полной, если не будет сопровождаться освобождением и переустройством Великой России».

Наконец, в Америке сенатор Мак-Кемор заявил, что долг союзников и Соединённых Штатов требует немедленного отправления в Россию достаточного количества войск, для того чтобы разбить большевиков и дать возможность русскому народу образовать прочное правительство.

Эти заявления в достаточной мере характеризовали отношение очень влиятельных элементов буржуазии к пролетарской революции в России, и тем не менее буржуазные правительства Антанты не решались последовать советам воинствующей части буржуазии.

Причины этому явлению следует искать не в мотивах идеологического порядка. Победители в мировой войне чувствовали себя далеко не прочно во внутреннем отношении. Революционное брожение в странах серединных держав находило живой отклик в народных массах стран Антанты, утомлённых и разорённых 4-летней войной, все тяготы которой легли на их плечи. На Европу надвигался угрожающий призрак безработицы в связи с сокращением военной промышленности и предстоящей массовой демобилизацией. В связи с этими настроениями и общей усталостью от войны в войсках Антанты, особенно французских, господствовали демобилизационные настроения и наблюдались частичные революционные брожения, которые легко могли разрастись в серьёзное революционное движение при соприкосновении с живыми и энергичными возбудителями классовой идеологии в массах в лице красных советских войск. Австро-венгерская и германская оккупационные армии своим примером показали, что лозунги пролетарской революции находят живой отклик в солдатских массах вне зависимости от их национальности, и брожение на судах черноморской французской эскадры весною 1919 г., принявшее сразу классовый характер, показало, что эти настроения далеко не чужды армиям держав-победительниц[47].

Таким образом, вооружённая интервенция в условиях данной политической и экономической обстановки Европы являлась оружием обоюдоострым, а конференция давала возможность капиталистическим странам попытаться путём переговоров добиться от Советского правительства удовлетворения хотя бы части своих экономических претензий к России.

Соглашаясь принять участие в конференции на Принцевых островах, Советское правительство отдавало себе ясный отчёт в её истинных мотивах. Охраняя жизненные интересы широких рабочих и крестьянских масс, представителем которых оно являлось, Советское правительство склонно было отнестись к этой конференции так же, как оно в своё время отнеслось к Брестскому миру. Выяснение экономических претензий Антанты к Советской России и хотя бы частичное их удовлетворение могло дать Советскому правительству необходимую передышку для устройства внутренних дел Советской страны, а главное, избавить её от излишних кровавых жертв.

Антанта не приняла предложения Советского правительства непосредственно мирно договориться об условиях дальнейшего совместного существования, и гражданская война продолжалась.

С момента неудачи проекта конференции на Принцевых островах начинает постепенно выявляться новая точка зрения французского правительства на русские дела. Эта точка зрения нашла вскоре законченное выражение в известном проекте тогдашнего главы французского правительства Клемансо о создании системы буферных государств между Советской Россией и прочими странами Европы. Подготовка общественного мнения к этому проекту началась в момент переговоров о конференции на Принцевых островах.

Французский министр иностранных дел Пишон заявлял, что союзники пришли к полному соглашению по русскому вопросу, а бывший посол в России Нуланс пояснял, что союзной миссии в Польше, председателем которой он состоит, удастся примирить поляков, чехов, украинцев и германцев и соединить их для совместной борьбы с большевиками.

Окончательное оформление эта мысль получила в начале апреля 1919 г., когда 4 апреля помощник статс-секретаря по иностранным делам Амбари заявил в палате депутатов, что французское правительство, не намереваясь совершать экспедицию в Россию, решило оказывать действительную помощь против большевиков нациям, находящимся в соседстве с Германией. «Французское правительство, — говорил Амбари далее, — будет помогать им доставкою оружия, денег, обмундирования, экипировки и продовольствия всякого рода»[48].

Эта новая линия политики нашла фактическое выражение во всех последующих действиях Франции в продолжение нашей гражданской войны[49].

Прежде всего, именно в момент объявления этой новой линии поведения во французской палате депутатов Франция спешно отозвала свои войска, оккупировавшие Одессу, Николаев и Херсон с зимы 1918 г.

Вскоре последовал уход французских войск с беломорского побережья; только французский флот принимал ещё участие в блокаде берегов РСФСР, но и он в сентябре 1919 г. покинул Чёрное море, вошедшее с тех пор целиком в сферу английского влияния[50].

Таким образом, начиная с весны 1919 г. Франция центр тяжести своего активного участия в борьбе с большевизмом переносит на укрепление и усиление в военном отношении вновь возникающих лимитрофных государств, главным образом Польши.

Дальнейший ход событий гражданской войны показал, что эта политика Франции причинила Советской России наибольший реальный вред. Подняв на ноги в военном отношении белую Польшу, Франция тем самым содействовала продолжению гражданской войны ещё на год; но результаты этой политики сказались лишь постепенно, а именно к началу 1920 г., когда белая Польша выступила как отдельно действующий внешний активный фактор европейской контрреволюции.

Поскольку внешняя политика этого наиболее могущественного в военном отношении из лимитрофных государств находилась в тесной зависимости от политики Франции и руководилась ею в значительной мере, уместно будет здесь же остановиться на роли и значении белой Польши в судьбах гражданской войны в России.

Кроме интересов Франции белая Польша в своей активной борьбе с Советской Россией преследовала и собственные, близкие ей интересы. Не входя в анализ и изложение причин, выдвинувших ко власти в Польше буржуазно-шовинистическое правительство, во главе которого стал Йосиф Пилсудский, отметим только, что целью этого правительства во внешней политике явилось стремление к распространению на восток до пределов Польши 1772 г., что отдавало в руки белой Польши Литву, Белоруссию и значительную часть Украины с населением, чуждым Польше по национальности и политически тяготевшим к очагу великой пролетарской революции. Это распространение на восток должно было неминуемо привести и привело белую Польшу к вооружённому столкновению с Советской Россией, а тем самым и с большевизмом, что вполне отвечало интересам Франции. Поэтому последняя, несмотря на свои торжественные заявления о стремлении к сохранению целости и единства России, благосклонно взирала на территориальные расширения Польши на востоке.

Занимая обширный участок сухопутного контрреволюционного фронта, белая Польша действовала на нём изолированно, вне связи с действиями прилегающих к ней участков, занятых силами прочих контрреволюционных образований, а иногда и вопреки их интересам. Это, конечно, являлось весьма выгодным обстоятельством для советской стратегии. В летний период 1919 г. наиболее мощной контрреволюционной силой, с которой могла бы войти в связь и действовать совместно польская армия, являлась Добровольческо-Кубанско-Донская армия, возглавляемая генералом Деникиным.

Однако, опасаясь невыгодных для себя последствий восстановления «единой неделимой» России в случае победы деникинской армии, Польша сочла себя вынужденной воздержаться от активного содействия ей. Советские войска разгромили Деникина при нейтралитете польской армии.

Румыния, не являясь вассалом Франции в такой мере, как белая Польша, всё же находилась в орбите французской политики; интересы последней и её собственные определяли её враждебное отношение к Советской России. Однако в ходе русской гражданской войны она явилась несравненно менее активным фактором, чем Польша.

Широко провозглашаемые белыми правительствами России лозунги «единой и неделимой» России заставляли Румынию опасаться за судьбу захваченной ею Бессарабии в случае полного торжества контрреволюции в России. Кроме того, непомерно раздувавшаяся от территориальных приобретений после окончания мировой войны Румыния с трудом переваривала свои вновь присоединённые окраинные области, с ненавистью относившиеся к её гнёту.

Роль Румынии в гражданской войне в России выразилась поэтому во враждебном нейтралитете по отношению к Советской России. Её активная помощь контрреволюции носила весьма ограниченные размеры и выражалась главным образом в оказании временного приюта тем контрреволюционным организациям и вооружённым силам, которые выбрасывались на её территорию мощными ударами советских войск.

Таким образом, к весне 1919 г. частичные изменения в отношениях держав Антанты к русским делам выдвинули Англию на первое место в ряде держав-покровительниц русской контрреволюции. Официальный руководитель тогдашней внешней английской политики Ллойд-Джордж и ещё более военный министр Черчилль являлись ярыми сторонниками активной интервенции. Английские десанты продолжали вести активную борьбу с советскими войсками на беломорском побережье, английское обмундирование, снаряжение, огнеприпасы и вооружение обильной струёй лились в базы Добровольческой армии. Английские эскадры продолжали блокаду берегов РСФСР и, где только было возможно, содействовали операциям белогвардейцев на суше.

Однако в процессе назревании кризиса гражданской войны начала меняться точка зрения у руководителей английской политики на их участие в русских делах. Этой перемене содействовали причини внутреннего и внешнего порядка. С одной стороны, английское буржуазное правительство начинало всё сильнее ощущать на себе давление английской рабочей партии, которая выступала как самостоятельный политический фактор с определённой политической программой, одним из основных требований которой было невмешательство в русские дела; с другой стороны, сторонники активной интервенции да и сам Ллойд-Джордж были обескуражены неудачами русских белогвардейцев в Сибири и Прибалтике.

Уже в августе 1919 г. английская печать всех оттенков била тревогу по поводу положения английских войск на севере России. Английские газеты, в виду невозможности ожидать помощи со стороны других держав и отказа Финляндии от активных действий на севере, считали в качестве единственного выхода из положении вывод английских войск с беломорского побережья.

И действительно, последовательная эвакуация английских войск с севера России началась уже в сентябре 1919 г.[51]

Неудачи армий Деникина и Юденича[52] осенью 1919 г. вызвали следующее заявление Ллойд-Джорджа: «Я считаю, что большевизм не может быть поражён мечом и что в конце концов придётся принять другие меры для заключения мира с Россией»[53].

18 ноября 1919 г. на заседании палаты общин Ллойд-Джордж заявлял, что английское правительство не в состоянии до бесконечности финансировать русские белые правительства, и изъявил намерение созвать международную конференцию для разбора русского дела[54].

Эти новые тенденции английской внешней политики окончательно оформились к весне 1920 г., когда английское правительство сделало первые непосредственные шаги к установлению деловых отношений с Советским правительством.

Мелкие государства, возникшие на окраинах бывшей Российской империи, в лице Финляндии, Эстонии, Латвии, будучи политическими врагами Советского государства, были слишком слабы сами по себе, чтобы вести по отношению к нему самостоятельную враждебную политику. Блокирование их с российской контрреволюцией на платформе совместной борьбы с Советской властью исключалось вследствие упорного нежелания первой признать какие-либо права их на самостоятельное существование в дальнейшем, в то время как одним из основных моментов внешней политики Советского правительства являлось признание права на самостоятельное существование окраинных народов России.

Немаловажную роль играла экономическая заинтересованность лимитрофных государств в мире с Советской Россией, и, кроме того, в их народных массах были крайне непопулярны идеи войны с Советской властью.

Лишь под влиянием настояний Антанты эти государства тянули вооружённую борьбу с Советской Россией и оказывали вынужденное гостеприимство белогвардейским отрядам на своей территории. Таков был, например, противоестественный симбиоз Северо-Западной армии Юденича, открыто не признававшего самостоятельности Эстонии, с её армией в течение лета и осени 1919 г.

Приморское положение этих государств ставило их внешнюю политику в тесную зависимость от Англии. Отказ последней от активного вмешательства в русские внутренние дела позволил этим государствам уклониться от прямого участия в русской гражданской войне, причём и раньше оно носило больше характер активной обороны в непосредственной близости собственных границ; 2 февраля 1920 г. Эстония заключила мир с Советской Россией; 11 августа 1920 г. и 14 октября того же года мир с Советской Россией заключили Латвия и Финляндия[55].

Отрицательное влияние держав Антанты на ход гражданской войны в России по отношению к советской стороне сказалось не только в той военной и материальной поддержке, которую белые правительства получали от них. Не менее важным фактором, содействовавшим внутреннему укреплению сил контрреволюции, являлось то влияние, которое оказали державы Антанты на установление единоначалия в стане контрреволюции, что, конечно, отразилось прежде всего на ходе военных операций белых армий.

Внутренние взаимоотношения в стане контрреволюции нами будут рассмотрены в подробностях в дальнейшем. Здесь же укажем на то обстоятельство, что к моменту конца мировой войны, когда у союзников окончательно развязались руки для вмешательства во внутренние дела России, в стане контрреволюции не было достаточной согласованности действий. Местничество многочисленных правительств, их взаимные препирательства и нежелание подчинить интересы частные интересам общим прежде всего отражались в невыгодную сторону на руководстве боевыми операциями.

На юге России донской атаман Краснов враждовал с генералом Деникиным; в Сибири и в Поволжье ряд местных областных правительств действовал на началах полной автономности не только по внутреннем, но и в военном отношениях.

Первой задачей политики Антанты в этом отношении явилось стремление установить большее единство в управлении, что в дальнейшем фактически и выразилось в установлении генеральских диктатур: в Сибири — адмирала Колчака, на юге России — генерала Деникина, в Прибалтике — генерала Юденича и на севере России — генерала Миллера. Все эти местные диктаторы, под влиянием поощрений Антанты, признали над собою власть, правда, только номинально, «верховного правителя России» — адмирала Колчака незадолго до его окончательного падения.

Результаты этой политики впервые сказались в Сибири. Чтобы водворить там политическое и военное единоначалие, пришлось инсценировать переворот в ноябре 1918 г., опиравшийся на прибывший в Омск английский отряд полковника Уорда[56], после чего вся совокупность власти перешла в руки адмирала Колчака.

Краснов подчинился Деникину под влиянием угроз союзников и отказе от всякой помощи чем бы то ни было до установления единого военного командования. 26 декабря 1918 г. Краснов признал наконец власть Деникина, и последний 8 января 1919 г. отдал приказ о своём вступлении в командование всеми вооружёнными силами юга России[57].

Лишь украинская директория, образовавшаяся после свержения правительства гетмана Скоропадского, продолжала упорно отказываться от сотрудничества с правительственными образованиями южной контрреволюции до признания ими самостийности Украины, за что была оставлена союзниками без признания и без сколько-нибудь серьёзной материальной поддержки.

В оценке действительного отношения держав Антанты к русскому народу и стране отнюдь нельзя основываться на их официальных декларациях. Своё вмешательство во внутренние дела России они старались использовать для извлечения собственных выгод при всяком удобном случае, причём нередко интересы капиталистических клик сталкивались во взаимных противоречиях.

Особенно резко это сказывалось в Прибалтике: там решающее влияние принадлежало Англии. Подобно императорской Германии она вовсе не стремилась к воссозданию мощи России в прежних размерах: всюду, где на балтийском побережье усиливалось русское влияние, английская дипломатия принимала меры для его ослабления. Прибалтика являлась тем театром, на котором ослабленная Германия могла ещё проявлять своё активное участие. Поэтому политика Антанты здесь преследовала не столько интересы создания противобольшевистского фронта, сколько задачи ослабления германского влияния. Это было достигнуто ею: Германия вынуждена была отозвать генерала фон дер Гольца, после чего командуемые им войска развалились, а англичане приказали русским белогвардейцам сформировать северо-западное правительство (Лианозова)[58], дав на это сроку — 40 минут[59].

Полная зависимость белых правительств от их высоких покровителей чувствовалась и на других фронтах. Эта зависимость сразу была подмечена народным юмором, характеризовавшим в популярной песенке, распевавшейся в сибирских белых армиях, «правителя омского», Колчака, словами, что у него «погон российский», а «фасон английский».

Действительно, верховный правитель являлся не более как игрушкой в руках иностранных военных представителей и иностранных войск. Так, прибывший по поручению союзных правительств в Сибирь французской службы генерал Жанен был облечен званием «главнокомандующего войсками союзных с Россией государств, действующими на востоке России и в Западной Сибири», и адмирал Колчак должен был согласовывать с ним свои общие оперативные директивы. Английский генерал Нокс ведал вопросами тыла и снабжением, предоставляемым союзными правительствами для нужд русского фронта, почему военный министр Колчака должен был согласовывать свою работу с задачами, возложенными на генерала Нокса[60].

Железнодорожные сообщения Сибири находились в руках союзных войск и под их охраной. На территории Дальнего Востока скрытое соперничество между японцами и американцами нашло отражение и в их военной политике. В то время, как американцы в сфере своей оккупации сочувственно относились к народным движениям против колчаковской власти, японцы придерживались обратной политики в отношении красных партизанских отрядов, но зато энергично поддерживали атамана Семёнова в его выступлениях против Колчака[61].

Чем больше клонилась к закату звезда Колчака, тем бесцеремоннее становилось отношение к нему союзников. 26 сентября 1919 г. союзное командование, например, потребовало удаления колчаковских отрядов из русской крепости Владивостока, угрожая в противном случае применить вооружённую силу[62]. Наконец, окончательно убедившись в проигрыше колчаковского дела, союзники бросили Колчака и его правительство на произвол судьбы.

Основной военной силой для проведения интервенции в Поволжье и Сибири в руках Антанты явился на первых порах чехословацкий корпус. Роль этих войск в истории гражданской войны на Восточном фронте не исчерпывается только её военным значением, поскольку чехословаки не остались безучастными зрителями тех политических событий, которые происходили в районе их действий.

В конце мая 1918 г. чешские эшелоны раскидывались длинной лентой на пространстве великих русских путей от Пензы до Владивостока. В этот момент, повинуясь указаниям Антанты и опасаясь, в силу искусно ведённой провокации, что они в качестве военнопленных будут выданы Австро-Венгрии и Германии, они активно выступили на защиту русской контрреволюции. В первые моменты выступление чехов было предпринято главным образом под влиянием инстинкта самосохранения, но тогда уже их ближайшими союзниками являлись антисоветски настроенные русские офицерские организации. В дальнейшем чехословаки вышли из состояния политического нейтралитета по отношению к внутренним делам Сибири, причём их симпатии явно склонялись на сторону эсеровской ориентации. Они деятельно поддерживали своим влиянием стремление членов комитета Учредительного собрания первого созыва создать правительство, которое признало бы это собрание. Под сильным давлением представителей чехословацких войск, заявивших, что чехословацкие войска немедленно очистят фронт, если не будет сформировано правительство, признающее программу Учредительного собрания, образовалась Уфимская директория.

Само собой разумеется, что при таком настроении руководящих чехословацких кругов и всей массы кристаллизация генеральских диктатур не могла найти в них сочувственного отклика.

Однако впоследствии, под давлением союзников, они не оказали противодействия омскому перевороту 19 ноября, произведённому адмиралом Колчаком. «Когда же до чехословацкой массы дошла весть, что Германия капитулирует, никакие силы не могли уже заставить эту массу продолжать войну. Лозунг «домой» стал самым популярным среди чехов»[63].

Оставление чехами фронта гражданской войны началось с конца 1918 г. Выйдя из сферы непосредственной опасности, чехословацкое войско начало быстро разлагаться в моральном отношении, им овладела страсть к обогащению, что отразилось и на его военных качествах.

Иркутский комитет партии социалистов-революционеров в своих прокламациях указывал на непростительную жестокость, проявляемую чехословацкими войсками к местному русскому населению, на участие их в грабежах и насилиях разного рода.

Чем незначительнее и мельче были контрреволюционные образования на территории России, тем к ним со стороны Антанты были более бесцеремонны и тем менее представители последней старались под благовидными предлогами скрывать истинные цели и намерения интервенции.

Особенной грубостью и прямолинейностью в этом отношении отличались французы. Характерную иллюстрацию только что сказанному даёт бывший донской атаман Краснов в одной из своих статей[64].

28 января 1919 г. французский представитель капитан Фукэ предложил Краснову и донскому кругу подписать условия, согласно которым они признавали «как высшую над собою власть в военном, политическом, административном и внутреннем отношениях власть французского главнокомандующего генерала Франшэ д'Эсперэ». Далее шли обязательства экономического порядка, которые сводились к нижеследующему: Донское правительство обязывалось из средств войска выплатить все убытки французских граждан в Донецком бассейне и, где бы они ни находились, убытки, происшедшие в виду отсутствия порядка в стране, в чём бы они ни выражались: в порче машин и приспособлений, в отсутствии рабочей силы и пр.

Кроме того, Донское правительство должно было возместить потерявшим трудоспособность, а также семьям убитых вследствие беспорядков их убытки, равным образом заплатить полностью среднюю доходность предприятий с причислением к ней 5% надбавки за всё то время, когда эти предприятия почему-либо не работали, начиная с 1914 г.

Такие условия ставились тогда, когда мелкие белые правительства располагали хотя бы клочком собственной территории и некоторыми видами на будущее.

Когда же ни того, ни другого не было, то французское командование поступало ещё проще.

В апреле 1919 г. экзотическое крымское белое правительство готовилось к спешному бегству с территории Крыма, которому угрожало наступление Красной Армии. Сев 10 апреля 1919 г. на греческие суда с разрешения французского военного командования в лице полковника Труссона, объявившего себя военным губернатором Севастополя, крымские министры были вновь потребованы Труссоном на берег. Когда они явились к нему, Труссон объявил им, что не отпустит обратно никого из них до тех пор, пока они не пополнят кассу, опустошённую расходами на эвакуацию, причём срок был дан до 11 часов утра следующего дня. Делегация министров, пытавшаяся жаловаться французскому адмиралу, не была принята им. Труссон выполнил свою угрозу и до тех пор держал на севастопольском рейде крымское правительство, пока оно не выдало ему всех своих ценностей[65].

Мы отметили уже в своём месте отношение к местному населению чехословацких войск, которые составляли часть вооружённых сил интервенции, глубже других распространившуюся на территории Советского Союза. Чехословаки не составляли исключения в этом отношении.

Дела союзников не отвечали словам их деклараций; об этом красноречиво свидетельствует следующий документ, который мы приводим полностью, так как после него становятся излишними всякие комментарии:

Советская Россия в гражданской войне действовала в кольце внешнего капиталистического окружения, скреплявшего и поддерживавшего силы внутренней контрреволюции, оформившиеся в организованные войсковые соединения на её окраинах.

Положение Советского правительства в этом отношении можно сравнить лишь с положением французского конвента в эпоху первой французской революции в масштабе, увеличенном соответственно времени и размерам территории, охваченной войной.

Занимая центральное положение по отношению к силам внутренней и внешней контрреволюционных коалиций, Советский Союз имел над ними важное преимущество в отношении единства и согласованности действий, осуществлённых благодаря твёрдо проведённой диктатуре пролетариата в союзе с крестьянством и твёрдому руководству со стороны РКП.

Результатом этого союза было то, что Красная Армия непрестанно усиливалась от притока тяжёлых крестьянских резервов, тогда как попытки белогвардейцев опереться на широкие крестьянские массы путём призыва их в ряды белых армий влекли только разложение этих армий.

Этого единства и согласованности действий не было в стане внешних и внутренних врагов революции, в силу чего их военная политика носила двойственный и колеблющийся характер.

Частично это происходило в силу объективных причин — трудности согласования в действиях всякой коалиции; частично в силу тех ошибок, которых могла бы избежать более гибкая дипломатия русской контрреволюции. Этой последней не удалось объединить усилия лимитрофных государственных образований с силами отечественной контрреволюции из-за принципиальных разногласий о «единой и неделимой», а это обстоятельство значительно укрепило положение лагеря революции. Таким образом, ряд внутренних разногласий образовывал ряд чувствительных трещин в мощном на первый взгляд здании контрреволюционной коалиции и ослаблял её. Были и другие причины внутренней слабости внешней коалиции, связывавшие в значительной мере её свободу вмешательства во внутренние русские дела: одна из них — общественное мнение широких масс стран буржуазных правительств в отношении Советской России. Весна и лето 1919 г. ознаменовались нарастанием революционного кризиса во многих странах Европы. В марте 1919 г. произошли коммунистические революции в Баварии и Венгрии. Хотя они и были подавлены штыками вассалов Антанты, но свидетельствовали о пробуждении в европейском пролетариате сознания международной общности его интересов.

Результаты этого революционного сдвига в сознании широких народных масс Европы в полной мере проявились, однако, в 1920 г., когда европейский пролетариат выступил активно, как организованная политическая сила, воспрепятствовав своим правительствам, главным образом в Англии, оказать действительную поддержку белой Польше в её борьбе с Советской Россией.

Исходя из правильной оценки внутреннего взаимоотношения сил антисоветской коалиции, Советское правительство резко отделяло политику правящих верхов стран Антанты от действительных настроений их широких масс и неоднократно обращалось за поддержкой к их общественному мнению, что, в конце концов, дало свои результаты.

Так, 23 апреля 1919 г. наркоминдел тов. Чичерин отправил радио к трудящимся всех стран с протестом против блокады и интервенции[67].

Впоследствии, особенно в конфликте с белой Польшей, Советское правительство неоднократно прибегало к подобному же способу действий, который обеспечивал ему идейную поддержку широких народных масс во всём мире.

Глава II Внутренняя политическая обстановка

Основными движущими силами в гражданской войне явились пролетариат, буржуазия и крестьянство. Последний слой являлся колеблющимся элементом громадного удельного веса, бросавшимся из одной стороны в другую и в конечном итоге определявшим собою окончательное соотношение сил обеих, сторон.

Класс пролетариата и класс буржуазии являлись наиболее активными силами русской революции, боровшимися за своё дальнейшее государственное существование.

На стороне первого были революционный энтузиазм, энергия, стремление к победе и, наконец, численное превосходство; на стороне второго — материальные и интеллектуальные возможности, организационный опыт, поддержка держав капиталистического мира, энергия отчаяния, поскольку вопрос шёл о сохранении себя как правящего класса.

Оба класса являлись в общем и целом слишком малочисленными для страны с более чем 100-миллионным крестьянским населением для того, чтобы самостоятельно бороться за разрешение тех исторических задач, которые были поставлены в порядок дня Октябрьской революцией. Для продолжения борьбы они искали расширения своего базиса в многомиллионной крестьянской массе.

Экономическая неоднородность крестьянства в целом обусловила наличие двух слоёв среди него самого; зажиточный слой крестьян-кулаков идеологически тяготел к лагерю буржуазии и сделался её опорой в момент, когда обеим борющимся сторонам пришлось заботиться об укреплении своего базиса; крестьянская беднота сделалась революционным попутчиком пролетариата с самых первых дней Октябрьской революции.

Но между двумя этими слоями находился третий, весьма многочисленный слой среднего крестьянства, массы которого могли образовать те тяжёлые резервы, могучая волна которых смела бы сопротивление той или иной из борющихся сторон.

Наконец, известным слагаемым в общую группировку движущих сил той или другой стороны должны были войти угнетённые нации. Не представляя ничего специфического в отношении только что рассмотренных факторов под экономическим и социальным углом зрения, они стояли на различных ступенях в отношении культурного уровня и политической сознательности, почему привлечение их на ту или другую сторону зависело от национальной политики борющихся сторон, оттого, насколько они шли навстречу пробудившимся экономическим, политическим и культурным потребностям этих наций, угнетённых при царизме.

Поскольку территории, населённые ранее угнетёнными нациями, неоднократно служили в процессе гражданской войны театром военных действий, их отношение к происходящим событиям имело своё влияние на ход гражданской войны.

Победа Октябрьской революции была обеспечена, в лице многочисленной армии, совместными усилиями пролетариата и крестьянства, руководимых партией пролетариата РКП.

Продолжение борьбы за плоды Октябрьской революции требовало сохранения союза рабочего класса с крестьянством. Таким образом, вопрос шёл о том, чтобы и в дальнейшем сделать крестьянство попутчиком революции, опираясь на те его слои, которые были близки к пролетариату.

Обстановка гражданской войны делала возможным и неизбежным присутствие на территории Советской власти и классовых врагов в лице буржуазии и примыкающих к ней элементов. Этот класс, лишённый политических прав и возможности легальной борьбы, направлял все свои усилия на борьбу с Советской властью подпольными путями.

Многочисленные тайные общества, из которых наиболее широкое распространение и лучшую организацию получили так называемые «Национальный центр», «Союз возрождения» и др., поддерживали оживлённые сношения со своими сторонниками по ту сторону фронта и за границей; они вербовали агентов, старались насадить своих сторонников в войсковых частях и советских учреждениях, и при их непосредственном участии и содействии летом 1918 г. произошёл целый ряд восстаний в более или менее крупных центрах Советского Союза, например в Ярославле, Муроме и других городах.

Политическая окраска всех этих организаций колебалась от чисто монархической до буржуазно-республиканской.

Несмотря на разницу политических программ деятельными помощниками этих организаций в их разрушительной работе являлись партии соглашательского толка в лице меньшевиков и эсеров. Этим партиям в процессе нашей гражданской войны суждено было сыграть ту же роль, какую в сложной машине играет система передачи: посредством этих партий буржуазия пыталась действовать на массы, не имея возможности непосредственно руководить ими из-за неприемлемости для них её политической физиономии. Интересно остановиться несколько на позиции и тактике обеих партий в лице их руководящих органов в отношении к Советской власти. ЦК партии меньшевиков, начиная с чехословацкого мятежа и до германской революции конца 1918 г., проводил политику «нейтралитета», опасаясь, чтобы активность партии не пошла на пользу реставрации[68]; результатом такой позиции ЦК меньшевиков было то, что их местные организации оставались без всякого идейного руководства и в большинстве случаев действовали на собственный риск и страх, составляя либо безобидную оппозицию белогвардейскому режиму, либо плетясь у него в хвосте. Партия социалистов-революционеров вскоре после Октябрьского переворота перешла одной из первых в лагерь активнейших противников Советской власти. В той борьбе, которую повели эсеры против рабоче-крестьянской власти, они не пренебрегали решительно никакими способами, вплоть до террористических актов. Однако главной целью партии являлась организация широкого вооружённого выступления, чтобы при помощи «массового действия» опрокинуть Советскую власть.

Покушения на виднейших вождей пролетариата, непрерывный ряд заговоров, восстания в войсках и в населённых центрах — всё это не обошлось без видного участия партии эсеров. Эта же партия не менее буржуазных организаций была замешана в деятельных сношениях с агентами и посольствами Антанты. Против разрушительной тактики контрреволюционного подполья Советское правительство вынуждено было применить красный террор.

Будущий историк отметит, по справедливости, что пролетарская революция использовала его не как оружие нападения, а как оружие самозащиты, причём продолжительность его действия была поставлена в строгую зависимость от действительной в нём необходимости.

Железной рукой обуздав контрреволюционные выступления буржуазии и примыкающих к ней элементов внутри страны, Советское правительство, укрепив тем самым своё внутреннее положение, могло приступить к разрешению неотложной задачи по расширению базиса революции в стране и выявлению своего отношения к тем главным факторам внутренней динамики, о которых мы говорили выше.

Тов. Ленин на VIII съезде РКП, происходившем в марте 1919 г., нисколько не скрывал сложности предстоящей задачи.

Существующее взаимоотношение сил он выпукло характеризовал следующими краткими словами своей вступительной речи на съезде: «Если по отношению к буржуазии задача наша формулируется словами «борьба», «подавление», если по отношению к пролетариям и полупролетариям деревни эта задача формулируется словами «наша опора», — то здесь задача (говоря в отношении крестьянства. — Н.К.), несомненно, более сложная»[69].

В дальнейшем сквозь все заседания съезда красной нитью проходит вопрос об установлении отношения руководящей партии к среднему крестьянству, причём попутно ставится вопрос и об отношении к мелкой буржуазии.

Практически это отношение к среднему крестьянству, по мысли тов. Ленина, должно было выразиться в целом ряде конкретных мер, «непосредственно хоть что-нибудь дающих среднему крестьянству».

Эти меры требовались и интересами «самосохранения, и интересами борьбы против всех наших врагов»[71].

В тесной связи с первым вопросом стоял и вопрос о самоопределении наций, т.е. о политике в отношении угнетавшихся царизмом наций. По мнению тов. Ленина, в национальном вопросе добиваться единства надлежало проповедью, агитацией, добровольным союзом.

Как одна из конкретных мер, долженствующих установить правильные взаимоотношения с мелкобуржуазной крестьянской стихией, съездом была выдвинута мера по улучшению личного состава советского административного аппарата на местах[73].

Главенствующим из всех вопросов на съезде явился вопрос о среднем крестьянстве, во всём его объёме. В своей резолюции по вопросу о работе в деревне съезд признал, что «в настоящий момент особо важное значение имеет более правильное проведение партийной линии по отношению к среднему крестьянству, в смысле более внимательного отношения к его нуждам, устранения произвола со стороны местных властей и стремления к соглашению с ним»[74].

В плоскости практической вновь устанавливаемая линия политики в отношении среднего крестьянства должна была найти выражение в том, чтобы тяжесть чрезвычайного налога целиком ложилась на кулаков, на немногочисленных представителей эксплуататорского крестьянства, нажившего себе особые богатства за время войны[75].

Далее резолюция съезда указывала, что «социалистическое государство должно развернуть широчайшую помощь крестьянству, заключающуюся, главным образом, в снабжении средних крестьян продуктами городской промышленности и, в особенности, улучшенными сельскохозяйственными орудиями, семенами и всяческими материалами для повышения сельскохозяйственной культуры и для обеспечения труда и жизни крестьян»[76].

В отношении угнетавшихся царизмом наций устанавливались принципы полного равноправия наций и федеративного объединения государств, организованных по советскому типу.

Правильность руководящих линий поведения в отношении среднего крестьянства и национального вопроса подтвердилась дальнейшим ходом событий.

Мероприятия, указанные VIII съездом РКП, определили сосредоточение центростремительных сил революции вокруг руководящей партии и влитие тяжёлых крестьянских резервов в русло революции в момент решительной схватки, что определило конечную победу.

Диктатура пролетариата обеспечивала надлежащее единство действенных сил революции и чрезвычайно упрощала схему внутренних взаимоотношений; эта диктатура в результате постановлений съезда приобрела себе прочный и обширный базис не только в пролетарских и полупролетарских слоях населения, но и в многомиллионном слое среднего крестьянства. Наконец, политика в отношении национального вопроса также способствовала увеличению сил пролетарской революции.

Таким образом, внутреннее соотношение сил на стороне красных складывалось целиком в их пользу.

Внутренние взаимоотношения в стане белых рисуются несравненно более сложными. Здесь приходится остановиться не только на внутренних взаимоотношениях, но и на их оттенках, поскольку каждая из окраин, на которых утверждались временно белые правительства, в этом отношении представляла свои местные особенности, а внутренняя политика белых правительств осложнялась их взаимоотношениями и борьбой партий и течений, происходившей внутри них самих и вызывавшей известную эволюцию этих правительств, что, в свою очередь, влекло за собою изменения в их линии поведения во внутренней политике. Поэтому представляется необходимым при рассмотрении соотношения внутренних сил в стане белых остановиться особо на возникновении различных белых правительств, их эволюции, политической физиономии и их взаимоотношениях.

Мы уже указывали, что буржуазия, оценивая масштаб предстоящей борьбы, в свою очередь искала приращения своих классовых вооружённых сил путём союза с эксплуататорскими слоями крестьянства — кулаками.

Население казачьих областей давало в этом отношении более благоприятные перспективы. Среди казачества кулацкий слой был более многочислен и более равномерно распространён по территория казачьих областей, чем в остальных губерниях бывшей России. Поэтому далеко не случайно буржуазия стремилась обосновать очаги своего сопротивления именно на территории казачьих областей.

Попутно буржуазия приобрела и другую крупную выгоду. Области эти, будучи расположены на окраинах, обеспечивали более лёгкие сношения отечественной контрреволюции с внешней контрреволюционной коалицией.

Правда, и в этих цитаделях внутренней контрреволюции имелись те внутренние силы, которые политически и экономически тяготели к лагерю революции и являлись источником внутренней слабости для контрреволюционных правительств.

Силами этими являлись рабочий класс и малоземельное и безземельное крестьянство казачьих областей, особенно же в Донской и Кубанской областях, известное под названием иногородних.

Иногородние не пользовались правами самоуправления в казачьих областях и не участвовали в войсковых органах управления; благодаря своему малоземелью они являлись поставщиками дешёвой рабочей силы для кулацких хозяйств; это был тот элемент, который наиболее выигрывал от утверждения Советской власти на территории казачьих областей.

Рабочий класс, достаточно многочисленный в Донской области, являлся тем слоем населения, который наиболее страдал от режима белых и, само собой разумеется, более тяготел к советскому режиму, чем к какому бы то ни было из режимов, устанавливаемых на территориях, занимаемых белыми.

Если в окраинных казачьих областях являлось возможным, опираясь на кулацкие элементы, насильственно нейтрализовать крестьян — середняков и бедняков, то по мере расширения своего плацдарма контрреволюция должна была встретиться лицом к лицу с крестьянской стихией, и от позиции этой стихии зависели дальнейшие судьбы контрреволюции.

Такая именно обстановка сложилась для контрреволюции весною и летом 1919 г.

Мы проследили уже линию поведения в отношении крестьянства, принятую РКП на VIII её съезде.

Посмотрим теперь, как складывались те же отношения в стане белых.

Наш обзор мы начнём с внутренней политики правительства Колчака во всех этих вопросах, поскольку остальные с большим или меньшим уклоном, в сущности, повторяли ту же политику.

Вопрос о земле был практически и исчерпывающим образом разрешён Октябрьской революцией. Белые правительства могли либо признать его как совершившийся факт, либо попытаться в этом отношении, как и во всех прочих, повернуть колесо истории обратно.

Средний путь, как всегда бывает в великих исторических кризисах, не мог привести к цели, но белые правительства попытались пойти первоначально именно по этому пути.

Весною 1919 г. правительство Колчака издало декларацию по земельному вопросу, в которой было объявлено о праве крестьян, обработавших чужую землю, снять с неё урожай. Давая в дальнейшем ряд обещаний о наделении землёй безземельных и малоземельных крестьян, правительство указывало на необходимость возврата захваченных земель мелких земельных собственников, обрабатывавших их своим трудом, и заявляло, что «в окончательном виде вековой земельный вопрос будет решён национальным собранием»[77].

Эта декларация была таким же топтанием на месте, как и политика Временного правительства в земельном вопросе, и являясь, по существу, безразличной для сибирского крестьянина, не имевшего дела с помещиками, она не давала ничего конкретного и определённого крестьянству приволжских губерний.

Правительство юга России, возглавляемое генералом Деникиным, ещё менее могло удовлетворить крестьянство своей земельной политикой, потребовав предоставления владельцам захваченных земель трети всего урожая; некоторые агенты власти этого правительства пошли ещё дальше, начав водворить изгнанных помещиков на старых пепелищах[78].

Таким образом, две наиболее крупные контрреволюционные группировки не смогли в силу самой сущности своей классовой природы наладить свои взаимоотношения с многомиллионной массой крестьян-середняков, что и предопределило собою их последующее падение.

В отношении рабочего класса политика всех белых правительств и теории не шла дальше туманных обещаний, а на практике выражалась в ряде репрессий по отношению к рабочему классу, подавлении профессиональных союзов, разгроме рабочих организаций и пр.

Поскольку колыбелью белых правительств преимущественно явились окраины бывшей Российской империи, этим правительствам в большей или меньшей мере пришлось столкнуться с фактором, который нашёл своё выражение именно там как протест против многовекового национального и бюрократического гнёта центра. Фактор этот был — стремление к самостийности и автономии отдельных областей, нашедший поддержку в кругах интеллигенции и отчасти мелкой буржуазии. Там, где этот фактор осложнялся ещё национальным моментом, как, например, на Украине, на Кубани, в Закавказье, автономно-сепаратистские тенденции приобретали особо резко выраженный характер. Будучи естественной реакцией против гнёта царизма, эти тенденции отмёрли при Советском правительстве, которое сумело направить их в русло широкой политической и культурной автономии на общей базе единения всех трудящихся; но белогвардейские правительства, подходившие к этим течениям со служебным лозунгом «единой и неделимой России» и накладывавшие свою тяжёлую руку на «обывательские» свободы, скоро разочаровали те мелкобуржуазные элементы и городскую интеллигенцию, которые первоначально пошли за ними.

Население не могло ожидать ничего лучшего от власти белых и и будущем, поскольку она непрерывно эволюционировала в сторону кристаллизации генеральских диктатур со всеми их последствиями в виде единоличного военного режима.

Соглашательские партии своей колеблющейся политикой открывали путь для этих диктатур, после чего бесцеремонно, как мавр, сделавший своё дело, выбрасывались из рамок законного существования, а буржуазия, с поощрения Антанты, выдвигала из своих рядов военного диктатора, который и присваивал себе всю полноту власти в военном и гражданском отношениях; вне зависимости от общих целей, преследуемых диктаторами и совершенно не отвечавших насущным интересам широких масс населении, устанавливаемый военными диктаторами режим сам по себе не мог внушить населению ничего, кроме ненависти и отвращения.

Но прежде чем подойти к характеристике этого режима, нам необходимо проследить возникновение белогвардейских правительств и их эволюцию до превращения их в генеральские диктатуры.

Наше обозрение мы опять-таки начнём с востока, поскольку Поволжье и Сибирь явились колыбелью правительств, претендовавших на «общегосударственное» значение.

Мы опускаем моменты образования маленьких самочинных белых правительств на окраинах Сибири, имевших место ещё с самого начала 1918 г. главным образом на территории Восточно-Китайской железной дороги, поскольку они не сыграли сколько-нибудь значительной роли в ходе нашей гражданской войны и не были признаны Антантой.

Несравненно большее значение принадлежит тем правительствам, которые возникли как следствие чехословацкого мятежа летом 1918 г., кроме существовавших уже на востоке России мятежных казачьих правительств Оренбургского и Уральского казачьих войск.

Центрами этих вновь образовавшихся правительств явились Самара и Омск.

Самара была захвачена чехами 8 июня 1918 г., и в тот же день на чешском автомобиле и под чешской охраной в здание городской думы были доставлены пять членов распущенного Учредительного собрания, находившиеся в то время в наличности в Самаре, которые и объявили себя «правительством» под именем «самарского комитета членов Учредительного собрания», начавшего со следующего дня именоваться просто «комитетом членов Учредительного собрания» в знак всероссийского характера вновь образовавшейся власти.

Не имея первоначально никакой собственной вооружённой силы, «комитет» мог существовать, лишь опираясь на чехословацкие штыки, почему первой задачей эсеров, входивших в состав «комитета», было обеспечение за собой дальнейшего содействия чехов. Это было ими достигнуто при усиленной поддержке трёх самозваных французских «консулов» Гине, Жанно и Комо, не имевших, между прочим, никаких полномочий от своего правительства. Однако, отчасти под влиянием их настояний, чехи согласились продолжить своё пребывание на волжском фронте, пока «комитет» не сформирует собственной армии, что и дало ему возможность просуществовать пять месяцев до падения своего под ударами сибирского диктатора Колчака.

Образование «комитета» являлось первым шагом к тому «массовому действию», о котором мечтала партия эсеров, поэтому интересно познакомиться с политической физиономией и дальнейшими судьбами этого детища эсеров.

В своей политической программе «комитет» ставил две основных цели:

1) созыв разогнанного 5 января 1918 г. Учредительного собрания;

2) восстановление на Волге антигерманского фронта для ликвидации Брестского мира и доведения совместно с союзниками до победного конца борьбы против прусского милитаризма.

В отношении внутреннего устройства России «комитет» мыслил её в качестве федеративной демократической республики с широкой культурно-национальной автономией национальных меньшинств.

В области экономической политики «комитет» формально признавал национализацию земли, но практически он не доводил до конца своих начинаний в этой области, не конфискуя, например, тех поместий, которые ещё находились в руках своих прежних владельцев, и расплачивался полностью за приобретаемый им помещичий хлеб. Наконец, в области социальной и финансовой политики «комитет» проявил большую заботливость об интересах буржуазии.

Политика «комитета» обеспечила ему поддержку только со стороны меньшевиков.

Рабочие массы Самары недвусмысленно выразили своё отрицательное отношение к комитету на собранной вскоре после переворота общегородской рабочей конференции. Таково же было отношение к нему и прочей рабочей массы Поволжья и Урала, открыто стремившейся к восстановлению Советской власти.

Менее определённое и скорее безразличное отношение крестьянства к «комитету» скоро также ухудшилось, после того как крестьянство увидело в объявленной «комитетом» мобилизации двух призывных возрастов покушение на свою свободу.

Мобилизация проходила туго; «комитет» прибегал к репрессивным мерам, которые ещё более раздражали крестьянство.

Наконец, политическая программа «комитета», являвшаяся в сущности программой буржуазной демократии, не удовлетворяла и местную буржуазию; буржуазия территории «учредительного собрания» перешла в оппозицию к «комитету» с конца июля, а сибирская буржуазия сделала это ещё ранее.

Уже в конце июня 1918 г. на происходившем в Омске съезде торгово-промышленников открыто ставился вопрос о военной диктатуре.

Эти реставрационные течения местной буржуазии окончательно оформились на новом съезде торгово-промышленников, происходившем в Уфе, накануне государственного совещания; резолюция съезда явно высказывалась за военную диктатуру.

Таким образом, единственной социальной базой для «комитета» являлись городская интеллигенция и небольшие группы эсеров и меньшевиков.

В области армейского строительства «комитет» пошёл по пути, обеспечившему господство в армии черносотенных и реакционных элементов, явившихся преторианской гвардией «комитета», которая, главным образом, и содействовала его падению.

По мере расширения сферы действия чехословацких отрядов на территории, освобождаемой от советских войск, плодились новые правительства, из которых некоторые номинально признавали власть «комитета», а некоторые оспаривали её.

Так, во второй половине июли 1918 г., после занятия города Екатеринбурга чехословаками, в нём образовалось «областное правительство Урала», претендовавшее на территорию Пермской губернии и часть горнозаводского Урала. Кроме правительств, построенных по территориальному признаку, появились правительства, построенные по признаку национальному. Башкиры претендовали на собственное башкирское государство с собственным советом министров. Киргизы образовали свою «Алаш-Орду», которая всё время колебалась между Омском и Самарой.

Наконец, на роль экстерриториального правительства претендовало ещё пребывавшее в Уфе «национальное управление тюркотатарских племён», возникшее в результате трёх всероссийских мусульманских съездов, происходивших в Казани летом 1917 г.

Но главным соперником «комитета», впоследствии поглотившим его, являлось сибирское областное правительство[79].

Оно возникло тем же путём, как и «комитет», т.е. в результате чехословацкого переворота, в Сибири в июне 1918 г. Опираясь на более мощно развитые в Сибири офицерские контрреволюционные организации и мобилизованные казачьи части, оно явилось более реакционным по природе, почему процесс кристаллизации реакционных сил в Сибири пошёл быстрее, и сибирское областное правительство вскоре вступило в скрытую борьбу с сибирской областной думой, собравшейся в Томске и стоявшей на платформе буржуазной демократии. Расширение территории и практические неудобства, вытекавшие из обилия различных правительств, вызвали попытку двух главных претендентов на власть договориться о конструкции «всероссийской» власти[80].

После двух предварительных попыток, сделанных летом 1918 г., в сентябре и октябре того же года в городе Уфе состоялось совещание делегатов различных местных правительств по вопросу о сформировании единой власти. Это совещание присвоило себе название «государственного», и в результате его под сильным давлением чехословацких представителей, на что мы указывали в своём месте, была образована Уфимская директория в составе пяти членов[81], из них трое из состава бывшего «комитета Учредительного собрания».

Пока белые заняты были организацией верхушки своего правительства, неудачи на фронте вынудили Уфимскую директорию искать более безопасное местопребывание, и в принципе был решён вопрос об её переезде в Омск.

Там в совете министров директории пост военного и морского министра занял адмирал Колчак, незадолго до этого прибывший в Омск с Дальнего Востока, откуда он думал было пробраться в Англию и поступить на английскую службу, но, по указаниям представителей Антанты, повернул обратно[82].

Не менее симптоматичным явилось прибытие в Омск вскоре вслед за этим и английского отряда под командой полковника Уорда[83].

Коалиционная директория с её эсеровской окраской, очевидно, внушала мало доверия Антанте, и она подготовила уже на её место своего диктатора.

В ночь с 17 на 18 ноября 1918 г. кучка заговорщиков из состава офицеров казачьих частей, расквартированных в Омске, арестовала трёх социалистических членов директории: Зензинова, Аргунова и Авксентьева, которые были через два дня высланы за границу, а вся полнота власти была предложена советом министров адмиралу Колчаку, который принял звание «верховного правителя».

Омский переворот носил на себе все типичные черты военного переворота, и теперь очевидно, что он был задуман и подготовлен державами Антанты. Однако этот переворот обошёлся не без шероховатостей.

Остатки уфимского правительства, в лице совета управляющих ведомствами, протестовали против переворота, требуя освобождения арестованных членов директории и угрожая в противном случае «выделить необходимые силы для подавления преступного мятежа»[84].

Чехословацкий национальный совет, являвшийся политическим руководителем чехословацких войск на территории России, также протестовал, считая, что омский переворот противоречит началам народоправства и свободы и нарушает начала законности, «которые должны быть положены в основу всякого государства».

Мотивом иного порядка руководствовался забайкальский властитель, атаман Семёнов, — у него были с Колчаком личные счёты; он не возражал принципиально против диктатуры, но на месте диктатора желал видеть либо генерала Деникина, либо оренбургского атамана Дутова.

Протест и непризнание диктатуры Колчака со стороны чехословаков не могли иметь для него особого значения. Во-первых, чехословаки слишком зависели от Антанты, а во-вторых, на фронте ко времени омского переворота оставалось уже слишком ограниченное количество их; тем не менее, подчёркивая своё отрицательное отношение к новой власти, последние чешские части начали усиленно покидать фронт и направляться в тыл.

Более существенное и вредное значение для Колчака имел исход из его лагеря партии социалистов-революционеров.

Если эта партия в борьбе с Советским правительством заранее была осуждена на неудачу благодаря тому, что первое гораздо шире и радикальнее шло навстречу жизненным интересам широких народных масс, являлось действительной производной этих масс и не было запятнано соглашательством с Антантой и буржуазными партиями, то по отношению к Колчаку и его правительству эсеры являлись всё-таки до некоторой степени партией революционной, почему их пропаганда могла найти отклик в массах, недовольных режимом Колчака.

Последующие события показали, что разрушительная работа эсеров имела своё значение в сокрушении власти Колчака. Таким образом, эсерам пришлось платить теперь за ту роль, которую они сыграли предварительно, маскируя в глазах широких народных масс авторитетом своей «революционности» зарождавшиеся генеральские диктатуры.

Проделывая обратный путь в этом отношении, эсеры и учредиловцы бросили открытый вызов Колчаку.

В обращении «Ко всем народам России» один из членов самарского комитета Учредительного собрания, Вольский, писал:

Однако попытка открытой борьбы окончилась для эсеров неудачей. Вновь образовавшийся комитет был опять-таки свергнут путём местного военного выступления в Екатеринбурге.

Чернов и некоторые другие члены Учредительного собрания были арестованы. Чернов был освобождён вскоре чехами; ему вместе с некоторыми товарищами удалось бежать, и они были великодушно приняты Советским правительством на его территории, за что вскоре отплатили ему новыми интригами и заговорами; прочих же арестованных и доставленных в Омск членов Учредительного собрания постигла более печальная участь; заключённые в омскую тюрьму, они были самочинно там убиты офицерским отрядом во время восстания рабочих в Омске зимою 1918 г.

Колчак, в ответ на брошенный ему вызов, не признал законности первого учредительного собрания и приказал подчинённым ему войскам силою оружия вести борьбу со всеми, кто не признает и не подчиняется его власти.

Свою дальнейшую линию поведения уже в подпольной борьбе эсеры выявили в постановлении, в котором призывали все партийные организации употребить свои силы на борьбу с диктатурой Колчака. Это постановление предусматривало также необходимость ведения противоправительственной агитации среди чехословаков и народной армии.

Однако если антиколчаковекая работа эсеров захватила верхушки городской интеллигенции и кулацкие элементы крестьянства, то несравненно глубже проникала в массы и охватывала их работа конспиративных большевистских центров и организаций.

Большинство крупных крестьянских восстаний в Сибири протекало именно под большевистскими лозунгами, что свидетельствовало об удельном весе и значении этой партии в среде сибирского крестьянства и о продуктивности работы большевистских организаций.

Подобно тому как официальные декларации Антанты далеко не отражали сущности их истинных намерений в отношении России, так и официальные декларации белых правительств далеко не отвечали их действительной политике.

Все они начинали с заявлений о борьбе за свободное волеизъявление народа и демократический строй, но, будучи ставленниками буржуазии и опираясь на самые реакционные элементы общества, они очень скоро сбивались на путь ничем не прикрытой реставрации.

Поэтому об истинной политической физиономии белых правительств следует судить не по словам, а по делам их и по тем тенденциям, которые они проявляли в области внутренней политики.

В беседе с представителями печати, происходившей 28 ноября 1918 г., адмирал Колчак заявил, что он «не пойдёт ни по пути реакции, ни по гибельному пути партийности». «Государства наших дней, — говорил Колчак далее, — могут жить и развиваться только на прочном демократическом основании». Однако созыв национального собрания, по существу долженствовавшего явиться тем же учредительным собранием, откладывался до «воцарения в стране закона и порядка». Ближайшие цели, которые ставил себе адмирал Колчак, заключались в создании сильной и боеспособной армии для «беспощадной, неумолимой борьбы с большевиками», в соглашении с другими государственными образованиями, стремящимися охранить государственность России, чему должна была способствовать «единоличная форма власти». Все экономические и социальные реформы откладывались, таким образом, до конца борьбы с большевиками[86].

Нам остаётся теперь обратиться к «делам» правительства Колчака, чтобы посмотреть, какими мерами оно восстанавливало законность и порядок, подготовляя спокойные условия работы для будущего национального собрания.

Случаи для этих дел представились скоро. 22 декабря 1918 г. в Омске произошло восстание рабочих, подавленное войсками. Вслед за тем начались репрессии и расправы. Начальник омского гарнизона, генерал Бржезовский, издал приказ о возвращении всех незаконно освобождённых из тюрьмы, причём в приказе было указано: «всех неявившихся и задержанных после этого — расстреливать на месте». В то же время самочинно действовавшим отрядом были уведены из тюрьмы и зверски убиты несколько членов Учредительного собрания и редактор челябинской газеты[87].

Правительство Колчака ни в чём не реагировало на эти проявления военного произвола, чуждого всякой законности, которые далее росли, ширились и принимали всё более уродливые формы.

Омское восстание не было единственным в своём роде; революционные вспышки в стране не прекращались; более значительных размеров они достигли в районах Енисейска, Томска и Бодайбо; в дальнейшем по всей стране прокатилась волна крестьянских восстаний[88].

С первых же шагов своего существования правительство Колчака вступило на путь исключительных законов, введя смертную казнь, военное положение и учреждая военные генерал-губернаторства.

Положение, которое создавалось в связи с этим, неоднократно цитируемый нами автор характеризует следующим образом:

Не ограничиваясь этим, 14 марта 1919 г. Колчак, даже без ведома своего совета министров, издал приказ, в сущности вводившим военное положение во всей Сибири, объявив на военном положении все железные дороги и крупнейшие населённые пункты Сибири[90].

Таким образом, на всех гражданских и в значительной мере на экономических свободах был поставлен крест.

Население городов под влиянием испытываемого гнёта начало враждебно относиться к власти ещё с весны 1919 г.

В конце концов, произвол военных властей, всё увеличиваясь от центра к периферии, достиг таких размеров, что возмущал даже самих представителей власти Колчака. Один гражданский администратор правительства Колчака так характеризовал административную работу военных властей:

Тот же автор рисует далее безотрадную картину состояния продовольственного, финансового, торгово-промышленного дела и состояния рабочего вопроса и земского и городского самоуправлении.

Крестьянство, наиболее сильно испытывавшее на себе весь гнёт этого режима, начинало бороться с ним путём восстаний. Правительство Колчака боролось с восстаниями путём карательных экспедиций. «Крестьян секли, обирали, оскорбляли их гражданское достоинство, разоряли. Среди ста наказанных и обиженных попадался, может быть, один виновный. Но после проезда экспедиции врагами омского правительства становились все поголовно»[94].

Вскоре крестьянские восстания сплошным морем разлились по всей Сибири; они подходили к самому Омску, захватив большую часть Алтая и огромные пространства Енисейской губернии.

В городах происходили дикие расправы с представителями демократии и интеллигенции социалистического направления; так, в Канске один из участников переворота 18 ноября повесил на площади городского голову этого города[95].

В Восточной Сибири в то же время всё сильнее выявлялась работа центробежных сил. Ещё весною 1919 г. забайкальский атаман Семёнов замышлял создание «монголо-бурятского княжества», ведя самостоятельные переговоры с китайскими властями о захвате полосы отчуждения Восточно-Китайской железной дороги и об устранении оттуда ставленника правительства Колчака — генерала Хорвата.

Уссурийский атаман Калмыков, которого само правительство считало уголовным преступником, организовавшим убийства нескольких своих политических врагов, также оказался маленьким царьком[96].

Таким образом, омское правительство являлось лишь фикцией для собственных атаманов и генералов, творивших собственную политику и преследовавших собственные цели.

По мере неудач на фронте и падения авторитета правительства во всех слоях населения страны в самом правительстве начался процесс распада власти. Колчаковский совет министров, перебравшийся в Иркутск, пытался ещё что-то делать, пытался реконструировать власть на более демократических началах, но ставка Колчака совершенно уже потеряла связь с этим органом и стремилась перейти на путь единоличной военной диктатуры, возглавляемой адмиралом Колчаком.

В качестве исполнительного органа при «верховном правителе» должно было состоять «верховное совещание», состоящее из представителей высшего фронтового командования и некоторых министров.

Вместе с тем Колчак обращался с многочисленными воззваниями ко всему «имущему» населению Сибири, призывая его к самозащите и формированию добровольческих частей.

Эти воззвания являлись не более как жестом отчаяния и никаких практических результатов не дали.

Наоборот, к концу 1919 г., под влиянием успехов красных войск, повстанческое движение, охватившее Сибирь, приняло поголовный характер. В это время в Иркутской губернии создался так называемый «политический центр»[97], объединивший центральный комитет эсеров, комитет бюро земств, профессиональные союзы и с.-д. меньшевиков.

Согласно директивам этого центра, серьёзное выступление было намечено не в самом Иркутске, а на одном из важных пунктов магистрали, чтобы изолировать часть правительства Колчака, перебравшуюся к этому времени в Иркутск. Таким пунктом являлся район станции Черемхово с его каменноугольными копями, по составу населения являвшийся жизненным центром для революции.

21 декабря 1919 г. там произошёл переворот: власть в Иркутске к тому времени была настолько уже парализована, что не могла предпринять ничего решительного против повстанцев в Черемхове, опасаясь за своё существование в Иркутске.

События в тылу вызвали со стороны Колчака назначение атамана Семёнова главнокомандующим всеми войсками Дальнего Востока, что автоматически влекло за собой введение военного положения на всей территории Сибири, находившейся ещё во власти Колчака, и лишало его совет министров всякой власти и влияния. Назначение атамана Семёнова только подлило масла в огонь; его политическое лицо было ненавистно для всех слоёв населения, кроме контрреволюционной верхушки. «Политический центр» объявил его ещё раньше «врагом народа», и управляемое им Забайкалье считалось цитаделью реакции.

Вместе с тем назначение Семёнова главнокомандующим являлось неприемлемым и для чехословацких войск, стремившихся к портам Дальнего Востока, захватывая подвижные составы и нарушая эвакуацию войск и грузов сибирского правительства.

Семёнов грозил чехам обрушиться на них всеми своими силами; эта угроза представляла для них тем большее значение, что все туннели Круго-Байкальской железной дороги находились тогда в руках Семёнова.

Назначение Семёнова должно было, таким образом, побудить повстанцев к более скорым и решительным действиям и обеспечивало им благожелательный нейтралитет чехословацких войск, что было весьма важно для успеха революционного выступления в Иркутске.

Таким образом, в конце декабря 1919 г. в Сибири создалась новая группировка политических сил: с одной стороны — партия военной реакции, опирающаяся исключительно на силу штыков, с другой стороны — все слои населения, не исключая и соглашательских элементов, при благожелательном отношении к ним столь внушительной реальной силы, как чехословацкий корпус.

Восстание в Иркутске началось вечером 24 декабря 1919 г. Повстанцам удалось утвердиться на окраине города, но центр был ещё в руках колчаковских войск, которые готовились к наступлению на повстанцев, когда было получено уведомление от французского генерала Жанена, командовавшего всеми союзными силами в Сибири, что он не допустит обстрела расположения повстанцев и в свою очередь откроет огонь по городу[98], вместе с тем железнодорожная полоса, на которой сосредоточились все восставшие, была объявлена нейтральной. Эти обстоятельства вынудили представителей омского правительства отказаться от мысли о вооружённой борьбе и искать выход путём переговоров с повстанцами и представителями союзников.

Совещание «высоких комиссаров союзных держав» прежде всего наложило свою руку на Сибирскую железную дорогу от города Красноярска до станции Мысовой и её полосу отчуждения для облегчения пропуска чехословацких и союзных эшелонов, причём контроль и управление ею поручались чехословацким войскам.

Переговоры с представителями земств, как связующим звеном между правительством и повстанцами, не привели к решительным результатам, и бои в городе продолжались без особых результатов, но с усиливающимся ожесточением с обеих сторон до конца декабря. Отряд, присланный Семёновым на помощь Иркутску, потерпел неудачу. Постепенно в колчаковский гарнизон проникало разложение. Наконец, при энергичном побуждении со стороны союзников, видевших в партии эсеров «деятелей государственного направления, ничего общего не имеющих с большевиками»[99], представители омского правительства, после неудачных попыток выторговать себе возможность отступления далее на восток, пытались продолжать ещё переговоры с «политическим центром», настаивавшим на полной капитуляции. Оставление правительственными войсками фронта и полное разложение в стане сторонников Колчака повело к тому, что эти переговоры так и не закончились, ибо к вечеру 4 января 1920 г. колчаковское правительство самоликвидировалось, разойдясь кто куда, и утром 5 января на улицах Иркутска были уже расклеены объявления о принятии власти «политическим центром»[100].

Тем временем поезд «верховного правителя» был задержан в Нижнеудинске; отказавшись от власти по представлению своего совета министров, Колчак, по предложению союзников, отдался под покровительство чехов и в Иркутске был выдан ими представителям «политического центра»[101].

«Политический центр» предал Колчака суду, причём следствие выяснило картину попустительства Колчака убийцам членов Учредительного собрания и своих политических противников. В начале февраля 1920 г., ещё до вступления советских войск в Иркутск, Колчак был расстрелян.

Промежуточно-соглашательские партии в лице «политического центра» явились лишь переходной ступенью к подлинной власти широких народных масс, которая водворилась в восточной Сибири с 21 января 1920 г. с переходом всей полноты власти к местному Совету рабочих и крестьянских депутатов[102].

Из краткого изложения истории существования и падения омского правительства Колчака, претендовавшего на звание «всероссийского», видно, что оно являлось, в сущности, игрушкой в руках целого ряда мелких военных диктаторов, в свою очередь бывших ставленниками самой определённой реакции.

Поэтому официальные декларации этого правительства о его политической программе и целях имеют лишь чисто историческое значение, потому что практически в жизнь они никогда не проводились, да и вряд ли были бы проведены им. Однако для того чтобы резче подчеркнуть разницу между словами и делами всех белогвардейских правительств, мы приведём ту декларацию правительства Колчака, которою оно отвечало на декларацию пяти держав, заявивших о своём сочувствии омской власти и желавших получить разъяснения по некоторым политическим вопросам.

В своей ответной декларации 3 июня 1919 г. Колчак заявил:

Таким образом, тенденции внутренней политики Колчака можно охарактеризовать лозунгом «Сначала успокоение, потом реформы». Методы же, какими проводилось это успокоение, шли совершенно вразрез, как это может усмотреть и сам читатель, с благими пожеланиями и обещаниями декларации Колчака.

Что касается вопроса внешней политики и отношения к новым государственным образованиям, то здесь Колчак нисколько не сдвинулся вперёд с позиции, которую занимало Временное правительство в этом же вопросе, и с такою же готовностью, как и оно, спешил признать все векселя, выданные Антанте старым русским правительством.

Антанта, очевидно, учла это обстоятельство. 24 июня 1919 г. конференция держав уведомила правительство Колчака о своём удовлетворении его декларацией и о своей готовности предоставить свою помощь адмиралу Колчаку и всем присоединившимся к нему[104].

Правительство, власть которого являлась весьма относительной, а часто фиктивной в пределах той самой территории, на которой пребывали его вооружённые силы, само собою разумеется, не могло её фактически ничем проявить на территориях других белогвардейских правительств, отделённых от него и значительными пространствами, и боевыми линиями красных фронтов. Поэтому-то взаимоотношения колчаковского правительства с прочими белогвардейскими правительствами сложились очень просто. Дело не пошло дальше формального признания и тех общих директив, которые правительство Колчака сочло нужным преподать им, но которые так и остались творчеством на бумаге.

По случаю омского переворота Деникин писал Колчаку: «Признаём верховную власть, принятую вашим превосходительством, в уверенности, что вы солидарны с основными началами политической и военной программы Добровольческой армии. Начала эти следующие: восстановление единой, неделимой России, не предрешая будущей окончательной формы правления; борьба против революционной организации большевиков до полного уничтожения; военные действия сибирских армий согласуются с общими планами кампании и главного командования Добровольческой армии»[105].

Ещё раньше Деникина архангельское правительство поспешило признать Колчака как верховного правителя[106].

Лишь в дальнейшем омское правительство попыталось определённее установить свои взаимоотношения с правительством юга России.

Совет министров Колчака выработал положение о главнокомандующем вооружёнными силами юга России, предоставлявшее последнему чрезвычайно широкие полномочия, не исключая и внешней политики. Однако в области денежного обращения и земельной политики омское правительство оставляло главное руководство за собой.

Тем не менее Деникин требовал себе полной самостоятельности и в этой области[107].

Фактически руководство омского правительства деятельностью прочих белогвардейских правительств выразилось лишь в ряде директивных указаний, запоздалых во времени и не выполняемых теми, кому они предназначались.

Так, например, омское правительство было заинтересовано в том, чтобы генерал Деникин не вступал во враждебные отношения с войсками Украинской директории, возглавляемыми Петлюрой, когда предвиделось боевое их соприкосновение с войсками Добровольческой армии на Правобережной Украине. Соответствующая телеграмма была послана Деникину, но он ответил по поводу телеграммы о Петлюре, что, поскольку дело касается Польши, он готов сотрудничать с этой нацией, но с Петлюрой он сотрудничать не желает; в действительности в скором времени столкновения петлюровских войск с Добровольческой армией приняли форму настоящей войны[108].

Несравненно более сложною в этом отношении представлялась обстановка на юге России, где над местными, областными белогвардейскими правительствами в лице правительств Дона и Кубани явилось возглавлявшее их экстерриториальное правительство в форме военной диктатуры генерала Деникина, опиравшейся на штыки Добровольческой армии, признанной правительствами Антанты. Для правильного уяснения взаимоотношений между всеми этими правительствами и причин их разногласий нам необходимо предварительно бросить взгляд на возникновение, организацию, политическую физиономию и цели областных казачьих правительств юга России.

Глава III Белогвардейские правительства на территории России

После Октябрьского переворота Дон и Кубань вместе со своим «младшим братом» Тереком не признали Советской власти и приступили к организации собственных правительств на началах самостоятельности до Учредительного собрания. Эта задача требовала установления известных отношений с неказачьей — иногородней частью населения, тянувшей в силу экономических и политических причин к Советской власти; поэтому выборные учреждения этих областей: Донской войсковой круг и Кубанская рада, куда пришлось на первых порах допустить иногородних, раскололись на два крыла, из которых левое определённо стало в оппозицию к казачьим правительствам.

В Кубанской раде положение осложнялось ещё тем обстоятельством, что часть её, представлявшая казаков-черноморцев — потомков бывших запорожцев, придерживалась тенденций более широкой автономии либо унии с самостийной Украиной, тогда как казаки-линейцы, великорусского происхождения, не считали нужным отделяться от России.

Организацию казачьих областей юга России предполагалось завершить созданием «юго-восточного союза казачьих войск, горных племён Дагестана и вольных народов степей».

Быстрое расширение плацдарма Октябрьской революции в пространстве, приведшее к установлению Советской власти на Дону, Кубани и Тереке в начале 1918 г., положило временный предел всем этим начинаниям.

Им суждено было, однако, вскоре возродиться в иных формах и под другими лозунгами, почему мы и сочли нужным дать предварительно эту краткую историческую предпосылку.

Однако и в этот кратковременный период зарождения и оформления белогвардейской власти на юге России выявилась разница в целях между местными политическими деятелями, среди которых сильны были лозунги автономии, более или менее широкой, и белогвардейскими деятелями «российского» масштаба, в изобилии стекавшимися со всех концов Советской России и мечтавшими о её восстановлении в «великодержавных» формах. Наиболее яркими выразителями этой идеи явились генералы Алексеев, Корнилов, а затем и Деникин — первые организаторы Добровольческой армии, которая, таким образом, с первых же шагов своего существования складывалась как целостный военно-политический организм.

Влияние германской оккупации в связи с внутренним повстанческим движением в Донской области весною 1918 г. вновь развязало силы контрреволюции на юге России, и их организационная работа пошла в направлениях, наметившихся ещё до занятия юга России советскими войсками.

Весною 1918 г. «круг спасения Дона» избрал на пост донского атамана генерала Краснова, наделив его почти диктаторскими полномочиями, что дало ему возможность в течение лета и осени 1918 г. явиться единоличным выразителем политики Дона.

В условиях сложившейся политической и стратегической обстановки генерал Краснов, не колеблясь, сделал ставку на Берлин, за что получил от германцев сильную политическую поддержку, позволившую ему задавить всякую оппозицию на Дону и в обмен на донские продукты получать от них боевое снаряжение и огнеприпасы.

В области внутренней политики Краснов рассматривал возрождение «единой и неделимой» России как эвентуальную цель, пока же его заботы сосредоточивались на создании сильной и временно самостоятельной области всевеликого войска Донского, которое мыслилось им как совершенно самостоятельное государство, от имени которого он завязывал «внешние» сношения с Берлином, Киевом и Екатеринодаром.

Отправив посольство в Берлин к императору Вильгельму, он добился возвращения Дону Таганрогского округа, на который претендовала Украина, и хлопотал перед ним же о признании за Доном права на южную часть Воронежской губернии и на Царицын по стратегическим соображениям.

Такое выдвижение Краснова на первый план объясняется, с одной стороны, поддержкой немцев, тогдашних фактических властителей юга России, а с другой стороны — отсутствием на донской территории достаточно внушительной силы, которая могла бы с ним конкурировать.

Добровольческая армия, возглавляемая уже генералом Деникиным, покинула пределы Донской области, отправившись «освобождать» Кубань. Это сделано было вопреки мнению генерала Алексеева, который считал, что обстановка зовёт её на Волгу и что центр тяжести событий, решающих судьбы России, перемещается на восток[109], но, очевидно, на решения командования Добровольческой армии влияли мотивы не только стратегического, но и политического порядка.

Официально Добровольческая армия продолжала держаться антантовской ориентации, что заставляло её быть подальше от немцев во избежание могущих возникнуть конфликтов.

Это обстоятельство позволяло и Краснову рассматривать Деникина как величину, равную себе, с которой он также стремился перейти на путь дипломатических сношений.

Так, в сентябре 1918 г. Краснов вновь обратился к Деникину с предложением предоставить кубанцев собственным силам для окончательного очищения их области, а самому совместно с ним двинуться на Царицын; однако и на этот раз Деникин отказался[110].

Тогда Краснов, озабочиваясь безопасностью левого фланга своего фронта, начал искать более тесного сближения с Украиной, и 20 октября 1918 г. между ними и гетманом Скоропадским состоялось политическое свидание, на котором обсуждался вопрос о союзе между Доном и Украиной, причём Скоропадский обещал принять на себя содержание особой русской «армии» в юго-восточной части Харьковской губернии для обеспечения левого фланга Донского фронта[111].

Конец империалистической войны, революция в Германии и начало эвакуации немцами оккупированных областей в связи с появлением эскадр Антанты на Чёрном море положили предел «внешней» политике Краснова, заставив его переменить германскую ориентацию на союзническую, что не избавило его от поглощения новой политической силою, выдвинутой союзниками в лице генерала Деникина. Под давлением союзников, угрожавших лишить Донскую армию источников боевого и материального снабжения, Краснов в начале 1919 г. пошёл на полное подчинение Деникину в военном и политическом отношениях, сохранив за собою некоторые автономные права в отношении управления Донской областью. В области внутренней политики Краснов проявил себя крайним консерватором; при нём на Дону подняли головы представители самых крайних правых течений, его администрация душила всякую оппозицию и всякое проявление свободной мысли[112].

Поскольку самостийные тенденции на Дону представлял, главным образом, генерал Краснов, а он, благодаря своей реакционной политике, не мог иметь широкой опоры в массах, борьба с ним не представила особых затруднений для генерала Деникина, особенно же когда последнему была обеспечена политическая поддержка держав Антанты.

Иначе слагалась обстановка на Кубани. Там внутренняя политическая обстановка была сложнее, и оппозиционные течения разного рода могли найти себе источники питания и поддержку в сильно развитых представительных учреждениях.

Согласно кубанской конституции, наряду с краевой радой, органом основного законодательства, стояла законодательная рада для текущих законодательных дел и для контроля над правительством. Хотя обе рады должны были избираться самим населением, но, благодаря обстоятельствам гражданской войны, в 1918 г. законодательная рада была выбрана просто из состава краевой рады и пополнилась главным образом представителями автономистского, вместе с тем в политическом отношении более левого направления, непримиримо настроенного в отношении политического руководства Добровольческой армии.

Это обстоятельство предопределило дальнейший ход всей внутренней политики на Кубани, характеризующейся, с одной стороны, борьбой двух течений в самой раде: линейского примирительного и черноморского — непримиримого, а с другой стороны, трениями между Кубанской радой и командованием Добровольческой армии, вылившимися в дальнейшем в открытую борьбу.

В политике кубанского правительства следует различать два момента: один когда оно, лишённое собственной территории, вынуждено было скитаться с обозами Добровольческой армии, согласившись на все условия, поставленные ему командованием этой армии, и другой — когда, опираясь на собственную территорию, оно стремилось восстановить свою самостоятельность; этот второй период завершился открытой борьбой между командованием Добровольческой армии и радой с временной победой первого.

Первоначально, чувствуя свою зависимость в военном отношении от Добровольческой армии, Кубанская рада стремилась удержать её на своей территории. Так, 15 мая 1918 г. рада пригласила Добровольческую армию остаться на Кубами для совместной борьбы с большевиками, причём тогда же она в общих чертах выявила свои стремления во внешней и внутренней политике.

Рада считала, что для успешности предстоящей борьбы и установления общих отношений с Украиной и Германией необходимо полное единение Кубанского края с Доном и другими южными областями[113].

По мере освобождения кубанской территории в раде начинали господствовать мирные настроения, выражавшиеся в заявлениях: «Мы ни с кем воевать не хотим, а хотим замяться мирным строительством»[114].

Как результат этих настроений, кубанское правительство уже с августа 1918 г. начало усиленно добиваться полной самостоятельности Кубанской армии, находившейся в оперативном управлении командования Добровольческой армии.

Наконец, 10 августа 1918 г. идея юго-восточного союза вновь возродилась в проекте правительства Дона, Кубани и Терека о создании суверенного союза, включая в него и горцев Кавказа. Командование Добровольческой армии требовало включения в этот проект пункта о временном характере этого союза до восстановления единой и неделимой России, а также включения представителя Добровольческой армии в состав правительства этого союза и объединения командования всеми вооружёнными силами союза в руках генерала Деникина, чему энергично противился донской атаман Краснов[115].

1 ноября 1918 г. Кубанская рада окончательно оформила тенденции своей внешней и внутренней политики, приняв несколько постановлений относительно образования на федеративных началах союза с другими государственными образованиями юга России. Эти постановления опять-таки встретили возражения со стороны представителей Добровольческой армии. Дело затянулось согласительными комиссиями, так как обе стороны не чувствовали себя достаточно сильными, чтобы вступить на путь открытой борьбы и открыто порвать друг с другом. Иначе дело обстояло в 1919 г., когда добровольческое командование, пользуясь, с одной стороны, успехами на фронте, а с другой стороны, поддержкой Антанты, более решительно наложило руку на все начинания Кубанской рады в области внешней и внутренней политики.

Левое крыло Кубанской рады не могло мириться с таким положением и вступило на путь открытой борьбы с правительством юга России, возглавляемым генералом Деникиным. Эта борьба закончилась временной победой генерала Деникина, который, в сущности, произвёл на Кубани маленький государственный переворот в стиле омского переворота адмирала Колчака.

25 октября 1919 г. Деникин арестовал некоторых видных представителей оппозиции в Кубанской раде и предал их военно-полевому суду за подписание с меджлисом горских народностей союзного договора, в котором были усмотрены признаки государственной измены; вслед за тем Кубань была включена в тыловой район кавказской армии. Краевая кубанская рада вынуждена была пересмотреть конституцию, уничтожить законодательную раду и усилить прерогативы войскового атамана, причём атаманом был избран генерал Успенский, всегда благожелательно относившийся к Добровольческой армии.

Оппозиция этими мероприятиями была, однако, лишь подавлена, но не раздавлена. Подобно эсерам в Сибири и Поволжье, она повела деятельную кампанию на фронте и в стране, что совпало с рядом неудач вооружённых сил юга России против деникинского режима, и результаты её агитации сказались на массовом оставлении кубанскими частями фронта, что отразилось гибельным образом на окончательной судьбе белых армий юга России.

Разгром вооружённых сил юга России, окончательно выявившийся к началу 1920 г., вновь выдвинул вопрос о ставке на казачество, но на этот раз уже в его совокупности, поскольку правительство Дона в это время вновь вынуждено было покинуть свою территорию. Но на этот раз было уже поздно.

5 января 1920 г. в Екатеринодаре открылись заседания верховного казачьего круга, который приступил к выработке конституции союзного «казачьего государства». На этом круге кубанцы выдвигали идею прекращения гражданской войны на основе признания советским правительством независимого казачьего государства[116].

Вообще, на круге преобладали более левые течения. Воспользовавшись этим обстоятельством, Кубанская рада поспешила восстановить утраченную было ею самостоятельность; она вновь восстановила законодательную раду, сменила правительство из сторонников Деникина и не удовлетворялась уже признанием самостоятельности Кубанской армии, на которое пошёл, наконец, генерал Деникин.

Этот последний период существования белого кубанского правительства не имеет для нас особого исторического значения, поскольку он совпал вообще с агонией белой власти на юге России, сменившейся вскоре подлинной народной властью Советов, с появлением которой фактически, а не на бумаге установилось трудовое единство на территории столь любезного сердцу буржуазной казачьей верхушки юго-восточного союза.

Нам остаётся сказать ещё два слова о роли и значении терского и астраханского казачьих правительств. Оба они, не обладая большой реальной силой и чуждые сепаратистских стремлений, не имели самостоятельной политической физиономии и являлись наиболее покорными добровольческому командованию.

Мы не останавливаемся на оттенках внутренней политики обоих главнейших казачьих правительств, поскольку она в значительной мере являлась отображением политики той политической силы, рука которой в течение всего 1919 г. тяготела над ними и в значительной мере направляла все их действия.

Поэтому мы непосредственно переходим к политической роли и значению правительства юга России, возглавляемого генералом Деникиным, и его политического окружения, сыгравших выдающуюся роль в событиях нашей гражданской войны.

Мы уже отметили ту характерную особенность в устройстве Добровольческой армии, что она с самых первых шагов своего существования являлась целостным военно-политическим организмом. Это предопределяло тот характер власти, которая впоследствии должна была выйти из её недр; власть эта явилась не чем иным, как военной диктатурой в её чистом виде. Прежде чем услужливые буржуазные юристы оформили соответствующими «положениями» бытие этой власти, она уже существовала фактически. Командование Добровольческой армии самостоятельно распоряжалось ценными средствами, издавало административные акты и даже законодательные[117].

Лишь впоследствии это фактическое положение оформилось в виде своего рода «гражданской конституции» Добровольческой армии, к которой руку приложил известный реакционер, киевский журналист Шульгин. Эта конституция сводилась к созданию совещательного органа при командующем Добровольческой армией под названием «особое совещание»[118].

Положение об «особом совещании» достаточно определённо формулировало внешние и внутренние цели политики командования Добровольческой армии, почему мы полностью приведём их в редакции авторов положения.

Статья первая положения об «особом совещании» от 18 августа 1918 г. так определяла задачи этого совещания:

Дух этого документа говорит сам за себя: из-за него глядело подлинное лицо реставрации, не прикрашенное никакими «демократическими» уступками, хотя бы для приличия, как это делалось Колчаком. Пункт «единой и неделимой» России определял собою и дальнейшем линию поведения деникинского правительства в отношении государственных новообразований на территории бывшей Российской империи. Эта линия, проводимая с крайней резкостью и непримиримостью, поставила деникинское правительство в определённо неприязненные отношения со всеми лимитрофами и оставила его в полном одиночестве в момент катастрофического крушения его фронта.

Добровольческая «ориентация», принимаемая прочими белыми армиями, например Северо-Западной армией Юденича, ставила их в такие же отношения с лимитрофами, что отрицательно сказывалось на их оперативной свободе действий.

Принцип сурового начала последовательно проводимой военной диктатуры нашёл ещё более яркое выражение в разработанном позднее «Временном положении об управлении областями, занимаемыми Добровольческой армией».

Как показала дальнейшая борьба между добровольческим командованием и Кубанской радой, первое ни разу не отказалось от притязаний на военно-политическое верховенство, черпая их в военном отношении из самого существа командной власти, а в политическом — из идеи единой русской государственности.

Эти тенденции командования Добровольческой армии сразу же создали почву для конфликтов между ним и отлившимся в довольно отчётливые формы своеобразным казачьим парламентаризмом Кубани. Конфликты скоро приняли форму скрытой, а затем и явной борьбы, которая ослабила и разложила обе стороны.

Интересно остановиться на том политическом окружении, которое создалось вокруг «особого совещания» и в некоторых случаях являлось вдохновителем его политики.

Наиболее влиятельной являлась группировка Национального центра.

Национальный центр был построен на группировке от кадетов вправо. По признанию одного из видных членов партии к.-д. и крупного деятеля в деникинском правительстве, «он (и Национальный центр. — Н.К.) не был ни в какой степени организацией «массовой» и сохранял всё время характер интеллигентской группы, которая содействовала правительству, возбуждая программные вопросы, подготовляя законодательный материал и выдвигая персональные кандидатуры»[120].

Правее этой центральной группировки стоял «Совет государственного объединения», левее — социал-соглашательские элементы, тяготевшие к «Союзу возрождения».

Осуществление объединительных планов добровольческого командования в области гражданского управления подвигалось медленно; все свои усилия оно первоначально сосредоточило на объединении военной власти и международного представительства, что ему удалось достигнуть, но отношения с «краевыми образованиями» не налаживались.

Даже крымское правительство, образованное либеральными и соглашательскими кругами общественности и не претендовавшее ни на какой суверенитет, находилось в постоянных трениях с командованием Добровольческой армии.

Ознакомившись с целями и методами проведения внешней политики Добровольческой армии, мы остановимся теперь на тенденциях её в области земельного и рабочего вопросов. Декларация по этим вопросам появилась с запозданием только 24 марта 1919 г., причём в появлении её сыграли немаловажную роль настояния представителей правительств Антанты при ставке Деникина, напуганных реакционным курсом политики этой ставки[121].

Таким образом, заявления генерала Деникина по этим вопросам надлежит рассматривать как безобидное творчество буржуазного либерализма, предназначавшееся к экспорту за границу, а не как заявления, которым фактически суждено было претвориться в жизнь.

Декларация, подписанная главнокомандующим и всеми членами «особого совещания», состояла из 7 пунктов. В первых двух определялись цели вооружённой борьбы — уничтожение большевистской анархии, водворение в стране правового порядка и восстановление «могущественной, единой и неделимой России», в последующих пяти кратко излагалась в самых неопределённых и гуманных выражениях программа будущего «государственного строительства»: созыв народного собрания на основах всеобщего избирательного права, областная автономия и широкое местное самоуправление, гарантия полной гражданской свободы и свободы вероисповедания, немедленный приступ к земельной реформе для устранения земельной нужды трудящегося населения, немедленное проведение рабочего законодательства, обеспечивающего трудящиеся классы от эксплуатации их государством и капиталом[122].

Объявление этой декларации совпало с усилением правого, реакционного крыла в составе самого правительства Деникина, опиравшегося на успевшую сорганизоваться в это время реакционную политическую группу из бывших сановников царского режима, известную под именем «Совет государственного объединения».

Эти обстоятельства определили постоянный крен внутренней политики Деникина в сторону реакции со всеми вытекавшими отсюда последствиями, а каковы были эти последствия, нам красноречиво повествует в своих воспоминаниях начальник отдела пропаганды Деникинской армии профессор Соколов. «Хорошего управления, — говорит он, — которое могло бы завоевать симпатии населения к национальной диктатуре, нет, да, пожалуй, нет и вовсе никакого управления. Провинция оторвана от центра. Интеллигенция недоверчива, рабочие угрюмо враждебны, крестьяне подозрительны. Население по-прежнему не даётся в руки власти и реагирует на её административные опыты более или менее бурными движениями. Вместо земельной политики бесконечные аграрные разговоры. Центральные ведомства работают вяло и явно не справляются с чудовищно огромными задачами, выдвигаемыми жизнью. Всякое общее политическое руководство отсутствует. Особое совещание барахтается в безвоздушном пространстве, ни на кого не опираясь и нигде не встречая настоящей поддержки»[123].

Действительно, ставка на рабочих определённо не удалась правительству Деникина, несмотря на его попытки заигрывать с ними. Организованные рабочие определённо заняли позицию, враждебную деникинской власти[124].

Так же неудачны были попытки и сделать ставку на крестьян. Проект земельной реформы Деникина, появившийся в развитие его декларации от 24 марта 1919 г., совершенно не мог удовлетворить крестьянство. Его основные положения сводились к следующему: сохранение за собственниками их прав на землю, установление для каждой отдельной местности тех или иных земельных норм и переход остальной земли к малоземельным «путём добровольных соглашений или путём принудительного отчуждения, но обязательно за плату», причём «полное разрешение земельного вопроса для всей страны» возлагалось в дальнейшем на «законодательные учреждения, через которые русский народ выразит свою волю»[125].

В результате таких тенденций в области земельной политики и явился приказ главнокомандующего о правах на сбор урожая, содержание которого мы привели выше[126] и применение которого в своеобразном толковании агентов местной власти Деникина ещё более раздражило крестьян.

Вообще следует отметить, что деморализованность агентов власти являлась характерной чертой режима Деникина. «Пьянство, порки, погромы составляли бытовое явление»[127]. Неоднократно цитированный нами видный деятель деникинского правительства пишет: «Правилом было беспрепятственное и систематическое ограбление жителей, в котором принимали участие лица разных рангов и положений»[128].

Понятно, почему вскоре тыл Добровольческой армии начал так же сотрясаться от волн крестьянских восстаний, как сотрясался тыл белых армий Колчака. Это грозное для добровольцев явление особенно сильно начало сказываться в пределах Украины, где анархо-кулацкая стихия нашла себе незаурядного руководителя в лице Махно, который в октябре 1919 г. угрожал даже ставке Деникина в Таганроге.

Махновские банды отвлекли значительные силы с фронта, однако возглавляемое им движение было лишь подавлено, но не уничтожено и с новою силою обнаружилось при начале общего отступления белых армий юга России. Полное одиночество правящих кругов Добровольческой армии во внешней и внутренней политике заставило их искать выход в реконструкции правящего аппарата путём соглашения главного командования Добровольческой армии с «южно-русской конференцией», на которой были представлены Дон, Кубань, Терек и которая работала ещё с июня 1919 г. над проектом федерирования этих областей. Совместные заседания обеих сторон начались в сентябре 1919 г. Однако дело о «сговоре» с казачеством находилось на мёртвой точке, а тут подоспела катастрофа на фронте и переворот на Кубани, произведённый генералами Добровольческой армии и фактически лишивший Кубань всякой самостоятельности.

Только катастрофический развал фронта и перемена курса английской политики, где верх взяла точка зрения против активной интервенции в русские дела, побудили Деникина пойти на решительную перемену курса своей политики тогда, когда было уже поздно. «Особое совещание» было упразднено. После некоторых колебаний Деникин пошёл на все уступки требованиям верховного круга, после чего от его военной диктатуры не осталось и следа; это соглашение было оформлено в 20-х числах января 1920 г., но, пока формировалась новая власть «на началах народоправства», боевые события шли своим чередом, и когда она в 20-х числах февраля того же года попыталась вступить в исполнение своих обязанностей, в её распоряжении оставался только клочок территории в районе Новороссийска, который ей пришлось также вскоре покинуть.

История обоих этих правительств и их эволюция в общем и целом подобны только что описанным двум главнейшим белогвардейским правительствам; их политическая физиономия, режим и цели разнятся лишь в оттенках от таковых же их старших собратьев. Поэтому здесь мы остановимся лишь кратко на главнейших моментах существования этих правительств.

Правительство севера России образовалось после высадки десанта держав Антанты в августе 1918 г. Оно состояло первоначально из нескольких членов Учредительного собрания и общественных деятелей.

Однако месяц спустя даже такая соглашательская физиономия правительства не понравилась фактическим господам положения — британским военным властям, и в сентябре первоначальный состав правительства был разогнан, причём во главе его номинально по-прежнему остался «социалист» Чайковский, а генерал-губернатором и заместителем его был назначен генерал Миллер. Когда Чайковский уехал на конференцию в Париж, генерал Миллер фактически остался во главе правительства.

В отношении конструкции власти архангельское правительство являло ту оригинальную особенность, что во главе правительства стоял генерал-губернатор, который по своему служебному положению должен был являться лицом, подчинённым правительству.

Архангельское правительство наиболее полно из всех белогвардейских правительств зависело от держав Антанты, главным образом от Англии благодаря условиям экономическим, так как, согласно указаниям англичан, оно выпустило свои денежные знаки по курсу 40 руб. за фунт стерлингов, которые имели хождение только на английских рынках и внутреннем, так как на фронте и в тылу до осени 1919 г. было гораздо больше английских, чем русских белогвардейских войск. Таким образом, по существу это правительство являлось тою же военной диктатурой.

Как только этому «правительству» удалось войти в связь с омским правительством Колчака, последнее поспешило исправить отмеченную нами ненормальность, обратив его в военное генерал-губернаторство с особым советом при нём вместо министерств[129].

В создании всех перечисленных нами белогвардейских правительств всё-таки участвовали те или иные слои населения, и они возникали частью самостоятельно, частью лишь при поддержке держав Антанты. В лице северо-западного белого правительства Лианозова мы имели белогвардейское правительство, явившееся исключительно продуктом творчества генералов Антанты. Сложность внешней политической обстановки Прибалтики, где Англия боялась возрождения влияния Германии, с одной стороны, бездарность и полнейшая политическая безграмотность военных руководителей белогвардейской Северо-Западной армии — с другой стороны, вызвали к жизни это правительство, появившееся на свет гораздо позднее всех прочих своих собратьев.

Обстоятельства его возникновения характерны для обрисовки отношения Антанты к русским белогвардейцам. 10 августа 1919 г. английский генерал Марш собрал у себя нескольких кандидатов в министры будущего правительства и стоя обратился к ним со следующей речью: «Союзники считают необходимым создать правительство Северо-Западной области. Его нужно создать, не выходя из этой комнаты. Теперь шесть с ¼ часа, я вам даю время до семи часов, так как в семь часов приедут представители эстонского правительства для переговоров с тем правительством, которое вы выберете. Если вы этого не сделаете, то мы, союзники, бросим вас. Вот лист членов правительства, которые желательны союзникам, — поговорите о сказанном мною»[130].

Вполне понятно, что правительство, возникшее на таких началах, являлось не более как фикцией. Это правительство сидело в Ревеле, на эстонской территории, терпимое там эстонским правительством исключительно благодаря настояниям Англии; собственные его войска, дравшиеся на клочке русской территории, в районе Нарвы и Пскова, вперемежку с эстонскими частями, грозили либо арестовать его членов при появлении их на фронте, либо разогнать их.

Фиктивными являлись все распоряжения и декларации этого правительства, так как фактически вся власть на местах, а следовательно, и руководство внутренней политикой сосредоточивались в руках генералов и атаманов Северо-Западной армии, которая тов. Троцким в одной из его речей была охарактеризована как собрание кондотьеров XVI–XVII вв. Полезно привести несколько фактов из деятельности этих лиц для характеристики тех крайностей, в которые обращается режим невежественной военной диктатуры — той формы власти, в сторону которой эволюционировали, как видно из предшествовавшего изложения, все русские белогвардейские правительства. Руководящие деятели Северо-Западной армии представляли пёструю смесь военных авантюристов, начиная от ставленников помещичье-баронской реакции и кончая дезертирами из Красной Армии вроде Булака-Балаховича, которые свою бандитскую сущность прикрывали ультрадемагогическими лозунгами.

В этом чёрном стане не могло быть и не было внутреннего единства; взаимные интриги и заговоры господствовали в среде Северо-Западной армии, но раздираемые внутренними раздорами авантюристы являли трогательную картину единения, когда дело касалось насилий над местным населением, пленными, слабыми и беззащитными.

Во главе этой армии стоял генерал Юденич, проявивший полную бездарность во всех отношениях; но, по словам одного из бывших министров северо-западного правительства, в окружении генерала Юденича «царило безнадёжное черносотенство»[131].

Наиболее колоритной фигурой в лагере белых являлся дезертир Красной Армии Булак-Балахович. При занятии Пскова белыми он проявил действительно кондотьерскую жестокость. «Людей вешали днём в центре города на фонарях, причём адъютант Балаховича предлагал казнимым самим вешаться»[132].

Вереницы повешенных украшали все улицы города; на некоторых столбах висело по три человека[133]. В конце концов, против белого террора в городе восстали представители союзников, и тогда Балахович перенёс место своих казней за город. В отношении национальных меньшинств заправилы Северо-Западной армии проводили явно погромную политику, выразителем которой являлась издаваемая ими газета «Белый Крест».

В области аграрной политики военные белогвардейцы издали приказ, на основании которого землевладельцы получали посев, покос, усадьбу и инвентарь, земля же до Учредительного собрания переходила к крестьянам; но без покоса крестьяне в пределах района действий Северо-Западной армии ничего не могли сделать с пашней, так как земля требовала обильного удобрения; поэтому крестьяне вновь попадали в кабалу к помещикам, которые либо продавали крестьянам покосы, либо сдавали их в аренду. Один из белогвардейских наблюдателей характеризовал режим Северо-Западной армии как «смесь чёрной сотни с тепловатым октябризмом»[134].

Более определённую оценку получили заправилы Северо-Западной армии от взятого ими в плен и казнённого ими бывшего генерала Николаева, сражавшегося в рядах Красной Армии, который на суде назвал их «преступниками, идущими на Русь с самозваными генералами».

Наибольшим вымогательствам подвергалось еврейское население. Под угрозой погромов Балахович заставлял его вносить крупные денежные суммы в свою пользу и в пользу предводительствуемых им бандитов.

Излишне делать какие-либо комментарии или давать выводы к только что изложенному; факты говорят сами за себя.

Мы дали краткий очерк возникновения и эволюции всех белогвардейских правительств, зародившихся на пространствах бывшей империи под знаком Учредительного собрания и единой, неделимой, великодержавной России; мы видели в процессе их возникновения работу центростремительных сил контрреволюции, результатом которой явилась кристаллизация генеральских диктатур.

Действительно, те из белогвардейских правительств, как, например, правительства востока России и Сибири, которые возникали под лозунгами соглашательских и буржуазных партий, в дальнейшем насильственным или естественным путём скатывались к тому же режиму.

Нетрудно видеть, что дальнейшим шагом в этой эволюции в обратном порядке была бы реставрация в более или менее чистом виде с теми последствиями, образчики которых дала белая Северо-Западная армия в пределах занятых ею территорий. Но этому не суждено было случиться. Генеральские диктатуры являлись «гиппократовыми чертами» белого режима; их наиболее резкое проявление совпадало или предшествовало развалу белых фронтов.

Так случилось в Сибири, когда Колчак в дни гибели сибирской контрреволюции пытался остановить колесо истории при помощи штыков своих разбитых армий и банд атамана Семёнова.

Такова же была участь Деникина, пытавшегося укрепить своё внутреннее положение полным уничтожением буржуазно-мещанского парламентаризма кубанской рады. Белогвардейский режим в самом себе носил источники своей гибели.

Крах белогвардейского режима явился вместе с тем и крахом соглашательской демократии. Её судьба и эволюция в стане белых доказали наличие только двух реальных сил на арене гражданской войны в России: революционного пролетариата, которому принадлежало будущее, и кулацко-буржуазной реакции, стремившейся к восстановлению прошлого.

Наиболее активные и сознательные слои крестьянства, вначале шедшие за соглашательскими партиями, использовали полученный урок, безоговорочно перейдя в лагерь революции и усилив её боевые кадры. Те же, кто из этого урока не сделал надлежащих выводов, разделили вместе с белой эмиграцией её судьбу, являясь до сих пор жалкими подголосками в стане мировой контрреволюции.

Мы рассмотрели те белогвардейские правительства, объединяющей платформой для которых являлся лозунг единой и неделимой России в области внешней политики и принцип учредительного собрании в их внутренней политике; в связи с ним мы рассмотрели и те контрреволюционные группировки, политические устремления которых предусматривали как идеал достижения самостоятельность временную и постоянную, но которые, вовлечённые силою вещей в орбиту более крупных белогвардейских образований, поневоле должны были воспринять их политическую физиономию. Эти образования мы можем охарактеризовать как промежуточные между правительствами определённой, белогвардейской, окраски и между правительством, занимавшим в течение гражданской войны совершенно своеобразную и обособленную от прочих позицию.

Таковым явилось правительство Украинской директории, к которому тяготело соглашательское крыло кубанской рады, шовинистически настроенное.

Однако, прежде чем перейти к украинским правительствам эпохи гражданской войны, нам необходимо в нескольких словах остановиться на характеристике соотношения внутренних сил на Украине, поскольку оно представлялось более сложным и своеобразным по сравнению с таковыми же на прочих территориях бывшей Российской империи.

Учитывая рамки нашего труда, мы не будем останавливаться на истории возникновения предшествующих украинских правительств и их политической физиономии. Правительство гетмана Скоропадского, поставленное немцами, в области внешней политики ничем не могло проявить себя, поскольку, не имея собственной вооружённой силы, оно являлось послушным орудием в их руках; в области внутренней политики оно, опять-таки следуя указке императорской Германии, стремилось к закреплению диктатуры помещиков и буржуазии в ущерб интересам рабочих и крестьян.

Гетманское правительство пало одновременно с падением военной и политической мощи центральных держав; уже первые отзвуки германской революции серьёзно потрясли основы гетманского строя. Правящие классы ценою перемены ориентации надеялись удержаться у власти.

Ослабление режима оккупации освободило общественные действующие силы. Кроме «украинского национального союза», уже ранее существовавшего политического центра украинских шовинистических кругов, образовался политический «рабочий центр», поставивший себе определённую задачу: путём массового выступления свергнуть гетманскую власть; в свою очередь, из гласных киевской Думы и избранного в мае 1918 г. «всеукраинского комитета земств и городов» образовался «демократический центр», тянувший в сторону соглашательской политики с гетманом. Все эти организации, за исключением украинского «национального союза», мало учитывали роль украинской деревни, которая между тем должна была быть значительной в предстоящем движении. Кроме них на Украине, в частности в Киеве, действовал также конспиративный большевистский центр. Свою работу большевики вели самостоятельно, но под лозунгом восстановления Советской власти на Украине, воздерживаясь от какого бы то ни было контакта с названными выше организациями.

Пока в течение нескольких дней все четыре центра бездействовали, готовясь к выступлению, власть в столице Украины — Киеве перешла к Добровольческой армии в лице генералов графа Келлера и Кирпичева, которые подчинили себе гетмана Скоропадского, после чего вновь сформированный кабинет министров из явных реакционеров поспешил покончить и с «самостийностью» Украины, и с германской ориентацией, определив направление своей политики на единую Россию и поставив ближайшей целью борьбу с советской Великороссией при содействии «старых друзей» России — держав Антанты.

Добровольческим генералам удалось арестовать «рабочий» и «демократический» центры, но «украинский национальный союз» успел выехать в Белую Церковь, где он выделил из себя Украинскую директорию и призвал крестьян к борьбе «за землю и волю».

Таким образом, на политической арене остались пока только две борющиеся силы: Украинская директория и сторонники генерала Деникина, опиравшиеся на немногочисленные белогвардейские отряды, но вскоре на арену борьбы выступила третья реальная сила в лице большевиков, опиравшихся на Советы.

Пока Украинская директория успешно оспаривала у гетмана власть почти на всей территории Украины, начиналась её борьба в восточной Украине с властью Советов: властями директории были уже распущены Советы в Харькове и Полтаве. Это обстоятельство сразу же выявило политическую физиономию директории. Она являлась производной организованных и объединённых националистической идеологией городских и деревенских мещанско-кулацких элементов, которые стремились использовать массовое крестьянское движение для создания национальной мелкобуржуазной государственности.

Открытие Дарданелл и появление антантовских флотов у берегов Чёрного моря делали Украину в этот момент весьма доступной международным влияниям, и ходом событий Украинская директория была поставлена в необходимость сделать выбор между Советской Россией и Антантой.

После некоторых внутренних колебаний, боясь потерять всё в случае неудачи Советской России, директория пошла по пути сближения с Антантой, что предопределило её враждебные отношения к Советской России. Вот предпосылки дальнейшего уклона директории вправо, в связи с чем слева направо перемещалась и равнодействующая всей внутренней украинской политики в пользу кулацких элементов, причём, в конце концов, директория выродилась в подлинную кулацкую диктатуру.

Это перерождение директории ознаменовалось её открытым наступлением на украинский пролетариат и его органы: начались разгоны Советов, аресты и расстрелы коммунистов, преследования профессиональных союзов.

Директория в своей внутренней политике разделила участь прочих белогвардейских правительств. Её дела далеко не отвечали её словам. Обещания же директории в отношении своего радикализма далеко оставляли за собою все декларации белогвардейских правительств.

Декларация директории провозглашала восстановление всех революционных завоеваний, передачу земли крестьянам, широкое социальное законодательство, однако «без анархических методов» и в формах, выработанных, «главным образом, западноевропейской рабочей демократией». Главнейшею же особенностью декларации являлось провозглашение идеи диктатуры крестьянства и пролетариата с лишением имущих классов политических нрав. Имеете с тем провозглашалась идея трудового конгресса из представителей рабочих, крестьян и трудовой интеллигенции[135].

Однако последующими административными циркулярами и при посредстве органов местной власти и кулацких «спилок» директории удалось обеспечить большинство в конгрессе за кулацким элементом.

Таким образом, выдвигая диктатуру крестьян и рабочих, директория в действительности думала, с одной стороны, лишить большевиков агитационных возможностей, а с другой — обеспечить национально-украинскую диктатуру, опирающуюся на кулачество и связанную с ним интеллигенцию. В области внешней политики директория изъявляла желание жить в мире со всеми народами и государствами, придерживаясь принципа полного нейтралитета.

Однако продолжающиеся втайне и уже далеко зашедшие переговоры с Антантой продолжали толкать директорию вправо. А тем временем на Украине происходила новая перегруппировка социальных сил.

В процессе ожесточённой борьбы с гетманом в армию директории влились все слои крестьянства, от кулацких до полупролетарских и пролетарских его слоёв. С занятием войсками директории крупных промышленных и политических центров естественно обнаружилось тяготение левой части крестьянства из армии директории к городскому пролетариату, тогда как кулацкие элементы начали либо расходиться по домам, чтобы воспользоваться плодами победы революции, либо разлагались, вступив на путь грабежей и погромов; реальной силой в руках директории оставался лишь осадный корпус сечевиков, наполненный выходцами из Галиции и мелкобуржуазными украинскими элементами эсеровского толка.

Внутри украинских правительственных сфер также шла борьба, долженствовавшая окончательно определить ориентацию внешней, а под её влиянием и внутренней политики Украины.

Результатами этих колебаний в среде самой директории явилось стремление директории, не прерывая закулисных переговоров с Антантой, завязать переговоры с Советской Россией для ликвидации всех трений. Во главе украинской делегации предполагалось поставить Юрко-Мазуренко. Правительство директории канвой переговоров намечало следующие положения: полная свобода всех партий, в том числе и большевиков, но попытки вооружённого выступления против директории будут подавляться силою же оружия; полный нейтралитет в международных отношениях; директория не брала на себя обязанности воевать с Антантой, но решала бороться против десанта Антанты и против навязывания ей буржуазных порядков со стороны Антанты; подчёркивался преимущественно дипломатический характер борьбы с Антантой; борьба с Доном силою оружия мыслилась только до границ Украины и, наконец, от Москвы требовалось взаимное признание суверенитета[136].

Однако под влиянием хода событий директория вскоре опубликовала ноту с протестом против вступления советских частей в пределы Украины, причём нота была обращена только к правительствам стран Антанты, что косвенным образом являлось приглашением их активно вмешаться в украинские дела и прислать военную помощь против большевиков.

Хотя украинская делегация и отправилась в Москву, однако переговоры с нею явились излишними, так как вскоре ходом революционной борьбы директория была отброшена в лагерь открытых врагов Советской власти, а в Харькове к этому времени образовалось уже украинское Советское правительство, которое вошло в тесные отношения с правительством РСФСР.

В области внутренней политики директории обнаружилась ещё одна характерная особенность: она оказалась бессильной бороться с еврейскими погромами, которые широкой волной разлились по Украине, или глядела на них сквозь пальцы. Виновники погромов в войсковых частях оставались совершенно безнаказанными, так как директории было невыгодно рвать с погромными элементами: в них она видела свою единственную опору.

Наконец, ведя борьбу против Советов рабочих и крестьянских и депутатов, директория пыталась отвлечь социальное движение масс в русло узконационалистических задач, подготовляя почву для военной диктатуры против рабочих и крестьян.

Поскольку директория решительно вступала на путь диктатуры против Советов, её дальнейшими шагами в этом направлении, естественно, должны были явиться попытки мобилизации всех контрреволюционных сил, толкнувших её на соглашение с Антантой и на войну с Советской Россией.

Такова была обстановка, когда собрался трудовой конгресс, причём Коммунистическая партия объявила ему бойкот.

Наибольшее представительство на конгрессе получила «селянская спилка», представлявшая центр партии украинских эсеров.

Внешняя политика директории — борьба с Советской Россией и попытки компромисса с Антантой — вызвала резко отрицательное к себе отношение со стороны этой влиятельной части конгресса. Голосования конгресса выяснили полную изоляцию директории от всех слоёв и групп украинского крестьянства благодаря её внешней политике.

Вот причины, определившие, с одной стороны, успех и быстроту продвижения советских войск в пределах Украины и переход атамана Григорьева, возглавлявшего значительную часть армии директории, на сторону Советской власти, имевший своим результатом занятие Одессы и бегство французского десанта.

Украинская директория продолжала катиться вправо, вступив на путь открытого привлечения Антанты на свою сторону. 25 января 1919 г. было объявлено о переходе железнодорожной линии Одесса – Раздельная – Тирасполь, Одесса – Аккерман и Одесса – Колосовка – Николаев в сферу французского влияния. Директория в следующих выражениях мотивировала эту передачу: «Борьба на Украине ведётся только против реакционеров и анархистов, но не с республиканской Францией, которая не может идти против интересов Украины. Украина поэтому не воюет против Франции и оказывает ей дружеское гостеприимство»[137].

Левые фракции покинули конгресс, снимая с себя всякую ответственность как за его постановления, так и за последствия их.

Последние заседания конгресса происходили в тревожной обстановке прифронтовой полосы. Кое-как вотировав доверие директории, конгресс разошёлся, выделив из себя несколько совершенно безличных придатков власти наподобие парламентских комиссий.

По мере успешного продвижения советских войск директория, принужденная скитаться с места на место и выжатая, наконец, в пределы Галиции, всё более теряла признак территориальности, а вместе с тем и своё самостоятельное политическое значение; вместе с тем продолжалось её перерождение в подобие военной диктатуры. Но мелкомещанская стихия и здесь осталась верна себе: она выдвинула такую же мелкую военную диктатуру в лице Петлюры, которая представлялась для Антанты слишком малозаметной величиной, чтобы заняться ею серьёзно, и слишком беспомощную самое по себе, чтобы держаться самостоятельно, — она вынуждена была скатиться в сферу польского влияния.

Этот новый сателлит панской Польши некоторое время пытался выступать ещё на горизонте гражданской войны, пока силы красного Севера были целиком заняты борьбою с белым Югом, но окончательная победа красных автоматически выкинула Петлюру как самостоятельный фактор с арены политической борьбы.

Разволновавшаяся кулацкая стихия, идейно оторвавшаяся от директории, ещё долго не могла успокоиться и войти в русло советской идеологии и строительства.

Выразителями её чаяний и политических устремлений явились многочисленные атаманы и атаманчики вроде Григорьева, Махно, Тютюника, Зелёного и пр., банды которых в течение всей гражданской войны разгуливали по Украине, являясь случайными попутчиками той или другой из борющихся сторон.

Конец гражданской войны положил предел существованию и этих банд.

Правительство Украинской директории в его первоначальных формах явилось мелкобуржуазным правительством; во главе его стояли старые демократы-революционеры. Но, подобно такому же демократическому правительству Уфимской директории, и оно, вступив на путь борьбы с революционным пролетариатом, сыграло почти одинаковую с ним контрреволюционную роль, являясь предтечей буржуазной диктатуры, поддерживаемой международной контрреволюцией.

Пример Украинской директории ещё раз доказал несостоятельность мещанской демократии перед лицом мировой революции.

Опыты обеих директорий ясно показали, что для активных творческих сил мелкобуржуазных слоёв и партий не оставалось иного выхода, как присоединение к формуле политической гегемонии пролетариата.

Трёхмесячная борьба между этими двумя принципами закончилась победой коммунистического принципа, в то время как директория под давлением внешней и внутренней реакции быстро покатилась к союзу с мировой контрреволюцией.

Для полноты картины нам остаётся в двух словах остановиться на истории возникновения и политической физиономии правительств, возникших на самых отдалённых окраинах бывшей Российской империи.

12 июня 1918 г. в Закаспийской области власть захватил исполнительный комитет членов Учредительного собрания во главе с правым эсером Фунтиковым. Первым делом этого новоявленного правительства было обращение за помощью к англичанам, первые отряды которых появились в Закаспийской области в начале августа 1918 г. Постепенно усиливаясь, англичане захватили в свои руки все отрасли управления, сделав местную власть в лице эсеров и меньшевиков послушным орудием в своих руках. Правление англичан ознаменовалось их зверской расправой с 26 комиссарами бакинского Советского правительства, вывезенными ими из Баку. Как и везде, местное население оказалось враждебным к оккупантам и сочувственно настроенным к Советской власти. При таких условиях организация армии подвигалась слабо; удалось набрать 4–5 тысяч местных туркмен. Опираясь на эти силы и поддержку 2-тысячного отряда англичан, закаспийское белое правительство не могло долго держаться. Впоследствии оно передало свою власть генералу Деникину, приславшему в Закаспийскую область свои войска[138].

Из белых правительств Кавказа, кроме уже выше рассмотренных нами, следует упомянуть ещё о превращениях бакинского правительства.

29 марта 1918 г. власть в Баку перешла в руки пролетариата. В начале мая 1918 г. Грузия, Азербайджан, претендовавший на Баку, а вслед за ними и Армения объявили себя независимыми от России, и турецкие войска начали наступление на Баку и обложили его. Помощь Баку была оказана отрядом, образовавшимся из остатков русских войск в Персии, прибывшим оттуда в составе 18 сотен терских и кубанских казаков под начальством Бичерахова.

В конце июля бакинский Совет, под влиянием соглашателей, постановил пригласить на помощь англичан. Власть из рук большевиков перешла в руки меньшевиков, эсеров и родственных им армянских дашнаков. Во главе обороны стала организация каспийского флота — Центрокаспий. Небольшой английский отряд прибыл из Персии, однако после месячного пребывания вновь ушёл в Персию, и 1 сентября 1918 г. турки заняли Баку, после чего начали развивать наступление на Петровск, где утвердилось эсеро-меньшевистское правительство, принявшее название «прикаспийское правительство». Это правительство, опираясь на отряд Бичерахова, который пробрался в Петровск, претендовало на Терскую область, Северный Кавказ, Ставропольскую губернию, а кроме того, на объединение с Закаспийской и Муганской республиками. Однако отряд Бичерахова был разбит турками, после чего он сел на суда и ушёл по направлению к Персии. Разбежалось и прикаспийское правительство. Оно вновь появилось в Баку осенью 1918 г. с новым прибытием туда англичан, которые заявили, что не будут вмешиваться во внутренние русские дела. Там оно встретилось с местным азербайджанским правительством, которое претендовало на суверенитет в Баку и добилось его, после чего прикаспийское правительство исчезло как самостоятельная величина с горизонта гражданской войны[139].

С установлением Советской власти в Туркестане в Фергане образовалось областное правительство соглашательской окраски, в которое вошли мусульманские и русские кулацкие и буржуазные элементы. Это правительство вело борьбу с Советским правительством Ташкента. Впоследствии оно распалось, причём идеологическими преемниками его явились повстанческие организации, известные под именем басмачей, только недавно прекратившие нарушать мирную жизнь Туркестана.

Глава IV Состояние тыла с обеих сторон

Характер гражданской войны не исчерпывает боевой обстановки только событиями, происходящими на фронтах обеих борющихся сторон.

На примере нашей гражданской войны мы видим, что и тылы обеих сторон также являются театрами военных действий, где параллельно с операциями на фронте развиваются свои боевые действия, иногда достигающие таких размеров, что их влияние начинает сказываться на операциях фронтов.

Это явление вполне понятно и объяснимо, если мы учтём то обстоятельство, что жизненные и мертвящие центры революции и контрреволюции располагаются на территории страны согласно условиям экономического, а не стратегического порядка.

Динамические процессы, происходившие в толще народных масс, нашли своё выражение в тех движениях, которые происходили в тылу обеих сторон и которые являлись вполне естественными спутниками революционной войны.

Эта динамичность тыла является одним из типичных признаков гражданской войны, не встречающихся вовсе или встречающихся, как редкое исключение, в обстановке войн предшествующего периода, почему на ней надлежит остановить наше внимание.

Несмотря на общность внешних черт в тыловых движениях за боевыми линиями обоих фронтов, природа этих движений является совершенно различной в тылу красных и в тылу белых.

На территориях красных фронтов эти движения носили характер временных колебаний крестьянской стихии, укладывавшейся в прочные рамки советского строительства; в тылу у белых они являлись вполне закономерным историческим явлением, питаемым условиями среды, режима и вообще всей внутренней политикой белых.

В этом мы усматриваем причину того явления, что на красной стороне кривая тыловых волнений идёт по восходящей в начальный период гражданской войны, примерно до её перелома, т.е. до середины 1919 г., а затем спускается вниз, тогда как у белых мы замечаем неуклонный рост тыловых волнений, судороги которых свидетельствуют о скорой агонии всего белого фронта.

Волнения в тылу красного фронта зависели прежде всего от настроении середняцкого крестьянства, которое, не видя непосредственно перед собой помещика, думало уклониться от тягот гражданской войны, раздражавшей его необходимостью давать солдат в армию и хлеб по продразвёрстке; эти настроения сменялись другими, как только крестьянин воочию убеждался, что несёт ему власть белой диктатуры, которая своим режимом содействовала советизации оккупированных ею районов в плоскости психологической. Кроме того, на антисоветских вначале настроениях крестьянства сказывалась первоначальная неналаженность смычки между деревней и городом, а также стремление кулацкого элемента распространить своё влияние и руководство на массу середняцкого крестьянства.

Массовость выступлений в тылу красного фронта бывает всегда ограничена в пространстве и проявляется только тогда, когда очагом движения является пункт или среда, жизненная для контрреволюции, или имеется хорошо проведённая провокация. Все движения в тылу красных либо не носят массового характера, либо быстро его теряют, как только массы убеждаются, что они явились жертвами обмана или провокации. В стане белых процесс идёт в обратном порядке: спорадические выступления скоро принимают массовый характер, и тылы деникинских и колчаковских армий заливаются волной массовых крестьянских восстаний. В то время как в тылу красных фронтов возбудителями и участниками движений являются либо контрреволюционные, кулацкие, шкурнические элементы, опирающиеся на наименее сознательный и тёмный массовый элемент, в стане белых эти движения носят характер подлинно народных движений, во главе которых становятся наиболее зрелые политически и наиболее самоотверженные элементы, выдвигаемые массами.

Поскольку эти тыловые движения совпадают с боевыми операциями на фронтах, обеим сторонам приходится принимать меры военного и административного порядка для борьбы с ними.

И здесь чрезвычайно характерными являются те методы, которыми обе стороны борются с волнениями в своём тылу.

Советская власть никогда не обращает острия своей карательной политики против массовых участников волнений, она обрушивает свои кары прежде всего против контрреволюционной или бандитской головки выступлений; белая власть в подобных случаях всею тяжестью своих репрессий обрушивается сплошь на всю массу населения.

Таким образом, кроме причин социально-политического порядка самые методы борьбы с волнениями в тылу, с одной стороны, толкают массы в русло Советской власти, а с другой стороны, окончательно отталкивают их от белой власти, делая её режим невыносимым для широких масс населения вообще.

Таковы сущность, характерные особенности и природа тыловых выступлений на красной и белой стороне в эпоху нашей гражданской войны.

Если остановиться на мысли дать общую их картину и проследить все их особенности, то для этого пришлось бы написать специальное исследование.

В настоящем изложении мы остановимся на кратком обозрении и характеристике важнейших из них, и притом таких, которые, возникая в непосредственной близости от того или другого фронта либо в качестве одного из боевых фокусов будущей линии фронта, имели существенное значение для действий регулярных армий обеих сторон, предопределяя в некоторых даже случаях, как, например, это было у белых, исход всей кампании или операции.

Наш обзор мы начнём с тыловой обстановки красных фронтов. При этом следует отметить характерные особенности обстановки, слагавшейся для красных фронтов в этом отношении в Великороссии, Сибири и на Украине. В последней эти выступления против красных, являясь следствием брожений анархо-кулацкой крестьянской стихии, стремившейся выявить своё лицо, носили массовый характер и осложнялись участием в них некоторых поисковых формирований украинского командования, шедших первоначально рука об руку с Красной Армией.

Всё это оказывало более существенное влияние на ход операций Красной Армии, чем где бы то ни было, и придавало борьбе с этими выступлениями более длительный и упорный характер.

Выродившись впоследствии в беспринципный бандитизм, эти выступления продолжались ещё и по окончании гражданской войны, потребовав особых мероприятий в области военной и административной для своей ликвидации.

Наиболее обширными и организованными движениями, притом с определённым контрреволюционным характером, в сфере красных фронтов в пределах Великороссии и Урала явились ижевско-воткинское восстание в августе 1918 г. и восстание донских казаков в северной части Донской области в марте 1919 г.

Ижевское восстание было организовано союзом фронтовиков, насчитывавшим в себе до 4 тысяч членов, в котором в течение долгого времени тайно велась эсеровская пропаганда.

Воспользовавшись ослаблением пролетарских организаций г. Ижевска и его окрестностей, выделивших все свои боеспособные силы для борьбы с чехословаками, фронтовики, привлёкши на свою сторону малосознательный элемент и усилившись кулацким и буржуазным элементами, выступили открыто против Советской власти 7 августа 1918 г. С первых же шагов выявилась явно эсеровская картина всего мятежа. Ижевский Совет принял определённую эсеровскую физиономию, признал власть комитета всероссийского Учредительного собрания и приступил к формированию «народной» армии. После мобилизации городского населения мятежники мобилизовали крестьян окрестных волостей, и их силы возросли до 25.000 человек.

Поскольку Ижевск и его район являлись средоточием значительных государственных оружейных и сталеделательных заводов, мятежники не испытывали недостатка в вооружении и даже артиллерии; впоследствии им удалось наладить и производство огнеприпасов.

От Ижевска мятеж начал распространяться по направлению к Воткинску и Сарапулу, который был взят повстанцами 31 августа 1918 г.

Производя мобилизацию во всех занятых ими районах, белые к сентябрю 1918 г. значительно увеличили свои силы и захватили площадь 12–13 тысяч км² с 700–800 тысячами человек населения.

В дальнейшем повстанцы учредили в своём районе комитет членов Учредительного собрания Прикамского края, оставив за Советами лишь значение классовой организации.

Такое расширение восстания в пространстве и его первоначальные успехи объясняются отчасти отсутствием достаточных вооружённых сил для его подавления, так как главное внимание красного командования в этот момент было обращено на направления более существенные.

С половины сентября успехи повстанцев приостановились, тем более что местное население, раздражённое тяготами, которые повстанцы на него накладывали, перестало поддерживать их, что сразу же сказалось на внутреннем состоянии их вооружённых сил: «дисциплина в громадной и наскоро созданной армии стала падать, появилось дезертирство, участились случаи ухода целых частей к противнику».

Немало падению боевой мощи армии содействовала регуляризации её в духе белых армий Колчака, что сразу же посеяло рознь между командным составом и рядовыми бойцами.

Войдя уже в общую линию белого восточного фронта, ижевские повстанцы держались ещё до 7 ноября 1918 г., когда вынуждены были покинуть ижевский район под натиском красных войск[140].

Ижевское восстание, несомненно, было на руку белым, так как, кроме их количественного усиления и обеспечения за ними известного участка их фронта, оно на 3 месяца лишило возможности Советскую власть использовать ижевско-воткинские заводы для своих нужд.

Донское восстание с особой силой разгорелось в марте 1919 г. в тылу 9-й армии нашего Южного фронта, как раз в тот период времени, когда обе стороны сосредоточили на этом фронте своё преимущественное внимание.

В противоположность только что описанному восстанию, которое разразилось тогда, когда фронты обоих противников только ещё обозначились, это восстание возникло в тылу достаточно насыщенного войсками и уже ясно определившегося фронта, в непосредственной от него близости и в момент развития решительных операций, почему его отрицательное влияние на ход этих операций оказалось гораздо существеннее и потребовало от красного командования затраты значительных сил и времени для борьбы с ним.

Центром восстания явилась станица Вешенская; площадь, охваченная восстанием, занимала до 10 тысяч км², простираясь от станицы Усть-Медведицкой до г. Богучара; число восставших казаков определялось в 15 тысяч человек при нескольких пулемётах. Вокруг этого главного ядра восстания возникло несколько второстепенных в районах Новохопёрска, Бутурлиновки и др., носивших чисто дезертирский характер.

Необходимость подавления восстания в кратчайший срок, пока оно не успело разъесть с тылу противостоящий белым армиям участок фронта, вынудила ослабить войска фронта выделением значительного количества сил. В течение апреля 8-я и 9-я красные армии выделили для борьбы с повстанцами по одной экспедиционной дивизии общим количеством до 14.000 бойцов с артиллерией и пулемётами.

Эти силы раздробились по 400-километровому обводу восстания и действовали разрозненно. Так же, как и ижевское восстание, и это восстание первоначально имело эсеровскую окраску: повстанцы стремились сохранить власть Советов, но без коммунистов. С назначением бывшего командарма 8-й, тов. Хвесина, командующим всеми экспедиционными силами, действующими против повстанцев, подавление восстания пошло успешнее: в течение недели, с 24 мая по 1 июня 1919 г., восстание на правом берегу Дона было подавлено. Но было уже поздно: прорыв Южного фронта белыми армиями продолжал развиваться, и 7 июня 1919 г. повстанческий район соединился с белым фронтом узкою перемычкою в 20–30 км шириной, вдоль дороги Дегтево (Отрадное) — Казанская[141].

Таким образом, красному южному фронту в течение апреля и мая 1919 г. пришлось вести борьбу с южными белыми армиями, имея в 130 км в тылу обширный район, охваченный восстанием. Кроме материального ущерба и отвлечения с фронта до 15 тысяч бойцов, это обстоятельство крайне осложняло действия фронта в техническом и моральном отношениях.

Таковы были наиболее значительные массовые повстанческие движения, существенным образом влиявшие на операции красных фронтов.

Кроме них и вне зависимости от удаления фронтов мятежные вспышки возникали и в отдельных крупных населённых центрах, особенно летом 1918 г. Возникновение их было случайного или планомерного характера. В первом случае налицо имелась либо кулацкая провокация, либо просто стихийное движение политически невоспитанных масс, быстро ликвидируемое. Во втором случае налицо была планомерная подготовка и объединённая работа антисоветских партий и элементов при деятельном участии агентов держав Антанты, преследовавшая определённые политические и военные цели.

Обнаруживавшиеся фокусы этих восстаний являлись предвестниками грядущей интервенции на тех направлениях, где они возникали.

Так, 22 июня 1918 г. пензенский губвоенком доносил наркомвоену, что в Пензе в ожидании прибытия чехословаков был организован контрреволюционный заговор, в который предполагалось вовлечь продовольственную милицию. Однако заговор не удался, и милиция была обезоружена[142].

Более удачными для контрреволюционеров явились их выступления в некоторых городах верхнего Поволжья, особенно в Ярославле, в предвидении десанта держав Антанты на беломорском побережье.

В ночь со 2 на 3 июля 1918 г. белогвардейцы внутренним выступлением захватили Ярославль, принудив красные войска временно покинуть город[143].

Борьба за Ярославль тянулась свыше 2-х недель, потребовав сосредоточения против него значительных советских сил и артиллерии. Так, одна только Москва из своего гарнизона отправила туда два пехотных полка и два отряда[144].

Полное напряжение сил обеих сторон летом 1919 г. потребовало усиленной мобилизации населения в ряды Красной Армии.

Несознательные и шкурнические элементы, уклоняясь от службы в рядах войск или дезертируя из них, соединялись в шайки и банды, предававшиеся грабежам и насилиям в тылу и совершавшие даже набеги на города с небольшими гарнизонами. Это движение «зелёных», как именовались такие шайки, хотя и стояло на границе с простым уголовным бандитизмом, но в дальнейшем принимало политическую окраску в духе эсеров.

Борьба с «зелёными» отвлекала известное количество войск от их прямого боевого назначения, хотя велась главным образом войсками внутренней охраны республики, отрядами местных военных комиссариатов и добровольческими организациями, возникавшими при местных Советах специально для этой цели.

В.И. Ленин выступает на параде Всевобуча

Первый отряд Красной Армии. 1918

Л.Д. Троцкий

В.А. Антонов-Овсеенко

Заседание Реввоенсовета. В центре заместитель Председателя РВСР Э.М. Склянский и начальник ПУР РККА И.Т. Смилга

И.И. Вацетис

М.Н. Тухачевский

В.К. Блюхер

Д.П. Жлоба

Смотр одной из первых регулярных частей Красной Армии в Пензенской губернии

Р.Ф. Сиверс

И.Л. Сорокин

Отряд рабочих-железнодорожников Петрограда

В.И. Ленин среди делегатов VIII съезда РКП(б)

Генерал М.В. Алексеев

Л.Г. Корнилов (слева) и А.М. Каледин. Август 1917

На первом плане: А.И. Деникин, А.С. Лукомский, А.М. Драгомиров

Генерал М. Жанен принимает парад французских солдат, высадившихся во Владивостоке

А.В. Колчак

А.И. Дутов

Слева направо: Терский атаман генерал Вдовенко, Донской атаман генерал Богаевский, Кубанский атаман генерал Филимонов, Астраханский атаман генерал Ляхов

Вступление Красной Армии в Казань

Отправка продотряда. 1918

К.Е. Ворошилов (слева) и С.М. Будённый

Великие Луки: красноармейцы перед отправкой на фронт

Н.Е. Какурин (в первом ряду крайний справа) в группе преподавателей и слушателей Военной Академии РККА. 1926

Лето 1919 г. отмечается усиленным ростом движения «зелёных», которое в некоторых случаях контрреволюционные элементы пытались использовать для своих целей. Сводки главного управления войск внутренней охраны республики отмечают за это время захват бандами «зелёных» Юрьева-Польского, Владимирской губернии, с находившимся там артиллерийским складом, причём местный военный комиссар со своим отрядом вынужден был покинуть город.

В июле 1919 г. Пошехонский уезд, Ярославской губернии, был целиком охвачен восстанием «зелёных», причём к организации его приложили руку левые эсеры. В восстании приняло участие до 10 тысяч человек; кулацкое население поддерживало повстанцев. Восстание было ликвидировано в том же месяце.

В некоторых случаях банды «зелёных» располагали даже артиллерией и пулемётами. Так, одна из сводок говорит, что в Вышневолоцком уезде у «зелёных» было захвачено одно орудие, 4 пулемёта и много винтовок[145].

Одной из главных причин развития движения «зелёных» именно летом 1919 г., на наш взгляд, является совпадение с этим периодом наибольшего напряжения республики в военном отношении; многочисленные мобилизации давали известный процент малосознательного элемента, в дезертирстве искавшего способ уклониться от выполнения своего гражданского долга. Когда эти малодушные элементы попадали в условия благоприятствующей им кулацкой среды, движение разрасталось, стремясь принять организационные формы и выявить известную политическую физиономию, и тут услужливо появлялись на сцену со своими лозунгами эсеры.

На Украине повстанческое движение в тылу красных фронтов носило более резко выраженный и упорный характер. Объяснения этому явлению следует искать в наличии для повстанчества более благоприятной среды в виду кулацкого сельского элемента, среди которого украинские мелкобуржуазные партии уже давно вели свою организационную работу, а затем в самих условиях возникновения красного украинского фронта.

Силы этого фронта в период 1918–1919 гг. образовались не только из частей, прошедших организационную и политическую школу Красной Армии, но и из частей полупартизанского и партизанского типа, достаточно пропитанных мелкобуржуазной идеологией и даже вовсе не имевших никакой политической идеологии и видевших в войне лишь средство наживы. Эти образования делались лишь временными попутчиками Красной Армии, будучи органически чуждыми её природе и духу. Они откалывались от неё при первом удобном случае, выявляя свою истинную бандитскую физиономию, и являлись возбудителями бандитских движений в массах.

Участие в бандитских выступлениях и движениях частей, получивших предварительно хоть кое-какую воинскую организацию и управление, делало украинский бандитизм для Красной Армии явлением более грозным, чем только что перечисленные тыловые волнения на её других фронтах, и требовало значительного расхода сил и энергии для борьбы с ним.

Украинский бандитизм был тем фактором в сумме всех прочих факторов обстановки гражданской войны на Украине, неблагоприятные последствия которого в течение летней кампании 1919 г. значительно отразились на стратегическом положении Красной Армии.

Согласно определению тов. Троцкого, этот бандитизм явился результатом перерождения украинской партизанщины, не имевшей никакой своей особой идеи, никакого самостоятельного знамени и потому группировавшейся вокруг лиц, в фактор реакционного порядка[146].

Восстание атамана Григорьева, командовавшего бригадой, образованной из тех партизанских отрядов, во главе которых он овладел Черноморским побережьем и такими крупными центрами, как Николаев, Херсон и Одесса, после поспешного оставления их десантом Антанты в апреле 1919 г., и насчитывавшей в своём составе до 15.000 человек с артиллерией и пулемётами, положило начало крупным выступлениям украинских атаманов против Советской власти и Красной Армии.

В начале мая 1919 г. Григорьев, получив приказ двинуться со своим отрядом к границам Бессарабии, отказался его исполнить и поднял мятеж против Советской власти, выставив эсеровские лозунги. Его части, расположенные в районе города Александрии, Херсонской губернии, захватили последний и начали продвижение к Херсону, Николаеву и Екатеринославу. Действуя по способу эшелонной войны, Григорьев быстро распространился на север, и уже 13 мая его банды появились в Кременчуге и Черкассах, угрожая даже Полтаве[147].

Мятеж Григорьева по времени совпал с напряжённой борьбой нашего Южного фронта с наступающими армиями Деникина, чем и можно объяснить его первоначальные успехи, так как для борьбы с ним пришлось стягивать части с разных сторон и даже прибегнуть к мобилизации рабочего населения Одессы.

Однако вскоре в бандах Григорьева начался процесс внутреннего разложения, и они начали рассасываться в пространстве, исчезнув как вооружённая сила, способная решать самостоятельные боевые задачи, но наводнив огромный район между Днепром и Днестром своими осколками.

Борьба с ними приняла весьма длительный характер и потребовала значительного расхода сил и средств. Так, в начале июня на правом берегу Днепра кроме курсантских и специальных частей, борьбу с последствиями григорьевского мятежа вели полевые войска численностью до 7000 штыков, а на левом берегу Днепра сила отрядов, выполнявших то же назначение, достигала 7024 штыков, 13 орудий, 600 сабель[148].

Украинский пролетариат достойным образом отозвался на попытку анархо-кулацкой стихии сорвать успех революции на Украине.

Объединённое заседание пленума одесского Совета рабочих депутатов, пленума центропрофа, правлений рабочих и профессиональных союзов, заводских комитетов и делегатских собраний комитетов всех партий, стоящих на платформе Советской власти, постановило:

1) Всех рабочих Одессы признать мобилизованными для работы в городе и на фронте винтовкой и словом.

2) Передать Одессу под непосредственную надёжную защиту самих рабочих.

3) Развить максимум энергии для агитации, в особенности в деревне и на фронте, в местах, занятых обманутыми частями Григорьева, для каковой цели все советские партии мобилизуют немедленно все свои агитаторские и пропагандистские силы и предоставляют их в распоряжение исполнительного комитета с тем, чтобы из их числа послать специальную делегацию от рабочих всех районов и красноармейцев на фронт.

4) Вменить в обязанность каждому рабочему особую бдительность за каждым контрреволюционером, каждым погромным агитатором, выступающим против Советской власти.

5) Приветствуя красные войска, защищающие своею кровью Советскую власть от посягательств всякого рода белогвардейских банд, рабочие Одессы обещают беспощадно бороться с буржуазией до тех пор, пока в красной Одессе и во всей советской Украине не будет водворён прочный пролетарский порядок[149].

Революционная самодеятельность пролетариата преградила путь к морю бандам Григорьева, тем не менее стратегические последствия мятежа Григорьева отразились на положении дел на участке красного южного фронта. Советская Украина не могла выделить ему на помощь такого количества сил, которое было ему необходимо, так как значительную часть их пришлось бросить на борьбу с украинским бандитизмом.

Мятеж Григорьева имел ещё и другое последствие. Будущий главарь анархо-кулацких сил Махно, до сих пор державший фронт против войск Деникина и подчинявшийся советскому командованию, вышел из повиновения и принялся за организацию своих вооружённых сил, не становясь пока открыто на сторону врагов Советской власти, что он сделал позднее, когда его организация достаточно окрепла[150].

Однако, задавшись собственными целями, Махно предательски оголил фронт, и в раскрывшиеся ворота широкой волной хлынула кавалерия Добровольческой армии. В этом заключался второй серьёзный удар стратегическому положению красных армий на Южном фронте.

Лето 1919 г. на Украине прошло под знаком непрерывного роста партизанско-бандитского движения.

Его развитие тов. Троцкий, между прочим, объяснял двумя причинами: развитием в силу ряда исторических причин мелкобуржуазного оппортунистического социализма на Украине и оставлением её наиболее революционными элементами рабочего класса, после того как немцы разгромили советы на Украине[151].

Оба советских правительства (Украины и России) принимали энергичные меры борьбы с украинским бандитизмом. Тов. Троцкий в одной из своих статей писал: «Нельзя дольше терпеть ни одного дня, чтобы развратные негодяи под именем атаманов, батек набирали себе столь же развратные банды, громили мирное население, разрушали железнодорожные сооружения, устраивали крушения поездов, губили сотни и тысячи человеческих жизней. Нужно истребить дочиста всех Григорьевых, Зелёных, Махно и всех кулацких помощников и попустителей»[152].

Эти короткие и энергичные строки лучше длинного описания характеризуют суть и природу украинского бандитизма, а также его линию поведения в отношении мирного населения.

Однако разбушевавшаяся анархо-кулацкая стихия с трудом входила в рамки законности и порядка, и последующие годы на Украине прошли под знаком упорной борьбы с вспышками анархической работы бандитских шаек.

Анализируя сущность повстанческих и бандитских выступлений в тылу красных армий, мы уже отметили их контрреволюционный характер, поскольку они являлись выражением углубления революции вплоть до деревенских низов.

Деревни, переставшая быть единой, раскололась на два лагеря, причём трудящееся, беднейшее крестьянство продолжало идти рука об руку с рабочим классом в достижении конечных целей Октябрьской революции, кулацкий же элемент был отброшен в лагерь контрреволюции. Как только среднее крестьянство было вовлечено в русло советского строительства, оно своим удельным весом укрепило позицию Советской власти в низах, и видимым результатом этого перемещения центра тяжести социальных сил было успокоение в красном тылу.

Совсем иное соотношение внутренних сил было в тылу у белых, и поскольку основная разрушительная сила, действовавшая на их тылах в союзе с рабочим классом, наращивалась постоянно теми промежуточными силами, которые откалывались от белогвардейских правительств по мере уклонения их режима вправо, постольку на тылах белых мы наблюдаем совершенно обратное явление.

Там революционное движение обнаруживает тенденции к непрерывному нарастанию и в процессе своего развития выливается в прочные организационные формы.

В своём месте мы уже останавливались на тех причинах, которые вызывали восстания против власти Колчака во многих местах почти тотчас же после её насильственного утверждения.

Мы говорили о той волне крестьянских восстаний, которая прокатилась по всей Сибири и явилась одной из существенных причин развала колчаковского фронта. Интересно остановиться на некоторых цифрах, иллюстрирующих размеры этого движения.

Ко времени назревания окончательного перелома кампании на Восточном фронте в Томской губернии насчитывалось 7000 организованных партизан; Енисейская губерния дала наибольшее их количество, а именно 14.000. В Иркутской губернии действовало 3000 партизан, в Амурской и Приморской областях их было по 6000. Всего же во всей Сибири насчитывалось до 35–40 тысяч партизан, действовавших отрядами разной численности[153].

Эта разрушительная сила непрерывно подтачивала источники существования колчаковской армии и в конце концов свалила и его самого.

Тыл вооружённых сил юга России в отношении своего состояния представлял более разнородную картину.

Кроме революционного движения, имевшего определённую политическую физиономию, там мы встречаем, особенно в пределах Украины, проявление того же беспринципного бандитизма, от которого приходилось страдать и Красной Армии.

Этот беспринципный бандитизм находил свои кадры в многочисленном деклассированном элементе, умевшем владеть оружием и выброшенном на историческую арену в результате многолетней империалистической войны, а экономической его предпосылкой являлось развитие пауперизма как естественное следствие той же войны.

Но наряду с ним в тылах Добровольческой армии созревали и выливались наружу и массовые революционные движения. По мере продвижения Деникина по Украине повстанчество в тылу его принимало ещё более резкие формы, чем это было в тылу красных армий. И если в пределах территории к западу от Днепра повстанчество в значительной своей части объединялось под лозунгами петлюровщины, то на левом берегу Днепра значительное количество восстаний происходило под лозунгами Советской власти[154].

Как уже упоминалось, одним из основных возбудителей повстанчества в тылу южных белых армий являлся закон об отдаче помещикам ⅓ урожая с помещичьих земель. Но не только Украина являлась районом, неблагополучным для тыла белых армий.

Даже в тех районах, где добровольческое командование рассчитывало найти свою Вандею — на Кавказе, в глубинах народных масс назревали революционные настроения, которые выразились в образовании целой «зелёной» армии на Черноморском побережье. Крестьянство с Черноморского побережья упорно уклонялось от мобилизации в армию Деникина. Многие из крестьян спасались от мобилизации в лесах приморских склонов Кавказского хребта.

Постепенно число беженцев увеличивалось дезертирами из белой армии и даже кубанскими казаками, раскусившими сущность реставрационной политики Деникина.

Из этих элементов и образовались отряды «зелёных» в белом тылу, особенно густо осевшие по Черноморскому побережью. Отряды «зелёных» находили сочувственное отношение у местных крестьян, терроризированных деникинским режимом.

Вскоре во главе этого движения явилось определённое руководство, после того как в Тифлисе образовался комитет освобождения Черноморья, составившийся преимущественно из эсеров. Этот комитет поставил себе целью путём широкого вооружённого восстания очистить Черноморье от белой армии и образовать там «демократическую» республику на платформе Учредительного собрания.

Комитет опирался на содействие меньшевистской Грузии, которая, с одной стороны, опасалась империалистических поползновений Деникина, а с другой стороны, ещё менее желала себя видеть в непосредственном соседстве с РСФСР.

К осени 1919 г., т.е. к моменту начала перелома кампании на Южном фронте не в пользу Деникина и к моменту его наиболее резкого расхождения с кубанской радой, деятельность комитета чрезвычайно усилилась, а вместе с тем усилился и приток добровольцев в ряды «зелёной» армии.

Она начала формироваться в пределах Сочинского округа в нейтральной полосе, установленной англичанами между Грузией и территорией, занятой Добровольческой армией.

Организованные выступления «зелёной» армии в более широком масштабе начались, однако, не ранее января 1920 г., т.е. тогда, когда окончательно надломленный деникинский фронт неудержимо катился к морю[155].

Действия этой армии сильно вредили планомерному отходу белой армии. При встрече с передовыми частями Красной Армии эта армия влилась в её ряды, совершенно восприняв политическую идеологию Красной Армии. Наконец, выступление Махно как открытого противника белого командования нанесло последнему ряд сильных ударов и сильно поколебало его общее стратегическое положение.

К 20 октября 1919 г. силы Махно образовали довольно прочное организационное ядро в количестве 28.000 штыков и сабель при 50 орудиях и 200 пулемётах. Кроме того, ему удалось захватить у белого командования один бронепоезд[156].

Посадив свою пехоту на подводы и вооружив их пулемётами, Махно сделал свою «армию» чрезвычайно подвижной. Главным театром его действий являлась Екатеринославская и отчасти Херсонская губернии, хотя, пользуясь своей подвижностью, его банды появлялись эпизодически и далеко за пределами излюбленного района Махно.

Быстро передвигаясь с места на место, Махно занимал крупные административные центры в тылу белых, нарушая все их управление и связь. Так, в течение нескольких недель Махно занимал Екатеринослав; в его руках были Мелитополь и некоторые другие города Украины и юга России, и, наконец, его банды начали угрожать Таганрогу, где находилась ставка Деникина.

Борьба с неуловимым Махно отвлекала много сил у белого командования с фронта, где в это время назревал уже перелом в операциях не в пользу белых.

Повстанчество в тылу восточного и южного белых фронтов сыграло свою решающую роль в судьбе их, поскольку оно явилось одной из движущих сил революции, и, рассматриваемое под этим углом зрения, оно должно быть оценено как фактор прогрессивный.

Белое командование не справилось с этим движением, которое в конце концов надломило его силы, как это случилось на Южном фронте у Деникина и явилось даже источником его собственной гибели, как это случилось с Колчаком.

Особняком стоит движение Махно, анархическое по своей природе, которое являлось равно опасным и для белых, и для красных, но в описываемый нами период обратившееся всеми своими силами против белых.

В отношении Украины надлежит отметить ещё одну предпосылку для развития в ней сильного повстанческого движения: это недостаточный первоначальный учёт значения украинского национального вопроса, остро переживаемого середняцкой и мелкобуржуазной массой Украины.

В настоящем кратком очерке мы постарались дать лишь характеристику динамики тыла обеих сторон, поскольку она являлась одной из типичных данных, создавших исключительную сложность обстановки, присущую именно гражданской, а не какой-либо иной войне.

Эта сложность обстановки проистекала из самой природы гражданской войны, которая являлась неизбежным историческим спутником революции.

Глава V Театры военных действий

Боевые операции, охватившие собою ⅙ часть суши на пространстве от северного полярного круга до границ субтропического пояса и от морей Атлантического океана до восточных тихоокеанских портов, хотя бы по одному лишь пространственному признаку, не говоря о прочих, требуют установления нескольких театров военных действий гражданской войны.

Не все они имели одинаковое стратегическое значение как и силу своих местных условий, так и в силу условий военно-политического порядка, а именно наличия на них или близости к ним военных объектов, важных в военно-политическом отношении, большей или меньшей насыщенности их силами сторон и, наконец, своего положения в отношении внешних сил контрреволюции.

Таким образом, нам предстоит установить главные и второстепенные театры гражданской войны, определить их относительное значение и дать общую оценку их.

И только что установленный признак и своеобразие местных и прочих условий каждого из театров требовали бы отдельного рассмотрения каждого из них. Но при таком подходе мы рискуем утерять общую перспективу и оставить без достаточного внимания те факторы стратегического и политико-экономического порядка, которые выступают на первый план при рассмотрении территории РСФСР в целом под углом зрения предпринятой нами работы.

Исходя из только что сказанного, настоящая глава преследует цель увязки различных театров военных действий гражданской войны по тем общим признакам, которые помогут нам выяснить их относительные взаимоотношения, с краткой характеристикой каждого из театров.

Вместе с тем мы оставляем за собой право в дальнейшем возвращаться к местным условиям каждого из частных театров, поскольку это будет необходимо для уяснения происходивших на каждом из них военных действий.

Театры военных действий в процессе гражданской войны возникли естественным путём, в силу причин внутреннего и внешнего порядка; к первым отнесём распределение в пространстве жизненных и мертвящих центров революции и контрреволюции; ко вторым — наличие на них или близость к ним сил и влияний внешней контрреволюции.

Там, где обе эти причины совпадали, и при наличии благоприятных местных условий театры приобретали первенствующее значение; там, где отсутствовала одна из них, театры никогда не могли возвыситься до самодовлеющего значения, несмотря на все усилия в этом отношении.

Таким образом, в условиях нашей гражданской войны не столько стратегия, сколько политика, а главное, экономика определили значение каждого из театров и его распространение по территории.

Только что сказанное нами находит подтверждение в том совпадении, которое мы ныне наблюдаем при новом районировании СССР Госпланом, с театрами военных действий минувшей гражданской войны.

Как известно, Госплан выделяет: 1) Северо-Западный, 2) Северо-Восточный, 3) Западный, 4) Центрально-Промышленный, 5) Ветлужско-Вятский районы, 6) Урал, 7) Украину, 8) Центральный Черноземный, 9) Средневолжский, 10) Юго-Восточный районы, 11) Кавказ[158].

Первоначальное распределение в пространстве движущих сил революции и контрреволюции и первоначальная группировка их вызвали превращение вышеуказанных районов в театры военных действий почти без нарушения их естественных границ, что облегчает нам установление границ театров военных действий гражданской войны. Действительно, театрами гражданской войны явились на Севере губернии: Мурманская, Архангельская, Вологодская, Северо-Двинская, Череповецкая; Карельская республика и область Коми, т.е. часть первого и весь второй район из намеченных Госпланом. Восточный театр военных действий охватывал: Вятско-Ветлужский и Уральский край, Средневолжский и Юго-Восточный районы[159]. В южный театр военных действий вошли бассейн среднего Днепра, Днестра и Южного Буга, южная горнопромышленная область, захватывающая бассейн нижнего Днепра, нижнее течение Дона и Крымскую республику[160][161].

Северный, восточный и южный театры имели один общий стратегический признак: все они оперативно тяготели к центральному плацдарму революции, являвшемуся её вооружённым лагерем и заключавшему в себе важнейший объект гражданской войны — мозг и сердце революции, Красную Москву.

Таким образом, в плоскость нашего рассмотрения входит ещё один театр, вмещавший в себе наиболее жизненные центры революции; этот район сохранял за собой значение эвентуального театра военных действий, поскольку они непосредственно захватили лишь южную часть его (губернии: Орловскую, Курскую, Воронежскую и Тамбовскую), и включал в себя Центральный Черноземный край, занимавший северные части бассейнов Дона и Оки, и Центральную Промышленную область, расположенную в бассейне верхней Волги и Оки[162]. Его положение и делает его центральным театром.

Экономические и физические условия восточного и южного театров и первоначальная группировка сил обеих сторон на них, политическое и стратегическое значение центрального театра заставляют за всеми ними признать значение главных.

Таковыми они явились и в действительности, так как все наиболее решительные операции гражданской войны произошли именно на их территории.

Чисто стратегическое значение главных театров заключалось и том, что через них проходили главнейшие сквозные пути вторжения в пределы центрального театра.

Экономические и физические условия препятствовали северному театру сделаться главным, несмотря на оперативное его тяготение к центральному театру; последнее было создано искусственно интервентами и, не имея обоснования в местных условиях, в процессе всей гражданской войны не могло вывести его из положения второстепенного театра, несмотря на его пространственные размеры.

В противоположность ему приходится придать значение главного театра по чисто политическому признаку небольшому сравнительно по размерам северо-западному театру, на подступах к крупному политико-революционному центру Петрограду (Ленинград), которым и определялось его значение. Этот театр состоял из Петроградского района, по определению Госплана[163]. В течение гражданской войны делались неоднократные попытки оперативно связать его с соседними северным или западным театрами, но его самодовлеющее, хотя и местное значение, в конце концов вынудило сделать его театром отдельно действующей армии.

Украина не могла в течение продолжительного времени сохранять значение самостоятельного театра военных действий опять-таки в силу социально-экономического признака, поскольку часть её к востоку от Днепра политически и экономически тяготела к более мощному театру, а часть к западу от Днепра в оперативном отношении являлась мёртвым углом, находясь между двумя важными театрами: южным и западным.

Последний обладал всеми предпосылками для того, чтобы быть главным театром, и сделался таковым тогда, когда новая политическая конъюнктура в 1920 г. сосредоточила на нём внимание контрреволюции.

В первоначальный же период гражданской войны он являлся второстепенным, поскольку действовавшие на нём враждебные нам силы лимитрофных государств задавались не общими с внутренней контрреволюцией целями, а преследовали свои частные, ограниченные в пространстве задачи.

Этот театр включал в себя всю территорию к западу от Днепра и к югу от Западной Двины; военная его граница на западе, следуя переменам военного счастья, изменялась неоднократно, колеблясь от берегов Балтийского моря, рек Немана и Западного Буга до рубежа реки Березины. Наконец, Туркестан и Северный Кавказ, благодаря их географической оторванности от центральных театров, оставались второстепенными театрами в течение всей гражданской войны.

Относительное значение главных театров было неодинаково в процессе гражданской войны.

Изменения внешней и внутренней политических конъюнктур, определявшие большее сосредоточение сил и большую активность то одного из противников, то обоих то на одном, то на другом театре, соответственным образом повышали на время удельный вес каждого из них.

В процессе гражданской войны мы видим, как поочередно каждый из главных театров сосредоточивает на себе преимущественное внимание Советского правительства и командования.

Когда в конце 1917 начале 1918 г. Октябрьская революция расширяла свой плацдарм в пространстве, южный театр, где контрреволюция пыталась противостоять напору революции, приобрёл преимущественное значение. Волна германской оккупации, двигавшаяся с запада, временно выдвинула на первый план значение этого театра. Сильный бросок контрреволюционных сил с востока к жизненным центрам революции летом 1918 г. на несколько месяцев утвердил за восточным театром преимущественное значение, которое с начала 1919 г. начал оспаривать у него южный театр, в силу изменения внешней политической конъюнктуры, заставлявшей опасаться стремления интервентов создать себе широкую базу на юге России для последующего вторжения в её центр; в дальнейшем к этому присоединилась активность южных белых армий и их первоначальные боевые успехи.

Характерным и общим признаком почти всех указанных нами театров является равнинность их, поскольку все они лежат на Восточноевропейской низменности. Исключением в этом отношении является тот участок Восточного фронта, по которому пролегает гребень Уральского хребта, разделяющий восточный театр на европейскую и сибирскую его часть.

Длинная, свыше 1200 км гряда Уральского хребта не везде одинаково доступна и удобна для военных действий; наиболее доступная, гуще населённая и богатая местными средствами часть Уральских гор находится между параллелями Златоуста и Перми; на этом же участке хребет пересекается двумя сквозными железнодорожными магистралями.

Таким образом, военное значение Уральских гор определялось тем обстоятельством, что они должны были сосредоточить оперативные усилия обеих сторон к заранее определяемому местными условиями участку.

Впоследствии, с перенесением операций Красной Армии в пределы Сибири, восточный театр увеличился за счёт присоединения к нему территории Западной Сибири, которая в общем не представляла каких-либо особенностей по сравнению с европейской его частью.

Второстепенный кавказский театр не мог проявить в полной мере свойств своего рельефа, поскольку главнейшие операции Гражданской войны протекали в его северной, равнинной части.

Более своеобразные условия в отношении местности представлял второстепенный северный театр. Эти условия ещё более стесняли оперативную свободу действующих на нём войск, чем Уральские горы, и заключались в сплошном лесисто-болотистом характере местности, что приурочивало боевые операции к определённым немногочисленным направлениям, совпадавшим обыкновенно с железнодорожными магистралями либо с течением больших рек.

Кроме того, климатические условия только одного этого театра стесняли также оперативную свободу войск; зимою — из-за сильных холодов, весною и осенью — из-за вызываемой ими распутицы.

Несравненно большее значение, чем свойства поверхности на всех театрах, для оперативных действий войск обеих сторон имели водные артерии.

Значительнейшая из них река Волга с её притоком Камой; обе они явились как бы водяным рвом, обеспечивающим жизненные центры революции с востока. Военное значение этой системы заключалось прежде всего в её размерах и свойствах, делавших её удобным водным рокадным путём для той из сторон, которая вполне обеспечила бы за собой владение ею. Экономическое её значение заключалось в том, что она являлась удобным водным путём, обслуживающим треть России. Постоянные железнодорожные переправы имеются у Ярославля, Свияжска, Симбирска (Ульяновска), Сызрани; с запада к Волге подходит 15 железнодорожных линий; таким образом, противник, наступающий с востока и прочно овладевший линией реки Волги, получал возможность широко использовать эту железнодорожную сеть в своих целях, т.к. Волга являлась удобным рокадным путём. В этом и заключалось главное военное значение Волги для обоих противников в течение минувшей гражданской войны.

Из прочих крупных водных артерий европейских театров наиболее значительные из-за меридианальности своего течения сыграли наименьшую роль в гражданской войне; таковыми были, например, реки Дон и Днепр, поскольку они не могли явиться препятствиями на путях наступления обеих сторон, так как обе они действовали вдоль них. Поэтому несравненно большее военное значение приобрели притоки этих рек, текущие по параллелям или в направлениях, приблизительных к ним. Таковы, например, были реки Донец и Сейм на южном театре, из-за овладения рубежами которых происходили упорные бои.

В условиях классовой гражданской войны состав населения театров приобретает несравненно большее значение, чем в условиях всякой иной войны; в этих условиях роль и значение принадлежат, конечно, не племенному или религиозному, а классовому признаку, под углом зрения которого мы рассмотрим наши театры в отношении состава населения.

Центральный театр, являвшийся районом с богато развитой промышленностью, в отношении классового состава был весьма благоприятен для красных. Пролетариат Центрального Промышленного района являлся источником, питавшим вооружённые силы революции; крестьянство этого района, полупролетаризированное благодаря малоземелью и необходимости искать побочные заработки в отхожих промыслах и на фабриках, в отношении своей идеологии и политического развития было более связано с пролетариатом крупных фабричных и городских центров, чем крестьянство других районов, что весьма облегчало вопрос о смычке между ними.

То же самое приходится сказать и о составе населения северо-западного театра, главным жизненным центром которого являлся Петроград: сознательность и политическая зрелость петроградского пролетариата не даром утвердили за этим городом меткое определение «колыбель революции».

Действительно, из истории предшествующего революционного движения в России мы знаем, что эти театры явились средоточием и ареной деятельности наиболее мощных организаций партии большевиков (впоследствии РКП), имевших исключительное влияние на рабочие массы.

Южная часть центрального театра и северная и северо-восточная части южного театра охватывали собою черноземную полосу России; здесь почти сплошной слой малоземельного крестьянства ещё в дореволюционную эпоху обусловил сильное развитие эсеровской идеологии в среде населения. Тамбовская, Саратовская, Воронежская и отчасти Самарская губернии являлись районами, где процветала эсеровская пропаганда и где складывались их наиболее сильные организации.

В процессе гражданской войны эсеры в этом районе пытались не раз организовать свою базу, и не только мотивы военного порядка заставили учредиловцев во время чехословацкого мятежа обосноваться именно в Самаре.

Средний Урал явился фактическим жизненным центром всего восточного театра. Главнейшие операции, происходившие в его районе, имели решающее влияние на ход всей кампании; они проходили при непосредственном участии значительных слоёв населения, почему анализ его под классовым углом зрения в силу его особенностей и своеобразия необходим для уяснения себе той роли, которую оно сыграло в судьбах нашей гражданской войны. Масса уральского населения в её процессе своими колебаниями несколько раз меняла взаимное положение борющихся на восточном театре белых и красных армий.

Эти колебания являлись следствием его своеобразных бытовых особенностей.

В противоположность сложившемуся в определённый класс пролетариату центрального театра, уральский рабочий являлся вместе с тем и мелким хозяином-крестьянином, далеко не чуждым его идеологии[164]. Это обстоятельство создавало известную базу для эсеров и в самой среде уральского пролетариата.

Наличие производственных и земельных интересов в среде рабоче-крестьянских масс Урала обусловило политическую их неустойчивость, чем характеризовался весь период кампании 1918 г. на восточном театре.

К этому следует ещё прибавить пёстрый национальный состав: наиболее значительную группу из нерусских национальностей представляли здесь башкиры; побудительным мотивом для башкирских движений являлись их земельные междоусобия с русскими крестьянами и буржуазно-националистические устремления башкирской интеллигенции; последнее обстоятельство определило активное участие части башкир на стороне противников Советской власти.

Группировка и взаимоотношения политических партий на Урале отражали действительное соотношение внутренних движущих сил. Правые эсеры являлись представителями кулацкого элемента в деревне, сельской и городской интеллигенции и обывательщины. Левые эсеры выражали устремления колеблющегося мелкого и среднего крестьянства. Коммунисты представляли чисто рабочую часть населения. Национальные и прочие русские партии не могли претендовать на самостоятельное значение. В силу изложенных нами причин ни одна из перечисленных партий не имела за собою абсолютного большинства, хотя незадолго до взрыва белогвардейского движения на Урале центр политического влияния передвинулся в сторону партии левых эсеров, которые насчитывали в своих рядах до 7–8 тысяч членов; вслед за ними шли коммунисты, насчитывавшие в своих рядах до 4–5 тысяч членов. Эти обе партии являлись правящими; но «обособление» и бунтарская демагогия левых эсеров, отражавших политическую неустойчивость края, разложили общий фронт двух партий и явились решающей помехой образования крепкой Советской власти на Урале[165].

Южный театр представлял большую пестроту в отношении расслоения крестьянства и казачества.

Поскольку казачьи области являлись цитаделями вооружённых сил контрреволюции, существенным является проследить картину этого расслоения именно на примере этих областей.

Ко времени начала гражданской войны Донская область имела 15 миллионов десятин пахотной земли, из которых 12 миллионов принадлежало казачеству; на 2 миллиона казачьего населении приходилось 1800 тысяч крестьян, причём 500 тысяч из них не имели ни клочка земли[166]. Таким образом, даже в наиболее благоприятных по классовому составу для контрреволюции районах около 80% населения должно было явиться её противниками в силу одного только экономического мотива, что обусловливало собою внутреннюю слабость контрреволюции в наиболее для неё жизненных центрах.

Не лучше в этом отношении обстояло дело для контрреволюции и на Кубани.

«Иногородние», т.е. те элементы, которые в разное время переселились на Кубань из разных концов России, занимали там особое, бесправное положение; они лишены были земельных наделов и не участвовали ни в хозяйственном, ни в административном управлении Кубанской областью. Такого бесправного и безземельного элемента на Кубани к началу гражданской войны было даже больше, чем коренного казачьего населения, и количество его достигало 52%[167].

Политика старого правительства и казачьих властей была направлена к полному экономическому утеснению иногородних. Перед революцией положение их было следующее:

1) они не имели права возводить новые постройки на усадебных местах без согласия станичных властей;

2) не могли ремонтировать существующие постройки без их же согласия;

3) не имели права застраивать усадебные места постройками взамен уничтоженных пожаром;

4) могли пользоваться общественным выгоном лишь в ограниченных размерах и часто за значительную плату[168].

Обе революции, открыв путь иногородним к делам внутреннего в хозяйственного управления, чрезвычайно заострили антагонизм между обоими слоями основного населения казачьих областей: иногородними и казачеством, сделав первых в огромном большинстве горячими сторонниками Советской власти. Особенно остро стал вопрос на Кубани, где группировка населения на две стороны назрела тотчас же после Октябрьской революции, так как одним из первых требований иногородних было требование на земельные наделы. Казачество если и не поддерживало ещё прямо своих первых буржуазно-соглашательских правительств в их борьбе с Советской властью, то уже начинало утрачивать свой первоначальный революционный пыл и охотно прислушивалось к голосам людей, сожалевших об утраченном экономическом господстве казачества; со своей стороны, иногородние, учитывая эти настроения казачества, усиленно организовывались, выделяя вооружённые ячейки, покрывшие вскоре своею сетью всю Кубань. При помощи этих ячеек иногородние приступили к разоружению казачества, что вызвало первые бои местного значения[169].

Таким образом, гражданская война фактически тлела уже на Кубани, когда появление на ней организованной, вооружённой белогвардейской Добровольческой армии раздуло её в яркое пламя. Кроме внутренних противоречий в среде земледельческого населения белого юга, укреплявших общую позицию красных, ослабляя внутреннее положение белых, на юге имелись оазисы с чистопролетарским составом населения, которые в течение гражданской войны сыграли роль передовых аванпостов революции в стане белых.

Самым значительным из таких оазисов являлся Донецкий бассейн с его пролетарским населением. Несмотря на текучесть донецкого пролетариата и ослабление его предшествующим нашествием немцев в 1919 г., в нём всё-таки насчитывалось 280 тысяч рабочих[170], давших революции много самоотверженных бойцов.

Рабочие приморских городов юга также являлись надёжными кадрами для Советской власти.

Население Украины в классовом отношении представляло ту особенность, что средоточием рабочего пролетариата, и притом не принадлежащего к коренному населению страны, являлись крупные городские центры, остальная же масса населения состояла из крестьянства. Расслоение этого последнего было весьма значительно и на Украине, причём мелкобуржуазный кулацкий элемент местами значительно вкраплялся в общую массу бедняков и середняков; среди этого элемента поддержкой пользовались национально-шовинистические тенденции мелкой и средней украинской буржуазии и интеллигенции, представленной национальными социал-соглашательскими партиями.

Подводя итог всему сказанному в отношении рассмотрения населения театров военных действий по классовому признаку, следует отметить прежде всего, что все они давали общее значительное превосходство сельского населения над городским, что, по данным переписи 1897 г., выражалось в цифрах 86,5% для сельского населения и 13,5% для городского населения.

В среде городского населения по численности и организации преобладал рабочий класс. В среде сельского населения преобладал многомиллионный элемент среднего крестьянства, не эксплуатирующего чужой труд.

Таким образом, под классовым углом зрения состав населения всех театров был благоприятен для красных и неблагоприятен для белых; даже в наиболее жизненных для контрреволюции районах, т.е. в казачьих областях, Советская власть могла рассчитывать на сочувствие и прямую или косвенную поддержку по крайней мере половины всего их населения.

В отношении распределения населения по территории следует отметить, что театры, находившиеся полностью или в значительной своей части в распоряжении советских войск, являлись наиболее густо и равномерно населёнными, притом населением преимущественно однородным по составу. Они же располагали и большим количеством крупных и мелких городских поселений.

Исключением являлся лишь северный театр, на значительной части своего пространства занятый советскими войсками; население этого театра, в связи с его природными суровыми особенностями, было чрезвычайно редко; в 1920 г. на 1 км² приходилось только 3,4 жителя[171].

Театры, занятые преимущественно силами противника, за исключением Украины и юга России, не давали такой благоприятной картины в отношении размещения населения, несмотря на то что на отдельных их участках густота населения нисколько не уступала, если не превосходила, густоте населения центральной России, но зато на других своих участках они являли картину либо безлюдных лесных дебрей, как, например, в Сибири, либо пустынь и песков, как, например, в Туркестане или Уральской области.

В отношении местных средств все выгоды были первоначально на стороне белых.

Районом возникновения и консолидации красных вооружённых сил явился преимущественно район центральной России. В нём сильно развита была обрабатывающая промышленность, нуждавшаяся в привозном сырье и топливе; источники же того и другого, находившиеся преимущественно на периферии страны, были либо в руках белых, либо захвачены интервентами, как это, например, случилось с Украиной в 1918 г., либо периодически переходили из рук в руки, как это неоднократно случалось с Донбассом в течение гражданской войны. Та же картина наблюдалась и в отношении продовольственных средств. Осаждённый лагерь революции не располагал излишками в этом отношении, так как Центральный Промышленный район России жил всегда подвозом извне. Источники продовольственных ресурсов также находились либо в руках оккупантов, либо в руках белогвардейцев; чехословацкий мятеж сильно отозвался на продовольственном положении красного центра, лишив его подвоза сибирского хлеба. При этом не следует забывать, что только что окончившаяся мировая война, не исчерпав сельскохозяйственных ресурсов страны, сильно надорвала аппарат её железнодорожного транспорта и расшатала все хозяйственные связи.

Белые, находясь в районах, богатых всякими местными средствами, почти до самого конца гражданской войны объективно находились в этом отношении в несравненно лучших условиях, однако это преимущество не пошло им впрок. Они не сумели наладить правильной эксплуатации местных средств, заменив её беспорядочными реквизициями и самоснабжением, что окончательно оттолкнуло от них массы сельского населения.

Характерной особенностью всех театров гражданской войны явилась их относительная бедность искусственными путями сообщения.

Однако центральный театр в этом отношении находился в лучших условиях, чем остальные, поскольку через него проходили транзитные линии, соединявшие внутренние области страны с портами Балтийского и Чёрного морей.

Как ни слабо развита была сеть искусственных путей сообщения России, но рассмотрение её в общем и целом только излишне расширило бы рамки нашего труда. Поэтому мы ограничимся рассмотрением только тех сквозных линий большого протяжения, которые связывали районы исходного расположения сторон с конечными пунктами или районами их операционных направлении, а также те из главнейших линий, которые могли быть использованы в качестве путей связи вдоль стратегического фронта сторон.

Принятый способ рассмотрения требует разделения всех путей на две основные группы: I — пути вторжения, II — пути связи.

Учитывая то значение, которое для революции и контрреволюции имело обладание центральным и северо-западным театрами с находившимися на них революционными столицами — Москвой и Петроградом, нам надлежит рассмотреть пути вторжения на эти театры со стороны тех театров, которые явились первоначально местом сосредоточения и ареной действий вооружённых сил контрреволюции, т.е. северного, восточного, южного и западного.

а) Пути вторжения в центральный театр.

Со стороны северного театра:

Железная дорога Архангельск — Вологда — Ярославль — Москва общим протяжением 1055 км.

Со стороны восточного театра:

I. Железная дорога Тюмень — Камышлов — Екатеринбург — Пермь — Вятка — Ярославль общим протяжением 1600 км.

II. Железная дорога Омск — Петропавловск — Курган — Челябинск — Уфа — Самара — Сызрань — Пенза — Моршанск — Ряжск — Тула (или Ряжск — Москва), с вариантом от станции Чишмы на Симбирск — Рузаевка — Рязань — Москва общим протяжением 2680 км, протяжение варианта 2200 км.

III. Железная дорога Екатеринбург — Красноуфимск — Сарапул — Казань — Свияжск — Сергач — Арзамас — Муром — Москва общим протяжением 1981 км.

IV. Железная дорога Оренбург — Самара и далее по 2-му пути.

V. Железная дорога Уральск — Дергачи — Саратов — Тамбов — Кремлево — Москва общим протяжением 1197 км.

Белые восточные армии стремились первоначально использовать, как ось своего вторжения в глубь РСФСР, как раз вариант первого пути, начиная от Перми, выйдя на него от Челябинска через Екатеринбург, несмотря на то что путь этот от Перми проходил по бедной местными средствами и суровой местности и не вёл к жизненно важным для Советского Союза центрам. На выбор его повлияли мотивы не столько стратегического, сколько политического порядка, о чём нами своевременно будет сказано в своём месте.

При втором своём большом наступлении колчаковские армии главную массу своих сил группировали на железной дороге Челябинск — Уфа — Самара.

4-й и 5-й пути не имели самостоятельного значения, проходя от малокультурных и малонаселённых районов, занятых незначительными сравнительно силами белых, к центру страны.

В пределах европейской части восточного театра рассмотренная железнодорожная сеть вторжения давала одну железнодорожную линию примерно на каждые 200 км стратегического фронта. Обращает на себя внимание значительное притяжение всех этих линий, колеблющееся от 1197 до 2680 км.

Со стороны южного театра:

I. Железная дорога Одесса — Бобринская — Черкассы — Золотоноиса — Пирятин — Прилуки — Бахмач — Конотоп — Хутор Михайловский — Брянск — Сухиничи — Малоярославец — Москва общим протяжением 1415 км; вариантом этого пути может служить путь

Николаев — Знаменка — Кременчуг — Бахмач и далее по 1-му пути общим протяжением 1000 км.

II. Железная дорога Севастополь — Мелитополь — Александровен — Синельникова — Лозовая — Харьков — Белгород — Курск — Орёл — Тула — Москва (от Александровска путь двойной колеи) общим протяжением 1440 км.

III. Железная дорога Таганрог — Купянск — Валуйки — Касторная — Елец — Узловая — Москва общим протяжением 960 км.

IV. Железная дорога Ростов-на-Дону — Новочеркасск — Лиски — Грязи — Козлов — Ряжск — Рязань — Москва общим протяжением 1139 км (путь на всём своём протяжении двухколейный).

Обращаясь к оценке этих путей, необходимо отметить прежде всего, что они были более коротки, чем пути вторжения из восточного театра (колебания от 960 до 1440 км), и лучше оборудованы: 4-й путь двухколейный на всём своём протяжении, на 3-м двойная колея начинается от Александровска.

Густота рассмотренной сети была почти одинакова с таковою же восточного театра: один путь вторжения приходился на 150–200 км стратегического фронта.

Южные белые армии использовали, как ось своего вторжении в центральный район, главным образом 2-й путь, начиная от Харькова; в качестве не менее важного для обеих сторон пути, на который в течение всей кампании на Южном фронте базировались и белые, и красные армии, являлась железная дорога, указанная нами в п. 4.

Наконец, вспомогательным путём вторжения, которым неоднократно в течение гражданской войны пользовались и белые, и красные, являлась железная дорога Тихорецкая — Царицын — Поворино, выходившая затем у станции Грязи на 4-й из рассмотренных нами путей вторжения; протяжение её от Тихорецкой до станции Грязи равнялось 960 км.

Со стороны западного театра:

Противник, угрожавший РСФСР со стороны западного театра, задавался лишь ограниченными в пространстве целями, почему мы рассмотрим пути вторжения со стороны западного театра только лишь до линии Днепра.

I. Железная дорога Крейцбург — Режица — Себеж — Идрица — Новосокольники — Великие Луки — Ржев общим протяжением 500 км.

II. Железная дорога Двинск — Полоцк — Витебск — Смоленск (путь двухколейный на всём протяжении) общим протяжением 360 км.

III. Железная дорога Волковыск — Молодечно — Полоцк (путь двухколейный на всём протяжении, отрезок прежней русской стратегической железнодорожной линии Бологое — Седлец) общим протяжением 360 км.

IV. Железная дорога Брест — Барановичи — Минск — Орша (путь двухколейный на всём протяжении), общая длина её 480 км.

V. Железная дорога Брест — Пинск — Лунинец — Колинковичи — Гомель (путь двухколейный до станции Лунинец) общим протяжением 480 км.

VI. Железная дорога Ковель — Сарны — Коростень — Киев общим протяжением 400 км.

VII. Железная дорога Ковель — Ровно — Новоград-Волынский — Житомир — Фастов — Киев (путь двухколейный на участках Ковель — Ровно и Фастов — Киев) общим протяжением 550 км с вариантом от Ровно на Шепетовка — Бердичев — Казатин — Киев (путь двухколейный на всём своём протяжении).

VIII. Железная дорога Тарнополь — Проскуров — Жмеринка с вариантами от Жмеринки на Винница — Казатин — Киев или Вапнярка — Христиновка — Бобринская — Знаменка — Кременчуг, общее протяжение пути до станции Жмеринка 180 км.

IX. Железная дорога Бельцы — Рыбница — Ольвиополь — Знаменка — Кременчуг общим протяжением 480–500 км.

X. Железная дорога Кишинёв — Бендеры — Раздельная протяжением 120 км.

Приведённый перечень путей вторжения со стороны западного театра в глубь РСФСР свидетельствует, что в этом отношении здесь для противника условия были наиболее благоприятны как в отношении краткости путей, так густоты их наилучшего развития. Действительно, длина отдельных путей вторжения нигде не превосходит 500 км, уменьшаясь иногда до 120 км. На 10 путей вторжения мы имеем пять двухколейных путей на всём их протяжении, а на некоторых ещё встречается двойная колея на отдельных участках: наконец, один путь вторжения в среднем приходится на 120–150 км стратегического фронта.

б) Пути вторжения в северо-западный театр.

Северо-западный театр находился под угрозой вторжения не столько со стороны русских белогвардейских театров, сколько со стороны лимитрофных государств, на территории которых базировались русские белогвардейцы, например армия Юденича. Поэтому рассмотрение путей вторжения в северо-западный театр мы произведём, главным образом, со стороны этих последних.

Со стороны русских театров непосредственную угрозу северо-западному театру мог представить один единственный путь вторжения, а именно:

I. Железная дорога Мурманск — Кемь — Петрозаводск — Лодейное Поле — Званка — Петроград (Мурманская жел. дорога) общим протяжением 1200 км.

Со стороны Финляндии:

I. Железная дорога Кексгольм — Петроград протяжением 120 км.

II. Железная дорога Выборг — Петроград (двухколейный путь) протяжением 120 км.

Со стороны Эстонии:

I. Железная дорога Ревель — Тапс — Нарва — Ямбург — Гатчина — Петроград протяжением 360 км.

II. Железная дорога Валк — Псков — Дно — Старая Русса протяжением 360 км.

Характеристика этих путей подобна сделанной нами для путей вторжения со стороны западного театра.

Разброска театров гражданской войны в пространстве и особенности группировки на них обеих сторон заставляют подразделить пути связи на две группы; к первой из них отнесём пути связи между отдельными театрами, которые либо полностью находились в распоряжении одной из сторон, либо переходили из рук в руки в процессе гражданской войны.

Ко второй группе мы отнесём пути связи каждого из намеченных нами театров.

а) Пути связи между отдельными театрами.

I. Железная дорога Петроград — Москва протяжением 609 км связывает северо-западный и центральный театры и всё время находилась в руках красных.

II. Железная дорога Самара — Оренбург — Казалинск — Туркестан — Ташкент протяжением 2000 км.

Путь связывает европейские театры военных действий с туркестанским; первоначально им владели белые, но с конца 1919 г. он перешёл в руки красных; туркестанский его участок был всё время в руках красных.

III. Железная дорога Ростов-на-Дону — Армавир — Владикавказ общим протяжением 600 км.

Путь связывает южный театр военных действий белых с их кавказским театром; почти до самого конца гражданской войны находился в руках белых.

б) Пути связи различных театров.

1) Пути связи северного театра.

В качестве пути связи на северном театре, притом общего с центральным театром, могла служить железная дорога Петраград — Званка — Череповец — Вологда — Галич — Котельнич — Вятка общим протяжением 1200 км.

Путь этот в течение всей гражданской войны находился в руках красных.

2) Пути связи восточного театра.

В распоряжении белых первоначально находились следующие рокадные линии:

I. Верхотурье — Екатеринбург — Челябинск — Троицк — Орск (далее линия сворачивала на Оренбург и приобретала значение пути вторжения) общим протяжением до Троицка 600 км.

II. Дедюхин — Чусовская — Кузино — Гробов — Бакальский Рудник общим протяжением 360–400 км.

Значение этой линии уменьшалось из-за её близости к только что упомянутой линии и сравнительно небольшой длины.

Следующим рокадным путём, на этот раз водным, являлась река Волга.

В различные периоды кампании на восточном театре этим путём попеременно пользовались обе воюющие стороны.

Наконец, в западной части восточного театра, являвшейся тыловым районом для действующих на этом фронте красных войск, в качестве рокадных путей могли быть использованы различные отрезки общей сети железных дорог европейской России, сгущавшейся к её центру.

3) Пути связи южного театра.

Сквозными рокадными путями являлись:

I. Железная дорога Царицын — Лихая — Криничная — (путь в одну колею) — Чаплино — Синельниково — Екатеринослав — Александрия — Знаменка — Бобринская (начиная от станции Криничная путь в две колеи) общим протяжением 1000 км.

Этим путём в течение гражданской войны пользовались обе стороны, но преимущественно он находился в руках белых.

II. Железная дорога Камышин — Балашов — Поворино — Лиски — Воронеж — Касторная — Щигры — Курск — Льгов — Конотоп — Нежин — Киев (на некоторых участках двухколейный путь) общим протяжением 1140 км.

Восточнее меридиана Воронежа этот путь проходил в сфере боевых действий красного и белого фронтов; обе стороны стремились обеспечить за собою владение этой важной рокадной линией. Атаман Краснов пытался это сделать даже при помощи дипломатического содействия германского императора.

4) Пути связи западного театра.

Сквозным рокадным путём для красных (северной своей частью принадлежащим северо-западному театру) являлась железная дорога Петроград — Дно — Новосокольники — Витебск — Орша — Могилёв — Рогачев — Жлобин — Мозырь — Коростень — Житомир — Бердичев — Казатин — Винница — Жмеринка общим протяжением 1200 км.

Ближайшим рокадным путём для белых армий лимитрофных государств являлась система железнодорожных путей Ревель — Тапс — Валк — Штокмансгоф — Двинск — Вильна — Лида — Барановичи — Лунинец — Сарны — Ровно общим протяжением 1200 км.

Полное обладание этой линией белые получили к осени 1919 г. В пределах тылового района польских армий имелось ещё несколько рокадных линий, причём густота их увеличивалась по мере приближения к берегам реки Вислы.

5) Пути связи центрального театра.

Центральное положение этого театра перехватывало все сквозные железнодорожные линии, сходившиеся в Москве и соединяющие бассейн Волги с портами Балтийского моря и Центральный промышленный район с портами Чёрного моря. Это обстоятельство обусловило значительную густоту железнодорожной сети центрального театра по сравнению с остальными при сравнительно меньшей его площади.

Таким образом, в качестве рокадных путей в центральном театре могли быть использованы многочисленные варианты; мы остановимся на тех из них, которые являлись объектами действий во время гражданской войны.

Таковыми были:

I. Железная дорога Грязи — Елец — Орёл — Брянск общим протяжением 360 км. Она явилась пределом продвижения белых южных армий в 1919 г., достигнутым ими после упорных боёв.

II. Железная дорога Пенза — Ряжск — Тула — Калуга общим протяжением 600 км. Достигнуть этой линии, наступая на Тулу, старались южные белые армии, но были отброшены контрманёвром красных армий.

6) О путях связи северо-западного театра мы уже упомянули при рассмотрении путей связи западного театра.

Наиболее богатыми в отношении развития железнодорожной сети и рокадных путей являлись центральный и западный театры; наиболее бедными в том и другом отношении были северный и восточный театры, особенно та его часть, которая находилась в распоряжении белых армий.

Серединное положение центрального театра в отношении остальных, а также более развитая железнодорожная есть на нём и на примыкающей к нему периферии соседних театров, при преобладании красных в этих районах, создавали для них благоприятные условия для маневрирования по внутренним операционным линиям, что диктовалось условиями общей стратегической обстановки.

Боевые операции обеих сторон развернулись на территориях, которые при всех возможных комбинациях внешней войны рассматривались всегда как наиболее безопасные от неприятельского вторжения.

Поэтому вполне естественно, что никто не думал о заблаговременной подготовке большинства театров гражданской войны в военно-инженерном отношении. Эта подготовка началась и протекала в процессе развития гражданской войны, почему и не вышла за пределы простого фортификационного усиления некоторых позиций и узлов.

Значение этой подготовки оценивалось красным главным командованием. 29 ноября 1918 г. им было приказано безотлагательно приступить к укреплению важнейших пунктов республики. На Северном фронте надлежало укрепить Котлас, Вятку, Котельнич, Вологду. В пределах северо-западного театра предполагалось восстановить позиции на реке Нарове, Карельском перешейке и на подступах к Петрограду с запада и юга; в дальнейшем предстояло устроить позиции у Званки, Чудова, Новгорода и по реке Свири.

На западном театре следовало устроить позиции стратегических узлов Пскова, Острова, Двинска, Витебска, Орши, Борисова, Бобруйска, Могилёва, Рогачева, Жлобина. Кроме того, во вторую очередь предстояло создать новые позиции у Великих Лук, Старой Руссы, Бологого, Осташкова, Ржева, Смоленска и Рославля.

На Восточном фронте укреплению подлежали: Пермь, Нижний Новгород, Казань, станция Бурец на реке Вятке, Самара, Сызрань, станция Кинель и Саратов.

На Южном фронте следовало укрепить: Царицын, Камышин, Балашов, Поворино, Борисоглебск, Воронеж, станцию Касторную, Курск, Орел, Брянск, причём особое внимание надлежало обратить на укрепление Воронежа[172].

Размах работы был взят огромный; далеко не всё из всего намеченного было выполнено, но некоторые из укреплённых узлов, как, например, царицынский, сыграли видную роль в событиях гражданской войны.

Исходя из тех политических целей, которые поставили себе политические и военные руководители белых армий, а именно «борьба с большевизмом до его окончательного уничтожения», их операционные направления должны были идти от районов их первоначальной концентрации к сердцу и мозгу пролетарской революции — обеим революционным столицам, Петрограду и Москве.

Первая является объектом действий одной из белогвардейских армий — Северо-Западной армии генерала Юденича; вторая притягивала к себе войска интервентов с северного театра, белые армии Колчака с Восточного фронта и «вооружённые силы юга России», возглавляемые генералом Деникиным, с южного театра.

Эти операционные направления совпадали с теми путями вторжения, которые были нами очерчены выше, и главнейшими из них должны были явиться кратчайшие и проходящие по наиболее удобной для движения, действий, расположения и снабжения войск местности. Но характерно, что ни одно из белых командований в выборе своего главного операционного направления, за исключением белого командования Северным фронтом, не руководствовалось этим признаком. Здесь, к ущербу белой стратегии, сыграла роль политика внутренних взаимоотношений, с одной стороны, и гипноз пространства — с другой.

Командование колчаковскими армиями своим главным операционным направлением избрало направление Екатеринбург — Пермь — Вятка — Вологда; это направление выводило на второстепенный для советского командования объект, город Вологду, но было избрано белым командованием в надежде на соединение с интервентами, наступающими с севера; при этом не были учтены все предстоящие трудности, ожидающие интервентов, и это соединение не осуществилось. Кроме того, чехи, являвшиеся, в сущности, единственной реальной силой на этом фронте, сумели пронести идею выбора этого направления в расчёте на скорейший выход к более близким портам, через которые они мечтали вернуться на родину.

При своём втором наступлении колчаковское командование оперативный центр тяжести перенесло на действительно главное направление: Уфа — Самара, но момент был уже упущен, и оно на этом направлении сумело добиться только чисто местных успехов.

Командование «вооружёнными силами юга России» было более богато в выборе своих операционных направлений. Сообразно путям вторжения, можно было выбрать четыре из них, причём все они в отношении длины и характера местности не представляли особых различий между собой, но в стратегическом отношении выбор более западных направлений удалял ударный кулак южных белых армий от такого же восточных, требовал растяжки фронта для обеспечения этого направления с запада, и всё это, вместе взятое, ослабляло силу намеченного удара. Тем не менее генерал Деникин остановился на среднем, т.е. более западном, операционном направлении, нанося свой главный удар от Харькова на Курск, Орёл, Тулу и предварительно ещё более ослабив силу своего удара выделением значительной части своих сил на второстепенное украинское направление в силу тех соображении, что «слагавшаяся обстановка на правом берегу Днепра соблазняла отступить от первоначального плана. Занятие Одессы и Киева представлялось слишком заманчивым»[173].

Из двух операционных направлений, идущих на Петроград от Нарвы и Пскова, командующий Северо-Западной белой армией генерал Юденич остановился хотя и на кратчайшем, но на более неудобном и опасном для себя направлении от Нарвы, так как он рассчитывал на совместные действия с английским флотом, идя на риск, при неудаче, быть сброшенным в море; надежды его на помощь английского флота не оправдались.

Командование северными силами интервентов силою вещей принуждено было остановиться на единственно возможном для действий значительных сил операционном направлении, совпадавшем с линией Архангельской железной дороги.

Операционные направления на западном театре в первый период гражданской войны имели исключительно местное значение для обеих сторон, имея в виду главным образом объекты местного значения, как-то: Ригу, Двинск, Вильну, Минск, Полоцк. Как и на прочих театрах, они совпадали со сквозными железнодорожными линиями, ведущими к этим объектам.

Выбор операционных направлений на северном и восточном театрах для красной стороны диктовался самими условиями местности. На севере это направление не могло не совпасть, в свою очередь, с Архангельской железной дорогой, а на восточном театре эти направления должны были вести к наиболее доступной и легкопроходимой части среднего Урала.

На южном театре красное командование могло использовать для себя те же 4 операционных направления, которыми пользовались белые. В противоположность белым, более западные операционные направления для красных приобретали большее значение, поскольку на них достигалась совокупность выгод политического и стратегического порядка. Действительно, «удар на Харьков — Таганрог или Харьков — Бердянск представлял собою наиболее короткое направление по территории, населённой не казачеством, а рабочими и крестьянами, и обещал наибольший успех с наименьшей затратой сил»[174].

Выбор более восточных операционных направлений приводил красные армии к территориям, населённым казачеством, т.е. заставлял их действовать по линии наибольшего сопротивления, а кроме того, перед лицом общей опасности сближал Кубань с Деникиным, к которому она находилась в оппозиции. «Удар на Харьков — Таганрог, который отрезал бы деникинские украинские войска от Кубани, дал бы временную опору кубанским самостийникам, создал бы временное замирение Кубани в ожидании развязки нашей борьбы с деникинцами на Донце и на Украине»[175].

Историческая справедливость требует признать, что это операционное направление было выбрано красным командованием не сразу, и первоначальный план летней кампании 1919 г. на Южном фронте предусматривал нанесение главного удара с фронта Балашов — Камышин на нижний Дон.

В заключение нам необходимо остановиться на той характерной особенности всех рассмотренных театров, которая сослужила огромную службу революции, особенно в период организации и укрепления её вооружённых сил. Это — обширность театров в пространстве. Действительно, наименьший по размерам северо-западный театр в пространственном отношении почти был равен всему театру французского фронта во время мировой войны. До времени окончательной организации и укрепления красных вооружённых сил пространство и плохая сеть искусственных сообщений являлись лучшими союзниками Красной Армии, давая ей необходимый для неё выигрыш времени. Это обстоятельство явилось той причиной, которая, по словам тов. Ленина, дала «возможность выдержать сравнительно долгую гражданскую войну, отчасти благодаря гигантским размерам страны и худым средствам сообщения»[176].

Глава VI Вооружённые силы обеих сторон

Система организации, рост и развитие вооружённых сил Советской республики находились в теснейшей зависимости от требований переживаемого исторического момента и, прежде чем выкристаллизоваться в определённые формы, прошли известную эволюцию.

Начало 1918 г. характеризуется усиленной работой в поисках и творчестве новых организационных форм. Эта работа во времени совпадает с возникновением первых очагов гражданской войны и практически проверяется в горниле боевого опыта.

В силу последнего обстоятельства в организационную работу вводятся постоянно поправки за счёт боевого и практического опыта, и продуктивность её измеряется теми силами, которые республике удалось собрать, организовать, снабдить и выставить на свои границы к концу того же 1918 г.

Само собой разумеется, что успешный ход организационной работы Наркомвоена прямо и непосредственно отражался на ходе боевых операций, и успехи и победы на организационном фронте в 1918 г. явились базой побед Красной Армии на полях сражений в последующие годы.

Ознакомление с зарождением наших вооружённых сил и всей их системой, основанной на совершенно новом, до сих пор в истории столь широко нигде не применявшемся принципе классового признака, не только поучительно само по себе, но и необходимо для уяснения оперативной стороны истории гражданской войны.

15 января 1918 г. Совнарком своим декретом положил начало Красной Армии, причём в основу её комплектования был положен принцип добровольчества. Этим же декретом предусматривалось создание особой «всероссийской коллегии по формированию рабоче-крестьянской Красной Армии» в качестве вспомогательного органа при Наркомвоене. Этот декрет 18 января того же года объявляется Наркомвоеном для исполнения[177].

Некоторое время параллельно с центральными органами военного ведомства работает в этом направлении и ставка главковерха. Так, 26 января 1918 г. красная Ставка издаёт свою инструкцию о формировании Красной Армии, сущность которой сводится к следующему[178]:

1) Вопросами формирования Красной Армии ведает военный отдел каждого Совета.

2) Красная Армия формируется на основании принципа добровольчества.

3) Учётной единицей является красная рота силою в 150 человек.

4) Для нужд формирования Красной Армии местные Советы имеют право пользоваться запасами местных складов военного ведомства.

5) Советам, как органам власти, в сфере их района принадлежит полное, безусловное право распоряжения всею вооружённою силою Красной Армии.

6) Каждый Совет самостоятельно определяет необходимый для него контингент вооружённой силы.

7) Общий план расположения и распоряжения военной силой принадлежит губернским и краевым Советам, но они должны также предоставлять эту силу в распоряжение центральной власти.

Эта инструкция переносила центр тяжести организационной работы на места, не устанавливала согласованности и однотипности в работе мест и не предусматривала вопроса об объединении управления всеми вооружёнными силами страны.

Однако в условиях переживаемого момента, когда революция боролась за расширение своего плацдарма, такая децентрализация, как временная мера, являлась исторически необходимой, пока на смену ей не явились новые формы уже планомерно развитой организационной системы.

В первое же время творческая самодеятельность мест во многих случаях направилась по руслу, указываемому им выше приведённой инструкцией, и плодами их творчества явились те разнотипные войсковые соединения, которые, перемешавшись с подобными же частями, возникшими на развалинах старой армии, образовали те первоначальные завесы, под покровом которых зародились первые регулярные части Красной Армии.

Идея сформирования новой вооружённой силы собственными средствами нашла живой отклик на местах. Так, нижегородский Совет приступил к формированию целой армии, причём в первую очередь было намечено дать 1 пехотный и 1 кавалерийский полк, 1 лёгкую батарею, 1 броневой дивизион и автомобильную команду[179]. В большем или меньшем размере этой работой занялись и прочие губернские и областные Советы.

В дальнейшем нам надлежит рассмотреть организацию центрального и местного аппарата управления Красной Армии и её вооружённых сил, расчленив оба эти вопроса.

Если Красная Армия в наследство от старой армии получила лишь остатки организационных боевых единиц, быстро растворившихся в процессе демобилизации, то в отношении аппаратов центрального и местного управления дело обстояло иначе, так как они сохранились полностью. Однако, занятые текущей работой по ликвидации старой армии, по своим организационным формам, не приспособленным к формам бытия новой вооружённой силы, они не могли сразу, без предварительной перестройки и приспособления, быть поставлены на работу в новом направлении. Поэтом наряду с ними и с зарождением первых ячеек Красной Армии зарождаются первые ячейки новых центральных административных и оперативных аппаратов управления, которые, окрепнув в дальнейшем вместе с ростом вооружённых сил страны, поглощают ранее существовавшие аппараты военного ведомства того же назначения.

Обстановка войны, в которой зарождалась и развивалась Красная Армия, наложила отпечаток на организационную работу в том отношении, что создание органов боевого назначения во времени предшествовало работе по созданию рамок для вновь формируемой вооружённой силы.

Прообразом этих новых оперативных органов управления явилось формирование военно-революционных штабов при Ставке верховного и ставке Северного фронта для оперативного руководства в борьбе с первыми выступлениями организующейся контрреволюции[180].

1 марта 1918 г. в Петрограде образуется и Высший военный совет[181], его нельзя ещё считать в полной мере новым высшим оперативным органом, поскольку он сферу своей оперативной работы ограничивает только борьбой на внешнем фронте против наступающих германцев, не участвуя в руководстве операциями на внутренних фронтах, но зато на него возлагается вся работа по руководству организацией Красной Армии.

В этом отношении деятельность его проявилась прежде всего и упорядочении управления и в стремлении ввести в известные организационные рамки те разнотипные отряды, которые входили в состав завес. Они были разделены на участки и районы сообразно ведущим внутрь страны главнейшим направлениям, была сделана попытка самим отрядам придать штатную организацию.

В дальнейшем деятельность ВВС выразилась в организации на новых началах местного военного управления. Декретами Совнаркома от 8 и 20 апреля 1918 г. была реорганизована старая система военных округов[182] и аппарата уездных воинских начальников, а взамен им создавались новые органы учётно-административного характера в виде окружных, губернских, уездных и волостных военных комиссариатов; по сравнению с прежними органами местного военного управления они приобретали новые права в отношении самостоятельного создания вооружённой силы, а кроме того, на них возлагалась ответственность за всеобщее военное обучение населения.

Попутно с созданием органов местного военного управления учётно-организационного и административного характера намечались организационные рамки для той вооружённой силы, которую должны были поднять эти органы.

В марте 1918 г. ВВС обсуждал уже проект организации войсковых соединении новой армии, оформившийся впоследствии в штат № 220, существовавший с ничтожными изменениями до конца гражданской войны[183].

Этот проект в качестве основной единицы выдвигал дивизию в составе 2–3 бригад; каждая бригада в составе 2–3 полков.

Главной хозяйственной единицей должен был явиться полк в составе 3 батальонов, по 3 роты в каждом, общею силою 1200 штыков.

Артиллерия дивизии должна была состоять из лёгкой артиллерийской бригады (3 дивизиона, по 3 батареи в каждом, а всего 9 батарей — 36 лёгких орудий), мортирного и тяжёлого дивизионов, а всего в дивизии должно было состоять до 60 орудий различных калибров. Этот проект полностью не осуществился, очевидно, в силу соображений материального свойства, и в окончательном виде дивизия, согласно штату № 220, при строго проведённой сверху вниз троечной организации, имела в своём составе 3 лёгких артиллерийских дивизиона — 9 батарей (36 полевых орудий), один лёгкий гаубичный дивизион (2 батареи — 8 полевых гаубиц) и сводный тяжёлый артиллерийский дивизион (одна батарея 6-дюймовых гаубиц — 2 орудия и одна батарея 42-линейных пушек — 2 орудия). Численность стрелкового полка этим штатом устанавливалась 1730 штыков и 3751 едок при 20 пулемётах, численность же дивизии — 15.570 штыков, 51.924 едока[184].

Кроме того, в состав дивизии и её бригад входили инженерные части, части связи, госпитали, транспорты, инженерный парк и кавалерийский полк, а иногда и бригада.

В апреле и мае 1918 г. ВВС был разработан проект о формировании нескольких десятков новых дивизий по территориальному признаку, сообразно разработанным им штатов.

Попутно с этими работами развивались и нарастали органы центрального военного управления в связи с потребностями увеличивающейся вооружённой силы и усложнением боевой обстановки.

В мае 1918 г. образовывается оперативный отдел при Наркомвоене для руководства ведением операций на фронтах гражданской войны. В июне месяце того же года окончательно складываются центральные органы военного ведомства: всероссийский главный штаб, военно-законодательный совет, высшая военная инспекция, центральное управление снабжения. Характерная особенность в организации и функциях главных довольствующих учреждений военного ведомства, в отличие от прежних, заключалась в том, что они являлись лишь распределительными удовлетворяющими органами; все же производительные и заготовительные функции по снабжению Красной Армии сосредоточивались в ведении специальных органов Высшего Совета Народного Хозяйства в виде чусоснабармов[185] и главснабармов[186].

Отвечая целям общей хозяйственной политики Республики, эта система вносила сложность в хозяйственную жизнь армии и в некоторых случаях порождала известные трения между войсковыми частями и снабжающими их органами.

Наконец, организация центральных органов военного управления была завершена с сформированием центрального управления военных сообщений, органов военной юстиции, а также всероссийского бюро военных комиссаров, в 1919 г. переименованного в политическое управление республики (ПУР) — органа, совершенно неизвестного в старой армии, преследовавшего цели культурного и политического просвещения войсковых масс и своей разветвленной до низов организацией способствовавшего прочной спайке этих масс.

Когда нарастающее напряжение гражданской войны потребовало от страны новых усилий, во главе всех этих органов в качестве руководящей верхушки стал образованный декретом ВЦИК 30 ноября 1918 г. Совет рабоче-крестьянской обороны, обладавший всей полнотой власти в деле мобилизации всех сил и средств страны для обороны и явившийся завершением системы организации управления вооружёнными силами страны, а вместе с тем объединивший работу всех ведомств, работавших на оборону страны в продовольственном, транспортном и военно-промышленном деле, что как бы повлекло за собой милитаризацию этих отраслей государственной жизни. Поэтому во главе этого учреждения стоял председатель Совнаркома (тов. Ленин), а членами его являлись соответствующие наркомы и наркомвоен.

Причины, повлёкшие за собою развитие центральных органов управления военного ведомства, вызвали к жизни и высшие органы оперативного управления.

2 сентября 1918 г. образован Революционный военный совет Республики[187], объединивший в себе административные и оперативные функции по управлению всеми вооружёнными силами Республики, а 1 ноября того же года сформирован исполнительный оперативный орган последнего в виде Полевого штаба РВСР[188][189].

Одновременно с созданием рамок для новой вооружённой силы и аппаратов управления шло созидание этой силы.

В процессе своего возникновения она прошла два периода: период добровольчества и период обязательной службы в рядах войск определённых возрастов и классовых категорий. В обоих этих периодах эта вооружённая сила не является однотипной; поэтому представляется необходимым остановиться на эпохе добровольчества Красной Армии и тогдашнем состоянии наших вооружённых сил, дабы уяснить себе смысл и значение для Красной Армии перехода к обязательной военной службе.

Формирование Красной Армии местными силами и средствами подвигалось медленно и далеко не равномерно. Кроме причин чисто материального порядка крайне невыгодным образом сказывалось отсутствие командного состава и прочных кадров. Сводки с мест о ходе формирования представляют довольно пёструю картину. Так, по данным на 9 апреля, из Нижнего Новгорода имелось донесение, что за 4–5 апреля в Красную Армию записалось 174 человека. Воронеж в это же время доносил, что для формируемой им 1-й советской дивизии нет совсем командного состава; Царицын сформировал всего 375 человек и прекратил дальнейшую запись из-за отсутствия обмундирования и снаряжения.

В Иркутске записалось всего 350 человек. Из Иваново-Вознесенска сообщали, что «организация Красной Армии идёт вяло». Вязьма доносила, что «организация Красной Армии подвигается медленно»[190].

Удачнее шло дело формирования либо на периферии, находящейся под угрозой нашествия противника, либо в крупных промышленных политических центрах и их районах.

Так, согласно вышеприведённой нами апрельской сводке, в Смоленске в то же время число записавшихся в Красную Армию переделялось в 2000 человек[191].

О ходе формирований Красной Армии в Московском военном округе, по данным к 30 апреля 1918 г., свидетельствует следующая таблица[192]:

В то же время 9 батальонов 1-го корпуса рабоче-крестьянской Красной Армии, формировавшегося в Петрограде, с приписанными к ним частями насчитывали 12.820 человек[193].

Отсутствие твёрдых организационных рамок и малая сколоченность частей отражались на их боеспособности и дисциплине самым пагубным образом.

Кроме того, следует отметить и то обстоятельство, что под видом добровольцев в Красную Армию вступало значительное количество деклассированного элемента, чуждого каких-либо высоких идейных побуждений и политической сознательности, а смотревшего на войну как на источник личной выгоды.

Донесения войсковых начальников и органов власти дают ряд отрицательных характеристик в этом отношении.

Вот, например, характеристика целой группы «армий», отступивших с Украины под натиском немцев на советскую территорию:

Правда, эти части пережили серьёзные боевые потрясения, которые растрепали их кадры и разлагающим образом подействовали на их психику, но вот документы, свидетельствующие о том, что это явление в несравненно большей степени имело место среди только что прибывших на фронт из тыла частей.

8 апреля 1918 г. военный руководитель Сытин телеграфирует в ВBC[195] о том, что большинство прибывших в Брянск добровольческих частей «отличаются полной неорганизованностью и отсутствием самого элементарного военного обучения… Главный их недостаток — это отсутствие гражданского долга, полное отсутствие сознания важной ответственности и взятого на себя обязательства, люди совершенно не признают командный состав и приказании совершенно не исполняют. Массовые заявления, что их обманным путём прислали не учиться, как обещали, а гонят на убой, куда они идти не желают… Общий голос всех начальников фронта: лучше присылать формирований в 10 раз меньше, но качеством лучше»[196].

Наконец, инспектор Западного фронта Жилин в телеграмме на имя наркомвоена тов. Троцкого сообщает о подвигах отряда анархистов в 300 человек под начальством некоего Петра Сансо. Этот отряд пробыл, имея полное вооружение, две недели в тылу, собрал на миллион с лишним контрибуций в Брянске, Унече и Клинцах, отобрал у населения массу золотых и серебряных вещей и всё это поделил между собою. Предложение отправиться на фронт отрядом было отклонено по мотивам «этического» порядка: анархисты заявили, что они не могут убивать бессознательного немецкого солдата. И отправились в Москву[197].

Многие из таких отрядов приходилось разоружать и расформировывать.

Система добровольчества и кустарничества в военном деле могла быть терпима лишь до тех пор, пока не создались достаточно прочные рамки для влития и обучения в них обильных пополнений[198]. Создание их, учитывая размеры территории, подвигалось настолько быстро, что уже 26 июня 1918 г. тов. Троцкий имел возможность войти в Совнарком с представлением об установлении всеобщей воинской повинности трудящихся и о привлечении соответствующих возрастов буржуазных классов в тыловое ополчение[199].

Но ещё раньше оформления этого акта декретом ВЦИК был объявлен призыв всех рабочих и не эксплуатирующих чужого труда крестьян в 51 уезде Приволжского, Уральского и Западно-Сибирского военных округов, а кроме того, было признано необходимым призвать рабочих в Петрограде и Москве.

В течение последующих месяцев призыв в ряды Красной Армии был распространён и на командный состав.

Наконец, декретом от 29 июля все военнообязанное население страны в возрасте от 18 до 40 лет бралось на учёт, и устанавливалась конская повинность.

Эти декреты определили собою значительный рост вооружённых сил Республики, вливавшихся в уже готовые для них рамки. Действительно, количество вооружённых сил Республики, сформированных по добровольческому принципу к лету 1918 г. (июнь, июль), определяется следующими данными[200]:

Поскольку в наш подсчёт не вошли все внутренние формирования, а также войска специальных назначений, правильнее будет округлить эти цифры до 200.000 пехоты и прочих и до 10–12 тысяч сабель.

Подъём тяжёлых крестьянских резервов сразу позволил приступить к увеличению численности боевых организационных единиц.

28 июля наркомвоен приказал приступить к формированию 6 новых дивизий[201], а 11 сентября было назначено формирование ещё одиннадцати новых дивизий.

Насколько прилив новых сил отразился на численности Красной Армии, свидетельствуют следующие цифры: по сведениям на 15 сентября 1918 г., в 1, 3, 4, 5 и 6-й армиях числилось 80.690 человек и 8.081 лошадь; в завесах северного, западного и южного участков — 19.303 человека, в округах — 322.516 человек, а всего в Красной Армии — 452.509 человек. Кроме того, в продовольственных отрядах, пограничной и судовой охране, железнодорожных отрядах Комиссариата путей сообщения состояло 95.135 человек.

Количество состоящих под ружьём действующих войск — 152.509 человек предполагалось увеличить на 300.000 человек октябрьского призыва, что должно было довести цифру состоящих под ружьём до 752.509 человек, а учитывая новые формирования, надлежало подготовить обмундирования и снаряжения на миллион человек.

Всего предполагалось в течение 1918 г. сформировать 11 дивизий внутри страны, 9 на фронте и, кроме того, 3 кавалерийские дивизии; все эти силы распределялись на 10 армий[202].

Последующее развитие боевых действий на всех фронтах требовало в течение 1919–1920 гг. постоянного увеличения вооружённой силы Республики, и к концу 1920 г. на военном снабжении числилось уже от 4 до 6 миллионов человек.

Насыщение военных границ республики живой силой требовало уточнения и развития системы оперативного управления вниз. Вслед за образованием Полевого штаба РВСР были образованы фронты с их штабами (5 сентября 1918 г.), а именно: Восточный, Южный и Северный (против войск Антанты, высадившихся на беломорском побережье), и западный район обороны.

2 октября 1918 г. фронтам приказано было провести однотипную организацию своих войск, причём Северный фронт должен был сформировать две дивизии (№ 18, 19), западный район обороны одну дивизию (№ 17), Южный фронт — 5 дивизий (№ 12, 13, 14, 15 и 16) и Восточный фронт — до 8 дивизий (начиная с № 20)[203].

Такова была организация вооружённых сил Республики и управления ими, окончательно сложившаяся к концу 1918 г. Эта организация доказала свою жизнеспособность в последующие два года напряжённой борьбы на всех фронтах и в течение последующих лет гражданской войны была лишь частично дополнена и усовершенствована.

Расширение театра гражданской войны в пространстве, чем особенно характеризуется кампания 1919 г., и крайнее напряжение сил контрреволюции предъявили особые требования к организации вооружённых сил страны в отношении её гибкости. Поэтому центральному управлению пришлось временно поступиться частью своих прав в отношении мобилизации населения и формирования новых частей, возложив эту работу на управления фронтами, при которых были созданы особые управления по формированию.

Возвращение к централизации дела формирования новых частей и мобилизации населения наблюдается вновь не ранее осени 1919 г., когда в районе средней Волги и восточных губерний формируется особая запасная армия, подчинённая непосредственно главкому[204].

В задачу этой армии входит создание резерва главнокомандующего как в виде готовых войсковых частей, так и в виде вполне подготовленных укомплектований.

Насколько продуктивной оказалась работа столь мощного резервуара для обработки массовых пополнений, свидетельствуют следующие данные: за первые полгода своего существования запасная армия приняла в себя 145.766 человек и выпустила на фронт пополнений 111.640 человек[205].

Условия революционного момента своеобразно отразились на вопросе пополнения армии командным составом: его не представилось возможным разрешить по классовому признаку, и поэтому в ряды Красной Армии были привлечены специалисты старой армии; этот вопрос разрешился не без борьбы[206], но разрешение его в положительном смысле являлось естественным следствием перехода от кустарничества к организованному творчеству вооружённой силы.

Категория специалистов, вступившая в ряды Красной Армии, являлась далеко не однородной в идеологическом и политическом отношениях. Некоторые из них вступали в ряды армии в силу принудительного декрета, являясь средой, пассивно переживавшей все колебания военного счастья и также пассивно переходившей на сторону белых или остававшейся в занятой ими территории; некоторые сознательно вступали в ряды Красной Армии в целях её разложения, выжидая для этого удобный случай или получая задания от контрреволюционных организаций. Наконец, многие вступали в ряды Красной Армии вполне сознательно, рвали с прошлым и навсегда соединяли свою судьбу с судьбой Красной Армии.

Наряду с этой категорией комсостава революция выдвинула на командные должности ряд практических деятелей, из которых некоторые не имели предварительного военного стажа, но приобрели его в боях революции. Наконец, с первых же шагов создания Красной Армии были приняты меры к обеспечению её командным составом, однородным с нею. Приказы наркомвоена от января и февраля 1918 г. предусматривают уже необходимость создания ускоренных курсов по подготовке командного состава Рабоче-Крестьянской Красной Армии[207].

В дальнейшем с развитием вооружённых сил Республики развивались и её военно-учебные заведения, к концу 1920 г. планомерно раскинутой сетью покрывшие всю страну.

В условиях гражданской войны им пришлось выполнять задачи не только научно-образовательного, но и боевого порядка. Во многих случаях, как, например, в борьбе на подступах к Петрограду осенью 1919 г. или при подавлении кронштадтского мятежа в 1921 г., из них образовывался ударный кулак, бросавшийся на опаснейшие и важнейшие направления. Значительную роль сыграли они в борьбе с восстаниями разного рода, а также в борьбе с рейдами конницы белых в тылу красных фронтов.

Таким образом, командный состав Красной Армии не был однороден ни в отношении своей специальной подготовки, ни в отношении к революции. Последнее обстоятельство как временную революционную меру вызвало появление института комиссаров в армии, осуществлявшего функции политического контроля. Возложение на этот институт одновременно определённого круга обязанностей по политико-просветительной части сделало его жизненным и не только не обременительным для системы управления, но, наоборот, весьма укреплявшим её; широкое разветвление в глубину комиссарского аппарата, опиравшегося в низах войсковой массы на организованные, политически наиболее сознательные и зрелые кадры в виде коммунистических ячеек, обусловило ту внутреннюю спайку и крепость Красной Армии, которой неоднократно удивлялись её враги. ПУР, институт комиссаров, ячейки в войсковых частях являлись теми политическими организационными рамками, в которых происходила обработка широких крестьянских масс, получавшая классовое оформление в рядах Красной Армии.

Политический контроль и руководство в высших войсковых соединениях, начиная от армии и выше, осуществлялись коллегиальными органами, в лице революционных военных советов. Однако конституция этих учреждений вполне отчётливо и резко проводила принцип полной независимости высшего командования в области оперативного управления, чем не нарушалось единоначалие в военном деле и вместе с тем сохранялись положительные стороны коллегиальности в отношении предоставления командованию большей свободы в области оперативного творчества.

Главными источниками снабжения Красной Армии, особенно в первый период гражданской войны, являлись склады военного имущества старой армии; иссякание их начало ощущаться лишь в 1919 г. Вначале в техническом отношении Красная Армия нисколько не уступала, а то, пожалуй, и превосходила силы внутренней контрреволюции. Обстановка в этом отношении изменилась в невыгодную для Красной Армии сторону к лету 1919 г. вследствие непрерывного роста наших вооружённых сил, иссякания старых запасов и, наконец, малой производительности собственной военной промышленности. Сильнее всего чувствовался недостаток в огнеприпасах. В 1918 г. РВСР установил следующий предельный расход патронов на дивизию в месяц[208]: винтовочных патронов 200.000, 3-дюймовых лёгких — 15.000, 48-линейных выстрелов — 1000, 6-дюймовых выстрелов — 1000.

Характеристикой состояния огнеснабжения в 1919 г. является следующая таблица, относящаяся к периоду наибольшего боевого напряжения на Южном фронте летом 1919 г.

Для того чтобы осознать всё значение этой таблицы, следует иметь в виду, что в период империалистической войны один пехотный полк в день горячего боя расходовал до 2½ миллиона винтовочных патронов.

Снабжение войск боевым и хозяйственным обозом началось с переходом к штатной организации, т.е. во второй половине 1918 г. Обоз форменного образца никогда почти не получался в мере штатной потребности, почему войскам в широкой мере приходилось прибегать к использованию обывательского транспорта.

В своей боевой деятельности войска руководствовались уставами и положениями старой армии, переизданными с ничтожными изменениями и дополнениями. Главная масса бойцов состояла из людей, получивших предварительную боевую подготовку в рядах старой армии; весьма многие из них принесли с собой боевой опыт мировой войны. Тактическая и строевая подготовка молодых возрастов была слабее вследствие невозможности выдержать их долгое время в запасных частях и отсутствия достаточных кадров хороших инструкторов.

Наличие на высших командных должностях в армии значительного количества молодого командного состава, выдвинутого революцией, придавало тактике Красной Армии в высшей степени активный и предприимчивый характер. Обходы и охваты, смелое маневрирование пользовались широким распространением. Однако эта тактика была всё-таки менее подвижна, чем тактика противников Красной Армии, особенно на Южном фронте. Объяснение этому явлению следует искать в причинах организационного порядка. Из дальнейшего изложения видно будет, что противник в составе своих вооружённых сил имел подавляющее превосходство в коннице и выгодно для себя использовал это преимущество в условиях манёвренной войны.

Когда после клича тов. Троцкого «Пролетарий, на коня!» красная конница начала сильно возрастать в количестве, тактика Красной Армии стала не менее подвижной, чем тактика её противников, и блестящие кавалерийские рейды сделались тою характерною её особенностью, которая и поныне вызывает изумление иностранцев.

Характерная особенность Красной Армии заключалась в её внутренней силе. Эта внутренняя сила являлась следствием того, что в идеологию армии была заложена новая идея — идея революционной классовой борьбы, носителем и хранителем которой в первую очередь сделалась, как наиболее сознательная, рабочая масса, влившаяся в ряды Красной Армии, а затем — беднейшие слои крестьянства. Вокруг этого основного стержня группировались в рядах армии все действенные силы революции, руководимые передовым её авангардом в лице РКП, которая посредством последовательных партийных мобилизаций дала массу активных и самоотверженных работников в ряды Красной Армии. Внешним выражением этой идеи явилось построение армии по классовому признаку, о чём мы говорили уже выше.

Чрезвычайная пестрота и разнообразие контингентов, сражавшихся по ту сторону баррикад, и некоторые характерные особенности, присущие их зарождению, развитию и организации, требуют предварительного разделения их на несколько категорий.

В борьбе против Советской республики участвовали силы внешней и внутренней контрреволюции.

К первым надлежит отнести регулярные войска оккупантов и интервентов, в первую очередь австро-германские, а затем английские, французские, американские, греческие, сербские, итальянские, японские, разновременно являвшиеся на территории Советов и остававшиеся на ней более или менее продолжительное время.

Большинство из них не принимало непосредственно активного участия в битвах революции, обеспечивая, главным образом, плацдармы, на которых формировались и укреплялись силы внутренней контрреволюции.

Исключение составляют австро-германские войска, активное вмешательство которых в ход русской революции в начале 1918 г. сильно повлияло на замедление её успехов на юге, предоставив для контрреволюции обширный плацдарм для формирования её сил, и контингенты Антанты на беломорском побережье, принимавшие не эпизодическое, а постоянное непосредственное участие в боевых действиях на севере России.

Несравненно большее боевое значение принадлежало эскадрам Антанты, блокировавшим берега Республики начиная с осени 1918 г.

Содействие этих эскадр во многом облегчило Добровольческой армии в 1919 г. задачу по овладению крупными портами Чёрного моря, не говоря уже про ту роль, которую флот Антанты сыграл в деле снабжения контрреволюционных армий.

Наибольшей численности на территории Союза силы интервентов достигали к весне 1919 г., когда на нашем Северном фронте действовало до 50.000 смешанных войск, состоявших из английских, французских, американских, сербских и итальянских контингентов, причём в северных портах находилось около 10 англо-французских военных судов.

На Южном фронте и на северном побережье Чёрного моря, а также в Бессарабии находилось в то же время около 3-х дивизии франко-румынских войск, а район Одесса — Николаев был занят оккупационным отрядом в 20.000 человек греко-французских войск под командованием французского генерала д’Ансельма. Кроме того, у северных берегов Чёрного моря крейсировала англо-французская эскадра в 10–15 судов, а в гавани Новороссийска стояла эскадра в 7–8 военных судов[209].

К весне 1918 г. на восточном фронте белых и в ближайшем тылу его не было иностранных войск; они располагались по железнодорожной магистрали в некоторых районах Восточной Сибири; число их в настоящее время можно установить лишь приблизительно, а именно, известно, что в дальнейшем японцы оккупировали Восточную Сибирь тремя пехотными дивизиями (3, 7, 12-я); там же находилось до 7000 американских войск и несколько меньшее количество англичан; наконец, по всей сибирской магистрали было раскинуто значительное количество чешских эшелонов, снимавшихся с фронта и стягивавшихся к Владивостоку[210].

Кроме того, небольшие отряды английских войск оккупировали Закавказье и распространялись в пределах Закаспийской области.

К следующей категории внешних контрреволюционных вооружённых сил надлежит отнести контингенты лимитрофных государств, образовавшихся на территории бывшей Российской империи при деятельной поддержке оккупантов и интервентов.

По времени своего возникновения первое место занимает армия белой Финляндии, начало формирования которой относится к эпохе империалистической войны, когда германцами в рядах своей армии был сформирован егерский батальон из финляндских уроженцев, принявший затем участие в гражданской войне в Финляндии в начале 1918 г. Главная же масса финских белогвардейских войск состояла из белогвардейских формирований, возникших в процессе гражданской войны в Финляндии.

В период дальнейшего развития гражданской войны уже на территории Советского Союза эта армия явилась наиболее пассивной из белых армий лимитрофных государств, однако её вредное влияние на ход нашей гражданской войны заключалось в том, что она оттягивала значительное количество красных войск для охраны западной границы, поскольку белым финнам к лету 1919 г. удалось довести численность своей армии до 105.500 штыков и 6000 сабель, причём из этого количества на сердобольском направлении они держали 13.600 штыков, а на выборгском направлении у них было сосредоточено 26.600 штыков и 2000 сабель[211]

Несравненно более активную роль, наравне с силами внутренней контрреволюции, сыграли армии белых Латвии и Эстонии. Эти армии вели своё начало от добровольческих организаций, которые белые правительства Эстонии и Латвии начали наспех формировать в конце 1919 г.; вооружённые силы обоих государств вместе с вкрапленными в них отрядами русских добровольцев к весне 1919 г. не превышали 10.000 человек[212], но уже летом 1919 г. на эстонском участке нашего Западного фронта действовали силы белых эстов в количестве 24.400 штыков и 1350 сабель, а силы белых латышей возросли до 10.100 штыков и 500 сабель. Кроме того, в Прибалтике действовал VI германский резервный корпус фон дер Гольца в количестве 26.800 штыков и 4150 сабель. Этот корпус по требованию держав Антанты должен был покинуть Прибалтику летом 1919 г.[213]

Значительно позднее в качестве фактора, отвлёкшего на себя известную часть сил Красной Армии, на историческую сцену выступает белая польская армия, непосредственное боевое соприкосновение с передовыми отрядами которой у Красной Армии установилось уже в начале 1919 г. Значение этого фактора в полной мере проявилось, однако, лишь в кампанию 1920 г., когда большинство внутренних фронтов было ликвидировано. Однако уже летом 1919 г. польские силы на нашем Западном фронте достигали численности 57.300 штыков и 6540 сабель; к ним надо для общего подсчёта прибавить ещё белую литовскую армию[214] действовавшую самостоятельно и достигавшую численности 8200 штыков[215].

Наконец, в третью категорию сил контрреволюции мы отнесём те иностранные формирования, которые с русской контрреволюцией были связаны случайным территориальным признаком. Эта категория явилась промежуточной между внешними и внутренними вооружёнными силами контрреволюции.

Наиболее значительным из этих формирований, сыгравшим притом выдающуюся роль в судьбах гражданской войны, являлся чехословацкий корпус[216], состоявший из 2 дивизий и достигавший численности, со всеми приданными ему частями, до 40.000 человек. Над организацией и снабжением этого корпуса много поработали и прежнее царское правительство, и миссии держав Антанты. Активное выступление этого корпуса на стороне контрреволюции в конце мая 1918 г. сразу обеспечило за нею необходимую базу на востоке, и, таким образом, в отношении сибирской и приволжской контрреволюции этот корпус сыграл ту же роль, что германские оккупационные войска на юге для казачьей и украинской контрреволюции.

Однако с конца 1918 г. он, в силу целого ряда причин политического и внутреннего порядка, исчезает из актива русской контрреволюции, постепенно стягиваясь к Владивостоку и частью своих сил выполняя по заданиям Антанты обеспечение тыла и сообщений колчаковских армий в Сибири.

Кроме этого инородного тела в составе старой русской армии, сыгравшего затем выдающуюся, хотя и кратковременную, роль в гражданской войне, контрреволюция в наследие от старой армии получила ряд национальных новообразований, из которых наиболее значительным был 1-й польский корпус Довбор-Мусницкого, имевший определённую контрреволюционную окраску; сжатый между наступавшей революцией и двигавшейся навстречу ей первой волной оккупантов в виде австро-германских войск, этот корпус (а вслед за ним и все образования подобного же типа) прекратил своё существование, разоружённый германцами в самом начале гражданской войны[217].

Силы внутренней контрреволюции представляют ещё более пёструю картину по своей политической идеологии, классовому составу, условиям комплектования, организации, снабжению и боеспособности. Их можно подразделить на две основных категории: к первой отнесём те из них, которые базировались на определённую территорию и определённые слои населения на ней, имея постоянные источники пополнения; вторую категорию составляют силы, не имевшие определённой собственной территории и постоянных источников пополнения; эти формирования при резко выраженной контрреволюционной идеологии в своей организации также чётко проводили классовый признак, а некоторые из них по системе своей организации и способам укомплектования напоминали наёмные войска XVI–XVII столетий[218].

Войска, выдвинутые казачьими областями, составляли первую категорию. По своей организации, условиям комплектования, классовому признаку и идеологии все они являлись более или менее однородными, почему мы остановимся на тех из них, которые по своей численности, длительности и упорству своей борьбы сыграли наиболее заметную роль в ходе гражданской войны, а именно на Донской и Кубанской армиях.

Основой этих армий являлись кулацкие круги казачества, давившие своей массой на казаков-середняков; политическая идеология их приближалась скорее к эсеровской, причём официальным лозунгом была борьба за Учредительное собрание; верхи казачества расходились с демократическими устремлениями рядовой массы казачества, примыкая на Дону скорее к идеологии Добровольческой армии; на Кубани наряду с теми же кулацкими тенденциями проявлялась, кроме того, тенденция к самостийности, поддерживаемая некоторыми членами кубанской рады.

Малоземельное казачество, а также крестьянство этих областей, известное под наименованием «иногородние», тянуло к Советской власти; таким образом, оба эти наиболее крупные и сильнее других организованные войска не были избавлены от внутренних противоречий, отрицательно сказывавшихся на внутренней прочности и крепости их армий.

По своему внутреннему устройству казачьи войска были приспособлены к чрезвычайно быстрой мобилизации по территориальному признаку. В этом было их преимущество по сравнению с революционными войсками, так как последним понадобилось затратить около полугода для создания организационных рамок, куда могла бы влиться волна тяжёлых крестьянских резервов, и этим преимуществом они умело воспользовались.

Опирая свой тыл на оккупационные германские войска, донская контрреволюция приступила к планомерному развитию своих сил с раннего лета 1918 г.

К сентябрю 1918 г. эти силы достигли численности 46.000 человек, причём численность конницы достигала 26.000 человек; силы эти были сведены в 30 пехотных и 60 кавалерийских полков[219]

Кроме того, согласно приказу донского атамана генерала Краснова, на территории Дона разрешено было формироваться армиям, не располагавшим собственной территорией; к числу таковых относились: Южная, формировавшаяся для освобождения Воронежской губернии, Русская народная армия для освобождения Саратовской губернии и Астраханская армия; эта последняя армия в ноябре 1918 г. достигла численности 2000 штыков, 4800 сабель, 23 лёгких орудий[220].

В последующие месяцы численность Донской армии продолжала возрастать, причём её кадры усилились за счёт Южной и Русской народной армии, самостоятельное формирование которых не удалось.

Высшими организационными единицами Донской армии являлись дивизии, каждая в составе 4 казачьих конных полков, 1 конно-сапёрной сотни и 2-батарейного конно-артиллерийского дивизиона. Дивизии сводились в корпуса, а эти последние по 2 и по 3 в армии которых насчитывалось три[221].

Наибольшего своего роста силы Донской армии достигали летом 1919 г., когда в её рядах насчитывалось 59.020 бойцов, из них 29.760 штыков — казаков, 9000 штыков прочих и 20.260 сабель.

Тогда же приступлено было к сведению трёх донских армий в одну в составе 5–8 корпусов[222].

Этот прирост сил достигался благодаря всеобщим мобилизациям казачьего населения вновь занимаемых территорий, так, уже в июне 1918 г. донским правительством была объявлена мобилизация всего казачьего населения в возрасте от 18 до 40 лет[223].

Кубанская армия формировалась на тех же основаниях и в тех же организационных формах, что и Донская.

Начальные этапы её возникновения прошли под прикрытием Добровольческой армии, с которой она была несравненно теснее связана, чем с Донской.

Уже к началу октября 1918 г. численность её, считая в том числе и Добровольческую армию, достигала 100.000 человек[224]. Летом 1919 г. эта армия состояла из 4 корпусов. Как Донская, так и Кубанская армии были преимущественно конные.

Основанием белых армий Восточного (колчаковского) фронта явились вооружённые силы восточных казачьих войск (оренбургского и уральского), казачьи войска Сибири и конспиративные вначале офицерские организации, рассеянные по крупным городам Сибири и в некоторых городах Поволжья.

Первоначально в этих формированиях отличались три основных типа: казачьи контингенты, сибирские формирования, ядром которых являлись вышеупомянутые ячейки, и Народная армия, возникшая на среднем Поволжье под прикрытием чехословацкого мятежа, на которую опирались эсеры из самарской учредилки. Формирование этой армии начато было тотчас после захвата Самары чехами, т.е. 8 июня 1918 г., причём в основу её был первоначально положен принцип добровольчества. Ядром этой армии явилась подпольная офицерская организация с определённо выраженным черносотенным и монархическим направлением, в силу чего в этой армии начали вводиться и все старые дореволюционные порядки старой армии[225]. Эта армия не была популярна у населения. Сильно потрёпанная в боях на Волге и Урале осенью 1918 г. армия эта после образования в Омске военной диктатуры в лице адмирала Колчака в ноябре 1918 г. растворилась в среде прочих контингентов армии Колчака, утратив свою своеобразную физиономию.

Формирование неказачьих контингентов в белых армиях восточного фронта производилось следующим образом: тотчас по занятии какого-либо крупного населённого пункта отрядами чехословаков или добровольцев объявлялась запись добровольцев и принудительная мобилизация бывших офицеров и юнкеров. Когда образовывался, таким образом, необходимый командный кадр, объявлялась мобилизация остального населения, из которого формировали либо дивизию, либо бригаду, либо полк — в зависимости от величины города.

О росте этих вооружённых сил свидетельствуют следующие данные, к началу июля 1918 г. Народная армия, формировавшаяся в Самаре, состояла из 4 пехотных полков, 2 офицерских батальонов, 20 сотен казаков и 43 орудий различных систем[226].

Формирования в омском районе (зародыш Сибирской армии) не превышали ещё 1100 штыков, преимущественно офицерского состава, при 12 орудиях[227]. Такие же формирования производились в других крупных центрах Сибири; в Иркутске формировалась Иркутская дивизия (4 пех. полка); Томск формировал несколько отдельных отрядов и т.д.[228].

Все эти формирования обеспечивались чехословацким корпусом, который главными своими силами, в количестве 2 дивизий — 34.000 штыков, 33 орудия — занимал район среднего Поволжья (Сызрань, Самара), оккупируя в то же время Западную Сибирь одной пехотной дивизией[229].

Мобилизация не пользовалась успехом среди населения: «В городах настроение было подавленное… в уездах бедняки и рассеявшиеся красноармейцы образовывали партизанские отряды»[230].

Действительно, в период осеннего отступления 1918 г. Народная армия либо переходила на сторону красных, либо разбегалась по домам[231].

Тем не менее к весне 1919 г. армии Колчака, не считая чехословаков, насчитывали в своих рядах свыше 100.000 бойцов, причём эти силы могли быть доведены к маю 1919 г. до 150.000 человек. В феврале 1919 г. эти силы образовывали три отдельные армии: Сибирскую генерала Гайды, Западную — генерала Ханжина и Юго-Западную — генерала Дутова; в районе Семиречья у противника действовал II Степной корпус слабого состава[232].

Каждая армия состояла из корпусов, а эти, в свою очередь, из дивизий и бригад.

По тому же принципу и на тех же основаниях формировались силы белых на Северном фронте, достигшие наибольшего своего развития также к весне 1919 г., причём и тогда численность их не превышала 28.900 штыков и 1720 сабель[233].

Однако такой численности своих вооружённых сил белому северному правительству удалось достигнуть путём крайнего напряжения сил населения. Правительство Северной области мобилизовало в области всё мужское население, способное носить оружие, до 52-летнего возраста включительно; попутно оно производило многочисленные мобилизации лошадей, а также реквизицию скота и продуктов питания у населения[234].

Украина являлась последней в ряде областей, где контрреволюция располагала собственной территорией для образования своих вооружённых сил. Здесь образование и развитие их пошло крайне своеобразным путём вследствие своеобразия политических и экономических факторов, влиявших на условии их возникновения.

Мы не будем останавливаться на вооружённых силах Украины эпохи гетманщины, поскольку создание их не улыбалось тогдашним хозяевам Украины — немцам, и они не вышли из состояния фикции до самого их ухода, быстро растворившись в той волне народного движения, которая смела гетмана и на его место временно вынесла режим директории, одним из главных действующих лиц которой являлся Петлюра. К моменту перехода власти в руки директории силы Петлюры насчитывали в своих рядах до 40.000 бойцов[235]. Основанием их послужили небольшие кадры военно-организованной мелкой украинской буржуазии и интеллигенции, шовинистически настроенной и в области социальной не стремившейся далее определённого минимума социал-соглашательской программы; лозунгами их являлась борьба за самостийность Украины и против изменника Скоропадского.

Последний лозунг, в преломлении широкой народной массы означавший борьбу против ненавистного помещичьего режима, ставленником которого являлся Скоропадский, сделал на некоторое время эту массу попутчиком Петлюры. Однако с самого же начала выявились те причины, которые в дальнейшем предопределили совершенно иной путь, следуя которым анархо-кулацкая стихия, сильная на Украине, стремилась создать собственную вооружённую силу. Наши разведывательные сводки от декабря 1918 г. отмечают, что «петлюровцев крестьянство встретило сначала равнодушно, так как считало гайдамаков своими врагами, при помощи которых гетман собрал с крестьян в пользу помещиков крупные контрибуции: настроение было большевистское»[236]. Это настроение ещё более отчётливо выявилось у городского пролетариата крупных центров Украины. «В местах, занятых петлюровскими войсками, рабочие организации приступили к интенсивной работе по устройству митингов, собраний, конференций, съездов. В Харькове рабочие заводов и мастерских вынесли резолюцию за Советскую власть»[237].

В дальнейшем директория, вступив в переговоры с Антантой, а главным образом с белополяками, окончательно оттолкнула от себя народные массы, которые самостоятельно пошли двумя путями. Беднейшее крестьянство и пролетариат сразу пошли по пути Советской власти, и их вооружённые силы явились составной частью Красной Армии; анархо-кулацкая стихия стремилась опереться на собственную вооружённую силу, типичными представителями которой явились многочисленные банды с их атаманами и атаманчиками, широкой волной разлившиеся по Украине в 1919–1920 гг. Неспособные к самостоятельному ни политическому, ни военному существованию, эти банды являлись случайными спутниками то одной, то другой из борющихся на территории Украины крупных сил — красного Севера и белого Юга — и могли существовать лишь до тех пор, пока эти две силы были заняты борьбой между собой.

Наибольшую известность в период гражданской войны приобрели банды Григорьева и Махно. Первый, поддерживая сначала Советскую власть, откололся от неё весною 1919 г., поднял против неё восстание и погиб, убитый Махно; второй с окончанием гражданской войны вынужден был прекратить своё политическое существование, перебежав в Румынию.

Кроме этих банд в период 1919 г. возникло ещё несколько крупных бандитских движений, возглавляемых Зелёным и Тютюником, придерживавшимися петлюровской ориентации, хотя они официально именовали себя армией Советской (радянськой) Социалистической Республики[238]. В июле 1919 г. они пытались образовать 3 корпуса с районами действий: 1 корпус (Мазуренко — Тютюник) в Сквирском уезде (около Киева), II корпус — (Зелёного) — по Днепру ниже Киева (Триполье) и III корпус — (Григорьева) — в пределах Херсонщины. Банды Григорьева насчитывали до 16.000 человек; численность II и III повстанческих корпусов достигала 5000 пехоты, 1000 сабель при 70 пулемётах и 4 орудиях. Целью банд являлось соединение с Петлюрой и действия в тыл красным частям[239].

Кроме этих оформившихся наподобие регулярных войсковых соединений крупных бандитских группировок существовало бесконечное количество аморфных банд, общая численность которых не поддаётся даже приблизительному учёту. Например, в одном только Липовецком уезде Киевской губернии в июле 1919 г. количество бандитов исчислялось в 10.000 человек, причём они располагали одним орудием и несколькими пулемётами[240].

Наконец, как ни ограничена была база Петлюры в политическом и территориальном отношениях, благодаря обширности украинского театра ему удалось всё-таки создать и собственную вооружённую силу: ядром её явился корпус сечевых стрельцов Коновальца, создавшийся из выходцев из Восточной Галиции; в этом корпусе сильна была эсеровская идеология с откровенной шовинистической окраской. К 15 мая 1919 г. силы Петлюры достигали 10–12 тысяч человек пехоты, 700–1000 сабель при 70–75 орудиях[241].

Это были те силы, которые остались у Петлюры из тех 40.000 человек, которые объединились вокруг него для борьбы с гетманом. О судьбе остальных и результатах петлюровских мобилизаций красноречиво говорят следующие данные наших разведывательных сводок:

В конце лета 1919 г. силы Петлюры получили случайное приращение благодаря тому, что галицкая армия, сражавшаяся до сих пор с поляками за свою территорию, вынуждена была покинуть её и перейти на территорию Украины. Эта армия, хотя и не обнаружившая особого стремления сражаться на той или иной стороне, ослабленная болезнями и потерями, отсрочила конец самостоятельного существования петлюровской вооружённой силы.

Из вооружённых сил контрреволюции, не располагающих собственной территорией для формирований, наиболее сильной по внутренней консистенции и наиболее мощной по организации и численности была Добровольческая армия, известная также под названием деникинской.

Эта армия, по существу, явилась вооружённой силой крупной русской буржуазии, которая ещё в 1917 г. мечтала сформировать собственную вооружённую силу в виде ударных батальонов; тогда эта идея провалилась, с тем чтобы возродиться вновь в Новочеркасске и Ростове осенью того же года.

В организации этой армии можно также отметить наличие классового признака, конечно, противоположного тому, на основе которого формировалась Красная Армия.

Возникнув в виде слабенького отряда в самом начале 1918 г. на Дону, эта армия, первоначально не превосходившая 4 тысяч штыков и сабель, совершила странствие по кубанским степям, вернулась на Дон и вновь отправилась на Северный Кавказ, не желая принять германской ориентации, которая господствовала летом 1918 г. на Дону.

К 1 ноября 1918 г. эта армия, пополнившись за счёт кубанских добровольцев, состояла уже из 4 дивизий, пластунской бригады, бронепоезда и авиационного отряда. Численность её в это время достигала: 8000 штыков, 1300 сабель, 42 лёгких и 5 тяжёлых орудий[243].

Начиная с 1919 г. Добровольческая армия в погоне за численностью нарушает постепенно однородность, пополняя свои ряды мобилизованным местным населением. Это, конечно, сейчас же отражается на её внутренней крепости.

К 25 июля 1919 г. Добровольческая армия состояла уже из 6 номерных пехотных и 2 кавалерийских дивизий — всего[244] около 15 тысяч штыков и около 2½ тысячи сабель[245].

Если Добровольческая армия, не будучи связана с определённой территорией, являлась всё-таки органически связанной с одним из классов страны, то у Северо-Западной армии Юденича не было даже и этого преимущества, почему тов. Троцкий совершенно справедливо относил её к типу кондотьерских формирований XVI–XVII вв.

Она начала формироваться под защитой немцев ещё с осени 1918 г. в районе Пскова и Двинска, пополнялась главным образом офицерством и случайным элементом и в конце ноября 1918 г. насчитывала в своих рядах до 3000 человек. После первых своих боевых столкновений с Красной Армией, окончившихся для неё неудачей, эта армия, разбившись на две группы, долгое время сражалась с Красной Армией в рядах эстонских и латвийских белогвардейских формирований, пополняясь главным образом за счёт наших военнопленных в Германии и Польше. Летом 1919 г. обе эти группы соединились под начальством Юденича на нарвском фронте[246], причём численность этой армии достигала тогда 17.800 штыков, 700 сабель, 57 орудий.

Лето 1919 г. характеризуется наивысшим напряжением сил обоих противников. По данным к 1 мая 1919 г., силы противника распределялись следующим образом против различных наших фронтов и армий:

1) Против фронта 6-й армии (Северный фронт) 35.620 штыков, 570 сабель, 659 пулемётов, 110 орудий.

2) Против Западного фронта — 176.500 штыков, 12.590 сабель.

3) Против Украинского фронта — 38.900 штыков, 2150 сабель, 120 пулемётов, 124 орудия и условно корпус румын.

4) Против Южного фронта — 41.400 штыков, 59.300 сабель, 1097 пулемётов, 216 орудий.

5) Против 11-й армии — 5900 штыков, 2300 сабель, 6 пулемётов, 8 орудий.

6) Против Восточного фронта — 118.400 штыков, 28.640 сабель, 1023 пулемёта, 270 орудий[247].

Основным ядром вооружённых сил контрреволюции по численности, организации и спайке являлись армии: Донская, Кубанская и Добровольческая.

Нашими разведывательными органами боеспособность этих армий определялась следующим образом (см. диаграмму в картографической вкладке).

Донская армия — боеспособность средняя. К обороне неспособна, к наступлению в широком масштабе тоже. Молодые казаки сочувствуют Советской власти. Командный состав слаб.

Кубанская армия — боеспособна, обучена, обмундирована и снаряжена хорошо. Командный состав хорош. Настроение противосоветское.

Добровольческая армия — обучена, обмундирована и снабжена хорошо. Очень сильный командный кадр. Настроение исключительно контрреволюционное[248].

О качественном состоянии армий противника свидетельствует прилагаемая диаграмма, составленная к 1 марта 1919 г. на основании 4-месячных наблюдений нашей разведки.

Из неё видно, что наилучшими в качественном отношении к лету 1919 г. были армии Кубанская и Добровольческая, а наихудшими — Донская армия и украинские формирования Петлюры.

В этом отношении контрреволюционные армии находились в более выгодном положении, чем вооружённые силы революции. Кроме многочисленных добровольцев они пополнялись при помощи принудительных мобилизаций командного состава, которые обыкновенно предшествовали мобилизации населения.

Эта категория являлась наиболее слабой в белых армиях; одна из разведывательных сводок говорит: «Мобилизованное офицерство уверено в победе большевиков, боится фронта, стремится пристроиться в тылу». Постепенно падение настроения распространилось и на строевой командный состав; та же сводка про строевое офицерство говорит, что оно «переутомлено боями и отсутствием отдыха, 75% впало в апатию; материально не обеспечено, озлоблено против буржуазии».

Наиболее изобиловала командным составом Добровольческая армия, имевшая в своём составе целые полки, батальоны и роты, состоявшие из офицеров. Особенно сильно было перепроизводство высших чинов: так, 150 генералов состояло в управлении санитарной части Крымско-Азовского фронта.

Прочное основание снабжению контрреволюционных армий было положено с началом активного вмешательства держав Антанты во внутренние дела Советской Республики, хотя и раньше они пользовались иностранной помощью в этом отношении, в лице немцев. Так, в течение первых полутора месяцев своей оккупации Донбасса и южных районов Донской области немцы передали донцам, а при посредстве их и Добровольческой армии 11.651 трёхлинейную винтовку, 46 орудий, 109.104 арт. снаряда, 11.594.721 ружейный патрон; из этого количества огнеприпасов 1/3 арт. снарядов и 1/4 ружейных патронов была уступлена Добровольческой армии[249]. Кроме того, белые пустили в ход некоторые заводы, работавшие на военные нужды, в пределах занятых ими территорий. Так, Краснов возобновил производство на русско-балтийском заводе в Таганроге, и уже к ноябрю 1918 г. производительность этого завода возросла до 300.000 ружейных патронов в сутки[250].

В общем же снабжение контрреволюционных армий не везде носило одинаковый характер. В лучшем положении оказались белые армии юга России после открытия Дарданелл, когда основной базой их сделался Новороссийский порт.

Уже до конца февраля месяца 1919 г. добровольческое командование получило через этот порт 80 орудий, 17.000 винтовок и 40.000 снарядов. В ближайшем будущем предстояло получить через этот же порт миллион винтовок, 1½ миллиарда патронов.

В течение лета и осени 1919 г. белые правительства, пользуясь англо-французскими субсидиями и льготными условиями кредита в Америке, произвели там обширные закупки военного материала, обмундирования и оружия.

Из изучения документов, относящихся к этому вопросу, можно прийти к выводу, что в отношении снабжения обмундированием и винтовками белые армии исключительно базировались на державы Антанты.

Вторым источником снабжения Добровольческой армии являлись русские интендантские склады, оставшиеся в Румынии ещё со времени империалистической войны.

Хуже в этом отношении обстояло дело в армиях Колчака.

Представитель Добровольческой армии, побывавший для связи в колчаковской армии, со слов сибирского командования, характеризовал материальное состояние колчаковских армий как крайне неудовлетворительное. Артиллерия при войсках состояла в количестве ⅕ тех норм, которые существовали до войны 1914 г.[251]

Отсутствие достаточного количества тёплой одежды приводило к большим потерям больными и обмороженными. Недостаток ручного оружия сильно ощущался в запасных и тыловых частях[252].

Продовольственное снабжение белых армий основывалось, главным образом, на беззастенчивой и беспорядочной эксплуатации местных средств, что крайне озлобляло местное население. Командование Добровольческой армии в этом отношении пошло дальше всех. Назначенный главнокомандующим Добровольческой армией генерал Май-Маевский сложил с себя все заботы о продовольствии частей, предоставив им довольствоваться собственным попечением… «Война обратилась в средство наживы, а довольствие местными средствами — в грабёж и спекуляцию»[253].

В этом отношении нельзя отметить каких-либо особенностей. Белые армии действовали согласно уставам русской армии, и тактика их отличалась большей подвижностью благодаря преобладанию в их составе больших конных масс.

Внутренняя слабость белых армий заключалась в отсутствии единой, объединяющей идеи для всех разнородных элементов, входящих в состав их. Попытка строить армию по всенародному признаку в условиях классовой войны была осуждена на неизбежный крах. Отсутствие прочной идеологической базы предопределило и материальный крах белых армий, как только они вынуждены были прибегнуть к увеличению своей численности путём массовых мобилизаций.

Уступая первоначально армиям своих противников в отношениях техническом и организационном, Красная Армия превосходила их с самого начала силой своей революционной идеи, обусловившей внутреннюю её спайку.

В процессе войны она сравнялась с ними в организационном и тактическом отношениях, и тогда на её стороне оказалось безусловное превосходство в моральном отношении.

В то время как каждая тактическая неудача разлагающим образом действовала на войска противника, полки Красной Армии из своих временных неудач выходили с твёрдым желанием устранить те недостатки, которые явились причиной неудачи, и с новой силой броситься на врага.

В частности:

1) В отношении численности и людских средств Красная Армия находилась в более выгодном положении, чем её противники, так как могла широко использовать тяжёлые резервы в виде масс беднейшего и среднего крестьянства и рабочих, мобилизовать которых белым не удавалось, и они избегали это делать по политическим соображениям.

2) В силу тех же причин развитие вооружённых сил у красных в процессе войны значительно превзошло таковое же у белых, и пределом ему служила лишь ограниченность инструкторского кадра и материальных возможностей.

3) В отношении обучения рядовых бойцов не было особой разницы между вооружёнными силами обеих сторон: те и другие большей частью прошли одну и ту же школу в рядах старой армии. То же можно отметить и в отношении низшего и среднего командного состава.

4) В техническом отношении также не было особо заметной разницы между армиями обеих сторон.

5) В тактическом отношении южные белые армии первоначально отличались большей подвижностью и лёгкостью маневрирования, что объясняется преобладанием в их составе конницы. В этом отношении Красная Армия сравнялась с ними только к осени 1919 г., после чего начала даже превосходить их.

6) В отношении способа действий оба противника придерживались одинаковых взглядов: учитывая слабость молодых войск в обороне, они стремились разрешать свои задачи и в стратегическом, и в тактическом отношениях путём наступления.

Глава VII Период «эшелонной войны»

Фронты гражданской войны не сразу возникли в своих окончательно установившихся формах, а развились из тех местных столкновений движущих сил революции и контрреволюции, которые явились следствием, с одной стороны, расширения пролетарской революции от её жизненных центров к периферии, а с другой стороны, результатом отзвуков этой революции на местах, переведших взаимно враждебные социальные силы на положение открытой борьбы между собою.

Территориальное размежевание вооружённых сил революции и контрреволюции осуществилось позднее; внешняя интервенция ускорила ход этого процесса и оформила его.

На общем фоне мелких конфликтов чисто местного значения постепенно начинают выявляться более крупные военные события: это происходит тогда, когда в борьбу местных сил втягиваются силы, родственные той или другой стороне, с иных направлений или участков, и масштаб событий благодаря этому соответственно расширяется; тогда военные операции сторон приурочиваются к определённым направлениям, совпадающим обыкновенно с направлениями сквозных железнодорожных магистралей.

Небольшое количество активных вооружённых сил, которыми располагали обе стороны для решения задач местного значения, и слабость их первоначальной организации привязывали эти силы к линиям железных дорог; борьба носила почти исключительно «эшелонный» характер, почему за начальным периодом гражданской войны и утвердилось название «эпоха эшелонной войны».

Малочисленность действующих сил и эшелонный характер войны создают впечатление необычайной гибкости и подвижности маневрирования. «Армии» в несколько сот человек, разъезжая в эшелонах и быстро, благодаря этому, сосредоточиваясь на совершенно неожиданных направлениях, в несколько дней решают судьбу самых сложных и обширных операций.

Развал фронтов бывшей мировой войны выбрасывает на арену разгорающейся гражданской войны целый ряд обломков старой армии, являющихся либо сознательными, либо случайными спутниками той или другой из сторон; наконец, некоторые из них, заботясь только о скорейшем возвращении на родину, выступают в качестве активных факторов просто для очищения себе пути следования.

Всё это, вместе взятое, создаёт картину необычайной пестроты и разнообразия. Роль стратегии в таких условиях должна свестись лишь к направлению стихийного движения масс в определённые желательные для неё русла; на большее рассчитывать трудно, так как самые массы не являются ещё организованными в военном отношении и восприимчивыми к военному руководству, проводимому до самых низов.

Смысл и значение стратегических операций этого периода сводится к расширению и закреплению плацдарма революции в пространстве с попутной ликвидацией попыток организующейся контрреволюции положить предел этому процессу.

Таким образом, самим ходом исторического процесса на очередь был поставлен вопрос о столкновении молодой Советской власти с контрреволюционными правительствами Дона и Украины, которые при помощи своих войсковых ячеек сумели подавить в пределах своих территорий отзвуки Октябрьской революции в виде вооружённого выступления ростовского пролетариата и гарнизона с 9 по 15 декабря 1917 г. (с 26 ноября по 2 декабря по старому стилю) и разоружения украинским правительством ряда войсковых частей и рабочих организаций, стоявших на платформе Советской власти.

Контрреволюционная роль донского правительства, возглавляемого атаманом Калединым, была ясна и без этого. Оно открыто не признавало Советской власти, приглашая к себе свергнутое Временное правительство; на его территории открыто формировалась белая Добровольческая армия; наконец, из войсковых казачьих частей, стянутых на Дон под разными предлогами с фронта мировой войны и возвращавшихся на родину после заключения перемирия с германцами, донское правительство пыталось создать на границах области барьер против надвигающихся сил революции. Кроме того, донской атаман Каледин, опираясь на некоторые казачьи войсковые части, оказывавшие ему повиновение, вёл ожесточённую борьбу с рабочими Донецкого бассейна.

Политическая физиономия украинского правительства окончательно выявилась не сразу. К власти оно пришло, воспользовавшись результатами борьбы киевского пролетариата с войсками, поддерживавшими власть временного правительства в Киеве, начавшейся 9 декабря (27 ноября ст. стиля) 1917 г. Во время 4-дневной борьбы на улицах Киева украинское правительство Центральной рады и его вооружённые силы сохраняли нейтралитет и затем использовали успех киевского пролетариата, захватив в свои руки власть в Киеве и быстро распространив её на другие города Украины с попутным разоружением тех самых пролетарских организаций, которые обеспечили им победу в Киеве. Уже тогда правительство Центральной рады готовилось к борьбе с Советским правительством, причём тактика его строилась на следующих основных принципах: 1) укрепление национальной государственности; 2) предупреждение, а потом и подавление большевистских выступлений[254].

Результатами практического осуществления этой платформы были: попытки со стороны украинского правительства дезорганизовать существующий ещё фронт империалистической войны путём отзыва и самовольного перемещения украинизированных частей и разоружения на территории Украины прочих воинских частей, признавших Советскую власть. Вместе с тем украинское правительство заняло определённо враждебную позицию по отношению к Советскому правительству в его борьбе с Доном, отказывалось пропускать через свою территорию войска, предназначавшиеся для борьбы с Доном, и пропускало казачьи эшелоны, стремившиеся туда либо для демобилизации, либо для поддержки Каледина[255].

В области внешней политики правительство Центральной рады также заняло двусмысленную позицию. Не прерывая официальных переговоров с Советом Народных Комиссаров, оно, постепенно завязывая сношения с германской дипломатией, поддерживало дружеские отношения с французским консульством в Киеве, которое первое поспешило признать «Украинскую народную республику»[256].

В области внутренней политики правительство Центральной рады усилило национально-шовинистический уклон, что сразу оттолкнуло от него многие колеблющиеся мелкобуржуазные элементы, в то время как пролетариат Украины и её столицы Киева занял определённо враждебную позицию в отношении всех начинаний правительства Центральной рады[257].

Подобный образ действий вынудил Советское правительство предъявить ультиматум правительству рады 17 декабря (4 декабря ст. ст.) 1917 г., в котором требовалось прекращение поддержки контрреволюционных выступлений Каледина, оказание содействия и прекращение этих выступлений Советским правительством, прекращение дезорганизации фронта и разоружения войсковых частей, признающих Советскую власть.

Не давая прямого ответа на этот ультиматум, правительство рады в более усиленном темпе продолжало свою тактику разоружений.

Предъявление раде советского ультиматума совпало со съездом Советов Украины в Киеве. «Фракция большевиков покинула съезд, образовав в Харькове свой центр и разоружив в Харькове войска, поддерживавшие Центральную раду. 27 декабря (14 декабря ст. ст.) 1917 г. в Харькове образовалось Советское украинское правительство, и с этого момента стала неизбежной очевидность вооружённого столкновения между обоими правительствами; в этой борьбе рабочий класс Украины, придавленный режимом Центральной рады, проявил своё сочувственное отношение к Советской власти и поддержку её возможными для него способами: забастовками для поддержки наступающих советских войск, вносившими дезорганизацию в ряды войск украинского правительства»[258].

Кроме этих двух достаточно определившихся противников, ближайших к жизненным центрам революции, на востоке, в Оренбургской губернии и Уральской области, оформлялась новая враждебная Советской власти коалиция в виде уральского и оренбургского казачества, руководимого атаманом Дутовым, который начал угрожать Челябинску.

Казачья контрреволюция предполагала дальнейшую консолидацию своих сил в виде образования «юго-восточного союза»[259] в составе астраханского, донского, терского и кубанского казачьих войск. Это контрреволюционное объединение должно было быть противопоставлено Советской власти севера[260].

Силы казачьей и украинской контрреволюции, окрепнув, могли причинить большие экономические беды советскому центру, отрезая его от бакинской нефти, угля Донецкого бассейна, украинского и сибирского хлеба.

Поэтому экономические и политические предпосылки требовали от советской стратегии энергичных и быстрых действий.

По своему географическому положению и количеству, а также и состоянию вооружённых сил опаснейшим противником являлась донская контрреволюция; поэтому Дон был избран главным и ближайшим объектом действий, и против него началось сосредоточение советских войск.

План тов. Антонова-Овсеенко, назначенного главнокомандующим силами, действующими против южной контрреволюции, заключался в следующем:

1) Опираясь на революционных черноморских матросов, провести организацию Красной гвардии в Донецком бассейне.

2) С севера и из красной революционной Ставки (бывшая Ставка верховного главнокомандующего во время империалистической войны) двинуть против контрреволюционного юга сборные отряды, предварительно сосредоточив их в исходных пунктах: Гомеле, Брянске, Харькове, Воронеже.

3) II гвардейский корпус, особенно активно настроенный, двинуть из района Жмеринка — Бар, где он был расположен, на восток для сосредоточения в Донецком бассейне[261].

С начала декабря 1917 г. началось сосредоточение войск, назначенных в распоряжение тов. Антонова-Овсеенко. Собрать их удалось не все: многие части митинговали и не желали исполнять боевых приказов; иные заявили, что готовы сражаться против Дона, но не хотят драться с Украиной; такие случаи, например, наблюдались в 19-й колонне, сформированной Ставкой, почему пришлось прибегнуть к её реорганизации[262].

В 20-х числах декабря колонны, ликвидировав попутно в районе Белгорода несколько ударных батальонов, стремившихся из Могилёва проникнуть на Дон, начали сосредоточиваться следующим образом.

1) В направлении Гомель — Бахмач — отряд тов. Берзина общею численностью 1800 человек, при 4 батареях. 2) В направлении Орёл — Белгород — «северный летучий отряд» Сиверса общею численностью 1165 штыков, 97 сабель, 14 пулемётов, 6 орудий. 3) В Смоленске формировалась «вторая колонна» Соловьёва в составе 1100 штыков, 10 пулемётов и 2 орудий. 4) В Белгороде располагался не подчинённый Сиверсу отряд Ховрина в 300 человек. 5) В резерве имелись брянский и великолуцкий отряды силою в 300 штыков и 50 сабель, смоленская батарея и некоторые части XVII армейского корпуса. Кроме того, из Москвы в распоряжение тов. Антонова-Овсеенко двигался отряд Саблина общею численностью 1900 штыков, одна батарея и 8 пулемётов[263]. Наконец, к Царицыну подтягивалась советски настроенная 5-я Кубанская кавдивизия и в дальнейшем предвиделась присылка с фронта империалистической войны нескольких латышских полков.

Таким образом, основное ядро сил тов. Антонова-Овсеенко не превосходило первоначально 6–7 тысяч штыков и сабель, 30–40 орудий и нескольких десятков пулемётов. Это основное ядро было подвержено сильным изменениям в своём составе в силу разнородных причин; многие части ввиду их небоеспособности приходилось разоружать: так, в Купянске колонну Саблина, как пишет в своих воспоминаниях тов. Антонов-Овсеенко, постиг кризис: «Солдаты начали пьяный кутёж, разбежались; ему удалось с трудом удержать половину отряда, остальных пришлось разоружить»[264].

В состав этого основного ядра входили разнородные части; основанием его являлись части старой армии, выделенные с фронта и из тыловых запасных полков, отряды моряков и, наконец, отряды Красной гвардии; эти последние в отношении качественности были далеко не однородны: некоторые из них отличались большой революционной сознательностью и преданностью своему долгу и являлись сдерживающим элементом в различных колоннах и отрядах; некоторые же из них также приходилось разоружать и отправлять обратно[265].

Это основное ядро в процессе развития борьбы наращивалось силами местных формирований Красной гвардии и местными советски настроенными гарнизонами из состава старой армии и при своём дальнейшем продвижении могло рассчитывать на своё увеличение путём присоединения к нему сил из местных жизненных центров революции, которые были уже частично организованы. Так, Харьков дал 500 красногвардейцев; в Екатеринославе насчитывалось их 3000 человек, в Николаеве 840 красногвардейцем и большевистски настроенный 45-й пехотный запасной полк силою около 3000 штыков. Донецкий бассейн также мог значительно увеличить силы тов. Антонова-Овсеенко[266].

Это обстоятельство также являлось одной из предпосылок для наступательного характера красной стратегии; «отчаянно-смелое, бесповоротно-решительное наступление»[267] сулило ей в условиях данной обстановки не стратегическое изнурение, а, наоборот, возрастание её сил.

По количеству и численности организационных единиц силы контрреволюции нисколько не уступали, если не превосходили, тем силам, которыми располагал первоначально тов. Антонов-Овсеенко.

Главные силы Каледина сосредоточивались в районе Каменская — Глубокая — Миллерово — Лихая; в Ростове-на-Дону и Новочеркасске формировалась Добровольческая армия, но силы её не превосходили 2000 человек. Кроме того, отдельные казачьи отряды партизанского типа и несколько регулярных казачьих частей занимали горловомакеевский район Донбасса, вытеснив оттуда красногвардейские части.

Однако внутреннее состояние этих частей отражало тот процесс разложения сил контрреволюции, который в этот момент особенно остро переживала вся Донская область.

Если в некоторых станицах казаки и вооружились против большевиков, то зато некоторые казачьи части обнаруживали свои к ним симпатии.

Так, расположенная в усть-белокалитвенском горном районе 8-я казачья дивизия не допускала разгона местной солдатской организации; большинство фронтовых казаков было настроено большевистски: мобилизация, объявленная Калединым, не удалась[268]. Эти советские настроения на Дону ждали только небольшого внешнего воздействия, чтобы выявиться в полной мере.

Такова была общая обстановка, на основании которой советское командование в конце декабря 1917 г. окончательно оформило свой план действий; он сводился к следующему: 1) прервать все пути сообщения по железнодорожным магистралям между Украиной и Доном; 2) открыть сообщение с Донбассом в обход Северо-Донецкой железной дороги, действуя через Лозовую — Славянск; 3) установить связь между Харьковом и Воронежем через Купянск — Лиски; 4) наладить связь с Северным Кавказом, куда подтягивалась большевистски настроенная 39-я пехотная дивизия с Кавказского фронта[269].

Таким образом, в окончательном своём виде план предусматривал первоначально лишь образование заслонов и наблюдение в сторону Украины с сосредоточением всех усилий против Дона.

Во исполнение этого плана 30 декабря 1917 г. станция Лозовая была занята отрядом Егорова в составе 1360 человек при 3 орудиях и одном бронепоезде, причём занимавшие её украинские гайдамаки бежали без боя[270]. Этот успех побудил Егорова к дальнейшему наступлению, и на следующий день он занял г. Павлоград, причём занимавшие его гайдамаки сдались без боя[271]; таким путём начались занятие и советизация Украины, опираясь на местные революционные центры, в то время как оба правительства продолжали ещё вести между собой переговоры.

Тем временем на Донском фронте колонна Сиверса медленно продвигалась от Харькова к Донецкому бассейну, разоружая попутно мелкие украинские гарнизоны, и 4 января 1918 г. соединилась с рудничными красногвардейцами.

К 7 января 1918 г. отряды Антонова-Овсеенко, заслоняясь со стороны Украины по фронту Ворожба — Люботин — Павлоград — Синельниково, главными своими силами занимали Донецкий бассейн; со стороны Воронежа на Миллерово — Новочеркасск наступала сформированная в Воронеже и подчинённая Антонову-Овсеенко колонна Петрова силою в 3000 штыков при 40 пулемётах и 12 орудиях: её головные части достигали ст. Чертково.

8 января тов. Антонов-Овсеенко решает ликвидировать главные силы Каледина ударом своих главных сил со стороны Донбасса, для чего колонна Саблина должна от Луганска развивать наступление на станцию Лихая; колонна Сиверса, обеспечивая её с юга, должна двигаться на станцию Зверево, имея в виду в дальнейшем поворот на Миллерово. Наконец, Петров должен продолжать дальнейшее наступление на Миллерово с севера[272].

Однако здесь в боевых операциях произошла некоторая заминка, характерная для начального периода гражданской войны: войсковые части обеих сторон самовольно начали заключать перемирие друг с другом. Колонна Петрова завязала переговоры с казаками у Черткова; в свою очередь казаки, потеснённые красногвардейцами из колонны Сиверса к югу от Юзовки, просили их о перемирии. Отряд Саблина был ещё слишком слаб, чтобы немедленно перейти в наступление, и, таким образом, активные действия начал только один отряд Сиверса, который, увлекаясь преследованием казаков, двигался не на восток, как ему было указано, а начал снижаться к югу. Прибывшие с фронта мировой войны подкрепления были направлены к нему; они оказались настолько небоеспособными, что два полка из них пришлось разоружить ещё в Орле и Курске[273]. Продвинувшись ещё дальше до ст. Иловайской, Сиверс окончательно остановился, когда ещё два полка из его отряда отказались повиноваться; и их пришлось разоружить и отправить в тыл. По этому поводу Сиверс доносил: «Все уезжают из-за самых жалких побуждений, предавая интересы свободы»[274].

Воспользовавшись разрывом между колоннами Саблина и Сиверса и приостановкой последнего, белые коротким ударом на Дебальцево заставили несколько осадить назад обе колонны и временно приостановиться, что дало белым некоторую отсрочку решения, но не изменило его.

Наступление советских войск с севера развязало те внутренние движущие силы революции, которые неоднократно и раньше стремились проявить себя на Дону и на Украине, но не могли этого сделать в силу общих условий обстановки, почему вынуждены были начать свои организацию и сосредоточение на периферии и в ближайшем соседстве этих областей: украинцы в Харькове, а донцы в Воронеже, где они образовали донской ревком.

Донскому ревкому удалось организовать четыре съезда, на которых присутствовали представители не только всех поддерживающих революцию, но и колеблющихся элементов. Последний из этих съездов происходил 23 января 1918 г. уже на территории Донской области, в станице Каменской. На нём присутствовали представители 21 полка, 5 батарей и 2 запасных полков калединского фронта. Постановления его имели принципиальное значение: съезд объявил атамана Каледина лишённым власти и избрал донской ревком с Подтелковым и Кривошлыковым во главе и, при помощи перешедших на его сторону войсковых частей Каледина, захватил станции Лихую и Зверево. Однако, желая выиграть время до прибытия советских войсковых частей из центра, новый ревком не прерывал переговоров с Калединым, пользуясь их затяжкой для углубления агитационной работы[275]. Но вновь избранный ревком отражал настроения главным образом середняцкого казачества, почему его члены весьма недружелюбно отнеслись к притязаниям иногородних на общий раздел донской земли и совсем не собирались кончать с общеказачьими привилегиями; в плоскости военной политики ревкома это отношение к иногородним выразилось в том, что ревком не принял никаких мер к организации вооружённых сил деревни и рудников и даже уклонился от их содействия[276].

Нерешительность политики и тактики донского ревкома привела к тому, что в его распоряжении остались те же самые разложившиеся части калединского фронта, которые, вообще говоря, не желали ни с кем воевать. Поэтому Каледин уже 28 января переменил свою тактику в отношении к ревкому.

Партизанский отряд Чернецова при пассивном отношении тех самых фронтовых частей, которые только что вынесли резолюцию о свержении Каледина, выгнал донской ревком с захваченных им станций Зверево и Лихая и принудил его искать убежище на станции Миллерово, вблизи советских частей.

Иначе развернулись в это же время события в той части Украины, которая являлась ближайшей к району расположения советских частей.

Эта близость вызвала ряд местных взрывов изнутри, свергнувших власть Центральной рады в ряде крупных промышленных и портовых центров Украины. Эти взрывы, кроме пространственного расширения революции, упростили в дальнейшем задачи советской стратегии в конечном акте её борьбы с украинской радой.

28 декабря 1917 г. произошло восстание пролетариата Екатеринослава, который был поддержан подоспевшими со станции Синельниково красногвардейцами из отряда тов. Егорова; бой за Екатеринослав обошёлся красным всего в 10 человек убитых и 20 раненых. Ещё 10 декабря в Харькове советское командование обезоружило 2-й украинский полк, который до сего времени благополучно пребывал в тылу красного фронта, занимая колеблющуюся нейтральную позицию. 12 января восстанием рабочих был занят изнутри Мариуполь. Отряду Егорова было приказано от Екатеринослава повернуть на юг, утвердить Советскую власть в Александровске, установить связь с Крымом и сосредоточить силы для действий в направлении Мариуполь — Таганрог — Ростов[277], что и было выполнено 15 января.

18 января после упорного боя в течение нескольких дней со сторонниками Центральной рады одесский пролетариат, при содействии красного черноморского флота, захватил власть в свои руки[278].

Вместе с тем советским командованием принимались меры к осложнению положения сил контрреволюции на Украине и с другой стороны.

II гвардейскому корпусу было предложено продвинуться к ст. Знаменка. Комитету Румынского фронта предлагалось действовать в связи с 7-й и 8-й армиями Юго-Западного фронта, не пропуская с фронта казачьи эшелоны.

Таким образом, когда на Донском фронте установилось временное затишье, нарастание революционного процесса на Украине привлекло к ней внимание советской стратегии, и зрелость этого процесса позволила почти одновременно начать операции по ликвидации последних оплотов контрреволюции на Дону и на Украине.

Действительно, уже с 19 января колонны Сиверса и Саблина возобновили своё наступление, автоматически занимая районы, покидаемые казачьими частями, стремившимися к Новочеркасску; перелом в настроениях казачества сказывался по всей линии калединского фронта[279]. Таким образом, красному командованию оставалось только продолжать в отношении Дона выполнение своего первоначального плана, причём в окончательной ликвидации донской контрреволюции должны были принять участие также силы красных из района Царицына, наступая на Чир и далее на станцию Лихую, а 39-й пехотной дивизии было приказано наступать к Батайску[280].

В эти же дни в Крыму красными моряками черноморского флота была в несколько дней ликвидирована попытка местных контрреволюционеров, опиравшихся на татарские части, прибывшие с фронта мировой войны, удержать власть в своих руках[281].

Пока власть рады ликвидировалась на юге и востоке Украины естественным ходом революционного процесса, углублявшимся в силу одного лишь приближения советских войск, внимание и часть сил украинского правительства были обращены в другую сторону. Оно продолжало свою борьбу с советизированными частями старой армии Юго-Западного фронта, революционные органы которых, во исполнение полученных свыше директив, стремились расширить сферу своего влияния к востоку от линии фронта и таким образом приблизиться к жизненному центру украинской контрреволюции — Киеву.

Здесь наступательная инициатива находилась в руках правительства рады. Пользуясь тем, что старый фронт фактически расползался по всем швам, оно не без успеха вело борьбу с армейскими военно-революционными комитетами, причём ему удалось даже арестовать ревком «особой» армии. II гвардейский корпус сделал слабую попытку овладеть Жмеринкой и Винницей, но она окончилась неудачей, и гайдамаки успели разоружить батальон гвардии Волынского полка, посланный в Винницу. Вместе с тем рада отказалась предоставить эшелоны для отправки этого корпуса на Дон.

Попытки революционной ставки сосредоточить крупные силы с фронта в Брянске, Новозыбкове и Колинковичах также окончились ничем, так как большинство прибывших полков отказалось от активных действий, и пришлось приступить к формированию революционных отрядов. Эти отряды в количестве 3000 солдат, 400 матросов и 12 орудий приняли участие в операциях против рады, действуя от Гомеля в направлении на Бахмач.

На фронте империалистической войны обстановка складывалась таким образом, что рассчитывать на его содействие в операциях против контрреволюционного украинского правительства особенно не приходилось, и самое большее, на что можно было рассчитывать, это на отвлечение на запад внимания Центральной рады[282].

Вопреки своему первоначальному плану, тов. Антонов-Овсеенко решил ускорить начало решительных операций против Центральной рады; в этом случае им руководили соображения не только внутренней, но и внешней политики. В это время происходили уже переговоры с немцами о заключении мира в Бресте, и «самым главным для советского командования представлялось не дать Центральной раде сорвать мирные переговоры, начавшиеся с немцами… было необходимо военной рукой поддержать дело украинской бедноты, упрочить Советское правительство на Украине, в руки которого и должно перейти ведение, в тесном союзе с Советской Россией, мирных переговоров с немцами»[283].

Военными предпосылками этого решения были какие-то приготовления украинских войск к наступлению в Полтаве и такое же разложение в их рядах, которое наблюдалось и в войсках противника на Донском фронте; об этом свидетельствовал факт проникновения «отряда особого назначения» доктора Знаменского, в составе всего 200 человек прибывшего по собственной инициативе непосредственно из Москвы, на станцию Ворожба и беспрепятственного его там пребывания.

Начало решительного наступления на Украину было намечено 18 января, причём революционной Ставке предложено направить все боеспособные части с Румынского и Юго-Западного фронтов на Киев и развить наступление от Гомеля к Бахмачу и Курску. Приняты меры к усилению отряда Знаменского у Ворожбы придачей ему 1000 штыков красной гвардии и батареи. Главный удар решено было направить от Харькова на Полтаву, возложив осуществление его на начальника штаба тов. Антонова-Овсеенко — Муравьёва, которому для этой цели давался бронированный поезд и 500 человек червонных казаков и красногвардейцев. Егоров со своим отрядом в 1200 человек и бронепоездом одновременно с Муравьёвым должен был наступать из Лозовой. Обе колонны следовали в эшелонах[284].

Наступление колонн Знаменского, Муравьёва и Егорова начало развиваться успешно; г. Глухов занят был после небольшого сопротивления; не встречая никакого сопротивления на своём пути, Муравьёв подошёл к Полтаве и 19 января занял её, потеряв всего 1 человека убитым; 20 января туда же вступила колонна Егорова, разоружив в Константииограде батальон гайдамаков[285]. Не встречая никакого сопротивления, Муравьёв продолжал расширять свой успех, разоружая не желавшие ни с кем драться украинские гарнизоны. 24 января он занял своими частями Ромодан и Кременчуг, затем Лубны и после незначительного боя ст. Гребенка.

От Гомеля на Бахмач и далее на Киев наступала 1-я Минская революционная армия, составленная из частей старой армии, снятых с разных фронтов по распоряжению революционного Полевого штаба при Ставке, под общим руководством тов. Берзина и Вацетиса. Эта армия 28 января завязала бой за станцию Круты и 30 января овладела этой станцией. Таким образом, дорога на Киев была открыта. Однако в дальнейшем значительным препятствием на путях к Киеву явилась порча железнодорожного полотна и мостов, произведённая отступавшими гайдамаками.

В тылу армии Берзина в районе Конотона, занятого 28 января рославльским отрядом и местными рабочими, собралось несколько отрядов, часть которых должна была отправиться на Дон. Эти отряды образовали революционную армию Кудинского, которой была дана задача двинуться через Черкассы — Бобринскую — Цветково и Фастов, «дабы объединиться со всеми революционными войсками на правом берегу Днепра и ударить на Киев с запада». Однако этой задачи армии Кудинского не пришлось выполнять, так как она в большей своей части была отправлена на Дон.

Как и в прочих крупных центрах Украины, приближение революционных войск к Киеву вызвало в городе взрыв внутренних революционных сил; этот взрыв был ускорен опубликованием радой в начало января своего 4-го универсала, который провозглашал отделение Украины от России и явно обнаруживал стремление заключить сепаратный мир с немцами. Этот универсал отколол Центральную раду от всего городского и крестьянского населения; за нею осталась поддержка лишь городской украинской интеллигенции и мещанства, опираясь на которые рада стремилась раздавить пролетариат, приступив к увольнению рабочих киевского Арсенала, являвшихся идейным оплотом пролетарской революции в Киеве. 18 января восстали рабочие киевского Арсенала и некоторые воинские части. После нескольких дней упорной борьбы восстание в Киеве было подавлено правительством Центральной рады ещё до подхода войск Муравьёва, который встретил некоторое сопротивление на реке Трубеж; здесь его войска вошли в соприкосновение с частями чехословацкого корпуса, которые заявили им о своём нейтралитете.

Для обороны своего жизненного центра, Киева, Украинская рада на бумаге располагала 20 тысячами войска, но вполне надёжными из них являлись 1200 человек «вильного казацтва» — иррегулярных формирований из мелкобуржуазного и интеллигентского элемента и два гайдамацких полка «красных гайдамаков» из солдат-фронтовиков, враждебно настроенных в отношении большевиков, и «чёрных гайдамаков», состоявших преимущественно из юнкеров украинизированных военных училищ. Прочие войска Украинской рады колебались или заявляли о своём нейтралитете, а полки Богунский и Шевченковский в большей своей части действовали против рады[286].

Эти верные Украинской раде войска в боях за Киев оказали более серьёзное сопротивление войскам Муравьёва, и он был взят после ожесточённой бомбардировки 27 января, причём накануне правительство и рада покинули город и удалились в Житомир. Последнему весьма способствовало движение от станции Колинковичи отряда в составе бригады пехоты с конницей и артиллерией под командой тов. Глушко, члена революционного Полевого штаба при Ставке[287]. Заняв Киев, Муравьёв начал преследование остатков войск рады в направлении на Житомир, и только 12 февраля ему удалось наконец вступить в связь со II гвардейским корпусом.

Пока развивались столь ускоренным темпом боевые операции на Украине, благодаря той усиленной работе внутренних движущих сил революции, которые изнутри подтачивали войсковые организмы украинских войск и разрушали их боеспособность, продвижение красных советских войск к политическому центру Донской области совершалось значительно медленнее в силу того, что в последней стадии борьбы за Дон приняли активное участие части Добровольческой армии, заменившие на воронежском и харьковском направлениях совершенно уже разлагавшиеся казачьи части. Колонна Саблина, ослабленная выделением части своих сил на помощь Сиверсу, наступление которого в таганрогском направлении обещало развиться благоприятно, двигаясь на помощь силам донского ревкома, которых теснили калединцы, 31 января захватила было станцию Лихую, но на следующий день получила сильный контрудар от добровольческих частей и отошла с значительными потерями, покинув также и станцию Зверево. Наступающая на Таганрог колонна Сиверса около этого же времени тоже потерпела неудачу в столкновении с добровольческими частями и отошла к ст. Амвросиевна. Положение её, однако, было облегчено революционным взрывом в тылу у белых в Таганроге, где рабочие Балтийского завода в количестве 5000 человек подняли восстание, захватили город и принудили белогвардейский гарнизон с большими потерями отойти на Ростов. Однако наступление обеих колонн рисковало в дальнейшем ещё более замедлиться, но в это время новая волна подкреплений в составе нескольких полков и батарей старой армии, прибывших с Северного фронта, и революционных отрядов из армии Кудинского подтолкнула обе колонны вперёд. Сиверс возобновил своё наступление 3 февраля, будучи усилен большею частью вновь прибывших подкреплений и мощным бронепоездом с морскими орудиями.

Преодолевая сопротивление корниловцев почти на каждой станции, Сиверс 8 февраля установил связь с революционным Таганрогом. Тем временем калединские части вперемешку с отрядиками Добровольческой армии, нанеся удар колонне Саблина у Лихой, устремились на преследование сил донревкома, которые у станции Глубокой соединились с подходившей от Воронежа колонной Петрова; белым казакам удалось овладеть этой станцией, но затем они были наголову разбиты соединёнными силами красных и рассеялись. Саблин, усиленный подошедшим к нему отрядом черноморских моряков в 400 человек при 4 орудиях и революционными отрядами из армии Кудинского, в свою очередь перешёл в наступление и 8 февраля вновь занял станции Зверево и Лихую; одновременно происходило успешное разоружение казачьих эшелонов, тянувшихся со стороны Украины и Румынии по южным железнодорожным магистралям к Дону. Наконец, обнаружилось содействие революционных сил со стороны Царицына и Кавказа. В Царицыне образовался штаб Юго-Восточной революционной армии, командующим которой был избран хорунжий Автономов; этот штаб приступил к сосредоточению сил 39-й пехотной дивизии у станции Тихорецкой. Однако операции этой дивизии должны были захватить и направление на Екатеринодар — местопребывание контрреволюционного кубанского правительства, которое уже дважды разбило местные революционные отряды, пытавшиеся наступать на Екатеринодар со стороны Новороссийска.

Командование Юго-Восточной армии ставило себе целью отрезать Екатеринодар от Ростова и не позже 14 февраля захватить Батайск. Со стороны Царицына оно придвинуло революционные отряды на станцию Чир и овладело ею; все эти операции происходили без участия 5-й Кубанской казачьей дивизии, которая, не задерживаясь в Царицыне, проследовала на Кубань, где и рассеялась.

К 10 февраля сопротивление добровольческих частей и мелких каледииских отрядов было окончательно надломлено, но тем не менее обе колонны чрезвычайно медленно продолжали своё продвижение на Новочеркасск и Ростов как вследствие порчи путей противником, так и опасаясь за свой тыл. Только 16 февраля колонна Саблина подошла к окрестностям Новочеркасска, где в это время царила уже паника и застрелился донской атаман Каледин. На таганрогском направлении добровольцы ещё задерживали продвижение Сиверса, нанося ему иногда короткие контрудары. 13 февраля Сиверс подходил уже к Ростову, в то же время части 39-й пехотной дивизии заняли Батайск. Однако самый Ростов был занят Сиверсом после боя с добровольцами на его окраинах только 23 февраля. Колонна Саблина ещё более запоздала с занятием Новочеркасска, так как она выжидала результатов обходного движения казачьей бригады донского ревкома, которая охватывала Новочеркасск с востока и вошла в него 25 февраля, разогнав заседавший ещё там малый войсковой круг.

Части Добровольческой армии и 1500 казаков генерала Попова ускользнули из кольца советских войск и через станцию Аксай направились в Сальские степи и на Кубань; они явились тем ядром, вокруг которого впоследствии наросли вновь силы контрреволюции.

Вне причинной связи с описанными операциями, но не без косвенного на них влияния из-за необходимости выделить для его ликвидации часть сил, предназначавшихся для действий против южной контрреволюции, стояло контрреволюционное выступление 1-го польского корпуса в Белоруссии, совпавшее во времени с началом решительных операции против Дона и Украины. Этот корпус развился из тех польских частей, формирование которых было допущено и поощрялось Временным правительством при материальной поддержке крупной польской буржуазии, видевшей в них будущих защитников её интересов. Во время выступления Корнилова выявилась уже контрреволюционная физиономия верхушки корпуса, когда его командир, генерал Довбор-Мусницкий, двинул свои части к Могилёву на защиту Корнилова.

После Октябрьской революции на корпус возлагали свои надежды и русские контрреволюционеры, усиленно приглашая его на Дон, но этому воспротивились военные миссии держав Антанты, рассчитывая использовать его для образования нового противогерманского фронта из национальных частей. Тем временем корпус продолжал усиленно формироваться и к концу декабря 1917 г достигал численности 12 пехотных и 3 кавалерийских полков. Командование корпуса недвусмысленно проявляло свою враждебность к Советской власти. Оно отказалось подчиниться приказу о демократизации армии и в пределах своего расположения защищало интересы помещиков в ущерб интересам крестьян; однако до открытого разрыва дело ещё не доходило, и командование корпусом согласилось выдвинуть свои части на брест-литовское направление для подкрепления позиции наших уполномоченных на проходивших в Бресте мирных переговорах, во исполнение чего корпус начал передвигаться в район Бобруйск — Рогачев — Жлобин. Но в это время были обнаружены тайные сношения генерала Довбор-Мусницкого и Алексеева, и революционная Ставка приказала корпусу демобилизоваться. Довбор-Мусницкий отказался подчиниться этому требованию и был объявлен вне закона. Тогда он выступил открыто против Советской власти, воспользовавшись сосредоточением своих дивизий в районе Рогачев — Бобруйск — Жлобин, в то время как 3-я его дивизия походным порядком следовала из Ельни на Рогачев. В конце января Довбор-Мусницкий одной из этих дивизий перехватил пути подвоза к Западному фронту со стороны Украины и станции Жлобин, а другую дивизию двинул от Рогачева на Могилёв против революционной Ставки. Бои за Жлобин окончились успешно для революционных войск, так как 2-я польская дивизия дралась без артиллерии, которая была ещё ранее, во время следования в эшелонах к месту сосредоточения, захвачена красными, и поляки вынуждены были начать отступать на Бобруйск. Наступление польской дивизии от Рогачева начало было развиваться успешно, но навстречу ей были брошены значительные силы в составе наиболее сохранившихся фронтовых частей и балтийских моряков, которые после ряда столкновении оттеснили её к самому Рогачеву и 13 февраля ночной атакой овладели этим городом. Из-за малой согласованности в действиях между рогачевской и жлобинской группами красных и поздней организации ими преследования 3-я польская дивизия проскользнула между ними и присоединилась к своим главным силам. Однако красные войска уже приближались к Бобруйску, когда начавшееся наступление немцев избавило корпус Довбор-Мусницкого от окончательного разгрома. Он поспешил заключить с немцами капитуляцию на условиях сохранения своего корпуса, но через некоторое время его корпус был всё-таки разоружён немцами.

Прежде чем подвести итоги тому начальному периоду гражданской войны, главнейшие операции которого мы только что описали, нам следует в двух словах остановиться на характеристике положения в Оренбургской губернии и Уральской области, поскольку элементы повстанчества, образовавшие первоначально мелкие бродячие отряды в этих областях, явились, в сущности, первыми зародышами будущего Восточного фронта.

Советская власть в Оренбурге путём внутреннего переворота была свергнута в середине декабря 1917 г. В городе образовался коалиционный «комитет спасения родины и революции», в который вошли представители всех партий, за исключением большевиков и анархистов. Командующим войсками этого комитета явился выборный оренбургский атаман Дутов. Первоначально этот комитет располагал ничтожными силами, так как оренбургское казачество пассивно относилось к обеим сторонам. Поэтому небольшие советские силы из местных формирований, начав в половине января 1918 г. наступление от Бузулука на Оренбург, при одновременном наступлении на него со стороны Ташкента местных революционных отрядов, 31 января 1918 г. выгнали белых из Оренбурга, причём часть их (около 300 человек вместе с Дутовым) бежала в Верхнеуральск, а часть, в количестве 600 человек, отошла на Уральск.

В военном отношении эти отряды не представляли из себя никакого значения; огромные просторы театров пришли им на помощь, сохранив их от гибели; их значение как возбудителей контрреволюционного движения выявилось позднее, когда в настроениях казачества произошёл перелом против Советской власти и в начале марта 1918 г. оренбургские и уральские степи покрылись мелкими партизанскими отрядами, и в этих степях началась длительная полупартизанская, полурегулярная война с переменными успехами для обеих сторон.

Удалённость обеих областей от жизненных советских центров, пространства и малая культурность театров обусловили длительность этой борьбы и затянули её до момента возникновения Восточного фронта гражданской войны, когда в связи с ним они получили определённое значение для советской стратегии[288].

Падение политических центров Украины и Дона ознаменовало собою благополучное завершение октябрьского периода гражданской войны.

События на Украине и на Дону находились в прямой причинной зависимости от октябрьских дней в Петрограде и Москве и явились лишь развитием и углублением революционного процесса от центра к периферии. Из самого хода операций видно, какую огромную работу произвели внутренние движущие силы революции и насколько её результаты облегчили задачи революционной стратегии. Основной задачей этой последней в указанный период являлись не столько самостоятельные стратегические концепции, сколько помощь этим внутренним движущим силам в работе, их проявления и чуткость в уловлении биения революционного пульса. То и другое требовало от стратегии гибкости и умения примениться к вновь слагающейся обстановке, не стесняясь жёсткими рамками заранее составленных планов, и советское командование в обстановке не столько войны, сколько победоносно развивающегося восстания чётко провело в своих действиях завет Маркса об отчаянно смелом, бесповоротно решительном наступлении как основном правиле военного искусства в такой именно период гражданской войны.

Это правило и должно явиться критерием в оценке действий советской стратегии за описываемый период времени, и, как мы видели, результаты её работы, несмотря на некоторую заминку на Дону, были весьма значительны: в течение 2-х месяцев Октябрьская революция распространила сферу своего влияния на всю территорию Дона и Украины.

Успешное завершение процесса распространения Октябрьской революции в пределах РСФСР привело её к первому столкновению с внешними силами контрреволюции, которыми на этот раз явились буржуазное румынское правительство и его армия.

Предпосылкой для этого конфликта явилась контрреволюционная работа высшего русского командования Румынского фронта мировой войны в лице генерала Щербачева и его штаба.

Являясь упорными противниками Советской власти, они широко пользовались услугами румын для борьбы с большевистскими настроениями и советизирующимися русскими частями на Румынском фронте. Попытки некоторых войсковых организаций на Румынском фронте взять власть в свои руки закончились неудачно, и в январе 1918 г. начался беспорядочный исход из Румынии русских частей, не желавших долее выносить режим Щербачева и румын; только немногим из них в организованном виде удалось пробраться на территорию Бессарабии или Украины. Использовав изменническую политику генерала Щербачева, вызывавшую полное расслоение и дезорганизацию в русских армиях Румынского фронта, румыны захватили Бессарабию, инсценировав якобы «добровольное» её присоединение к Румынии, и жестоко начали расправляться с местными советскими организациями, водворяя всюду власть помещиков и буржуазии.

Официальный разрыв между РСФСР и Румынией последовал 26 января 1918 г., когда Совнарком выслал из пределов республики румынское посольство, конфисковал эвакуированный в Россию румынский золотой фонд впредь до возможности непосредственно передать его в руки самого румынского народа и объявил генерала Щербачева врагом народа, поставив его вне закона.

Пока происходили эти события в плоскости международных отношений и румынские войска, оккупируя Бессарабию, медленно приближались к Днестру, молодая Советская власть Одессы оформилась в виде Одесской Советской республики и приступила к формированию своих вооружённых сил, так как продвижение румынских войск к Днестру начинало угрожать и Одессе. Этим делом занялось несколько параллельных организации, и в самом городе Одессе формирования подвигались слабо.

Более надёжным ядром явились отдельные воинские части 4-й и 6-й русских армий, прорвавшиеся из Румынии и осевшие сначала в районе Кишинёва, а потом, под натиском румын, отошедшие к Бендерам и затем к Тирасполю. Эти части решили сорганизоваться и в половине февраля 1918 г. образовали Особую армию с выборным командованием.

Вместе с одесскими формированиями и Особой армией общая численность войск Одесской республики не превосходила 5–6 тысяч человек, в том числе 1200 сабель и 1500 штыков. Но ещё до окончательной организации всех этих сил румыны в начале февраля подошли к линии Днестра и начали делать попытки переправиться на его левый берег.

Несколько таких попыток было успешно отражено советскими частями, главным образом из числа выбравшихся с Румынского фронта.

В некоторых случаях, преследуя противника, наши части сами переходили на правый берег Днестра и продержались несколько дней в Бендерах.

Тот же параллелизм, который существовал в деле организации вооружённых сил Одесской республики, существовал и в отношении власти, поскольку в Одессе существовала и действовала ещё фронтовая организация, известная под именем Румчерода (исполнительный комитет Советов румынского фронта, черноморского флота и Одесской области). Румчерод завязал переговоры с румынами, опасаясь нового наступления их на Одессу, для чего обратился с просьбой к консулам иностранных держав в Одессе организовать смешанную комиссию «для урегулирования русско-румынских взаимоотношений». Румыны в свою очередь, напуганные первым серьёзным отпором, полученным на Днестре, охотно пошли на это соглашение, и 8 февраля между сторонами было подписано предварительное перемирие до выяснения результатов переговоров делегации Румчерода с румынским правительством в Яссах. Видную роль в посылке этой делегации сыграло меньшевистское крыло Румчерода. Пользуясь этими переговорами, румыны спешили жестокими карательными мерами подавить революционное крестьянское движение в Бессарабии.

Победоносное продвижение советских войск по Украине и образование в Одессе верховной коллегии по борьбе с румынской и бессарабской контрреволюцией, в руках которой Совнарком РСФСР сосредоточил все вопросы внешней политики Одесского района и деятельным членом которой явился только что прибывший в Одессу тов. Раковский, изменили обстановку в пользу советской делегации. 15 февраля переговоры с румынами были прерваны, и им был поставлен ультиматум о немедленной эвакуации из Бессарабии румынских войск, о выдаче всего захваченного румынами русского военного имущества, о разгоне русских и прочих национальных контрреволюционных отрядов, о выдаче генерала Щербачева, о наказании виновников убийств и расстрелов русских матросов и солдат.

16 февраля обе стороны возобновили военные действия. Попытки красной черноморско-дунайской флотилии форсировать устье Дуная у Вилково окончились неудачей. Так же неудачна была попытка красных частей вновь овладеть Бендерами; зато румыны, в свою очередь, потерпели неудачу в своих попытках форсировать Днестр у села Троицкого, причём видную роль в этом бою сыграли местные крестьяне, вооружившиеся, чтобы не пропустить румын.

Такова была обстановка на румынско-советском фронте, когда явилось возможным усилить войска этого фронта переброской с киевского направления армий Муравьёва. Силы его значительно уменьшились после падения Киева, так как 2-я армия Берзина, состоявшая из фронтовых частей старой армии, почти полностью демобилизовалась, а армия Егорова понесла сильные потери в боях под Киевом; всего Муравьёв располагал не более как 3–4 тысячами бойцов, почему его «армии» в нескольких эшелонах в течение суток переехали из Киева в Одессу, и 19 февраля Муравьёв вступил «в главное командование над революционными войсками, действующими против Румынии», решив наступать на Яссы по трём направлениям: от Могилёва-Подольского, от Рыбницы и от Бендер. Поскольку и противник двигался на Рыбницу с целью в этом месте форсировать Днестр, под Рыбницей произошло несколько столкновений встречного характера, в одном из которых участвовала только что прибывшая армия Егорова, нанёсшая румынам чувствительный урон и захватившая у них около 2 десятков орудий.

Поражение под Рыбницей сильно подействовало на психику румынского правительства и командования: они при содействии иностранного дипломатического корпуса в Яссах и английского полковника Бойля добивались возобновления мирных переговоров, на что «верховная коллегия» согласилась 24 февраля, поставив румынам определённые жёсткие условия, заключающиеся в требованиях эвакуации из Бессарабии румынской оккупационной армии с оставлением в Бессарабии только 10.000 человек румынских войск для охраны румынских складов и путей железнодорожного сообщения, в отказе румынского военного командования от всякого вмешательства во внутреннюю и политическую жизнь Бессарабии; далее предусматривался вопрос об образовании смешанной международной комиссии для разрешения всех спорных вопросов между русскими и румынами и, наконец, в «случае военных параллельных действий против центральных держав и их союзников» предусматривалось установление непосредственного контакта между высшим военным командованием русской советской армии и румынским командованием.

Румынское правительство в лице председателя совета министров генерала Авереску согласилось на эти условия, за исключением немедленной эвакуации Бендер, и 8 марта 1918 г. был подписан «протокол ликвидации русско-румынского конфликта», сохраняющий до сих пор своё актуальное историческое значение, почему мы и приводим его здесь полностью:

24 февраля 1918 г. этот протокол был подписан председателем совета министров Румынии и министром иностранных дел генералом Авереску.

12 марта в одесских газетах было сообщено о заключении мира между Россией и Румынией, и тогда же советским войскам было приказано прекратить враждебные действия против Румынии.

Благодаря предыдущим успехам советской стратегии советская дипломатия одержала моральную и дипломатическую победу над румынским буржуазным правительством, заставив его считаться с Советской властью как с фактором международного значения.

Совершенно объективные причины помешали Советской власти использовать все результаты мирного договора с Румынией. Этими объективными причинами явились: срыв брестских переговоров и последовавшее вторжение австро-германских армий в пределы РСФСР, открывшее новую страницу в истории гражданской войны и России и повлёкшее за собою видоизменение форм ведения этой войны.

Это же обстоятельство позволило румынам уклониться от выполнения подписанных ими всенародно обязательств очистить Бессарабию в двухмесячный срок, что они продолжают делать и до сих пор[289].

Как известно, военные действия на русском фронте империалистической войны прекратились ещё осенью 1917 г. и 22 ноября в Брест-Литовске начались мирные переговоры между воюющими сторонами, причём в это же время было заключено перемирие. Руководитель германской военной политики Людендорф приложил все усилия к срыву мирных переговоров в Брест-Литовске тотчас по подписании правительством Центральной рады сепаратного мира с немцами, что случилось через 2 недели после падения Киева, 9 февраля 1918 г. Подписание этого мира давало возможность центральным державам использовать Украину как обширный экономический базис для дальнейшего продолжения мировой войны.

Действительно, Украина за признание своей самостоятельности и за прирезанный от Польши участок Холмщины ставилась в полную экономическую зависимость от Германии, причём в целях оказания «взаимной экономической помощи» австро-германские войска должны были оккупировать Украину[290].

Создав себе юридическое обоснование для вторжения в пределы Украины, немцы 18 февраля 1918 г. прервали мирные переговоры[291] и перешли в наступление на всём фронте от Балтийского до Чёрного моря.

Наступая в пределы Великороссии и Белоруссии, немцы, нигде не встречая сопротивления к этому времени уже совершенно разложившейся старой армии, легко достигли линии Нарва — Псков — Полоцк — Орша — Могилёв.

Наступление германцев вынудило Советское правительство на подписание мира, и 3 марта 1918 г. он был наконец подписан.

Согласно условиям мирного договора, Советская Россия обязывалась демобилизовать все свои сухопутные и морские силы, отказывалась от Польши, Литвы и Курляндии, судьба которых должна была быть определена центральными державами позднее; Латвия и Эстония подлежали оккупации германскими войсками, равно как и та часть русской территории, которая была захвачена немцами во время их последнего наступления, впредь до заключения общего мира. Наконец, Советская Россия обязывалась признать полную независимость Украины и Финляндии, а также передачу Батума и Карса Турции[292].

Эти статьи мирного договора имели прямое отношение к последующим событиям гражданской войны в России. Проникновение германских войск в Финляндию под предлогом обеспечения там порядка создавало угрозу Мурманской железной дороге, проходившей вблизи финляндской границы, и Мурманску с его обширными складами военных припасов и снаряжения, созданными там во время мировой войны. Опасение за целость этих складов явилось одним из мотивов высадки десантов Антанты на мурманском побережье весною 1918 г., что повлекло за собою образование нового фронта гражданской войны.

Оккупация Украины привела к вооружённому столкновению советских войск, действовавших в пределах Украины, с силами оккупантов и дала передышку разбитым в первых боях силам южной контрреволюции, которой она и воспользовалась для организации и укрепления своих сил.

Однако не только соображения экономического и политического порядка побудили германцев двинуть в пределы Украины значительную часть сил своего Восточного фронта.

Создавая сильные группировки своих сил на Украине и в Финляндии, т.е. на крайних флангах бывшего Восточного фронта, при сравнительно слабом и растянутом центре, германцы таким образом обеспечивали себя при всяких обстоятельствах от возможности возрождения нового Восточного фронта, на что, как мы уже указывали, в течение некоторого времени не переставали надеяться державы Антанты.

Те блестящие успехи, которые в предшествующих операциях были достигнуты советской стратегией на Украине, зависели не столько от количества её вооружённых сил, сколько от работы внутренних движущих сил революции на Украине. При сопоставлении же сил двух противников в условии, что в вооружённых массах противной стороны эта работа ещё не выявилась достаточно, численное соотношение выступало на первый план, и это численное соотношение, помноженное на качество подготовки и техническое оборудование, являлось главной причиной, определявшей успех или неуспех предстоящего столкновения, вне зависимости от тех или иных планов или оперативных ходов командования.

В этом отношении положение советской стратегии представлялось очень трудным.

Австро-германские силы, предназначенные для оккупации Украины, исчислялись в 29 пехотных и 4½ кавалерийских дивизии, в то время как советское командование на Украине могло противопоставить им около 3000 бойцов в районе Киева, до 3000 бойцов насчитывалось в различных городах Украины, и, наконец, во всех «армиях» Муравьёва набиралось не более 5000 бойцов. В качестве стратегических резервов могли быть использованы колонны Сиверса и Саблина, закончившие свою боевую работу на Дону, что давало ещё до 4000 бойцов, и, таким образом, общее количество вооружённых сил у советского командования не превосходило 15.000 человек, раскиданных притом на громадных пространствах[293].

Мобилизация местных украинских сил подвигалась слабо; объявленная секретариатом Украины мобилизация трёх возрастных классов не дала результатов[294].

Нечего удивляться, что в таких условиях трудности оккупации германцами Украины состояли главным образом в преодолении её пространств, а не вооружённого сопротивления её сил. И они, и советское командование со своей стороны сделали всё возможное, но развернувшиеся операции по масштабу не вышли больше отдельных частных столкновений, имевших чисто тактическое значение, почему мы в нашем очерке и не будем на них останавливаться; как и в только что описанном периоде, эти столкновения разыгрались либо на железнодорожных магистралях, либо вблизи них.

При первых признаках германского вторжения советское командование в лице тов. Антонова-Овсеенко озаботилось подтягиванием к Киеву колонн Саблина и Сиверса, сильно ослабленных демобилизацией солдат старой армии, но колонны эти приняли участие в боевых столкновениях уже на левом берегу Днепра после падения Киева.

Австро-германское вторжение распространялось по линиям сквозных железнодорожных магистралей, ведущих к восточным этнографическим границам Украины, к Донецкому бассейну и к портам Чёрного моря.

XI германский корпус в составе 4 пехотных дивизий имел осью своего вторжения железную дорогу Брест-Литовск — Гомель — Брянск, являясь связующим звеном между германскими силами, действующими на Украине, и силами, оккупировавшими Белоруссию.

XXVII германский корпус, в составе 6 пехотных дивизий имел осью своего расположения железную дорогу Киев — Курск, разбрасывая свои части от хутора Михайловского до Кременчуга.

XXII германский корпус в составе 2 дивизий предназначался для оккупации Правобережной Украины.

Для оккупации восточной Украины и Донецкого бассейна предназначался I германский резервный корпус в составе 5 пехотных и 1,5 кавалерийских дивизий. Наконец, Крым и побережье Азовского и Чёрного морей должны были оккупировать 4 германских пехотных и 1 кавалерийская дивизия.

XXV и XXVII австрийские корпуса в составе 5 пехотных и 2 кавалерийских дивизий должны были оккупировать Подолию, Одессу и Херсон, а 3 австрийские пехотные дивизии должны были расположиться на Екатеринославщине[295].

Первым этапом германской оккупации явился захват Правобережной Украины, который был произведён германцами весьма быстро: 18 февраля они начали своё наступление, а 1 марта их авангарды вступили уже в Киев, согнав со своих стоянок чехословацкий корпус, который спешно двинулся на восток вдоль железнодорожной магистрали Киев Курск и по ней, причём немцы всё-таки нагнали арьергард этого корпуса у станции Бахмач и принудили к бою бок о бок с советскими войсками.

3 марта немцы захватили железнодорожную узловую станцию Жмеринку на путях к Одессе, порвав таким образом прямую связь с армиями Муравьёва, а 5 марта они уже занимали Черкассы и Золотоношу, грозя сообщениям и тылу Муравьёва, что принудило его армии начать спешный отход на восток.

После захвата немцами Правобережной Украины на Левобережной Украине наметилось сильное выдвижение их из уступов слева войсками 1-го резервного корпуса в направлениях на Курск и Харьков и такое же спешное продвижение их вдоль побережья Чёрного моря по линии черноморских портов.

Очевидно, в план германского командования входило стремление отрезать красные силы, действующие на Украине, от Великороссии, оттеснить их от портов Чёрного моря и, сбив к середине, потом уничтожить.

Действительно, в то время как силы красных, действовавшие на направлениях, непосредственно ведущих к Харькову, испытывали непрерывный нажим со стороны 1-го армейского резервного корпуса, армии бывшей группы Муравьёва, который в момент начала австро-германского вторжения был отозван в Москву, не только не испытывали такого нажима, но даже в течение, правда, короткого времени вели бои с переменным успехом на фронте Павлоград — Синельниково — Александровск. Однако нажим противника со стороны Александровска и продолжающийся откат северных групп красных вынудили их скоро начать отход в направлении на Юзово.

Операции по захвату Харькова облегчились для противника тем обстоятельством, что колонна Сиверса, получившая в первом столкновении сильный удар от немцев, начала в дальнейшем быстро откатываться на Волчанск и Новый Оскол, не принимая боёв с немцами. 9 апреля противник овладел Харьковом, и перед советским командованием встал вопрос о непосредственной защите Донецкого бассейна. Отход колонны Сиверса на Новый Оскол оставлял открытым направление на Купянск и далее на железнодорожную магистраль Ростов-на-Дону — Воронеж, т.е. вразрез Донецкого бассейна с Великороссией. Немцы не упустили случая воспользоваться этим обстоятельством, двинув на это направление одну пехотную и одну кавалерийскую дивизии.

В это время в южной части Донецкого бассейна образовалась довольно плотная группировка красных благодаря сосредоточению здесь отрядов, отошедших с екатеринославского направления и откатившихся от Харькова. К этим силам надо ещё прибавить до 2000 человек местных формирований, из которых пытались образовать 5-ю армию. У красного командования возникла мысль ударить этими силами с юга на противника, двигающегося от Харькова на Купянск.

Попытка удара на изюмском направлении с целью обеспечить этим и Луганск окончилась неудачей, и немцы 24 апреля на плечах отступавших красных захватили Бахмач. В то же время немцы, заняв Купянск, продвигались уже к Старобельску; тогда была сделана попытка перейти в наступление от Луганска прямо на Старобельск, но после довольно упорного боя на полпути между Старобельском и Луганском отряд, наступавший на Старобельск, был отброшен в пределы Донской области и наполовину уничтожен там восставшими казаками. Вскоре после этого эпизода немцы заняли станцию Чертково на магистрали Воронеж — Ростов-на-Дону.

Таким образом, красные силы Донецкого бассейна были отрезаны от прямых путей сообщения с Великороссией, и в их распоряжении для выхода из грозившего замкнуться перед ними кольца оставалась лишь железная дорога Лихая — Царицын и кружная магистраль Ростов — Тихорецкая — Великокняжеская — Царицын.

Первым направлением воспользовались вооружённые силы, оперировавшие в Донецком бассейне, и беженцы этого района, по второму начали отход южные группы красных отрядов.

Но подобно тому как зимнее продвижение советских войск по Украине и Донской области вызывало взрывы изнутри родственных революции сил, так и надвигавшаяся с запада волна германской оккупации вызывала такие же взрывы придавленной контрреволюционной стихии в её жизненных центрах. Ко времени отхода красных отрядов из Донецкого бассейна волна казачьего восстания прокатилась от станции Лихой почти до самого Царицына; с ним вела борьбу местная красная армия под начальством Щаденко, насчитывавшая в своём составе до 3000 штыков и 300 сабель; эти силы присоединились к силам, отступавшим из Донецкого бассейна под начальством тов. Ворошилова, и, таким образом, в районе станции Каменской образовалась группировка в 10–15 тысяч человек, которая пыталась ещё вести борьбу с наступавшими немцами и повстанцами, но, угрожаемая охватывающим движением германцев с юга, которые овладели уже Александровск-Грушевским и Сулимом, она должна была ускорить своё отступление на Царицын, но на несколько недель была задержана у станции Чир взорванным мостом и вынуждена была обороняться от наседавших на неё казаков за укреплениями до окончания постройки моста через реку Чир.

Из отрядов, сосредоточившихся в Царицыне после эвакуации Украины, была впоследствии образована 10-я красная армия.

4 мая 1918 г. последние советские отряды покинули территорию Украины.

Германская оккупация оказала большую услугу контрреволюционным силам по соседству с Украиной, а не в ней самой. Причину этому явлению следует искать в том режиме, который немцы установили на Украине, всячески препятствуя созданию её собственных вооружённых сил и проводя там политику разделения всех тех контрреволюционных течений и ориентаций, которые получили свободное выражение под прикрытием германских штыков. Зато контрреволюционные силы на периферии оккупации и в первую очередь в Донской области, будучи обеспечены с тыла и получая моральную и материальную поддержку от оккупантов, подняли голову и приступили к образованию своих собственных плацдармов и организации и развёртыванию своих вооружённых сил.

Вместе с тем отвлечение внимания и сил Советской власти к её западным и юго-западным границам облегчило положение тех контрреволюционных сил в восточной России и в пределах Северного Кавказа, которые по своему пространственному удалению не могли получить более непосредственных выгод от соседства оккупантов.

Результаты германской оккупации указали Советскому правительству на необходимость иметь в своих руках надёжную вооружённую силу для разрешения задач пролетарской политики. Твёрдая линия германского фронта содействовала стабилизации противостоящего ему красного фронта, что на известный период времени было для него полезно, так как содействовало его организации и уплотнению.

Начиная с этого времени мы имеем дело уже не с железнодорожными направлениями, а с участками фронтов, правда, занятыми ещё слабо и образующими лишь «завесы», но эти «завесы» являются уже зародышами настоящих фронтов.

До сих пор мы не касались событий на Кубани в силу того обстоятельства, что она, отрезанная от революционного центра контрреволюционным Доном, жила обособленною от него жизнью, и происходивший там революционный процесс развивался в плоскости чисто местных отношений. Распространение завоеваний Октябрьской революции до крайних восточных пределов Донской области и отход на её территорию остатков русских белогвардейских отрядов вовлекают Кубань в русло общего революционного течения России, делают её в дальнейшем одной из главных действующих сил в процессе русской гражданской войны. Поэтому в интересах общего изложения нам необходимо коснуться тех обстоятельств, которые выдвинули кубанское войско на первый план исторической сцены и сделали его территорию ареной многих замечательных событий гражданской войны.

Поскольку соотношение внутренних социальных сил на Кубани было совершенно подобно таковому же на Дону, процесс нарастания революции на Кубани прошёл через те же стадии развития, что и на Дону, с тою лишь разницей, что организация местных революционных сил на Кубани получила большее развитие, чем на Дону.

Тотчас же после того как отзвуки Октябрьского переворота докатились до Кубани, там стихийным путём из числа иногородних и оседавших на Кубани отдельных осколков старой армии с Кавказского фронта и моряков черноморского флота начали складываться ячейки пролетарских вооружённых сил. Наибольшее развитие они получили на Таманском полуострове, где вскоре они начали собираться в более крупные соединения; так, например, в г. Темрюке образовался отряд в 1500 человек; в некоторых станицах численность этих отрядов достигала 700–800 человек.

Эти организации вооружались и снабжались чисто случайным способом; радиус их действий не выходил за пределы их территориального центра, и только этим обстоятельством можно объяснить столь длительное пребывание белого кубанского областного центра в Екатеринодаре, где первоначально в его распоряжении не было почти никакой вооружённой силы, несмотря на его расположение почти в самом центре этих формирований.

Не признав Советской власти, подобно донскому правительству, в надежде на поддержку прибывающих с фронта войсковых частей, кубанское правительство также скоро вынуждено было в них разочароваться. Его положение особенно осложнилось. когда на Кубани обозначилось продвижение 39-й пехотной дивизии, двигавшейся с Кавказского фронта и намеревавшейся свергнуть контрреволюционное кубанское правительство. Присланные с Кавказского фронта кубанский пластунский батальон и черноморский казачий полк отказались поддержать правительство в его борьбе с 39-й пехотной дивизией; тогда у кубанской рады возникла идея создать добровольческие вооружённые силы из массы офицерства и части интеллигенции, скопившихся на Кубани. Таким образом, на Кубани почти одновременно с началом добровольческих формирований Корниловым и Алексеевым на Дону решено было приступить к формированию местной добровольческой армии.

Оба кубанских генерала, которым было поручено это дело, Чёрный и Букретов, от него отказались, причём последний заявил, что «спасать Кубань одними офицерами он не может». Тогда за это дело взялся капитан генерального штаба Покровский, произведённый кубанской радой в генералы.

Однако в его руках дело формирования подвигалось слабо; не помогли и значительные уступки, сделанные кубанской радой иногородним в виде допущения их к управлению областью на равных правах с казаками. Тем временем на Екатеринодар продолжалось давление с двух сторон: со стороны Тихорецкой давили эшелоны 39-й пехотной дивизии; со стороны Новороссийска — отряды местного революционного центра, образованные из местных революционных сил и отрядов черноморских моряков и частей старой армии, оседавших в Новороссийске, во время эвакуации морем войск Кавказского фронта обратно на родину; вместе с тем продолжалась работа местных революционных сил на Кубани, приведшая к тому, что уже в начале февраля 1918 г. большая часть Кубанской области была советизирована.

Под давлением всех этих обстоятельств кубанское правительство вместе со своими приверженцами и войсками покинуло 13 марта 1918 г. Екатеринодар, направившись к югу, в расчёте найти убежище в дружески к нему расположенных чеченских аулах; его вооружённые силы в это время не превосходили 3000 бойцов.

Исход кубанского правительства из его столицы совершился несколько позже того времени, когда покинувшая Ростов-на-Дону Добровольческая армия под предводительством генерала Корнилова, сосредоточившись в станице Ольгинской, решила двигаться на Кубань, чтобы там найти себе базу для продолжения борьбы с Советской властью.

Общее количество сил Корнилова не превосходило 4000 человек строевого и нестроевого элемента при 8 полевых орудиях. Вместе с Корниловым в станицу Ольгинскую отошёл отряд походного донского атамана Попова в количестве 1500 сабель.

После военного совета в станице Ольгинской о дальнейших действиях мнения разделились, и Попов со своим отрядом двинулся в Сальские степи, откуда его отряд вновь вышел на Дон, после того как там вспыхнуло восстание при приближении немцев. Корнилов же со своим отрядом 13 марта, т.е. в день бегства кубанской рады из её столицы, двинулся на Кубань.

Для того чтобы понять возможность прохождения отряда Корнилова между значительными советскими силами, сосредоточенными в треугольнике Ростов — Тихорецкая — Торговая, следует иметь в виду, что эшелонная война наложила свой отпечаток и на способ расположения войск: они располагались в крупных центрах и вдоль линий железных дорог; таким образом, избегая тех и других, Корнилов мог рассчитывать лишь на случайные встречи с мелкими отрядами красных.

Он так и поступил. Проскочив через железную дорогу Ростов — Торговая у ст. Кагальницкой, он двинулся параллельно ей на ст. Лежанку, где отбросил преградившие ему путь части 39-й пехотной дивизии и круто повернул на Кубань, получив ложные сведения о падении там Советской власти. Не желая проходить через станцию Тихорецкую, куда успели уже прибыть эшелоны преследовавшей его колонны Сиверса и где, вообще, было скопление революционных войск, он, распустив ложные сведения, что идёт на Тихорецкую, вторично беспрепятственно пересёк железнодорожную магистраль у станции Новолеушковской и, вступив в пределы Кубанской области, направился на Екатеринодар. С первых же шагов Добровольческой армии по Кубани выяснилась ложность надежд её на поддержку кубанских казаков. Они встречали её либо безразлично, либо враждебно, и за многие станицы добровольцам пришлось вести бои с местными партизанами. Наконец, в ст. Журавской Корнилов получил первые свечения об истинном положении дел на Кубани и о бегстве кубанского правительства.

Он ещё раз изменил маршрут своего движения и, овладев ст. Выселки, вошёл внутрь опасного для него треугольника железных дорог: Екатеринодар — Тихорецкая — Кавказская, насыщенного отрядами красных и их бронепоездами, захватив после упорного боя ст. Кореновскую; отсюда Корнилов взял направление на станцию Усть-Лабинскую, в четвёртый раз благополучно перейдя железнодорожную магистраль, несмотря на то, что ему пришлось вести бой на два фронта с преследовавшими его с тылу красными и с революционными отрядами, выдвинутыми ему навстречу от Усть-Лабинской. Овладев Усть-Лабинской, Корнилов продвинулся в ст. Некрасовскую и здесь впервые по звукам отдалённой канонады с юго-запада догадался о близости белой кубанской армии.

Эта последняя, покинув Екатеринодар, бродила по черкесским аулам и казачьим станицам к югу от него, питаясь слухами о приближении Корнилова, и, потеряв всякую надежду на соединение с ним, отошла к ст. Калужской, решив пробиваться к морю, когда, наконец, получились первые достоверные сведения о движении Добровольческой армии через ст. Рязанскую, и она двинулась на аул Шенджий, где и произошло соединение обеих армий 27 марта 1918 г. Силы их были почти одинаковы: кубанцы насчитывали около 3000 бойцов, корниловцы — около 2700. из них около 700 раненых.

Соединение обеих белых армий совпало со сдвигом в настроениях среднего и кулацкого казачества против Советской власти, что сразу отразилось на количестве добровольцев, которые стали пополнять ряды корниловской армии; так, станица Незамаевская дала ему сразу 200 человек, станицы Кореновская и Брюховецкая дали ему до 400 человек.

Этот антисоветский сдвиг в настроениях казачества местный революционный деятель[296] объясняет обострением отношений между казачеством и иногородними по вопросу о земле, в силу чего казачество начало утрачивать свой революционный энтузиазм, агитацией кулацких элементов казачества по этому же вопросу, нетактичным поведением в отношении местного населения отрядов черноморских моряков, появившихся на Кубани, и их деятельностью по обезоруживанию казачьего населения, причём ими допускались насилия разного рода.

При оценке дальнейшего хода событий уже в чисто военной плоскости необходимо иметь в виду это перемещение центра тяжести настроений середняцкого и кулацкого казачества в пользу белогвардейских армий, которые на этом сдвиге настроений построили план своих дальнейших действий.

30 марта Корнилов вступил в командование всеми объединёнными белогвардейскими силами на Кубани и, рассчитывая на слабость советского гарнизона в Екатеринодаре, решил овладеть столицей Кубани, обходя её с юга. На этот раз сведения Корнилова были неверны, так как ко времени начала им операций против Екатеринодара гарнизон последнего получил усиление в виде нескольких частей 39-й пехотной дивизии, переброшенных туда со станции Тихорецкой.

8 апреля Корнилов, выставив заслон в сторону Новороссийска против стремившегося проникнуть оттуда в Екатеринодар эшелона матросов, атаковал Екатеринодар с севера. Бой принял сразу упорный и ожесточённый характер, причём несколько атак Добровольческой армии было отбито и в её рядах осталось не более 1000–1500 бойцов. Корнилов решил повторить штурм в ночь с 13 на 14 апреля, но утром 13 апреля он был убит, а вступивший в командование генерал Деникин поспешил начать отход с остатками армии, растянувшейся в виде обоза километров на 12, в северном направлении обратно на Дон. Используя ночное время для переходов и уклонившись сильно на восток, Деникин благодаря перемене отношений к нему со стороны местного населения проскользнул из Кубанской области и в начале мая 1918 г. вышел на свою старую дорогу и приблизился к Ростову и Новочеркасску, где в сфере влияния германской оккупации поднимались и образовывались местные контрреволюционные силы, основным ядром которых послужил отряд Попова, покинувший свои зимовники.

Остатки Добровольческой армии, недобитые на Кубани, явились вторым ядром, из которого впоследствии разрослись вооружённые силы Юга России.

Прежде чем перейти к выводам относительно этого эпизода гражданской войны, чреватого своими последствиями в дальнейшем, остановимся в двух словах на действиях красного командования и расположении и количестве его сил. В этом отношении история сохранила нам весьма мало документов.

Трудно установить, кто являлся ответственным руководителем операций против корниловской армии во время прорыва её на Кубань. С одной стороны, как мы уже упоминали, там действовало командование Юго-Восточной революционной армии в лице Автономова, стремившееся к отделению Ростова от Екатеринодара и вместе с тем выполнявшее директивы Антонова-Овсеенко по замыканию кольца вокруг контрреволюционного Дона в направлениях на Чир и Батайск; с другой стороны Корнилова преследовала и колонна Сиверса, следуя в эшелонах в направлении на Тихорецкую. Но когда эта колонна была отозвана для борьбы с наступающими немцами, очевидно, один Автономов остался единственным руководителем всех операций на Северном Кавказе.

Он сам определял общее количество своих сил на всём Северном Кавказе в 200 тысяч человек, учитывая, очевидно, всё местное население, которое эпизодически бралось за оружие, так как, по собственным его словам, эта армия «после отражения врага в большинстве случаев растекается по местам»[297]. Так что правильнее считать его активные силы в том составе, как они определялись одним из членов военно-революционного комитета 39-й пехотной дивизии, а именно около 15–20 тысяч человек[298], которые распределялись следующим образом: на станции Гулькевичи — 3000, на станции Тихорецкой — 3000, на станции Торговой — 3000, на станции Белооконской — 1500, на станции Белая Глина — 1500, в Ставрополе — 3000 человек, на станции Кавказской — 15-й кавказский стрелковый полк неизвестной численности, причём в докладе указывалось, что эти силы «ослаблены спекуляцией»[299].

Кроме того, Автономову удалось собрать до 10 тысяч человек в Терской области; эти силы успешно проводили советизацию Терской области, и Автономов предполагал их в дальнейшем двинуть на турецкий фронт «в виде авангарда»[300]. Из этой группировки сил красных видно, что Корнилову во время его похода пришлось иметь дело главным образом с местными станичными образованиями, которые не могли быть многочисленными, и лишь в районе Екатеринодара он начал встречаться с более крупными и лучше организованными отрядами из состава главных сил Автономова, что сразу же отразилось на упорстве боёв и их результатах.

По существу и по форме выполнения корниловский поход явился партизанским набегом, военное значение которого было бы само по себе ничтожно, если бы не обстоятельства, которые спасли Добровольческую армию от окончательного разгрома. Обстоятельствами этими являлись: сдвиг в настроениях казачьей массы на Кубани и приближение волны германской оккупации с запада, что отвлекло внимание советского командования.

В силу этих обстоятельств остатки Добровольческой армии сделались стержнем, вокруг которого начали нарастать и формироваться контрреволюционные образования Северного Кавказа, выросшие в дальнейшем в течение лета 1918 г. уже в настоящую армию.

Контрреволюционное брожение и выступление оренбургского и уральского казачества не могли иметь самостоятельного влияния и значения для судеб Октябрьской революции, но они, конечно, могли явиться одним из существенных звеньев того нового фронта на востоке, о создании которого не переставали мечтать представители Антанты и русские контрреволюционеры более крупного масштаба. Поэтому скорейшее замирение этих областей должно было входить в интересы Советской власти. Но опять-таки отвлечение её внимания событиями на западе не давало возможности бросить на этот фронт достаточное количество надлежаще организованных и подготовленных сил, и борьба принимала затяжной характер.

Мы уже говорили, что советским войскам зимой 1918 г. сравнительно легко удалось захватить Оренбург, изгнав мелкие отряды белогвардейцев, его занимавшие, в двух противоположных направлениях на Верхнеуральск и на Уральск. С наступлением весны эти отряды зашевелились, использовав антисоветские настроения местного казачества для организации партизанской войны в более крупном масштабе. Предвестниками этой войны явились мелкие налёты казачьих партизанских отрядов на железнодорожные пути, линии связи и пр., причём тогда же выявились и жизненные центры повстанчества: район Верхнеуральска, куда зимою укрылся атаман Дутов со своими приверженцами, и район Оренбурга.

К ранней весне 1918 г. советские войска занимали все крупные административные центры Оренбургской области и линии железнодорожных путей, вытеснив отряд Дутова из Верхнеуральска в район между железной дорогой Троицк — Орск и рекой Урал.

Силы атамана Дутова в это время состояли из нескольких партизанских отрядов общей численностью не более 2000 человек при 11 пулемётах[301].

Советские отряды, действуя концентрически от Оренбурга, Верхнеуральска и Троицка, принудили Дутова в апреле 1918 г. бежать в Тургайские степи, где он укрылся от преследования, пользуясь бездорожьем и бурным весенним разливом рек, и оставался пассивным до начала июня, когда новая перемена обстановки, в виде чехословацкого мятежа, выдвинула его вновь в число активных факторов контрреволюции.

Изгнание Дутова не повлекло за собой окончательного замирения оренбургских степей. Пока советские отряды гонялись за Дутовым, местные партизанские отряды продолжали свою работу в тылу у них. Так, 4 апреля 1918 г. они даже ворвались в самый город Оренбург, несмотря на то что гарнизон его в это время насчитывал 5600 штыков, 80 пулемётов, 12 лёгких орудий, 3 лёгких гаубицы, а силы партизан не превосходили 700 человек[302].

Объяснения подобным случаям следует искать опять-таки в плохой первоначально качественности советских отрядов, действовавших на этом фронте. Так, внутренняя сводка Московского областного комиссариата по военным делам от 24 апреля 1918 г. отмечает, что «присылаемые отряды в Оренбург не соответствуют назначению, так как среди них полная деморализация. Жлобинский отряд в количестве 500 человек берёт контрибуцию с казаков и делит её между собою»[303].

Примерно такая же картина наблюдалась и в Уральской области: там также развивалось сильное партизанское движение, первоначально носившее чисто стихийный характер. С этими партизанскими движениями Красная Армия также вела борьбу, действуя преимущественно вдоль железнодорожных магистралей, постепенно приближаясь к административному и политическому центру области — Уральску.

5 мая 1918 г. советские силы из Саратова с боем овладели железнодорожной станцией Шипово и надвигались на Уральск[304] а 13 мая подходили к самому Уральску. Численность этого отряда определялась в 4000 человек при 10 броневиках[305]

Таким образом, борьба в оренбургских и уральских степях протекала в общем успешно для советских войск; её длительность обусловливалась как свойствами самого театра, так и свойствами противника и образом его действий. Предоставленное самому себе, движение оренбургских и уральских казаков выродилось бы в мелкий бандитизм и замерло бы окончательно, если бы не выступление нового организованного фактора на арене гражданской войны в виде чехословацкого корпуса, который на востоке явился таким же организующим стержнем для сил контрреволюции, каким на юге России явилась Добровольческая армия.

Однако прежде чем перейти к рассмотрению тех событий, которые явились основанием нового этапа гражданской войны и перенесли центр тяжести стратегической обстановки с запада на восток, нам необходимо остановиться на той обстановке, которая в это время слагалась в Сибири, сделавшейся на продолжительное время базой контрреволюционных сил Восточного фронта.

Октябрьский переворот в Сибири захватил все её крупные центры и осуществился почти безболезненно, за исключением Иркутска, где в течение нескольких дней происходили ожесточённые бои между сторонниками Советской власти и войсками Временного правительства, закончившиеся победой первых.

После утверждения Советской власти в центре Сибири контрреволюционные элементы в Сибири повели организационную работу в двух плоскостях: с одной стороны, они закладывали ячейки будущих белогвардейских отрядов в виде тайных офицерских организаций во всех крупных центрах Сибири, причём наиболее мощно эти организации были развиты в Чите, Иркутске, Красноярске и Томске; с другой стороны, они, найдя жизненную для себя среду в областях забайкальского и уссурийского казачьих войск, повели открытую борьбу с Советской властью, опираясь на автономные отряды атаманов Семёнова и Калмыкова.

К маю 1918 г. наибольшего развития получили действия первого из этих атаманов. Его силы достигали численности 3–4 тысяч человек. Опираясь на Восточно-Китайскую железную дорогу, Семёнов угрожал участку пути Амурской железной дороги между Читою и Сретенском. Кроме пятитысячного отряда, непосредственно действовавшего против Семёнова, Сибирский военный комиссариат принимал все меры к усилению войск, действовавших против Семёнова, который уже 8 мая начал угрожать Чите и Нерчинскому заводу, опираясь на богатые южные станицы забайкальского казачьего войска, в то время как малоземельное казачество этого войска вступало в ряды Красной Армии.

Для окончательного подавления движения Семёнова сибирские города должны были к 15 мая прислать в Забайкалье 24 маршевые роты. В крупных сибирских центрах оставались, таким образом, лишь слабые гарнизоны. В Омске численность гарнизона не превосходила 1500 человек, в том числе специальные части и артиллерию. В Томске и Новониколаевске гарнизон был ещё меньше[306].

Семёновский мятеж оттягивал внимание и силы советского командования к Дальнему Востоку, в то время как тайные офицерские организации готовились ко взрыву изнутри. Совпадение во времени выступлений Семёнова и Калмыкова с окончанием подготовки и организации тайных контрреволюционных сил создавало весьма благоприятную почву для восстания, срок которого относился к началу интервенции союзников, ожидавшейся 1 июня[307].

В течение периода подготовки силы тайных организаций продолжали нарастать; так, например, томская организация насчитывала в своих рядах 1500 членов[308].

Таким образом, почва для широкого выступления против Советской власти была уже подготовлена, и дело было за поводом к этому выступлению. Таким поводом явился мятеж чехословаков.

Глава VIII Начало интервенции и образование фронтов гражданской войны

Германская оккупация Украины и юга России явилась предвестником ряда иностранных интервенции, которая, усложнив внутреннюю классовую борьбу в Советской республике, перевела её в формы затяжной и правильной войны, благодаря тому что сопротивление русской буржуазии, с одной стороны, объединилось с военным вмешательством иностранных интервентов, а с другой стороны — нашло опору в сети внутренних заговоров.

Эти последние явились как следствием организации и консолидации внутренних контрреволюционных сил, застигнутых врасплох первыми ударами победоносной Октябрьской революции, так и результатом творчества военных и дипломатических миссии Антанты.

Разброска контрреволюционных сил в пространстве и крепость Советской власти в центре не позволяли рассчитывать на самостоятельное возникновение и существование организованных контрреволюционных сил вблизи жизненных центров революции; эти силы, чтобы не быть раздавленными и уничтоженными в самый момент своего возникновения, очевидно, нуждались в каком-то стержне, прикрепившись к которому они могли бы наращиваться и организовываться. Этот организационный стержень вместе с тем, кроме своего прямого контрреволюционного назначения, мог бы послужить для будущего Восточного фронта против серединных держав тем основным звеном, которое было бы связано впоследствии с другими звеньями, выброшенными или образованными Антантой на территориях, доступных её непосредственному воздействию.

Таким образом, политическая работа дипломатических и военных представителей Антанты в России, главным образом Франции, повелась после заключения Брестского мира в двух направлениях. Нащупывая почву для образования нового антигерманского фронта с согласия Советского правительства в России при помощи японских корпусов, высаженных во Владивостоке, десантов Антанты в Мурманске и Архангельске и русской Красной Армии, формирование которой предполагалось Антантой при деятельном участии французских инструкторов, эти миссии в лице своих руководящих верхов, из которых особенно выделялся своей непримиримостью по отношению к Советской власти «вологодский отшельник»[310] — французский посол Нуланс, продолжали поддерживать сношения с внутренними заговорщиками и оказывать по мере своей возможности помощь контрреволюционным организациям, начавшим открытую борьбу с Советской властью на окраинах республики.

Двуличие и вероломство антантовской дипломатии в её отношениях к Советской власти требовало осторожности со стороны Советского правительства в вопросе об образовании нового русско-союзнического фронта против Германии. Оно интуитивно предвидело попытку Антанты использовать занятие ею территории в пределах Советской России в первую очередь для образования на них контрреволюционных очагов[311].

Вместе с тем надлежало учесть то общее стратегическое положение, которое давало возможность Германии, благодаря несравненно большей её близости к жизненным центрам революции — Петрограду и Москве, раздавить их раньше, чем скажутся первые результаты образования нового антигерманского фронта на Урале и на беломорском побережье. В этом случае Советская республика могла бы оказаться между молотом и наковальней. Последнего обстоятельства не понимали левые эсеры. Идея продолжения войны с Германией на свой собственный риск и страх находила среди них всё большее количество сторонников.

Такова была необычайно сложная внутренняя и внешняя политическая обстановка для Советской России, когда в начале апреля, упреждая возможный исход переговоров, небольшой японский десант занял Владивосток. Заявление французского посла Нуланса и его вызывающая политика в отношении руководителей Советского правительства возбуждали самые мрачные опасения о размерах и целях этой интервенции, а также о возможности последующих десантов и интервенций[312].

Для Советского правительства стало ясным, что представители Антанты, ведя с ним переговоры, преследуют только цель выигрыша времени, что особенно подтвердилось презрительным молчанием французского правительства в ответ на требования советского правительства отозвать французского посла Нуланса[313].

Обстоятельство случайного порядка, но крайне выгодное для той новой линии поведения, которую взяли миссии Антанты в лице французского посла Нуланса в отношении Советской власти, создавало предпосылки для насильственной интервенции, не считаясь с мнением Советского правительства.

Становой хребет контрреволюционных сил и будущего Восточного фронта образовывался сам собой в виде эшелонов чехословацкого корпуса, ускользавшего с Украины от грозившей захлестнуть их волны германской оккупации, стремясь к портам Великого океана, и к половине мая 1918 г. длинной лентой растянувшегося по сквозной Сибирской магистрали от Пензы до Владивостока.

Учитывая пространственность театров, этого одного звена было недостаточно для выполнения обеих задач, т.е. объединения всех сил внутренней контрреволюции и образования прочной опоры флангов вновь образуемого империалистического фронта.

Условия стратегической обстановки позволяли Антанте образовать вспомогательное звено для нового контрреволюционного и империалистического фронта при помощи своих десантов лишь на Крайнем Севере по беломорскому побережью: этот театр представлял значительный интерес скорее для Антанты, имевшей в Мурманске и Архангельске большие склады военного имущества и опасавшейся за целость их после оккупации Финляндии германскими войсками, но по своей безлюдности и удалённости от политических и промышленных центров страны не имел непосредственного значения для русской контрреволюции.

Последние соображения, а также географический признак требовали образования какого-то связующего звена между первыми двумя. Поскольку Антанта сама не располагала возможностью при помощи своих сил образовать это промежуточное звено, эти задача естественно выпадала на силы внутренней контрреволюции, долженствовавшие организоваться и в нужный момент выступить открыто в верхнем течении Волги.

Такими рисуются нам основные линии общего плана Антанты и русской контрреволюции, поскольку их можно проследить на сложной канве тех событий, которые развернулись в центре России летом 1918 г.

Само собой разумеется, что успех плана требовал согласованности его выполнения во времени. Этого не случилось в силу причин, установить которые с полной достоверностью предстоит последующим историкам описываемой эпохи.

Выступление первым начал чехословацкий корпус, и это событие определило на длительный промежуток времени преимущественное значение для обеих борющихся сторон вновь образовавшегося Восточного фронта гражданской войны.

Для того чтобы уяснить себе всё значение этого выступления с чисто военной точки зрения, припомним, что оно последовало тогда, когда Советская власть не успела ещё окончательно завершить свои задачи по умиротворению мятежных казачьих окраин.

Действительно, лишь в уральских и оренбургских степях мятежные отряды уральских и оренбургских казаков были загнаны далеко в степи, где они и распылились бы окончательно, если бы Советская власть имела достаточно времени для прочной советизации своего тыла.

Но зато на Кубани и Тереке шло сильное контрреволюционное брожение среди казачества, дававшее ряд предвестников скорого их вооружённого выступления. Ферментом этого брожения и готовым остовом для нарастания контрреволюционных сил являлись недобитые остатки Добровольческой армии, ускользнувшие из-под ударов советских войск после неудачного штурма Екатеринодара и приводившиеся спешно в порядок в сфере влияния германской оккупации.

Опираясь на последнюю, донское казачество успешно вело борьбу с советскими отрядами на Дону, расширяя свой плацдарм по направлению к северным границам области.

Хотя фронт германской оккупации уже и стабилизовался, но неопределённость германской политики и неясность её целей требовали насыщения «завес», образованных на участках этого фронта, достаточным количеством хорошо организованных войск.

Наконец, на крайней периферии республики банды атаманов Семёнова и Калмыкова, опирая свой тыл на полосу отчуждения Восточно-Китайской железной дороги, грозили органической связи дальневосточной окраины с её революционными центрами.

Внутри страны контрреволюционные организации детально готовились к выступлениям и взрывам изнутри.

Таким образом, Советская власть и командование стояли перед целым рядом ещё не завершённых задач, что дробило их внимание и силы по разным направлениям.

Выступление чехословацкого корпуса, вклиненного в самое сердце Советской страны, увеличило количество этих задач целым рядом новых, притом столь неотложной важности, что ради них получили отсрочку решения многие из неразрешённых задач на окраинах страны, где, благодаря этому, были развязаны силы внутренней контрреволюции и контрреволюционные брожения на окраинах, которые временно пришлось предоставить их собственным силам, вылились в формы организованной войны.

Нельзя сказать, чтобы чехословаки особенно стремилась принять активное участие в гражданской войне в России. Предшествующая история этого войска свидетельствует о его стремлении уклониться от участия в ней, несмотря на желание контрреволюционеров привлечь их на свою сторону. Равным образом, по-видимому, этому корпусу мало улыбались и виды на него миссий Антанты как на ядро будущего нового Восточного фронта.

По крайней мере, отделение чехословацкой рады, скрытно заседавшее в Челябинске с 16 по 20 мая 1918 г., ещё высказывалось за необходимость срочного передвижения корпуса во Владивосток[314].

В свою очередь, Советское правительство было нисколько не заинтересовано в дальнейшем пребывании чехословацкого корпуса в пределах республики и ещё в конце марта 1918 г. дало разрешение на продвижение чехословацких эшелонов по направлению к Владивостоку, где они должны были погрузиться на суда для отправления во Францию, при условии выдачи ими всего вооружения, за исключением необходимого для несения караульной службы.

Однако занятие японцами Владивостока поставило Советское правительство в необходимость временно воздержаться от отправки чехословаков во Владивосток впредь до выяснения дальнейших намерений японцев, поскольку не было уверенности, удастся ли чехословакам сесть на суда во Владивостоке.

Вместе с тем через чешских представителей был возбужден вопрос перед державами Антанты о предоставлении корпусу необходимых судов в Мурманске и в Архангельске.

В силу понятных причин Англия и Франция медлили с ответом, почему чехословакам в случае невозможности дальнейшего продвижения было предложено гостеприимство республики, где они могли остаться на положении мирных жителей[315].

Однако провокация контрреволюционеров успела свить себе прочное гнездо в среде чехословацкого корпуса, в массу которого был пущен слух, что Советское правительство намерено, разоружив корпус, выдать его бойцов, как бывших подданных Австрии, серединным державам. С другой стороны, главари движения вошли уже в тесный контакт с представителем Франции в России и телеграфировали французской военной миссии в Вологду о своей готовности к выступлению[316].

Составив план захвата важнейших железнодорожных узлов на Сибирской магистрали и сгруппировав свои силы соответствующим образом, а также согласовав этот план во времени, вновь избранные чешские вожди в лице Гайды, Чечека и Войцеховского в конце мая были уже вполне готовы к своему выступлению[317].

Активное выступление чехословаков почти совпало во времени на центральном значительном отрезке Сибирской магистрали. 25 мая чехословацкие эшелоны Гайды выступили в Сибири, 26 мая Войцеховский захватил Челябинск, и 28 мая после боя с местными гарнизонами эшелоны Чечека захватили Пензу и Сызрань.

Непосредственную опасность по своей близости к жизненным центрам революции представляла пензенская группа противника, насчитывавшая до 8000 бойцов, и челябинская группа в составе 8750 бойцов[318].

Однако, очевидно, стремясь ещё к выполнению своего основного плана, т.е. выхода к Владивостоку, эти группы не использовали своего выгодного центрального положения, а первоначально устремились на восток.

Группа Войцеховского, обеспечившись заслонами со стороны Екатеринбурга и Златоуста, главными своими силами продолжала стремиться на Омск, который был захвачен ею 7 июня, и 10 июня произошло её соединение с эшелонами сибирской группы Гайды, а пензенская группа двинулась на Самару, которой и овладела после незначительного боя утром 8 июня.

Дальнейшее продвижение этой группы на восток приостановилось; её руководство вошло в связь с образовавшимся в Самаре комитетом учредительного собрания, руководители которого, опираясь на поддержку представителей Антанты, убедили чехословаков временно остаться в Поволжье до сформирования ими собственной «народной» армии[319].

Очевидно, в силу этих же причин, а также новых директив Антанты, которые на этот раз почему-то были учтены чехами, направление движения сибирских эшелонов чехословаков меняется, и они от Омска поворачивают на запад, устремляясь своими главными силами на екатеринбургское направление, в то время как бывшая пензенская группа чехословаков начинает расширять свой плацдарм из района Самары, развивая наступление на Уфу в целях соединения со своей сибирской группой.

Эти события кладут начало кампании на Восточном фронте.

Выступление чехословацкого корпуса против Советской власти в момент, когда главное внимание её военного руководства было привлечено на закладку первых основ правильной вооружённой силы внутри страны, на создание прочных завес перед фронтами германской оккупации и на борьбу с поднимавшей голову донской контрреволюцией, поставило советское командование в необходимость изыскания новых сил для борьбы с чехословацким мятежом. Поскольку первоначально их не было в готовности, центр тяжести борьбы опять-таки лёг на инициативу мест.

Мелкие и крупные отряды местных формирований, кроме непосредственно занятых борьбой с чехословаками, двинулись, часто по собственной инициативе местных Советов или местных военных комиссаров, на угрожаемые направления и образовали ту первоначальную завесу на Восточном фронте, которая, насытившись подкреплениями, присланными центром, начала оформляться в группы и армии Восточного фронта.

Эти местные силы, объединясь на известных направлениях, действовали первоначально под управлением собственных выдвигаемых местами «главкомов» и «командующих фронтами»: они располагали в общем весьма скромными силами, которые нарастали постепенно за счёт местных формирований.

Как происходил этот процесс стихийного образования первоначальной завесы Восточного фронта, можно себе представить, по нескольким дошедшим до нас документам.

Так, 12 июня 1918 г. главком Мясников телеграфирует, что им на поддержку симбирской группы советских войск выслано 10 июня два отряда: Козловский отряд в составе 300 штыков с 10 пулемётами и 4 орудиями и нижегородский отряд в составе 100 штыков с 4 пулемётами и 2 орудиями[320].

Пермский Совет телеграммой от 15 июня на имя тов. Ленина и Троцкого сообщает, что при пермском военном комиссариате с 13 июня начал работать военный отдел, имеющий задачу создание тыловой базы для екатеринбургского фронта; эта же телеграмма указывает, что Пермь отправила уже подкреплений на екатеринбургский фронт в количестве до 2500 штыков[321].

Телеграммой на имя Ленина от 2 июня 1918 г. уфимский Совет извещал его о посылке из Уфы отряда в количестве 2200 человек в Златоуст и 3000 человек в Самару и Сызрань[322].

Более удалённые от нарождавшегося нового театра военных действий местные центры откликнулись на происходившие на нём события предложением своих сил непосредственно московскому центру.

Так, в телеграмме на имя тов. Троцкого карачевский уездный военком предлагает для борьбы с чехословаками выслать петроградский отряд в 700 человек и замоскворецкий такой же численности[323].

Руководящему центру остаётся ввести это стихийное стремление масс к вновь образующемуся фокусу гражданской войны в определённое организационное русло и дополнить собственными мероприятиями организационное творчество мест.

В этом отношении работа руководящего революционного центра проводится с крайней энергией и настойчивостью.

Тотчас по получении первых донесений о чехословацком мятеже Военный комиссариат республики издал распоряжение о немедленном и безусловном разоружении всех чехословаков и о расстреле тех из них, которые с оружием в руках будут противиться мероприятиям Советской власти[324].

Следующим мероприятием, не менее неотложным, была попытка, правда, вначале имевшая исключительно принципиальное значение, установить единство командования на восточном театре.

Для этого отряды, действовавшие на Северо-уральском и Сибирско-омском фронтах, объединялись в один общий Северо-урало-сибирский фронт под командованием тов. Берзина[325].

Наконец, по указанию центра, на Восточный фронт были двинуты солидные подкрепления из числа только что законченных новых формирований Военного комиссариата республики. Для этой цели пришлось идти и на такую меру, как ослабление только что созданной завесы на фронте германской оккупации. Так, 11 июня из Петрограда на Екатеринбург направляется батальон в 600 человек при 12 пулемётах и 4 орудиях[326].

Военный совет западной завесы 15 июня направляет на Восточный фронт 1-й курский отряд[327].

Из Нижнего Новгорода в распоряжение вновь назначенного главкома Муравьёва 20 июня направляется батальон пехоты в составе 550 штыков при 2 лёгких орудиях[328].

Таким образом, как видим, период июня 1918 г. на Восточном фронте можно охарактеризовать как период «установления» этого фронта.

Процесс этого «установления» облегчился тем обстоятельством, что, как мы уже указывали, волна чехословацкого мятежа первоначально обнаружила тенденцию отхлынуть на восток, частью лишь своих сил задержавшись на Среднем Поволжье, и лишь затем вновь повернула на запад, причём наиболее сильный нажим её наметился от Челябинска на Екатеринбург.

В этом можно усмотреть зарождение того будущего плана действий белых армий на Восточном фронте, который детально наметился позднее и в силу причин, о которых мы скажем в своём месте, за главное операционное направление избрал направление Екатеринбург — Пермь — Вятка.

Пока же ближайшими целями чехословацкого командования и командования зарождавшихся белых армий являлось, очевидно, стремление прочно утвердиться на линии Сибирской магистрали, на Среднем Поволжье и на Урале.

Равным образом и местное красное командование первоначально задавалось лишь целями местного значения. Они сводились к стремлению, опираясь главным образом на местные силы, локализовать территориальные успехи чехословаков и создать прочные барьеры для их дальнейшего распространения путём создания определённых участков и зон сопротивления.

Таковые мыслились первоначально в виде Самарского укреплённого района и златоусто-челябинского фронта, который усиленно насыщался отрядами, стягиваемыми туда из разных мест Приуралья.

Кроме того, намечались местные очаги сопротивления и питания местных фронтов живою силою в виде Уфы и Оренбурга.

Однако падение Самары во многом испортило выполнение этого плана. Златоусто-челябинская группа в силу этого обстоятельства, будучи предоставлена своим собственным силам, не получая поддержки со стороны Уфы, в конце июня истощила свои усилия в борьбе с чехословаками и волной местных восстаний, окружавших её, и в начале июля исчезла как организованное целое, распылившись на мелкие отряды. Уфимский центр, несмотря на значительное количество вооружённых сил, которыми он располагал, и значительные запасы живой силы, которые, он мог мобилизовать, а именно до 5000 войск в самой Уфе и примерно 1½ тысячи человек в каждом уезде, разбросанных мелкими отрядами, не только не проявил особой активности, но у его руководителей даже преждевременно возникла мысль об эвакуации Уфы. Эта операция и была произведена 3 июля 1918 г., когда, с одной стороны, распалась Златоустовская группа красных, а с другой стороны, чехословацкая группа, начавшая своё наступление от Самары на Уфу тотчас после падения Самары, подошла к ближайшей к Уфе узловой станции Чишмы. Уфимский Совет со всеми своими вооружёнными силами в количестве до 3000 человек и учреждениями водным путём по реке Белой эвакуировался в район Сарапул — Николо-Березовка; в ближайшем будущем эти части послужили ядром вновь формируемой 2-й армии[329].

Ведя наступление главными своими силами от Самары на Уфу и на Челябинск для соединения со своими сибирскими эшелонами, чехословаки в то же время мелкими частями занимают ряд административных центров края: Сергиевск, Бугульму, Бирск, Стерлитамак и пр., направив небольшие отряды в сторону оренбургских степей. 8 июля сибирская и самарская группы чехословаков соединились под Златоустом, закрепив таким образом за собой участок Сибирской магистрали.

Выступление чехословаков благоприятным образом отразилось и на положении повстанческого движения в оренбургских и уральских степях. Партизанская борьба оренбургских казаков начала выливаться в определённые организационные формы. В это время силы различных красных отрядов (Каширина, Блюхера, Калмыкова и др.), боровшихся с повстанцами, не превосходили 3000 человек, и фактически в руках красных гарнизонов находились лишь некоторые населённые пункты, имевшие важное значение.

Первые вести о чехословацком выступлении вызвали массовое восстание оренбургских казаков; они начали подыматься целыми районами, объявив у себя всеобщую мобилизацию. Воспользовавшись этими массовыми настроениями оренбургских казаков, Дутов вновь покинул Тургайские степи, куда он был загнан ранней весной красными отрядами, и с отрядом в 600 бойцов при 5 пулемётах устремился в промежуток между Орском и Актюбинском по направлению к Оренбургу, став во главе всего движения.

Красные отряды, оказавшиеся в гуще масс нового повстанческого движения, вынуждены были очистить Оренбургский край, причём отряды Блюхера и Каширина решили двигаться на Верхнеуральск. Орские полки пошли на Орск, который в дальнейшем являлся в течение долгого времени маленьким красным островком среди белого моря, и, наконец, туркестанские отряды возвращались в Туркестан через Актюбинск.

Пространственность театра, малая его насыщенность войсками противника позволила им благополучно выйти из зоны, охваченной восстанием и занятой чехословаками, и достигнуть своих целей.

1 июля эти отряды начали своё отступление, а 3 июля Оренбург был вновь занят Дутовым, который, произведя необходимую реорганизацию своих сил, начал действовать от Оренбурга как от центра на Актюбинск, по направлению к Верхнеуральску и на Орск[330].

Решено было оборонять этот последний, усилив его гарнизон частью туркестанских отрядов и доведя его численность до 3000 человек при 9 орудиях. Решимость оборонять Орск, который быстро был обнесён кольцевыми укреплениями, создала внутри белого фронта местный фокус борьбы, поглотивший на продолжительное время значительные силы атамана Дутова.

Осада Орска началась в начале июля 1918 г., и лишь в конце сентября 1918 г. красные полки покинули Орск не в силу невозможности держаться в нём, а во исполнение общего плана совместного с Туркестанской армией тов. Зиновьева овладения Оренбургом[331].

Пока происходили эти события на Среднем Поволжье, на Урале и в оренбургских степях, не менее успешно шло расширение плацдарма белых в Сибири. Частью совместно с чехословаками, частью самостоятельно белым удалось утвердиться на огромной территории Западной Сибири от Тобольска по течению Иртыша до Усть-Каменогорска, захватив северную часть Семиреченской области; по параллели господство белых распространялось от г. Кургана на великом Сибирском пути до Барнаула и Бийска.

После этого операции белых в Сибири начали развиваться в двух направлениях: с одной стороны, они в составе дивизии из офицерских полков, силою 1100 штыков при 12 орудиях, совместно с чехословацким отрядом в 1500 штыков, действуя вдоль железной дороги Омск — Тюмень, также стремились продвинуться к Екатеринбургу, но здесь их продвижение задерживалось на сильных местных рубежах частями так называемой 1-й Сибирской армии, которая лишь после падения Екатеринбурга отошла на Северный Урал, отдав в их руки район Тюмени и Ирбита. С другой стороны, они, опираясь главным образом на чехословаков, продолжали распространять своё влияние по линии Сибирской железной дороги по направлению к Владивостоку; причём оттуда навстречу им медленно продвигались японские войска, к которым впоследствии присоединился американский десант; те и другие к концу 1918 г. распространились в Забайкалье и Уссурийском крае, группируясь главным образом по линии железных дорог и по течению реки Амур[332].

Следующим организационным шагом советского командования в деле организации Восточного фронта было образование единого командования в виде РВС Восточного фронта с назначением Муравьёва главнокомандующим этим фронтом, причём приступлено было к сведению отрядов, действовавших на этом фронте, в армии; в середине июня намечалось образование 4-х армий: 1-я на симбирском, сызранском и самарском направлениях; 2-я армия на оренбурго-уфимском фронте; 3-я армия — на челябинско-екатеринбургском направлении и особая армия — на саратово-уральском направлении. Штаб фронта пребывал в Казани. Линии фронта обоих противников начинали только складываться, причём намечалось глубокое вклинение белых в общее расположение красных на самарском направлении, где в руках белых были Сызрань и Хвалынск, лежащие на самой Волге, и охватывающие положение красных в отношении общего расположения белых на севере, где красные, опираясь на екатеринбургский узел сопротивления, держали ещё в своих руках фронт Мензелинск — Нязепетровский завод — Шадринск.

Такая группировка обеих сторон носила характер не преднамеренный, а случайный, поскольку образование фронта в этот период борьбы обусловливалось главным образом относительным положением тех первоначальных фокусов, вокруг которых начала развиваться борьба.

Это относительное положение обеих сторон и определило те ближайшие цели, которые они поставили себе на последующий период кампании, в котором в действиях обеих сторон отмечается уже определённое централизованное руководство.

Первый период кампании на Восточном фронте является организационным для обеих сторон. Чехословацкий корпус явился тем данайским конём, которому удалось беспрепятственно проникнуть в самое сердце советской Трои; его интересы временно совпали и с интересами Антанты, и с вожделениями местной контрреволюции, и положение для неё сложилось настолько благоприятное, что она успела захватить обширный плацдарм для своей организации, прежде чем Советское правительство стянуло достаточные силы не только для тушения, но даже для локализации разгоревшегося пожара. В подобных условиях у противника естественным путём явилась первоначальная инициатива действий, которой не было у красных, так как им приходилось не только стягивать свои силы, но и организовывать их.

Лишь после этого красное командование могло приступить к планомерному проведению кампании. Однако этот момент для красного командования был отсрочен теми внутренними и внешними событиями, которые нашли своё отражение в более сильной степени именно на Восточном фронте и подарили противнику ещё несколько успехов.

Поэтому эти события подлежат рассмотрению, прежде чем мы перейдём к дальнейшему изложению хода кампании на Восточном фронте.

27 июня 1918 г. в г. Мурманске высадился английский десант в количестве 2000 человек, усилив мелкие части союзных войск, охранявшие там склады союзного военного имущества ещё со времени империалистической войны.

Германское правительство в лице своего посла в Москве графа Мирбаха запросило Советское правительство о его дальнейших намерениях в отношении этого акта, нарушающего условия Брестского мира, и предложило содействие своих войск для ликвидации этого десанта[333]. Последнее было отклонено, но Совнарком предписал наркому по военным делам «направить необходимые силы для защиты беломорского побережья от захватов со стороны иностранных империалистов»[334].

Актом десанта в Мурманске посольства Антанты сознательно шли либо на открытый разрыв с Советским правительством, либо толкали его на возобновление войны с Германией в условиях борьбы с поднимавшей голову контрреволюцией на внутренних фронтах.

Как и следовало ожидать, высадка десанта в Мурманске таила в себе не только стратегические, но и политические цели; тотчас по высадке десанта представители держав Антанты склонили к измене президиум мурманского краевого Совета, обещав ему за это доставку денежной помощи, продовольствия и мануфактуры; а этот последний, в свою очередь, обещал представителям Антанты не препятствовать организации белогвардейских отрядов и фактически содействовал занятию края войсками Антанты[335].

Таким образом, к началу июля отчётливо намечались уже звенья того антигерманского и вместе с тем антиреволюционного фронта, о котором мечтали державы Антанты вместе с руководящими кругами русской контрреволюции; оставалось лишь связать их между собою, и вот здесь выступают на сцену правые эсеры, которые при помощи тайных офицерских организаций под руководством Б. Савинкова на деньги, отпущенные французской военной миссией, по требованию её начальника, генерала Лаверни, в ночь со 2 на 3 июля поднимают мятеж в Ярославле. Менее значительные выступления происходят в Рыбинске и Муроме. Не рассчитанные во времени и предпринятые слишком незначительными силами, эти выступления ликвидируются самодеятельностью мест при незначительной помощи вооружённых сил, присланных из Москвы.

Такова была внутренняя и внешняя обстановка в стране, когда в Москве собрался V Всероссийский съезд Советов, который одобрил правильность внешней политики Совнаркома по вопросу об отношении к Германии, что дало повод партии левых эсеров предпринять на свой риск и страх попытку сорвать Брестский мир с Германией убийством 5 июля её посла, графа Мирбаха, и вооружённым мятежом в Москве 6 июля, окончательно подавленным 8 июля, каковыми действиями эта партия сама вычеркнула себя из ряда советских партий.

Восстание левых эсеров[336], разразившееся в Москве вне связи с планом общего контрреволюционного фронта, тем не менее сильнее прочих выступлений подобного же рода отразилось на судьбах красного восточного фронта.

Главнокомандующий Муравьёв, не имевший в общем определённого плана кампании против чехословаков, едва было не спутал все карты на начавшем было организовываться фронте, отдав приказание своим войскам двинуться на Москву на помощь левым эсерам. Это приказание не было исполнено, и сам Муравьёв в Симбирске пал жертвой своей измены[337], но во всяком случае войска ещё некоторое время продолжали оставаться без определённого руководства, в то время как противник начал развивать свои первоначальные успехи уже в сторону центральной России, усиливаясь местными мобилизуемыми им контингентами.

К 25 июля чехословаки и войска народной и сибирской армий заняли целиком на Самарскую, Уфимскую и екатеринбургскую губернии, овладев Симбирском и Екатеринбургом, и в разных местах выходили к реке Каме[338].

Железной рукой справившись с попытками взрыва изнутри Советской власти, Советское правительство всё своё внимание могло обратить на наиболее активный Восточный фронт.

13 июля наркомвоен тов. Троцкий телеграфировал председателю саратовского губсовета Антонову о том, что «надёжные и достаточные силы» отправлены им на волжский и уральский фронты.

Сообщая о назначении нового главнокомандующего, тов. Вацетиса, наркомвоен требовал безусловного ему повиновения со стороны всех начальников и войсковых частей; далее тов. Антонову предлагалось развернуть среди красноармейцев «самую широкую устную и печатную агитацию». «Издайте, — писал тов. Троцкий, — в миллионах экземпляров воззвания к рабочим, крестьянам, солдатам относительно смысла чехословацкого мятежа. Направьте в эту сторону все усилия. Наша помощь вам обеспечена»[339].

Действительно, внутренние мятежи не помешали широкому притоку пополнений на Восточный фронт, которые особенно возросли в июле месяце.

Так, 9 июля из Орла и Курска в Пензу были направлены 2 пехотных полка, 1 отдельный батальон и батарея — всего 2200 штыков[340].

Кроме того, Курск в течение июля и начала августа направил на Восточный фронт ещё две бригады собственных формирований[341].

Ведомости боевого состава этого фронта за июль позволяют сделать заключение, что весьма многие центры формирования, как, например, Козлов, Калуга, Нижний Новгород, отдали свои первые готовые формирования Восточному фронту.

Боевая качественность этих войск, численность и организация отрядов, включавших в себя, главным образом, ещё добровольческие контингенты, были далеко не однородны, и война по форме продолжала носить характер действий отдельных партизанских отрядов.

Армия нуждалась ещё в предварительной консолидации, прежде чем переходить к сложным, а главное планомерным операциям.

Поэтому первоначальный план действий главнокомандующего Вацетиса, несмотря на свою простоту, не был выполнен согласно его пожеланиям; события пошли иным ходом, но тем не менее с ним надлежит ознакомиться потому, что он определил собою то первоначальное расположение главных сил Восточного фронта, которое являлось основным и в течение последующей кампании.

28 июля 1918 г. Вацетис докладывал наркомвоену: «Я решил в ближайшее время нанести противнику решительный удар и отбросить его с линии Волги на восток».

Во исполнение этой задачи на 1-ю армию возлагалась пассивная роль — «всеми мерами сдерживать противника и не допускать его распространения на запад от фронта Сызрань — Симбирск». В дальнейшем эта армия «в нужный момент» должна была перейти в наступление и сбросить противника в Волгу.

На 4-ю армию возлагалась задача — в ближайшие дни овладеть Хвалынском, а с началом общего наступления действовать в направлении Самары, заслонившись со стороны Сызрани.

3-я армия должна была перейти в наступление для «овладения Екатеринбургом и для дальнейшего действия на фронте Челябинск — Златоуст».

2-й армии ставилась непременная задача захватить Уфу и овладеть узловой станцией Чишмы, наступая одной группой на Бугульму для связи с группой, действующей правее. Наконец, 5-я армия, вновь создаваемая в районе Казани, должна была в районе Чистополь — устье Камы — Тетюши сосредоточить возможно большую группу войск и перейти в решительное наступление на фронте Симбирск — станция Бряндино.

Таким образом, сущность плана главкома Вацетиса сводилась к захвату в клещи чехословацкой группы и Народной армии, действовавших на фронте Симбирск — Сызрань, двойным ударом по левому берегу Волги: с севера, со стороны Чистополя на Симбирск, и с юга, со стороны Урбаха на Самару. Выполнение этой задачи возлагалось на 3 армии (1, 4, 5-ю), тогда как остальные две (2-я и 3-я) должны были наносить вспомогательные удары на Уфу и Екатеринбург.

Выполнение плана требовало преимущественного сосредоточения красных сил к правому флангу Восточного фронта, что и осуществлялось уже в течение дальнейшего хода кампании.

Пока же в распоряжении командования Восточным фронтом как раз в районе, намеченном им для образования ударного кулака 5-й армии, имелись настолько ничтожные силы, что противник сам, наоборот, в ближайшие дни имел возможность нанести нам удар в этом районе.

Хотя начало выполнения плана ставилось главкомом Вацетисом в зависимость от сосредоточения достаточных сил, однако уже в начале августа некоторые из армий Восточного фронта приступили к выполнению поставленных им этим планом задач.

Но результаты этих попыток перехода в наступление были незначительны, в силу прежде всего незначительности тех сил, которые могли выделить армии для активных целей. Так, 2-я армия для действия против Бугульмы могла выделить отряд в несколько батальонов общею численностью около 1000 штыков, 140 сабель, 17 пулемётов, 4 лёгких и 2 шестидюймовых орудия. Отряд этот медленно добрался до Бугульмы, занятой ротой чехословаков и формирующимся батальоном добровольцев, и 5 августа атаковал её. Атака не только была отбита, но противник сам перешёл в наступление и принудил отряд к быстрому отступлению в исходное положение. Остальные отряды 2-й армии также не выполнили своих задач. Некоторые из них замитинговали в пути и вернулись назад, а некоторые не пожелали выступить вовсе[343]. Наступление 3-й армии начало развиваться более успешно; она почти подошла к Екатеринбургу и вела даже бои за предместья города, но неустойчивость одной из её дивизий заставила и её откатиться назад; во всяком случае, её наступление имело известные стратегические результаты, притянув на себя значительные резервы противника.

Наступательные попытки 2-й армии показали, что войска фронта нуждаются ещё в сколачивании и укреплении своей внутренней мощи, а тем временем события на фронте продолжали развиваться своим чередом, при сохранении наступательной инициативы в руках противника.

После падения Екатеринбурга в действиях противника, в свою очередь, можно отметить начало выполнения того основного плана кампаний белых армий Восточного фронта, которого они с упорством продолжали держаться и в последующий период борьбы.

Насколько можно судить по дошедшим до нас отрывочным сведениям из печатных источников белых армий, белое командование Восточного фронта, избрав за главное операционное направление направление Екатеринбург — Пермь — Вятка, стремилось этим путём установить скорейшую связь с десантом Антанты, наступающим со стороны беломорского побережья в глубь России. Группировка сил противника, особенно в последующий период кампании, подтверждает это предположение.

Инициатива этого плана, вернее, настойчивая его поддержка исходила от английского представителя в Сибири генерала Нокса. План этот нашёл также полную поддержку в лице чешского командования, во главе которого стоял генерал Гайда, мечтавший, избегая длинного и изобилующего многими задержками и непредвиденностями пути через Владивосток и вокруг света, провести чехословацкие эшелоны более коротким путём через Пермь, Вятку, Вологду на Архангельск[344].

Кто бы ни был главным инициатором этого плана, он был принят и приводился в исполнение в течение всей летней и зимней кампании 1918–1919 гг. Как будет видно из последующего изложения событий, державы Антанты и в дальнейшем, уже летом 1919 г., давили на оперативную свободу белого сибирского командования в том смысле, что оно должно было по-прежнему развивать активные действия на пермско-котласском направлении силами не менее 30.000 чехословаков для скорейшей репатриации их через Архангельск[345].

Учитывая элемент исключительно геометрический и рассматривая этот план под углом зрения интересов чехов, следует признать, что он отвечал обстановке, вернее, одной из её сторон. Но в целом он в общих интересах русской контрреволюции был неудачен.

Действительно, выбранное белым командованием главное операционное направление не являлось кратчайшим и не вело к жизненным для революции или контрреволюции центрам.

Оно пролегало по местности, сравнительно мало населённой, с весьма суровым, особенно зимою, климатом и не изобиловавшей средствами для продовольствия значительных войсковых масс; последнее обстоятельство было весьма важно, принимая во внимание весьма неудовлетворительное состояние транспорта у обеих сторон.

Выполнение этого плана привело к массированию белых армий к правому флангу своего фронта на пермском направлении, т.е. в порядке, обратном тому, который приняли красные для группировки своих сил на Восточном фронте.

По-видимому, в целях уничтожения невыгод главного операционного направления белое командование после занятия им Симбирска поставило себе задачей овладеть Казанью, с занятием которой в руки противника попадала последняя постоянная железнодорожная переправа через Волгу (Красный мост у Свияжска), осуществлялся широкий прорыв Восточного фронта красных, причём совершенно разобщались их 1-я и 2-я армии и являлась возможность по более короткому операционному направлению грозить непосредственно Москве.

Только что начавшие сосредоточиваться под Казанью части 5-й красной армии в пределах возможного в ряде боёв с 1 по 6 августа сдерживали натиск белых, причём вся тяжесть боёв легла на части 4-го и 5-го стрелковых латышских полков[346], но все их усилия только отсрочили, но не отвратили падение Казани, которая была захвачена чехословаками 6 августа 1918 г. Успехам противника под Казанью много способствовали моральное разложение на судах Волжской военной флотилии, которые, не принимая боёв с вооружёнными пароходами противника, спешно отходили перед ними вверх по Волге, и измена в самый момент боёв за непосредственное обладание городом сербского интернационального батальона, занимавшего казанский кремль.

Взятие Казани явилось последним звеном в цепи тех значительных успехов, которыми сопровождалось начало кампании на Восточном фронте для белых. Эти успехи явились естественным результатом того основного условия, что на Восточном фронте у красных первоначально не было ни достаточных сил, ни достаточной организации, поскольку регулярная Красная Армия находилась ещё в периоде своего творчества; фактически вся тяжесть первоначальной борьбы опять-таки легла на местные формирования партизанского и полупартизанского типа, подобные тем, которые мы имели случай охарактеризовать, говоря о кампании на Украине.

Стремление противника подать руку десантам Антанты на беломорском побережье во времени совпало с теми решительными операциями, которые они предприняли там в моменты наибольших успехов белых на Восточном фронте.

Глава IX Образование Северного фронта и развитие борьбы на прочих фронтах

Поскольку Северный и Восточный белые фронты обнаружили взаимное оперативное тяготение, нам представляется необходимым, прежде чем перейти к изложению дальнейших событий на Восточном фронте, остановиться на обстоятельствах возникновения Северного фронта.

Заняв Мурманск в конце июня 1918 г., английский флот в течение месяца медленно рекогносцировал беломорское побережье, высадив, между прочим, десант в Сороках и заняв Соловецкие острова, после чего англичане начали готовиться к захвату Архангельска, распространяясь в то же время к югу по Мурманской железной дороге.

Силы, которыми в это время располагало красное командование в Мурманском крае и на беломорском побережье, не превышали 4000 человек, разбросанных на огромном пространстве, причём наиболее значительный из гарнизонов (в Архангельске) не превышал 600 человек[349].

Центральное командование, рассматривая беломорское побережье как второстепенный и притом лишь эвентуальный фронт, не предполагало, да и не могло, учитывая действительную опасность на востоке и юге, значительно усилить этот фронт живою силою. Поэтому в предвидении возможности неприятельского десанта было заблаговременно приступлено к эвакуации военного имущества и огнеприпасов по Северной Двине на Котлас.

Пока интервенты готовились к вторжению на беломорское побережье извне, белогвардейцы в этом районе, подобно тому как они это делали в других местах, готовились к взрыву изнутри.

Иностранные военные миссии и тайные организации с начала мая направляли на север одиночным порядком и небольшими группами соответствующий элемент.

Подобно тому как и во многих других местах, и в Архангельске зрела измена в среде высшего командного состава, который в лице бывшего полковника Потапова соответствующей группировкой гарнизона облегчил противнику овладение этим городом при помощи десанта с моря и взрыва изнутри, что произошло 2 августа 1918 г.[350]

Для уяснения себе дальнейшего хода кампании на этом фронте необходимо припомнить характерные особенности этого театра, позволявшие вести операции более или менее значительными силами лишь на определённых направлениях, совпадавших обыкновенно либо с направлением железнодорожных линий, либо с течением больших рек.

Кроме того, продолжительные осенняя и весенняя распутицы вызывали вообще прекращение сколько-нибудь значительных операций на продолжительное время. Таким образом, вся суть операций на этом театре сводилась к борьбе за дефиле, что придавало само по себе ей длительный характер и не позволяло ни той, ни другой стороне развернуть значительные силы.

Английское командование, руководившее продолжительное время вполне самостоятельно операциями на этом фронте, к моменту начала решительных действий располагало силами, несравненно превосходящими те, которые им первоначально могли быть противопоставлены красным командованием.

Действительно, в несколько приёмов союзниками было высажено в Мурманском крае 10.334 человека и в Архангельске 13.182 человека; сил русских белогвардейцев сначала хватило лишь на образование двух небольших партизанских отрядов[351].

Для развития своих операций генерал Айронсайд, командующий союзными вооружёнными силами, располагал двумя операционными направлениями: одно совпадало с линией железной дороги и шло на Вологду, Ярославль и Москву, т.е. в конечном итоге выводило в жизненные районы революции и в места, удобные для расположения и действия значительных войсковых масс; другое шло на Котлас, Вятку, совпадая до Котласа с Северной Двиной, а далее с железной дорогой Котлас — Вятка. Это направление пролегало по местности суровой, труднодоступной и выводило в район, не имевший ни политического, ни экономического значения и представлявший собою ту единственную выгоду в военном отношении, что по достижении его представлялась возможность искать связи с союзниками, действовавшими на Восточном фронте, при условии их беспрепятственного продвижения на Пермь и Вятку.

Тем не менее генерал Айронсайд посчитал это второе направление за главнейшее и по этому направлению начал первоначально развивать свои главные усилия.

Продвижение союзных войск вдоль Северной Двины совершалось медленно и с большими усилиями. Кроме суровой и негостеприимной природы и трудных местных условий немалую задержку их продвижению оказывали наскоро вооружённые суда, вывозившие на Котлас запасы военного имущества из Архангельска и теперь использованные для военных целей.

Вообще продвижение союзников в глубь страны совершалось чрезвычайно медленно и осторожно. Они не использовали тех больших преимуществ, которые им давало их большое численное превосходство, и, потеряв драгоценное время, позволили советским войскам усилиться численно и укрепиться в дефиле.

Действительно, в течение всей осенней кампании союзники продвинулись в Мурманском крае лишь ещё только на 40 км к югу от г. Сороки, далее их фронт проходил через Чекуево на реке Онеге, станцию Обозерская, Средь — Мехрента — Кодыш на реке Елице, Малый Березничек на реке Ваге, Тонса — Тулгас на Северной Двине и через Труфанову Гору на реке Пинеге[352].

Упустив первоначально благоприятные для себя возможности быстрого продвижения к югу вдоль железнодорожных линий, противник в дальнейшем начал встречать уже упорное сопротивление частей Красной Армии, и операции на этом фронте приобрели исключительно местное значение, сведясь к борьбе за отдельные узлы путей и отдельные направлении, причём широкое распространение получили действия отдельных обходных колонн.

Достигнув первоначальных успехов, противник надолго приостановился, и лишь с середины октября он вновь начал проявлять усиленную деятельность вдоль Архангельской железной дороги, стремясь овладеть узлом путей станции Плесецкая[353]. В ноябре он стремился продвигаться от г. Шенкурска по реке Ваге по направлению к г. Вельску, стремясь, очевидно, оттуда выйти на линию Архангельской железной дороги, чтобы отрезать красные войска, действующие на архангельском направлении, от их базы.

Эти наступательные попытки не получили широкого развития как в силу трудности местных климатических условий, так и в силу возросшего сопротивления красных войск.

Они к этому времени достигали численности 10.549 штыков, 210 пулемётов и 70 орудий и входили в состав 6-й красной армии.

Поскольку фронт состоял из отдельных направлений, войска, его занимавшие, образовали несколько отдельных колонн.

На архангельском направлении действовала архангельская боевая колонна численностью в 941 штык. 40 пулемётов, 17 орудий; состав плесецко-селецкой боевой колонны определялся в 2486 штыков, 48 пулемётов, 10 орудий; онежская боевая колонна состояла из 781 штыка и 13 пулемётов, в вельском районе действовал отряд в 739 штыков, 6 пулемётов, 4 орудия. Районный резерв архангельского района состоял из 930 штыков и 18 пулемётов; в районе Вологды группировались части, не входившие в состав колонн, общею численностью 330 штыков и 25 пулемётов. Всего же в архангельском районе было сосредоточено 5474 штыка, 145 пулемётов и 27 орудий. Численность отрядов, действовавших на котласском направлении и в Печорском крае, определялась в 4336 штыков, 59 пулемётов и 39 орудий[354].

Таким образом, уже к поздней осени 1918 г. определилось вполне второстепенное значение Северного фронта в условиях обстановки гражданской войны; и действительно, в последующем её развитии операции на этом фронте всегда сохраняли свой исключительно местный характер. Некоторое оживление на этом фронте наступило лишь в начале 1919 г., чего мы своевременно коснёмся.

Падение Казани и захват Архангельска десантом Антанты является пределом достижений белых в том первоначальном периоде кампании на Восточном и Северном фронтах, который мы только что описали. Начиная с этого момента на фронтах боевых действий устанавливается известное равновесие, и хотя в ходе последующих операций и наблюдаются ещё колебания в ту или иную сторону, но они имеют частное значение в общем масштабе гражданской войны.

Поэтому здесь представляется уместным подвести некоторые итоги этому первоначальному, наиболее бурному и подвижному периоду.

Несомненно, что контрреволюционные силы достигли известных успехов, особенно значительных на Восточном фронте, но успехи эти далеко не соответствовали тем конечным целям, которые ставили себе интервенты.

Во многом причины неудачи плана интервентов в целом зависели и от способа выполнения ими своего плана.

Внутренние взрывы в городах на верхней Волге явились преждевременными по крайней мере на месяц; чехословаки около 2 месяцев затратили на усиление своего положения на Урале. Английское командование, промедлив месяц с захватом Архангельска, в дальнейшем действовало настолько медленно и нерешительно, что конкретная опасность образования единого Северо-Восточного белого фронта растворилась в пространстве и времени.

Наличие этой опасности, не осуществившейся в силу несогласованности во времени и пространстве действий интервентов и белогвардейцев, обусловило внутренний перелом в настроениях страны и армии, когда «впервые все поняли, что страна стоит перед смертельной опасностью»[355].

Настроение это выразилось в массовом движении на фронты путём добровольных мобилизаций передового пролетарского элемента и членов компартии, которые и образовали крепкий позвоночник Красной Армии.

Если возникновение Восточного фронта характеризуется рядом крупных, быстро одно за другим следующих событий, то «установление» Южного фронта носит более замедленный и незаметный характер, являясь непосредственным результатом германской оккупации юга России.

И здесь, как и на востоке, очагом его образования является казачий район — Область Войска Донского.

Мы остановились в изложении событий, ареной которых явился Дон, на том моменте, когда надвигающаяся волна германской оккупации раздула тлевшие на Дону искры повстанчества в большой пожар, причём отряд партизан походного атамана Попова, скрывшегося на зиму в Сальских степях, явился первым основным стержнем, вокруг которого начали нарастать и образовываться силы донского казачества, постепенно распространяясь к северным границам области.

Уже в конце апреля наметились более организованные группы повстанцев: две в районе станицы Заплавской против Александровска-Грушевска и Новочеркасска и на левом берегу Дона, против Тихорецкой — задонская группа[356].

6 мая восставшими казаками был занят Новочеркасск, а 8 мая казачьи и германские части с противоположных сторон вступили в Ростов. 11 мая казаки овладели Александровском-Грушевском, после чего, обеспечив за собою известный плацдарм для формирований, приступили к энергичному увеличению своих сил.

В середине мая эти силы уже достигали 17.000 организованных бойцов при 21 орудии и 5 пулемётах[357].

Следующей задачей донского командования было стремление подать руку восставшему казачеству северной части. Донской области, которое развивало свои действия в направлении к Грязе-Царицынской железной дороге. Для этого необходимо было захватить рокадную линию железной дороги Царицын — Лихая, что и было осуществлено казаками на участке от Дона до Лихой.

Использовав свою старую военную организацию и территориальное военное устройство, донское казачество посредством мобилизации быстро увеличивало свои вооружённые силы, которые к середине августа достигали уже численности 40.000 бойцов при 93 орудиях и 281 пулемёте[358].

Столь значительный прирост вооружённых сил и возможность не разбрасывать их в пространстве, в силу благожелательной поддержки германцев, обеспечивавших левый фланг Донской армии своим выдвинутым по отношению к ней положением, позволили донскому командованию уже к середине августа 1918 г. распространиться по всей территории Донской области, за исключением лишь нескольких станиц восточной части Сальского округа.

Нарастание советских сил на южном участке нашей завесы происходило гораздо медленнее, и, как нам известно из главы VI, эти силы в середине июля 1918 г. не превышали 17.502 штыков, 2318 сабель при 38 орудиях и 224 пулемётах. Учитывая выдвинутое в отношении Донской области положение немцев на Украине, что давало им возможность нанести удар во фланг советским войскам, углубившимся в Донскую область, представлялось невыгодным переносить борьбу на территорию Донской области в данный момент, кроме того, это не позволяло сделать и то наличие сил, которыми располагало советское командование на юге России.

С другой стороны, шевеление донских казаков в своём районе не представляло пока непосредственной опасности для революции. Донское казачество в своей массе вовсе не стремилось к походу на Москву, и в нём всё-таки сильны были тенденции к возможно мирному улажению спорных вопросов с Советской властью; новому же «державцу» Донской области — атаману Краснову тоже не особенно улыбалось скорое возвращение в лоно «единой и неделимой России», и он предпочитал пока изображать роль самостийного главы «всевеликого» войска Донского, стремясь лишь к выгодному «стратегическому» округлению своих границ.

В этих целях донской «круг» 1 сентября издал «указ» о занятии Донской армией ближайших узлов за донской границей: Царицына, Камышина, Балашова, Поворино, Новохопёрска, Калача и Богучара[359].

Эти вожделения доморощенного донского «империализма» придали большое оживление осенней кампании на Южном фронте, причём боевые действия обеих сторон свелись к борьбе за обладание рокадной линией железной дороги Камышин — Балашов — Поворино — Новохопёрск — Лиски.

Для выполнения поставленной ему задачи донское командование, опирая свой левый фланг на фронт германской завесы в районе Валуек, произвело сосредоточение главной массы своих сил ближе к своему правому флангу, заслоняясь сильной группой со стороны Царицына.

К началу сентября противник сгруппировал на богучарско-калачском и поворинском участках до 12.000 человек (из них 2/3 конницы и 1/3 пехоты); на балашово-камышинском участке у него было сосредоточено 22.000 человек (1/2 конницы и 1/2 пехоты), и царицынский заслон состоял из 12.000 человек (1/3 пехоты и 2/3 конницы)[360].

Однако в выполнении своего общего плана наступления донское командование было упреждено командованием 10-й красной армии, образованной в районе Царицына из отрядов, отошедших с Украины ещё весною, и из местных формирований.

Наступательные операции этой армии, имевшие целью разорвать блокаду казачьими частями Царицына, определили собою новый фокус упорной борьбы между обеими сторонами на царицынском направлении, что значительно затянуло эту первую наступательную операцию Донской армии, поведённую ею в сравнительно широком масштабе.

Прежде чем говорить о том, как развернулись операции обеих сторон, мы в двух словах остановимся на том значении, которое представлял Царицын и царицынский район для каждой из них.

В революционном отношении Царицын с его значительным и организованным рабочим населением являлся одним из важнейших жизненных центров революции на юго-востоке России; в экономическо-военном отношении он был важен для обеих сторон как промышленный центр, в котором во время империалистической войны было устроено несколько заводов, работавших на нужды обороны; наконец, в стратегическом отношении он имел значение для обеих сторон как крупный узел железнодорожных, водных и грунтовых путей.

В условиях общей политической и стратегической обстановки царицынский узел приобретал ещё своё особое значение для каждой из борющихся сторон.

Обладая им, красные обеспечивали своё господство на нижней Волге, а благодаря этому и связь с Астраханью и северо-кавказским театром; утвердившись в нём, белые могли рассчитывать на установление более тесной оперативной связи с уральским казачеством, а через него и с белогвардейским восточным фронтом.

Это значение Царицына в масштабе общероссийской контрреволюции верно оценивалось донским атаманом Красновым, который в сентябре 1918 г. пробовал уговорить генерала Деникина предоставить кубанцев их собственным силам, а самому с Добровольческой армией двинуться на Царицын, от чего Деникин, однако, отказался.

Но, кроме этого, общего для всех контрреволюционных фронтов, значения Царицын имел не менее важное значение и для Донского фронта в частности.

Находясь на фланге этого фронта, в узле двух железнодорожных линий от Лихой и от Тихорецкой, сходившихся к нему, он предоставлял красным возможность всегда использовать выгоды его флангового положения не только для удара непосредственно во фланг донским частям, продвигающимся на север, но и для глубокого маневрирования в тыл им, используя, как ось манёвра, железнодорожную линию Царицын — Тихорецкая — Ростов.

Короче говоря, все успехи Донской армии на северных направлениях являлись непрочными при условии оставления Царицына в руках красных.

Казалось бы, это значение Царицына должно было сделать его центральным объектом действий главной массы Донской армии, учитывая ту чрезвычайно для неё благоприятную политическую и стратегическую обстановку, которая сложилась к концу лета 1918 г. на границах Дона и Украины, и пассивность противника в силу его слабости на воронежском направлении.

Но донское командование, как это видно из группировки его сил, поступило наоборот, почему и на этом фронте в результате последующих операций белым удалось сорвать лишь несколько эффектных, но непрочных успехов чисто местного значения, не достигнув положительных для них результатов на их главном, т.е. царицынском, направлении.

В противоположность белому командованию, важность царицынского района по достоинству была оценена красным командованием, которое в течение лета предприняло ряд энергичных мероприятий по качественному и количественному усилению войсковых частей, которым было вверено обеспечение этого важного для революции района.

Кроме того, значительная внутренняя реорганизационная работа была произведена и самим командным составом частей, сосредоточившихся в Царицыне.

Во время решительных операций, завязавшихся в царицынском районе, численность Красной Армии, оборонявшей его, достигала уже 31.649 штыков, 7816 сабель, 240 орудий, 1005 пулемётов и 13 бронепоездов[361], в то время как численность прочих войск южной завесы не превышала ещё 17.502 бойцов пехоты, 2318 сабель, 224 пулемётов и 38 орудий[362] и по численности равнялась почти всей Донской армии, вместе взятой.

Эта мощная относительно группа, находившаяся на фланге всего Донского фронта, занимала выдвинутый плацдарм на правом берегу Волги впереди Царицына, причём линия фронта проходила через ст. Гумрак, упираясь севернее её в Волгу, а южнее примыкала к Волге у немецкой колонии Сареиты, захватывая её в линию обороны.

С этой фланговой позиции 10-я армия короткими ударами прекращала попытки противника продвинуться к северу по направлению к ст. Иловля.

В связи с общим оживлением на Донском фронте и 10-я армия расширила масштаб своих операций. 22 августа она перешла в общее наступление, развивая его эксцентрически вдоль трёх железнодорожных магистралей, сходящихся у Царицына, а именно вдоль железной дороги Царицын — Поворино, вдоль железной дороги Царицын — Лихая и вдоль железной дороги Царицын — Тихорецкая, и, сбив противостоящий ей заслон, подошла к Дону на широком фронте, выйдя на тихорецком направлении на реку Сал, но здесь дальнейшее движение её приостановилось в силу причин, установить которые нам не удалось, в то время как на своём левом фланге противник одержал ряд местных успехов, захватив Калач.

Относительная слабость сил противника не позволяла ему планомерно развивать свои успехи, заставляя прибегать всякий раз к перегруппировкам для нанесения очередного удара. В силу этого обстоятельства операции на Южном фронте носят прерывчатый во времени характер. Так случилось и на этот раз.

Угроза со стороны Царицына не позволила донскому командованию развить его успех на воронежском направлении, а заставила его стянуть все свободные силы на царицынское направление для ликвидации успехов 10-й красной армии.

Для этой цели Краснову пришлось использовать свои резервные формирования, так называемую «постоянную армию», которая была укомплектована молодыми призывными возрастами и насчитывала до 15.000 бойцов пехоты и кавалерии[363].

Эти силы, введённые в дело на царицынском направлении, в середине сентября вновь склоняют успех на сторону донского командования. Наступая на Царицын с юга и запада, донские части сбили части 10-й армии с линии Сала и с линии Дона, принудив их отойти на фронт хутора Захаров — Майорский — Калач (Донской) — ст. Кривомузгинская — станция Котельниково, хутор Крылов — село Заветное (Астраханской губ.), где они временно и приостановились[364].

Октябрь характеризуется крайним напряжением сил Донской армии, причём её активные действия начинают развиваться на флангах её общего фронта в двух расходящихся операционных направлениях: на Царицын и на Воронеж.

На царицынском направлении Донская армия, усилившись новыми частями, в начале октября переходит в концентрическое наступление на Царицын, имея главными осями наступления те же три железнодорожные линии, которые сходятся к Царицыну, и к 17 октября оттесняет 10-ю армию на узкий плацдарм перед самым Царицыном: её фронт проходит теперь через село Пичугино, ст. Качалиио, ст. Воропоново и колонию Сарепта.

Однако на этом и заканчиваются успехи Донской армии. Её фланги, в свою очередь, попадают под удары с юга кавалерийской дивизии Жлобы, оторвавшейся от войск северо-кавказской группы красных, и с севера группы войск красных, действующих со стороны станции Себряково, что вынуждает противника выпрямить свой фронт и отойти на линию Гнилоаксайская — Лепичево — Калач — река Дон до устья реки Иловли.

На этом боевые операции на царицынском направлении временно приостановились до декабря.

Тем временем на остальном участке Донского фронта упорные бои завязываются на воронежском направлении, обороняемом частями 8-й армии, только что образованной из частей войск южного участка завесы.

Напрягая последние усилия и умело используя своё превосходство в коннице, донское командование упорно стремится к вынесению своей линии фронта до наступления зимы из пределов Донской области.

Действия обеих сторон сводятся к упорной борьбе за рокадную линию железной дороги Балашов — Поворино — Новохопёрск — Бобров — Лиски, причём операции местами носят встречный характер и проходят с переменным успехом.

Главный удар донское командование направляет на участок железной дороги Таловая — Бобров — Лиски, причём Бобров несколько раз переходит из рук в руки, и наконец Бобров окончательно остаётся в руках белых, после чего 23 ноября донские части захватывают железнодорожную станцию Лиски с постоянной переправой через Дон, а 1 декабря в их руки переходит Новохопёрск[365].

Вместе с тем донское командование развивает вспомогательный удар и на камышинском направлении, вразрез между 9-й и 10-й армиями, правда, небольшими силами; в половине ноября конные части противника прорываются к самому Камышину, обстреливая его артиллерийским огнём[366], что заставляет красное главное командование принять экстренные меры для обеспечения Камышина и течения реки Волги севернее него, для чего приказано срочно перебросить с Восточного фронта на камышинское направление Инзенскую стрелковую дивизию в распоряжение командующего 9-й армией, а командующему Южным фронтом принять все меры к ликвидации прорыва, могущего развиться в прорыв на Саратов.

Кроме того, главком Вацетис 14 ноября указывает командующему Южным фронтом на необходимость: 1) в первую очередь овладеть железной дорогой Борисоглебск — Царицын, 2) установить порядок в 8-й армии и «властною рукой» двинуть её вперёд[367].

К этому времени группировка сил противника на фронте носит характер сильного уплотнения на воронежском направлении, где его силы на участке 8-й армии определяются в 17.900 штыков, 6400 сабель при 34 лёгких и 3 тяжёлых орудиях; на балашовском направлении против 9-й армии противник держит только 7600 штыков и 6000 сабель при 17 орудиях, и, наконец, на царицынском направлении у противника опять намечается более плотная группировка в 25 пехотных и 15 кавалерийских полков при 34 орудиях (т.е., считая в среднем численность пехотного полка 500 человек и кавалерийского полка 400 сабель, — 12.000 бойцов пехоты и 6000 сабель)[368].

Выход за пределы Донской области достался донскому командованию ценою тяжёлого форсирования сил своей армии. Моральное состояние Донской армии начинало падать, и в ней начали возникать мнения о бесполезности дальнейшего сопротивления, что вскоре повело к разложению Донского фронта[369], совпавшему с нарастанием сил красного южного фронта.

Таким образом, конец ноября является поворотным моментом в ходе кампании 1918 г. на Южном фронте. В дальнейшем наступательная инициатива всё больше и больше начинает переходить на сторону красных армий, хотя оборона Донской армии в течение последующего месяца носит ещё в высшей степени активный характер, сопровождаемый многими частными успехами.

Эта активность красного южного фронта объясняется теми значительными подкреплениями, которые удалось сосредоточить на нём в течение осени 1918 г., благодаря тому перелому в кампании, благоприятному для красного оружия, который наступил на Восточном фронте осенью же 1918 г.

Однако прежде чем перейти к рассмотрению событий и обстоятельств, вызвавших этот счастливый перелом кампании на Восточном фронте, мы остановимся на тех выводах, которые вытекают из первого периода кампании на Южном фронте.

При рассмотрении действий командования обеих сторон за истёкший период кампании не следует упускать из виду одного основного обстоятельства, а именно, что Красная Армия в этот период времени находилась ещё в процессе роста и перехода к правильным организационным формам, почему от неё нельзя было требовать того полного коэффициента полезной работы, который соответствовал её численности. Учитывая это обстоятельство, нельзя мерить равной меркой достижения её и её противников, отличавшихся первоначально лучшей организацией и сплочённостью. Поэтому в наших выводах мы остановимся, главным образом, на оценке оперативных планов обоих командований.

В своём месте мы подчеркнули уже недостаточную оценку белым командованием значения для него царицынского района.

В последующем ходе кампании это значение в полной мере выявилось и заставило белых стянуть на царицынское направление несравненно более значительные силы, чем они назначили на него первоначально.

Однако это сосредоточение уже запоздало во времени. В условиях наших театров, бедных железнодорожными путями, в полной силе сохраняется правило, что «ошибки первоначального развёртывания с трудом исправляются в течение последующей кампании», и борьба за царицынский район показала верность этого правила в условиях гражданской войны.

Даже прорыв в саратовском направлении, минуя Царицын, — прорыв, возможность которого так обеспокоила главное командование красных, был, по существу, неопасен в условиях пребывания 10-й красной армии в царицынском районе, поскольку в таком случае всегда являлась возможность взять в клещи прорвавшегося противника со стороны Царицына и Борисоглебска, что главком Вацетис и указывал командъюжу Славену, подчёркивая необходимость скорейшего обеспечения за собой железной дороги Борисоглебск — Царицын.

Неудача на главном царицынском направлении ставила на карту все успехи донцов на воронежском направлении, которое для них не могло явиться главным, если только они не преследовали цели исключительно собственными силами захватить Москву, а на иные силы, кроме своих, они при сложившейся политической и стратегической обстановке рассчитывать не могли.

Таким образом, главною ошибкою белого командования за рассмотренный период кампании мы считаем неправильную оценку операционных направлений и форсирование сил своей армии, что ускорило процесс её разложения.

Обращаясь к действиям красного командования, мы должны прежде всего ещё раз отметить главную положительную сторону его в правильной оценке значения различных участков и районов Южного фронта. Прочное удержание в своих руках царицынского узла предотвратило возможное соединение белых армий Восточного и Южного фронтов, что для революции было несравненно опаснее, чем соединение Северного и Восточного контрреволюционных фронтов.

10-я красная армия в меру своих сил и возможностей стремилась использовать выгоды своего флангового положения в отношении Донского фронта. Её связанная активность, на наш взгляд, зависела не столько от неправильной или недостаточной оценки обстановки её командованием, сколько от внутренних возможностей самой армии, зависевших от её организации и боевой устойчивости.

Мы оставили Восточный фронт в момент развития на нём наибольшего успеха белых, когда они ударом по начинавшей только сосредоточиваться 5-й красной армии овладели Казанью.

Последующий период кампании на этом фронте, в течение примерно месяца, характеризуется упорной борьбой обеих сторон в казанском районе; белые стремятся закрепить достигнутый успех и прочно утвердиться на Волге; красные преследуют цель восстановления своего положения в казанском районе.

Весь этот эпизод развёртывается в плоскости исключительно тактической, поскольку в рамках армий и групп действуют отдельные отряды и отрядики силою от нескольких рот до нескольких батальонов.

Наиболее поучительным во всём этом эпизоде, с нашей точки зрения, является то ничтожное количество сил, которыми обе стороны решали задачи крупнейшего стратегического масштаба.

Действительно, силы обеих сторон в казанской операции первоначально исчислялись: на правом берегу Волги у красных было 1200–1500 человек пехоты, 4 лёгких и 2 тяжёлых орудия против 1200 человек белых при 4 орудиях; на левом берегу Волги красные имели 2000 человек пехоты, 270 сабель, 9 орудий и 1 бронепоезд против 900 человек белых, располагавших всего 2 орудиями и 1 бронепоездом.

Следует иметь в виду, что в состав этих сил белых уже входило 2 офицерских батальона и пеший офицерский эскадрон, которые им дала мобилизация офицеров в Казани.

Таким образом, у красных было с самого начала превосходство в живой силе и, главное, в артиллерии. Это превосходство в последующие дни продолжало быстро расти. На станцию Свияжск прибывали один за другим эшелоны с подкреплениями, которые затем распределялись по группам. Попутно производилась большая организационная работа по укреплению боеспособности частей; в первую очередь была приведена в этом отношении в порядок Волжская речная флотилия.

Тотчас по занятии Казани противник пытался захватить постоянную железнодорожную переправу у Свияжска — Романовский (ныне Красный) мост; для этой цели он мог выделить всего один батальон пехоты с 2 лёгкими орудиями и одним бронепоездом, которые наступали на этот мост по левому берегу Волги от Казани, в то время как по правому берегу Волги в направлении на Свияжск наступало два батальона пехоты при одной лёгкой батарее.

Эти наступательные попытки белых были отбиты, после чего красные войска сами перешли в наступление, развивая главный удар от того же самого моста в направлении на Казань. Борьба на подступах к Казани длилась около трёх недель, причём в начале сентября оперативное содействие 5-й армии, наступавшей от Свияжска, начал оказывать с севера, от Арска, правый фланг 2-й красной армии, отошедшей в это время под натиском белых отрядов с реки Камы на реку Вятку.

Благодаря совместным усилиям обеих этих групп Казань пала 10 сентября 1918 г., и отряды противника начали спешно отступать на Лаишев и Буинск[370].

Падение Казани определило собой поворотный момент если не всей кампании на Восточном фронте, то по крайней мере на средневолжском бассейне.

Вклинение между внутренними флангами 2-й и 1-й красных армий 5-й красной армии, представлявшей к моменту взятия Казани уже достаточно организованную и численно возросшую силу, развязало их, позволило их сгустить и дало возможность, в свою очередь, обеим этим армиям перейти к широким активным действиям.

1-я армия развивала свои операции в главном направлении на Симбирск, который пал под её ударами 12 сентября, причём передовые части этой армии переправились на левый берег Волги у Симбирска, однако вскоре контрударом противника временно вновь были оттеснены на правый берег.

2-я армия, использовав освободившуюся после падения Казани свою арскую группу, приступила к энергичному очищению от отрядов противника бассейна реки Вятки, каковая операция и была ею выполнена к 24 сентября, после чего эта армия начала операции на нижнем течении реки Камы.

В дальнейшем правый фланг 5-й армии, оказав содействие 1-й армии по закреплению её положения под Симбирском, растянулся к югу, сменив части 1-й армии на симбирском направлении, которая получила возможность, таким образом, сосредоточить все свои усилия на самарском направлении.

Неудачи на фронте сопровождались внутренним разложением в рядах противника. Так, разведывательная сводка 5-й армии от 14 сентября отмечает «массу перебежчиков» со стороны противника, причём в один только день перебежало 200 человек[371].

Это обстоятельство, кроме того, ускоряющим образом действовало на отход противника, который отступал из-под Казани в двух направлениях: часть его двигалась вверх по Каме по направлению к Чистополю; другая часть шла южнее Спасска, очевидно, для присоединения к симбирской группе своих войск; эта часть состояла из 2000 человек при 12 орудиях. Чистопольская группа противника, не задерживаясь на Каме, двинулась на Бугульму.

Оперативное донесение 5-й армии от 24 сентября гласит, что «ввиду глубокого отхода противника на участке 5-й армии связь с ним и наблюдение за действиями и группировкой сил временно порвана». Более упорно противник задерживался на симбирском направлении, очевидно поджидая свои отряды из-под Казани. Бои под Симбирском с переменным успехом продолжались до 29 сентября, когда противник наконец отошёл под натиском наших войск из окрестностей Симбирска на ст. Мелекесс, причём в этом районе у него была обнаружена довольно плотная группировка в количестве до 4 пехотных полков[372].

В пространственности театра следует искать объяснение причины того явления, что столь крупное развитие казанской операции, являвшееся, если события мерить масштабом империалистической войны, по существу, стратегическим прорывом фронта противника, нисколько не отразилось на положении и устойчивости его северного фланга. Наоборот, операции в бассейне средней и верхней Камы за описываемый период времени проходили под знаком постепенного нарастания успехов противника. Левый фланг его общей группировки в этом районе находил себе прочную опору в виде местного повстанческого очага ижевско-воткинского района, о котором мы говорили в своём месте и борьба с которым принимала длительный и упорный характер, связывая манёвренную свободу 2-й красной армии.

3-я красная армия, оперировавшая на пермском направлении, в свою очередь, была связана значительными силами противника, сосредоточенными им в этом направлении. Здесь в треугольнике Верхотурье — Сарапул — Екатеринбург у противника было сосредоточено 28.330 штыков, 227 пулемётов, 68 орудий, 3180 сабель, 10 бронепоездов и бронеплощадок, 4 аэроплана[373].

К этим силам надлежит ещё прибавить силы повстанцев ижевско-воткинского района, которые красным командованием определялись в 5500 человек вооружённых бойцов при 9 орудиях и около 4000 невооружённых рабочих и крестьян, обучавшихся в районе Ижевского завода[374].

Таким образом, общее количество сил противника, оперировавшего на пермском направлении, можно определить в 32–33 тысячи пехоты при 77 орудиях, 3180 сабель, 10 бронепоездов и бронеплощадок и 4 аэроплана.

Уже в октябре намечался в общих чертах и план противника на этом направлении. РВС 3-й армии в одном из своих донесений отмечал, что «противник концентрирует силы в районе Пермской железной дороги и в то же время совершает обход нашего левого фланга около Верхотурья»[375].

Однако те же условия пространства в связи с трудными местными условиями и суровым временем года вызывали крайне медленное нарастание кризиса операций на этом участке.

Тем временем центральные и правофланговые армии Восточного фронта продолжали развивать свои успехи, продвигаясь в восточном направлении. Вслед за падением Симбирска красные войска в течение первой половины октября овладели Сызранью, Самарой и широким фронтом перенесли свои операции на левый берег Волги, продвигаясь к Уфе. Более упорное сопротивление противник оказывал лишь на линии Самаро-Уфимской железной дороги, где фронт долгое время держался в 70 км восточнее Самары, но зато на более северных к Уфе направлениях наступление красных частей продолжало развиваться успешно, и в период между 20 и 25 октября они уже вышли на фронт Бугульма — Мензелинск, оказавшись, таким образом, на уступе вперёд по отношению к 3-й красной армии.

Разложение противника на уфимском направлении продолжало увеличиваться; согласно донесениям с фронта, «наблюдалась массовая добровольная сдача белых с оружием в руках»[376].

Наконец, в начале ноября на фронте 2-й красной армии был достигнут серьёзный успех: линия фронта этой армии значительно продвинулась вперёд после того, как «внезапным продвижением вперёд взят Ижевский завод»[377], вслед за которым белыми вскоре был оставлен и воткинский район.

В то же время обстановка на фронте 3-й армии рисовалась более устойчивой: ряд нажимов противника на части, расположенные к северо-западу от Верхотурья, не увенчался никаким успехом; на кунгурском направлении красные войска несколько потеснили противника к востоку[378].

Вместе с тем сведения, поступавшие из тыла белых армий Восточного фронта, рисовали далеко не благоприятную для них картину. Согласно агентурным сведениям, мобилизация в народную армию проходила неудовлетворительно; в качестве иллюстрирующего материала сводка приводила сведение, что в г. Камышлове из мобилизованных 9,5 тысячи человек осталась только половина, а остальные разбежались — кто куда. Пленные жаловались на недостаток питания и плохое обмундирование. В крупных административных, промышленных и железнодорожных центрах образовывались конспиративные революционные организации. Наконец, противник спешно эвакуировал города Уфу и Челябинск[379].

Таким образом, в начале ноября 1918 г. положение на Восточном фронте, по крайней мере на значительной его части, давало ряд вполне благоприятных предпосылок для дальнейшего хода кампании.

Медленное развитие операций противника в пермском районе и устойчивость частей 3-й армии, позволявшая им на некоторых участках вести даже активную оборону, позволяли надеяться, что 3-я армия сумеет продержаться собственными силами ещё значительное время. Дальнейшее усиление Восточного фронта не представлялось главному красному командованию необходимым, тем более что на других фронтах назревали новые события, которые в связи с общим изменением внешней политической обстановки после революции в Германии должны были совершенно видоизменить относительное значение всех фронтов, оживить те из них, которые, как, например, Западный, в первый период гражданской войны находились в состоянии пассивном, и перенести точку приложения главных сил революции на совершенно иные театры, ещё более расширив область распространения гражданской войны (схема № 8).

Однако прежде чем перейти к рассмотрению этого события, явившегося одним из наиболее ярких поворотных моментов в ходе нашей гражданской войны, мы для полного уяснения себе той общей стратегической обстановки, которая сложилась к этому времени на всех фронтах, должны предварительно остановиться на тех из них, события на которых в силу их обособленности или пассивности протекали вне общей связи с боевыми операциями на Северном, Восточном и Южном фронтах гражданской войны.

Северный Кавказ в течение всего 1918 г. явился обособленным театром, на котором развивалась борьба местных сил. События на этом театре не могли влиять непосредственно на положение обеих сторон на главных театрах гражданской войны и имели первоначально чисто местное значение.

Однако окончательный исход борьбы на этом театре оказал уже непосредственное влияние на обстановку на главных театрах войны, освободив главное ядро белых сил на Северном Кавказе — Добровольческую армию и кубанские формирования для действий на других театрах, что в первую очередь сказалось на ходе кампании на юге России в 1919 г.

С этой точки зрения нас должны заинтересовать как ход самой борьбы на Северном Кавказе, так и те причины, которые обусловили неудачи красной стороны, несмотря на значительность сил, которыми она располагала.

Мы в предыдущей главе отметили уже зарождение того контрреволюционного брожения, которое началось с весны 1918 г. в массах кубанского казачества, а также причины, его обусловившие.

Это движение с течением времени продолжало крепнуть, несмотря на отсутствие тех первичных ячеек организованной военной силы, которая могла бы дать ему опору и влить его в определённое организованное русло, поскольку Добровольческая армия в это время вновь находилась за пределами Кубани.

Однако на смену ей явился другой фермент-возбудитель, правда, с ограниченной сферой влияния, в виде германских оккупационных войск, распространившихся в Крыму к середине мая 1918 г.

Здесь, как и в Донской области, повторилось одинаковое явление, но в меньшем масштабе.

Как только германские войска заняли Керчь, казаки Таманского полуострова подняли открытое восстание против Советской власти, приняли германскую ориентацию и призвали к себе на помощь немцев.

Немцы поддержали кубанских казаков Таманского полуострова так же, как они поддерживали и донцов, высадив на Тамани небольшой десант силою в 1 пехотный полк[380].

Объектом действий этих контрреволюционных сил явился г. Темрюк, местный революционный центр, для защиты которого кубанскому областному Совету, кроме местных сил, там уже имевшихся, пришлось направить ещё значительные силы из других мест.

Кроме Таманского полуострова, значительные силы пришлось красному командованию держать и на ростовском направлении против оккупировавшей его германской пехотной дивизии и против возможного нового выступления Добровольческой армии, приводившейся в порядок в районе Новочеркасска.

Силы эти составились из отрядов местного формирования, ранее оперировавших на Кубани против Добровольческой армии, и из отрядов, отхлынувших с Украины под натиском немцев и осевших по линии Владикавказской железной дороги.

Те и другие отряды были объединены под общим начальством Сорокина, причём между ними не было спайки и единения; общая численность их доходила до 30.000 человек, и центральным районом их расположения являлась станция Тихорецкая[381].

Те и другие отряды, особенно украинские, были плохо организованы и не отличались боевой устойчивостью.

На Таманском полуострове борьба велась с переменным успехом, причём красные прочно удерживали в своих руках Темрюк с прилегающим к нему районом.

Такова была общая обстановка на Кубани, когда в июне Добровольческая армия, не желая действовать совместно с донцами, к этому времени открыто принявшими германскую ориентацию, вновь двинулась на Кубань.

Первые удары этой армии обрушились на группу Сорокина, причём белым удалось быстро захватить участок железной дороги Батайск — Сосыка, развивая своё наступление со стороны реки Маныч.

В дальнейшем Добровольческая армия начала продвижение на Тихорецкую и, заняв её обходом с севера, отрезала Северный Кавказ от ближайшего сообщения с революционным центром через Царицын.

Группа Сорокина оказалась отброшенной главными своими силами на участок железной дороги Ейск — Екатеринодар между станцией Новоминская и покатилась далее на станцию Тимошевская, где её наконец удалось привести в порядок[382].

Таким образом, Екатеринодар с пребывавшими в нём главными органами управления Северного Кавказа оказался открытым для удара со стороны Тихорецкой.

Для управления военными операциями екатеринодарские власти создали чрезвычайный военный комиссариат Кубанской области, который немедленно начал стягивать подкрепления к Екатеринодару со стороны Таманского полуострова[383]; однако вскоре в командование всеми красными силами на Северном Кавказе вступил Сорокин[384].

Заняв Тихорецкую, добровольцы направили на Екатеринодар отряд, силы которого наши источники определяют в 5 батальонов и 2 казачьих полка.

Этот отряд быстро продвигался вдоль линии железной дороги от Тихорецкой на Екатеринодар, сбивая на пути те части красных войск, которые пытались оказать ему сопротивление[385].

Эти части, вконец деморализованные, собирались в Екатеринодаре. Неоднократно цитируемый нами автор Е. Ковтюх следующими словами характеризует состояние этих войск: «Везде среди разбегающихся частей раздавались крики: «Продали нас и пропили!» Власти были бессильны что-либо сделать с этой разъярённой массой. А противник уже находился в 18 верстах от Екатеринодара»[386].

Однако в это время с Таманского полуострова начали подходить к Екатеринодару первые подкрепления, состоявшие из более стойких и недеморализованных частей.

Эти части совместно с сохранившими некоторую боевую устойчивость частями екатеринодарского гарнизона в количестве 2 пехотных и одного кавалерийского полков при общей численности в 6700 штыков, 1700 сабель при 7 полевых орудиях 23 июля задержали противника у ст. Динской, а затем начали теснить его к северу[387].

Вместе с тем и оправившаяся армия Сорокина вновь перешла от ст. Тимошевской в наступление, двигаясь двумя колоннами на станции Кореновскую и Выселки, т.е. наперерез железной дороги Тихорецкая — Екатеринодар и в тыл противнику у ст. Динской[388].

В свою очередь белые были принуждены к поспешному отступлению, и красные войска вновь на 50 км приблизились к Тихорецкой, но в это время последовал второй удар со стороны главных сил Добровольческой армии, причём армия Сорокина откатилась на этот раз за реки Кубань и Лабу, оставив Екатеринодар и потеряв связь с войсками, действовавшими на Таманском полуострове и к западу и югу от Екатеринодара. Вместе с тем части Добровольческой армии овладели Ставрополем. Одновременно с этими неудачами красных войск повстанчество широкой волной охватило всю территорию Кубанского войска.

Один из использованных нами авторов, тов. Свечников, одну из причин этого общего взрыва видит в том, что во время контрнаступления армии Сорокина «советские войска, особенно украинские, подвергли полному разгрому станицы казаков, лежавшие по дороге, совершенно не считаясь со степенью их обеспеченности, что, естественно, бросило кубанских казаков из революционного лагеря в руки Деникина и Алексеева»[389].

Отрезанные от главных сил Сорокина отряды вынуждены были покинуть Таманский полуостров и начали стягиваться в район Новороссийска, стремясь найти кружной путь для выхода на Северный Кавказ; с деморализованными войсковыми частями перемешались и беженцы, число которых доходило до 25.000 человек. Однако численность вооружённых сил была весьма значительна. Согласно Е. Ковтюху, боевой состав одной только его колонны определялся в 12.000 штыков, 600 сабель при одном полевом орудии; прочие части, по примеру колонны Ковтюха, также объединились в колонны не меньшей численности. Начальники их, выбранные своими частями, установили род конституции, по которой «колонны должны были управляться каждая своим командующим, но в бою должны друг другу помогать». После этого все колонны, сопровождаемые беженцами, двинулись в путь к Новороссийску, причём колонна Ковтюха от станции Крымской ехала, погрузившись в эшелоны. Новороссийск был занят в это время уже немецкими и турецкими войсками. Однако они беспрепятственно пропустили две передовые колонны и лишь при приближении третьей, на хвост которой наседали преследовавшие её казаки, погрузились на свои пароходы и с них обстреляли скопившиеся в Новороссийске белые и красные войска.

В дальнейшем все колонны уже походным порядком двигались по побережью Чёрного моря на Геленджик и Туапсе. 1 сентября они выбили из Туапсе занимавшую его грузинскую дивизию, после чего свернули вдоль железной дороги на Армавир. В бою у Туапсе они захватили у грузин 16 полевых орудий и значительное количество огнеприпасов.

На этом участке своего пути им пришлось вновь прорываться с боями сквозь казачьи части генерала Покровского, высланные наперерез им из Екатеринодара. После упорных боёв под станицами Пшехской и Белореченской они 17 сентября под Армавиром соединились, наконец, с армией Сорокина[390].

И на этот раз подход таманских частей выручил армию Сорокина из трудного положения. Начиная с 15 сентября белые после очередной своей перегруппировки вели сильные атаки на Армавир и ст. Невинномысскую. Положение Сорокина сильно затруднялось ещё и тем обстоятельством, что целые полки его армии самовольно снимались с позиций и уходили частью в район станции Минеральные Воды и Пятигорска, частью на север степями к Царицыну.

Благодаря этому обстоятельству, белым удалось 18 сентября овладеть Армавиром и Невинномысской, но 21 сентября они были выбиты из Армавира войсками Таманской армии, которая вслед за тем заняла фронт Армавир — Михайловская — Дондуковская, прикрыв армию Сорокина. Взятие Невинномысской было возложено на части армии Сорокина, что было выполнено не без трений, причём дело доходило до междоусобных стычек в 5 километрах от противника.

Силы Таманской армии в это время определялись в 30.000 штыков, 4000 сабель, 141 пулемёт и 32 орудия[391].

После этих боевых эпизодов на фронте обоих противников наступило временное затишье, чем воспользовалось красное командование для реорганизации и приведения в порядок своих сил.

Из всех частей, занимавших район Ставрополь — Армавир — Невинномысская, было сформировано пять колонн, кавалерийский корпус и особая ставропольская группа.

Общая их численность достигала 150 тысяч штыков и сабель при 200 орудиях разного калибра[392].

Расположение этих сил было следующее:

Таманская армия заняла фронт от Армавира до ст. Михайловская, далее фронт ломался под прямым углом и шёл на станции Родниковская и Лабинская. Колонны сорокинской армии держали фронт от Армавира до Невинномысской; в Благодарненском уезде Ставропольской губернии действовала ставропольская группа[393].

На фронте Таманской армии силы противника исчислялись в 10 тысяч штыков и сабель при 12 орудиях[394]. С этими силами противник пытался несколько раз отбить обратно Армавир. 30 сентября, доведя свои войска, действующие непосредственно против Армавира, до 10 тысяч штыков и сабель, он ворвался было в город, но с большими потерями был выбит обратно, причём два его офицерских полка были разбиты наголову. Попытки противника одновременно вести атаки на западный фас расположения красных армий также были отбиты.

Таким образом, в операциях наступил известный перелом, воспользовавшись которым красное командование само решило перейти к активным действиям.

Предстояло выбрать план действий, и тут возникли крупные разногласия в отношении плана дальнейших действий между командованием Таманской армии в лице Матвеева и «главкомом» Сорокиным. Первый считал необходимым наносить удар главною массою красных сил на ст. Кавказская с тем, чтобы в дальнейшем ударить либо на центр контрреволюции — Екатеринодар, либо через Тихорецкую искать связи с советскими войсками, действующими в районе Царицына[395].

Второй, к мнению которого присоединился и РВС Северного Кавказа, считал необходимым овладеть Ставрополем и его районом и тем закрепиться в восточной части Северного Кавказа, держа связь с центром по дороге Святой Крест — Яшкуль — Астрахань, проходившей на значительном своём протяжении по пустынной и безводной степи.

План первого был более безопасен, так как в случае неудачи предоставлял войскам удобный путь отхода вдоль линии железной дороги Тихорецкая — Царицын, в плане второго был большой риск, так как в случае неудачи войска отбрасывались в пустыню, но зато он в случае успеха обеспечивал для красных центральное расположение их на Северном Кавказе и надолго связывал те контрреволюционные силы, которые складывались вокруг Добровольческой армии.

Точка зрения Сорокина победила, причём Матвеев пал жертвой своего упорства, будучи расстрелян Сорокиным за неисполнение боевых приказов, и 7 октября красное командование приступило к перегруппировке для овладения Ставрополем. Для этой цели Таманская армия, усиленная 10-й колонной из войск Сорокина, в эшелонах перебрасывалась на станцию Невынномысскую, откуда она походным порядком должна была наступать на Ставрополь. Вместе с тем западный участок фронта сокращался отводом войск на фронт Армавир — Урупская — Упорная — Ахметовская.

Перед началом ставропольского похода Таманская армия была вновь реорганизована и сведена в две стрелковые дивизии по 4 полка в каждой; общая численность их определялась в 15.000 штыков; кавалерия в количестве 4000 сабель была сведена в 3 кавалерийских полка; артиллерийская бригада состояла из 30 орудий различного калибра[396].

В районе станции Невинномысской армия сосредоточилась к 23 октября и двинулась двумя колоннами по направлению к Ставрополю через станицы Барсуковская и Темнолесская[397].

Армия испытывала большой недостаток в огнеприпасах. По свидетельству тов. Батурина, на стрелка приходилось не более 15–20 патронов. 25 октября левая колонна после упорного боя выбила противника из ст. Барсуковской, а в ночь на 30 октября ночной атакой овладела Ставрополем[398] захватив в нём богатые трофеи и 2 бронепоезда с 5 дальнобойными орудиями. По занятии Ставрополя части Таманской армии энергично преследовали противника, причём некоторые её части доходили даже до ст. Кавказской. Однако дальнейшего развития действия Таманской армии не получили, и она около 3 недель пассивно простояла на месте в районе Ставрополя, не получая никаких указаний от высшего командования. Произошло это в силу тех особых обстоятельств, которые потрясли в это время аппарат высшего политического и военного управления Северного Кавказа.

Избавившись от мешавшего командующего Таманской армией, «главком» Сорокин пожелал избавиться и от опеки РВС Северного Кавказа, почему вероломно расстрелял и некоторых его членов. Будучи объявлен вне закона, Сорокин бросил управление и со своим конвойным эскадроном, скрываясь от преследований, бросился в Ставрополь, где был арестован 1 ноября, а 3 ноября убит одним из командиров полков Таманской армии из мести за расстрел Матвеева[399]. Таким образом, некоторое время войска Северного Кавказа оставались без объединённого управления, чем сумел воспользоваться противник.

Сильная рокировка к северу наиболее боеспособной массы войск Северного Кавказа облегчила противнику возможность развить активные операции на армавирском и владикавказском направлениях.

Здесь им был сосредоточен мощный кавалерийский кулак, силою до 14 кавалерийских полков, под командою полковника Шкуро, который прорвал армавирский фронт красных и, отрезав Таманскую армию от Пятигорска, откуда она получала не только распоряжения, но и снабжение, начал с юга и юго-востока грозить Ставрополю.

Таманская армия оказалась вновь окружённой в Ставрополе со всех сторон и 14 ноября с боем вынуждена была пробиваться в восточном направлении, неся большие потери в своём составе.

К 20 ноября Таманская армия вышла на фронт с.с. Петровское, Донская балка, Высоцкое, где и закрепилась; южнее к ней пристроились прочие войска бывшей сорокинской армии, протянув свой левый фланг до района с. Нагут, станций Минеральные Воды, которую они удерживали за собою[400].

Таким образом, в результате осенней кампании 1918 г. и борьбы за Ставрополь главные силы красных армий Северного Кавказа почти вплотную были прижаты тылом к той песчаной и пустынной степи, которой ходом последующих событий суждено было стать могилой многих из их бойцов.

Наступившая осенняя распутица и период дождей содействовали развитию сильных эпидемий, вроде тифа, цинги и чёрной оспы. Ряды Таманской армии, являвшейся боевым стержнем всех красных сил, сильно поредели от этих эпидемий и непрерывных боёв. Обмундирование и снаряжение войск было в плачевном состоянии, и всё, вместе взятое, отрицательно влияло на их моральное состояние. Объявленная РВС мобилизация крестьянства восточной части Ставропольской губернии не увеличила боеспособности армии: ряды её пополнились элементом, либо не желавшим воевать, либо даже настроенным контрреволюционно[401].

Таково было положение красных войск на Северном Кавказе в момент окончания там осенней кампании 1918 г.

Прежде чем перейти к общим выводам относительно неё, нам предстоит бросить взгляд на боевые события, происходившие в это же время в Терской области и приморском Дагестане.

События гражданской войны в Терской области и на северном побережье Каспийского моря приняли более планомерный характер после появления в районе Петровска отряда Бичерахова, о котором мы уже упоминали в одной из предшествовавших глав.

Около этого отряда начали группироваться терское казачество и контрреволюционные элементы, которые к осени 1918 г. широкой волной разлились по Терской области, начиная от станицы Прохладной, через Моздок до низовьев Терека. Общая численность сил контрреволюции в этом районе определялась в 15.000 бойцов.

В пределах области главным фокусом борьбы явился местный революционный центр, г. Грозный, выдержавший 3-месячную осаду с его гарнизоном из вооружённых рабочих, не превышавшим 3000 человек.

Лишь в ноябре, когда из сорокинской армии на помощь красным войскам в Терской области была двинута особая колонна, их положение начало заметно улучшаться.

Подкрепления, шедшие из Кубанской области и некоторых гарнизонов Ставропольской губернии, нанесли ряд чувствительных поражений терским казакам и отрядам Бичерахова и в короткое время очистили от них всю область.

К 26 ноября красные отряды деблокировали Кизляр, также осаждённый белыми, и освободили от них путь Кизляр — Чёрный Рынок, открыв таким образом приморское сообщение с Астраханью.

Вскоре вслед за этим освобождён был и Грозный[402].

Белогвардейцам не оставалось ничего иного, как признать своё поражение на Тереке, размеры которого были велики.

По этому поводу белогвардейская газета, издававшаяся на Кубани, «Наш голос» в № от 1 декабря писала[403]:

Действительно, успехи белых в Кубанской области и Ставропольской губернии и успехи красных в Терской области повлекли за собою ряд новых перегруппировок и операций обеих сторон, результаты которых имеют непосредственное значение не только для местного театра военных действий, но и для сопредельного с ним южного театра, который получил особое значение после германской революции.

Вторичный захват белыми Ставрополя и очищение красными почти всей Терской области от белогвардейских отрядов являются двумя событиями, лежащими на грани первого периода кампании на Северном Кавказе.

Как общий результат этого периода следует отметить неуспех красных на главном театре Северного Кавказа, каковым являлся кубанский, как главное сосредоточение сил контрреволюции, и успех их на второстепенном театре, каковым для обеих сторон являлся терский театр.

Обращаясь к причинам этого явления, наше внимание прежде всего должно остановиться на том факте, что в отношении численности в начале кампании красные на Северном Кавказе, особенно на его главном театре, находились в условиях несравненно более благоприятных, чем они были на каком-либо из других театров гражданской войны в это же время. Таким образом, главную причину неудач следует искать не в недостатке численности, а в недостатках организации и качественности войск. Оторванные от центра, предоставленные собственным партизанским навыкам и замашкам, войска Северного Кавказа долго не испытывали на себе организующего влияния центра, а когда начали его испытывать, то воспринимали его с большим трудом.

Поэтому привычки и приёмы «эшелонной войны» долго ещё жили в рядах армии Сорокина, в то время как на других театрах уже переходили к правильным методам ведения войны.

Действительно, во время июльских боёв за Тихорецкую и Екатеринодар мы видим ещё непостижимое маневрирование армии Сорокина, которая, подобно «перекати-полю», под ударами белых перекатывается в эшелонах с одной железнодорожной магистрали на другую, не заботясь ни о своих базах, ни о сообщениях с тылом, бросая без прикрытия важные операционные направления.

Правда, в процессе борьбы начинает складываться более организованная и боеспособная сила в виде Таманской армии, на плечи которой в дальнейшем, в сущности, и ложится вся тяжесть борьбы на Северном Кавказе, но сила эта составляет только меньшую часть массы небоеспособных и распущенных «союзников», как иронически называли таманцы прочие части сорокинской армии. Партизанщина, в дурном значении этого слова, свивает себе прочное гнездо и в аппарате высшего управления, что расстраивает его в момент наиболее решительных и ответственных операций и на 3 недели оставляет наиболее сильную и боеспособную группу войск в виде таманских дивизий без всякого оперативного руководства.

Авантюризм личности Сорокина сказался и в методе ведения им операций. В погоне за ставропольским районом он ослабляет важное стратегическое направление Владикавказской железной дороги, не заботясь достаточно опять-таки о безопасности своих сообщений, чем умело пользуется противник, делая стратегический прорыв центра его общего фронта и припирая наиболее сильную его группу к пескам астраханских степей.

Эта неудача на главном театре, как показали дальнейшие события, не могла быть уравновешена успехами на второстепенном терском театре.

В варианте плана действий Матвеева положительной стороной являлось большее обеспечение Владикавказской железной дороги — жизненной артерии для обеих сторон на Северном Кавказе, поскольку во всех положениях она обеспечивалась бы главной массой красных войск.

Обращаясь к действиям белых, мы не можем дать полного анализа их действий из-за отсутствия необходимых источников и описаний.

Однако, насколько можно судить по их действиям, они главным своим операционным направлением избрали, после овладения Екатеринодаром, именно Владикавказскую железную дорогу.

В их операциях нельзя наметить непрерывности развития ударом. После каждого более или менее значительного удара следует некоторый перерыв, что объясняется, очевидно, необходимостью в силу их относительной малочисленности прибегать к очередной перегруппировке для накопления нового кулака.

Несмотря на ряд недостатков управления и организации, красные войска Северного Кавказа в ряде отдельных боёв нанесли ряд чувствительных ударов белой армии, при этом следует иметь в виду, что им пришлось иметь дело с наиболее квалифицированными белогвардейскими силами в лице Добровольческой армии.

Общее заключение

Прежде чем перейти к изложению тех событий, которые, явившись непосредственным следствием германской революции, поставили перед советской стратегией ряд совершенно новых задач и открыли перед нею новые обширные горизонты, необходимо подвести общие итоги минувшему почти годичному периоду гражданской войны.

Обращаясь к общему положению на фронтах, следует отметить, что к концу описываемого периода полностью сложились уже два главных фронта гражданской войны: Восточный и Южный, и обозначилось второстепенное значение Северного фронта.

Наличие двух фронтов почти одинаково важного значения, являвшихся охватывающими в отношении центрального театра, бывшего средоточием источников материального питания и питания живой силой красных армий, ставило в неблагоприятные условия советскую стратегию, поскольку ей приходилось своё внимание и силы раздваивать между обоими этими фронтами.

Ей надлежало бы в подобных условиях действовать по внутренним операционным линиям, а подобный образ действий в условиях современного способа ведения войны обязательно требовал наличия хороших условий транспорта, чем не располагали ни та, ни другая из борющихся сторон.

При отсутствии же возможности быстрых оперативных перебросок возможно ли было действовать и поступать так, как рекомендует делать теория военного искусства в подобных случаях, т.е., ограничившись заслоном на одном фронте, развивать решительные операции всею массою сосредоточенных для этого сил на другом фронте до полного уничтожения или истощения противника?

Опасность запоздать с очередной перегруппировкой для своевременного разгрома противника на другом фронте в силу плохих условий транспорта и пространственности театров была слишком очевидной, чтобы советская стратегия могла рискнуть на применение способа действий по внутренним операционным линиям в его чистом виде.

Действительно, ослабление внимания в отношении Южного фронта сейчас же сказалось на росте успехов противника на этом фронте, принявших такие размеры, что они начали грозить даже центральному театру.

Поэтому советской стратегии в силу указанных объективных причин приходилось поддерживать в состоянии достаточного насыщения войсками оба фронта, что у поверхностного исследователя может создать представление о стратегической разброске сил без достаточно ясно выраженного направления главного удара.

Однако там, где налицо были условия иного порядка, т.е. там, где советскому командованию не приходилось опасаться за целость и неприкосновенность жизненных районов революции, как, например, это было на Северном фронте, в силу ли местных условий или пассивности противника, там советская стратегия умела обходиться строго необходимым количеством сил, не уделяя для второстепенных фронтов ничего лишнего.

Ни на главных, ни на второстепенных театрах обе стороны в течение описанного периода не достигли своих конечных целей.

Если это вполне естественно в отношении советской стратегии, силы которой только что складывались и оформлялись в самом процессе войны, то для стратегии противника недостижение им поставленных себе целей следует искать в тех общих ошибках, которые нами были попутно подчёркнуты при разборе операций белой стороны.

Нам остаётся лишь суммировать их ещё раз, указав при этом, что часть из них явилась следствием принятия общего плана, не согласованного с достаточной оценкой местных условий и выразившегося в стремлении создать единый контрреволюционный и антигерманский Северо-Восточный фронт.

В силу этого обстоятельства противник на Восточном фронте, отрокировав главную массу своих сил сильно к северу, вынужден был действовать ими в местности труднодоступной, суровой и бедной местными средствами, что, конечно, отразилось прежде всего на темпе его операций. С другой стороны, интервенты, высадившиеся на беломорском побережье и стремившиеся в силу опять-таки этого же плана подать руку белым сибирским армиям, двигая главную массу своих сил вдоль Северной Двины, наткнулись на ещё более трудные местные условия и завязли на этом направлении, упустив благоприятную для себя возможность, действуя вдоль Архангельской железной дороги, ударом на Вологду приблизиться к жизненным районам и центрам революции, пока это направление было слабо занято советскими силами.

На действиях союзных сил внешней и внутренней контрреволюции особенно резко сказалась в условиях нашего бездорожья и пространств характерная черта всех коалиционных войн: трудность согласования действий во времени и пространстве.

Действительно, мы видели уже из описания хода кампании, что три основных момента, в которые должно было бы вылиться осуществление плана создания единого контрреволюционного фронта на северо-востоке, во времени растянулись почти на три месяца. Выступление чехословаков последовало в конце мая, захват Архангельска и наступление вражеских десантов внутрь страны произошли в августе, и совершенно изолированно во времени от этих событий возникли белогвардейские мятежи на Верхней Волге.

Советская стратегии оказалась бы в несравненно худшем положении, если бы все они последовали друг за другом на протяжении хотя бы месяца и если бы белогвардейские мятежи последовали тогда, когда фронт чехословаков вплотную приблизился к Волге и Каме.

Таким образом, основная цель, к которой стремились интервенты и белогвардейцы, т.е. соединение англо-французского Северного фронта с белогвардейским Восточным фронтом на Волге и на Урале, не была достигнута ими в силу вышеуказанных причин, и это обстоятельство значительно развязывало руки красной стратегии.

Действительно, уклонение главной массы сил противника на второстепенные операционные направления на Восточном фронте позволило советской стратегии достигнуть важных успехов на главных операционных направлениях, ведших к южным проходам через Уральский хребет. Борьба на подступах к среднему Уралу носила более затяжной и медленный характер в силу необходимости для советской стратегии уделить значительное внимание и силы для борьбы с мятежом в ижевско-воткинском районе, который окончательно ликвидирован был только в начале ноября. Борьба за эти центры военного питания, чрезвычайно необходимые для обеих сторон, оттягивала часть сил красного восточного фронта с пермского направления, на котором противник проявлял наибольшую активность и продолжал одерживать успехи пока ещё местного значения.

Таким образом, общее положение дел на Восточном фронте было таково, что обнаружившийся в сентябре перелом в операциях в благоприятную для красных сторону требовал дальнейшего своего развития и закрепления.

К наступлению зимы можно было лишь с уверенностью отметить полное отсутствие для РСФСР опасности со стороны Северного фронта, на котором противник закреплялся, готовясь к зимней стоянке.

Осенняя кампания на Южном фронте характеризуется проявлением наступательной энергии противника и рядом его частных успехов с попутным причинением довольно значительного урона советским войскам.

Но все эти успехи являлись успехами чисто местного значения, поскольку противник, представленный в данную кампанию одной только Донской армией, преследовал ограниченную в пространстве цель, а именно утвердиться на зиму на главнейших стратегических узлах, лежащих вне пределов Донской области. Кроме того, они были и непрочны, поскольку противник, гонясь, главным образом, за территорией, своевременно не обратил достаточного внимания на ликвидацию фланговой угрозы себе в виде красного Царицына. Несравненно большую роль этому фронту предстояло сыграть в ближайшем будущем, когда этот фронт сделался объектом усиленного внимания англо-французского милитаризма.

Пока завеса германских войск продолжала держаться против Западного фронта, этот последний сохранял для советской стратегии совершенно второстепенное значение.

Наконец, на Северном Кавказе в результате последних операций, в силу причин, на которых мы здесь останавливаться не будем, поскольку они достаточно подробно освещены нами в своём месте, обнаружился определённый перевес на стороне белой стратегии. Поскольку северокавказский театр в описываемый нами период являлся театром, изолированным от прочих театров гражданской войны, значение этого обстоятельства для красной стратегии сказалось не сразу, но результаты его были весьма велики, так как они отразились на всём ходе кампании 1919 г. на Южном фронте гражданской войны.

Ещё более изолированный и совершенно местный характер и значение имели операции обеих сторон в пределах Туркестана и Закаспийской области. В общем и целом следует признать, что обстановка складывалась более благоприятно для советской стратегии. Ход кампании на Восточном фронте давал место благоприятному прогнозу для её исхода. Предвестники крушения германского империализма давали уже себя знать и заставляли ожидать появления ему на смену англо-французского милитаризма в тех областях и районах, где первый до сих пор безраздельно господствовал. Это обстоятельство требовало уделения особого внимания Южному фронту.

Предстоящие задачи советской стратегии на Южном фронте Наркомвоен тов. Троцкий 9 ноября 1918 г. на VI съезде Советов формулировал следующим образом: «Нам нужно просунуться между уходящим германским милитаризмом и приближающимся англо-французским милитаризмом. Нам нужно занять Дон, Северный Кавказ и Каспий, поддержать рабочих и крестьян Украины, раздвинуть их врагов и войти в наш советский дом, — в который мы включаем мысленно и Северный Кавказ, и Дон, и Украину»[404].

Эти слова определили линию советской стратегии для предстоящей кампании 1919 г. Из состояния активной обороны она переходила к широким наступательным планам на главных театрах.

Наступательные тенденции красной стратегии встретились с таковыми же белой стратегии, нашедшей себе мощную поддержку в англо-французском империализме, и совокупность этих обстоятельств придала особые напряжённость и упорство операциям кампании 1919 г., сделав вместе с тем их высокопоучительными в военном отношении.

Результаты первого периода гражданской войны подтвердили правильность организационной политики Советской власти в отношении военного строительства. В боях первого периода гражданской войны Красная Армия непрерывно росла, совершенствовалась и укреплялась, становясь фактором международного значения, привлекающим к себе внимание врагов и друзей советских республик. Замена добровольчества обязательной воинской повинностью сразу сказалась на быстром росте её численности; в кампанию 1919 г. она уже вступала как вполне сложившийся войсковой организм.

Вместе с тем сказались и результаты её органической спайки с массами трудящихся, интересы которых она была призвана защищать. Цвет этих масс, в лице лучших и наиболее самоотверженных пролетариев из числа партийных товарищей и членов профсоюзов, вливался в ряды армии, образуя её твёрдый остов, вокруг которого формировалась и закалялась остальная армейская масса. Этот процесс закаления и укрепления организма Красной Армии происходил на фоне разложения и распыления армий германского империализма, глухого брожения в армиях победоносного англо-французского империализма и сильного разложения в тех белых частях, которые были сформированы не по классовому, а по «общенародному» признаку.

Приложение

Кампания 1918 года

Театр войны

Схема № 1 с объяснит. запиской

Карта театра военных действий с указанием политических группировок населения к концу 1917 г. — по результатам выборов в Учредительное собрание

Схема путей вторжения, путей связи, укреплённых пунктов и операционных направлений

Схема № 2

Боевые действия

Эшелонная война

Схема № 3 с объяснит. запиской и Б. и В.

А. Боевые действия против Дона, Украины и 1-го Польского корпуса ген. Довбор-Мусницкого в январе и феврале 1918 г.

Б. Схема наступления на Донбасс т. Сиверса, Саблина, Петрова и Донревкома 20/I — 3/II 1918 г.

В. Схема наступления отрядов красных к Ростову и Новочеркасску и овладение ими 24–26/II 1918 г.

Схема № 4

A. Оккупация России австро-германцами с 18/II по ноябрь 1918 г.

Б. «Ледяной поход» Добровольческой армии с 13/III по май 1918 г.

B. Общее положение в Сибири накануне свержения в ней Советской власти к началу июля 1918 г.

Схема № 5

Схема постепенного нарастания движущих сил контрреволюции, организации полевого управления Красной Армии и зарождения фронтов в кампанию 1918 г.

Боевые действия с августа по октябрь 1918 г.

Схема № 6

A. Обстановка на Вост. фронте 1 августа и операция чехословаков по овлад. Казанью 6/VIII. Падение Казани.

Б. Операции Донской армии под Царицыном и на фронте Лиски — Камышин с 22 авг. до ноября 1918 г.

Б. Второе окружение Царицына. Положение 17/Х.

B. Обстановка на Вост. фронте перед овладением Красной Армией Казанью. Положение 27/VIII. Обратное взятие Казани. Положение со 2 по 15 сентября 1918 г.

Схема № 7

Боевые действия на Северном Кавказе осенью 1918 г.

Схема № 8

Образование фронтов. Положение к 1 декабря 1918 г.

Объяснения Н. Ленина к результатам голосования по выборам в Учредительное собрание в ноябре 1917 г., как их приводит Н.В. Святицкий в таблицах (смотри карту № 1).

(Н. Ленин. Выборы в Учредительное собрание и диктатура пролетариата // Коммунистический Интернационал. № 7–8. Ноябрь — декабрь 1919 г.)[405]

«Как же могло произойти такое чудо, как победа большевиков, имевших 1/4 голосов, над мелкобуржуазными демократами, шедшими в союзе (коалиции) с буржуазией и вместе с ней владевшими 3/4 голосов?»

«Большевики победили, прежде всего, потому, что имели за собой громадное большинство пролетариата, а в нём самую сознательную, энергичную, революционную часть, настоящий авангард этого передового класса.

Возьмём обе столицы, Петроград и Москву. Всего голосов в Учредительное собрание подано было в них 1765,1 тысячи. Из них получили: эсеры — 218,0 тысячи, большевики — 837,0 тысячи, кадеты — 515,4 тысячи»…

Большевики имели преобладание над эсерами в промышленных районах: «Петроград столичный — 45% большевиков (по числу голосов), 16% эсеров; Петроградская губерния — 50% большевиков, 26% эсеров, Лифляндская губерния — 72% большевиков, 0 эсеров;… Московская дала 56% большевиков, 25% эсеров; Московский столичный округ — 50% большевиков, 8% эсеров; Тверская губерния — 54% большевиков, 39% эсеров; Владимирская губерния — 56% большевиков, 32% эсеров»…

«Большевики имели за собой в ноябре 1917 года гигантское большинство пролетариата. Конкурирующая с ними, среди пролетариата, партия, партия меньшевиков, была разбита к этому времени на голову (9 млн голосов против 1,4, если сложить 668 тыс. и 700–800 тыс. Закавказья)»…

«Большевики имели за собой не только большинство пролетариата, не только закалённый в долгой и упорной борьбе с оппортунизмом революционный авангард пролетариата. Они имели, если позволительно употребить военный термин, могучий «ударный кулак» в столицах.

В решающий момент в решающем пункте иметь подавляющий перевес сил — этот «закон» военных успехов есть также закон политического успеха, особенно в той ожесточённой, кипучей войне классов, которая называется революцией»…

«Результаты нашей работы сказались, между прочим, и на том голосовании по выборам в Учредительное собрание в ноябре 1917 года, в котором (голосовании) участвовала в России и армия»…

Главные результаты этого голосования, как их приводит Н.В. Святицкий, указаны в таблице, помещённой на карте № 1, прилагаемой к сему.

«Следовательно, большевики получили немногим менее, чем эсеры.

Армия была, следовательно, уже к октябрю — ноябрю 1917 года наполовину большевистской.

Без этого мы не могли бы победить.

Но, имея почти половину голосов в армии вообще, мы имели подавляющий перевес на фронтах, ближайших к столицам и вообще расположенных не чрезмерно далеко. Если вычесть Кавказский фронт, то у большевиков в общем получается перевес над эсерами. А если взять Северный и Западный фронты, то у большевиков получается свыше 1 миллиона голосов против 420 тысяч у эсеров.

Следовательно, в армии большевики тоже имели уже к ноябрю 1917 года политический «ударный кулак», который обеспечивал им подавляющий перевес сил в решающем пункте в решающий момент».

1. Вступив в Донбасс, Сиверс, увлекаясь преследованием казаков, двинулся из Никитовки не на восток, как ему было указано, а на юг на поддержку восставших рудничных партизан района Макеевка — Юзово, не закрепившись в Донбассе и не связавшись с Саблиным. 7/I он занял Ясиноватую, Макеевку, а 17/I — Иловайскую.

2. Воспользовавшись разрывом между колоннами Саблина и Сиверса и приостановкой последнего, белые под командой Чернецова, подъехав тайком в эшелонах, коротким ударом на Дебальцево заставили Сиверса отступить от Макеевского района и вернуться в Никитовку, а Саблина — в Дебальцево и временно приостановиться.

3. Во исполнение приказании штаба колонна Саблина, двигаясь на помощь силам Донревкома, теснимым калединцами, заняла 19/I Петровеньки и Колпаково, 31/I — Лихую, но на следующий день, после короткого удара Чернецова, отскочила по двум направлениям: в В. Дуванное, Семейкино и в Долженское-Провалье.

4. Во исполнение того же приказания о начале вторичного наступлении на Каледина Сиверс 10/I вновь занял Ханжонково — Макеевку, имея перед собой сначала ген. Орлова, потом полковника Кутепова. Оттеснив последних, Сиверс начал наступление на Таганрог, заняв 21/I Матвеев Курган, 28/I — Ряженое, но, получив 29/I удар под Неклиновкой, отскочил к Амвросиевке. Тем временем в Таганроге вспыхнуло 28/I рабочее восстание, и Сиверс, оправившись и подкрепившись новыми силами, вновь 31/I начал наступление и 6/II занял Матвеев Курган.

5. 28/I–29/I Чернецов, овладев станциями Лихая и Зверево, открыл движение на Каменскую и 30/I занял её, оттеснив войска Донревкома. 2/II он начал наступление на Глубокую, овладел ею, но затем 3/II был разбит наголову соединёнными силами Донревкома и подошедшей от Воронежа колонной Петрова. Сам Чернецов был убит.

6. Подкреплённый черноморскими моряками (400 человек при 4 орудиях) и революционными отрядами армии Кудинского, Саблин перешёл в наступление и 8/II вновь занял станции Зверево и Лихая и продвинулся до станции Сулин.

1. Развивая наступление на Ростов, занятый частями Добрармии Корнилова, Сиверс 6/II занял Неклиновку, 10/II — Таганрог, а 21/II от ст. Хопры повёл решительное наступление на Ростов и 22/II взял ст. Гниловскую. 23/II артиллерия Сиверса громит Ростов, к вечеру бой завязался в предместье города около кирпичного завода, белые отступили и 24/II совершенно очистили город, взорвав железнодорожный мост в Темернике.

2. 4 кав. дивизия, подчинённая Сиверсу и направленная им на Ростов со стороны Генеральского Моста, с боем заняла 16/II Султан-Салы.

3. Части 39 пех. дивизии Юго-Восточной революционной армии Автономова, действуя от ст. Тихорецкой в тыл Добровольческой армии, 13/II заняли Батайск, имея приказание в дальнейшем занять Ольгинскую в целях преграждении пути Корнилова на Кубань. Но, благодаря развалу митинговавших частей, приказания не выполнили и отступавшей на Екатеринодар армии Корнилова сопротивления не оказали. Части Добрармии Корнилова и 1500 казаков ген. Попова ускользнули из кольца сов. войск и направились: Корнилов — на Кубань, а Попов — через Аксай в Сальские степи.

4. Саблин 22/II со ст. Шахтная, имея на левом фланге отряды Петрова, Голубова, с войсками Донревкома, а на правом — отряд Медведева, повёл наступление на Новочеркасск, имея перед собой противника под командой ген. Абрамова. Наступление задерживалось выжиданием результатов обходного движения Голубова (казачья бригада Донревкома, которая обходила Новочеркасск с востока и которая вошла в город 25/II настолько неожиданно, что не встретила сопротивления). 26/II в Новочеркасск вошёл Медведев, а вслед за ним — Петров.

Список источников и материалов для 1-го тома

1. Маргулиес М.С. Год интервенции. Кн. I. Берлин, 1923. 364 с.; Кн. II. Берлин, 1923. 321 с.

2. Соколов Н.Н. Правление генерала Деникина. София, 1921. 290 с.

3. Гинс Г.К. Сибирь, союзники и Колчак. 1918–1920 гг. Т. II. Пекин, 1921. 590 с.

4. Архив русской революции. Берлин, 1922–1923 гг. Т. II, V, IX.

5. Рафес М. Два года революции на Украине. М., 1920. 168 с.

6. Пролетарская революция. 1924. № 8–9.

7. Гражданская война в России 1918–1919 гг. Стратегический очерк наступательной операции Южного фронта за период январь — май 1919 г. // Труды комиссии по исследованию и использованию опыта войны 1914–18 гг. М., 1919. 62 с.

8. Маргулиес Владимир. Огненные годы. Берлин: Манфред, 1923. 322 с.

9. Троцкий Л.Д. Как вооружалась революция. Том II. Кн. I. М.: ВВРС, 1924. 476 с.

10. Подшивалов И. Гражданская борьба на Урале 1917–1918 гг. ГВИЗ, 1925. 221 с.

11. Синицкий Л.Д. Учебник экономической географии СССР. М.: Новая Москва, 1924. 270 с.

12. Венцов С., Белицкий С. Краткий стратегический очерк гражданской войны 1918–20 гг. М.: Военная академия РККА, 1923. 111 с.

13. Комиссия по исследованию и использованию опыта мировой и гражданской войны // Гражданская война. Материалы по истории Красной Армии. Том I. М.: ВВРС, 1923. 508 с.

14. Собрание сочинений В.И. Ленина. Т. VII и XVII. (Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 13, 38, 40, 41.)

15. Деревенская беднота и трудовое казачество. 1917. Декабрь; 1918. Январь.

16. Военно-историческая комиссия. Гражданская война. Материалы. Том II М.: ВВРС, 1923. 226 с.

17. Антонов-Овсеенко В.А. Записки о гражданской войне. Том I. М.: ВВРС, 1924. 300 с.

18. Военно-историческая комиссия. Сборник трудов ВНО при Военной академии РККА. Кн. IV. М.: ВВРС, 1923. 217 с.

19. Журнал «Красная новь». 1922. Книга четвёртая № 5, № 6 (9–10) за 1923 г. Книга первая и третья. Статья И. Майского: «Демократическая контрреволюция».

20. Jacques Sadoul. Notes sur la revolution bolchevique. Paris, 1919.

21. Генерал Денисов. Записки «Гражданская война на юге России 1918–20 гг.». Кн. I. Константинополь, 1921. 119 с.

22. Полковник Добрынин. Борьба с большевизмом на юге России, участие в борьбе донского казачества. Прага, 1921. 118 с.

23. Зеленов Н.П. Трагедия Северной области. Париж, 1922. 77 с.

24. Сборник трудов ВНО. Кн. III. М.: ВВPC, 1922. 217 с.

25. Батурин Г.Н. Красная Таманская армия. Ст. Славянская, Куб.-Черн. области. 1923. 51 с.

20. Материалы ВИО штаба РККА. Рукопись М.С. Свечникова: «Борьба Красной Армии на Северном Кавказе». 181 с.

27. Лукомский. Воспоминания. Т. II. Берлин, 1922.

28. Левидов М. К истории союзной интервенции в России. Л.: «Прибой», 1925. 181 с.

1. Дела Военно-ученого архива (В.-уч. арх.) д. 1; д. 2; д. 22; д. 48; д. 55; д. 60; д. 65; д. 96; д. 130; д. 192; д. 200; д. 210; д. 218; д. 220; д. 227; д. 254; д. 208; д. 277; д. 282; д. 344; д. 428; д. 434; д. 468; д. 494; д. 497; д. 820; д. 921; д. 1136; д. 1163; д. 1180; д. 1183; д. 1146; д. 4795; д. 5240; д. 5245; д. 5246; д. 5264; д. 5320; д. 5321; д. 5443; д. 6136; д. 6142.

Сведения о некоторых лицах, упоминаемых в книге

АВКСЕНТЬЕВ Николай Дмитриевич (1878–1943). Член ЦК партии эсеров. С 1907 по 1917 г. в эмиграции. Представлял её правое крыло, защищая легальность и отказ от террора. В годы первой мировой войны — крайний социал-шовинист, участник оборонческих изданий «За рубежом» и «Новости». После Февральской буржуазно-демократической революции — председатель Всероссийского совета крестьянских депутатов, член исполкома Петроградского совета; министр внутренних дел во втором коалиционном правительстве Керенского, позднее председатель контрреволюционного «Временного совета Российской республики» (Предпарламента). После Октябрьской социалистической революции — один из организаторов контрреволюционных мятежей. В 1918 г. — председатель так называемой Уфимской директории; затем эмигрировал за границу. В 30-х гг. возглавлял в Париже русскую эмигрантскую масонскую ложу «Северная звезда», занимавшуюся антисоветской деятельностью.

АВТОНОМОВ Александр Исидорович (1890–1919). Командир Красной Армии. Участник первой мировой войны, хорунжий. Принимал активное участие в борьбе с калединщиной. В январе 1918 г. избран главнокомандующим Юго-Восточной революционной армией (в районе Тихорецкой). В апреле руководил обороной Екатеринодара от наступающей Добровольческой армии. С 19 апреля по 28 мая 1918 г. — главком Кубанской Советской республики. За отказ подчиниться контролю ЦИК и Чрезвычайного штаба обороны республики был отстранён Третьим съездом Советов Кубанской и Черноморской республик от должности. В дальнейшем принимал участие вместе с Г.К. Орджоникидзе в формировании красноармейских частей из горцев. Командовал бронепоездом, отрядом. Умер 2 февраля от тифа.

АЛЕКСЕЕВ Михаил Васильевич (1857–1918). Русский военный деятель, один из главных организаторов российской контрреволюции. Участник русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Окончил Академию Генерального штаба (1890 г.). С 1898 г. — профессор военной истории в Военной академии. В русско-японскую войну — начальник оперативного управления в штабе 3-й армии. Начальник штаба Киевского военного округа (1908–1912 гг.). С начала первой мировой войны — начальник штаба Юго-Западного фронта. С марта 1915 г. — главком Северо-Западного фронта. Начальник штаба верховного главнокомандования (август 1915 г. — июнь 1917 г.). Был тесно связан с лидерами либеральной буржуазии. Во время Февральской революции 1917 г., стремясь спасти монархию, дал совет Николаю II отречься от престола в пользу сына. По назначению Временного правительства был Верховным главнокомандующим до 21 мая, когда был смещён и назначен военным советником правительства. Выступал против Советов и демократизации армии, входил в постоянное бюро «Совета общественных деятелей». После провала выступления генерала Корнилова, будучи начальником штаба Верховного главнокомандующего, 2 сентября арестовал (спасая от революционных солдат) генерала Корнилова и его сторонников. После Октябрьской революции занял резко враждебную позицию в отношении Советской власти, бежал в Новочеркасск, где в ноябре создал «Алексеевскую организацию», явившуюся ядром Добровольческой армии, являлся верховным руководителем Добр. армии (март 1918 г.). С 31 августа 1918 г. председатель «Особого совещания». Умер 8 октября 1918 г. в Екатеринодаре.

АНТОНОВ-ОВСЕЕНКО Владимир Александрович (парт. псевдоним «Штык», лит. псевдоним — А. Гальский) (1883–1939). Активный участник Октябрьской социалистической революции, видный советский военный деятель. В революционное движение вступил в 1901 г. В 1910 г. эмигрировал в Париж, где примкнул к меньшевикам. В конце 1914 г. порвал с меньшевизмом. В годы мировой империалистической войны — интернационалист. Вернувшись из эмиграции, в июне 1917 г. вступил в партию большевиков. В Октябрьские дни 1917 г. — член Петроградского военно-революционного комитета, один из руководителей штурма Зимнего дворца. Ha II Всероссийском съезде Советов входил в состав Совета Народных Комиссаров в качестве члена коллегии Наркомата по военным и морским делам. В конце 1917 — начале 1918 г. командовал советскими войсками, боровшимися против калединцев и Центральной рады. С марта по май 1918 г. — командующий советскими войсками юга России: с января по июнь 1919 г. командующий Украинским фронтом. В 1920 г. — член коллегии Народного комиссариата труда, позднее — зам. председателя Малого Совнаркома и член коллегии НКВД. В 1922–1924 гг. начальник Политуправления Реввоенсовета Республики. В 1923–1927 гг. примыкал к троцкистской оппозиции, в 1928 г. порвал с ней. Был на дипломатической работе: полпред СССР в Чехословакии (с 1925 г.), Литве (с 1928 г.). Польше (с 1930 г.). Автор воспоминаний (В революции. М., 1957). Награждён орденом Красного Знамени. Необоснованно репрессирован. Реабилитирован посмертно.

БЕРЗИН (БЕРЗИНЬШ) Рейнгольд Иосифович (1888–1939). Советский военный и политический деятель. Член Коммунистической партии с 1905 г. Участник первой мировой войны. В 1917 г. — председатель корпусного революционного комитета 40-го армейского корпуса, член исполнительного комитета 2-й армии Западного фронта. Делегат II Всероссийского съезда Советов. В ноябре 1917 г. командовал войсками Северной группы по ликвидации контрреволюционного заговора в Ставке в Могилёве, с конца декабря 1917 г. — Минским революционным отрядом, а затем 2-й революционной армией на Украине (январь 1918 г.), главнокомандующий Запревфронтом по борьбе с контрреволюцией (февраль 1918 г.). С июня 1918 г. председатель Высшей военной инспекции в Сибири, командующий Северо-Урало-Сибирским фронтом, затем — 3-й армией. С декабря 1918 г. инспектор Красной Армии Латвии, член РВС Западного (июль — декабрь 1918 г.), Южного (декабрь 1919 г. — январь 1920 г.), Юго-Западного (январь — декабрь 1920 г.) фронтов. После гражданской войны был членом РВС Туркестанского фронта (декабрь 1923 — июль 1924 г.), Закавказского поенного округа (с июля 1924 г.). Награждён орденом Красного Знамени (1922 г.), орденом Красной Звезды Бухарской народной республики (1924 г.), орденом Красного Знамени Хорезмской народной республики (1924 г.). В 1927–1937 гг. — на ответственной хозяйственной работе. Необоснованно репрессирован. Реабилитирован посмертно.

ВАЦЕТИС Иоаким Иоакимович (1873–1938). Советский военный деятель, командарм 2-го ранга, первый главнокомандующий Вооружёнными Силами Советской республики. Окончил Виленское военное училище (1897 г.) и Академию Генерального штаба (1909 г.). Участник первой мировой войны, полковник. С первых дней Октябрьской революции перешёл на сторону Советской власти и вступил в Красную гвардию. В январе 1918 г. руководил подавлением мятежа польского корпуса генерала Довбор-Мусницкого. С апреля 1918 г. — начальник Латышской стрелковой дивизии; один из руководителей подавления левоэсеровского мятежа в Москве. С июля 1918 г. — командующий Восточным фронтом, войска которого были им реорганизованы и укреплены после измены М.А. Муравьёва. 2 сентября 1918 — 9 июля 1919 г. — главнокомандующий Вооружёнными Силами Республики и член РВСР. С августа 1919 г. по 1924 г. работал в Реввоенсовете Республики. С 1922 г. — профессор Военной академии (в дальнейшем им. М.В. Фрунзе). Сыграл крупную роль в создании регулярной Красной Армии. За заслуги в гражданской войне награждён орденом Красного Знамени (1928 г.). Стал жертвой клеветы в период культа Сталина. Расстрелян. Реабилитирован посмертно. Автор работ: «О военной доктрине будущего». М., 1923; «Боевые действии в Восточной Пруссии в июле, августе и в начале сентября 1914 г. Стратегический очерк». М., 1923.

ГАЙДА Радола (Рудольф Гейдль) (1892–1948). В первую мировую войну унтер-офицер (присвоил себе затем звание мл. офицера) австро-венгерской армии. В 1915 г. перешёл на сторону черногорских войск, затем бежал в Россию. С весны 1918 г. командир полка Чехословацкого армейского корпуса. Одни из инициаторов и руководителей белогвардейского мятежа 1918 г. С сентября 1918 г. генерал-майор, командир второй чехословацкой дивизии, с октября — Екатеринбургской группы. С января 1919 г. генерал-лейтенант, командующий Сибирской армией. В июле смещён Колчаком с поста и «вычеркнут из списков русской армии». В ноябре во Владивостоке возглавил выступление оппозиционных Колчаку правоэсеровских и буржуазно-либеральных группировок; затем выехал на родину. Был одним из руководителей чешских фашистских организаций. В годы мировой войны сотрудничал с гитлеровцами. В 1945 г. арестован чехословацким правительством и казнён по приговору народного суда.

ГОЛЬЦ, Рюдигер фон дер (1865–1946). Германский генерал. Участник первой мировой войны, с февраля 1918 г. командовал 12-й пехотной дивизией («Балтийской дивизией»), подавлявшей революцию 1918 г. в Финляндии. С января 1919 г. командовал германскими оккупационными войсками в Прибалтике, с февраля — командир 6-го резервного корпуса. Стремясь к воссозданию в Прибалтике «Балтийского герцогства», в апреле разоружил в Либаве белолатышские войска, сместил «правительство» К. Улманиса и содействовал созданию марионеточного «правительства» во главе с А. Ниедрой. 22 мая захватил Ригу; в июне (по соглашению с правительством буржуазной Латвии) включил «Железную дивизию» в ландсвер и вторгся на территорию буржуазной Литвы, но был вынужден отступить. 21 сентября заключил договор с «Русским западным правительственным советом», ввёл германские войска в состав так называемой Западной армии. В октябре по настоянию держав Антанты отозван в Германию.

ГРИГОРЬЕВ Николай Александрович (1878–1919). В 1917–1918 гг. служил в войсках Центральной рады, затем — у гетмана Скоропадского. В декабре 1918 г. присоединился к петлюровцам, после поражения которых 2 февраля 1919 г. перешёл на сторону Красной Армии. Командовал 1-й Заднепровской бригадой, с апреля — 6-й Украинской стрелковой дивизией. Самовольно отвёл дивизию «на отдых» в район Елизаветграда, где 7 мая поднял антисоветский мятеж. Восставшим удалось захватить значительную территорию на юге Украины. В июле присоединился к Махно, 27 июля убит по его приказу.

ДЕ-ЛАЗАРИ Александр Николаевич (1880–1950). Советский военный историк. В 1907 г. поступил в Академию Генерального штаба, где учился со многими офицерами — будущими военными специалистами Красной Армии (Барановский В.Л., Какурин Н.Е., Сулейман Н.А., Соллогуб И.В., Харламов С.Д., Шапошников Б.М. и др.). С начала первой мировой войны был направлен в действующую армию, где в течение 2,5 лет исполнял обязанности штаб-офицера для поручений при командующем 2-й армии. За бой под Лодзью 3–5 ноября 1914 г. награждён Георгиевским оружием. После Февральской революции был членом Совещания при военном министре Временного правительства по реорганизации армии. В феврале 1918 г. добровольно вступил в Красную Армию. В феврале 1922 г. переходит на преподавательскую работу. Будучи старшим преподавателем военной истории Военной академии РККА (ныне им. М.В. Фрунзе) одновременно исполняет должность начальника редакционно-издательской части Академии. Работал в Высшем редакционном совете и Военно-научном обществе при Академии. В 20-х гг. стал выступать с работами по истории войн и военного искусства в периодических изданиях. Уделяет внимание картографическому иллюстрированию военной истории. Является пионером этой области, многие карты и схемы первой мировой и гражданской войн были разработаны им. К наиболее крупным работам относятся: «Атлас схем к труду А.М. Зайончковского «Мировая война 1914–1918» (М., 1924); «Атлас схем» ко второму изданию этой книги (М., 1936) с приложением к нему 146 страниц подробного пояснительного текста; «Альбом схем по истории гражданской войны 1918–1922 гг.» (М., 1939), также с пояснительным текстом. Большой заслугой А.Н. Де-Лазари является подготовка труда А.М. Зайончковского (Т. 1–2. М., 1938; Т. 3. М., 1939), в котором им сделаны не только многочисленные уточнения, но и введение, послесловие и некоторые разделы. К числу научных работ относятся: «Активная оборона корпуса. По опыту действий 25-го армейского корпуса в 1915 г.» (М., 1940. 2-е изд.); «Химическое оружие Мировой войны 1914–1918 гг. Краткий исторический очерк» (М., 1935). В 30-е гг. — сотрудник отдела войн Советской Военной Энциклопедии. Был учёным секретарём и одним из редакторов 1-го тома «Истории гражданской войны» (М., 1935). Ряд статей написал для 1-го издания Большой Советской Энциклопедии, в том числе для 44-го тома статью о первой мировой войне. С 1940 г. является активным сотрудником «Военно-исторического журнала». Был арестован на 3-й день войны и умер в лагере. Реабилитирован посмертно.

ДЕНИКИН Антон Иванович (1872–1947). Один из главных руководителей российской контрреволюции. Участник русско-японской и первой мировой войн, генерал-лейтенант (1916 г.). Окончил Академию Генерального штаба (1899 г.). По политическим взглядам примыкал к кадетам. С мая 1917 г. — главнокомандующий Западным фронтом, с июля — Юго-Западным. Поддерживал контрреволюционное выступление генерала Корнилова, вместе с ним арестован и содержался в заключении в г. Быхове, откуда 19 ноября бежал на Дон. Активно участвовал в создании Добровольческой армии. С 13 апреля 1918 г. — командующий, с 8 октября — главнокомандующий Добровольческой армией. С 8 января 1919 г. — главнокомандующий «вооружёнными силами Юга России» (ВСЮР). После разгрома белогвардейцев и эвакуации в Крым, 4 апреля 1920 г., сдал командование генералу П.П. Врангелю и выехал за границу. До 1930 г. жил во Франции. Умер в США. Написал пять томов воспоминаний «Очерки русской смуты» (Т. 1. Вып. 1 — Париж, 1921; Вып. 2 — Париж, 1922; Т. II — Париж, 1922; Т. Ill — Берлин, 1924; Т. IV — Берлин. 1925; Т. V — Берлин, 1926).

ДУТОВ Александр Ильич (1879–1921). Один из главных руководителей казачьей контрреволюции на Урале, генерал-лейтенант (1919 г.). Окончил Академию Генштаба (1908 г.). Участник первой мировой войны. В июне 1917 г. избран председателем Всероссийского казачьего съезда (проходившего в Петрограде), Совета Всероссийского союза казачьих войск. Поддерживал тесную связь с Корниловым. С сентября 1917 г. атаман Оренбургского казачьего войска. В ноябре поднял мятеж в Оренбурге (Южный Урал) против Советской власти. В июне 1918 г. в ходе мятежа Чехословацкого корпуса организовал борьбу за ликвидацию Советской власти на Урале; в июле как член Учредительного собрания вошёл в комитет членов Учредительного собрания (Комуч). В 1918–1919 гг. (с перерывом) командовал Оренбургской армией в войсках Колчака. После разгрома колчаковских войск в Актюбинском операции 1919 г. остатки дутовцев бежали в Семиречье, а оттуда в Синьцзян (Китай). С 1920 г. белоэмигрант. Убит казаком в своём штабе в городе Суйдине (Китай).

КАЛЕДИН Алексей Максимович (1861–1918). Руководитель казачьей контрреволюции на Дону, участник первой мировой войны, генерал от кавалерии (1917 г.). Окончил Академию Генерального штаба (1889 г.). 17 июня 1917 г. на Большом войсковом круге избран атаманом войска Донского. Донская область при нём стала почти независимым от центральной власти государством, где находили приют и защиту все враги революции. 25 октября встал во главе контрреволюционного мятежа донского казачества. С декабря 1917 г. член «триумвирата» «Донского гражданского совета». Крах мятежа заставил Каледина 29 января 1918 г. сложить с себя атаманские полномочия. В тот же день он застрелился.

КОЛЧАК Александр Васильевич (1873–1920). Один из основных руководителей российской контрреволюции, адмирал (1918 г.). Окончил Морской корпус (1894 г.). Участник русско-японской и первой мировой войн. Во время первой мировой войны служил на Балтийском флоте, в 1916–1917 гг. командовал Черноморским флотом. После Февральской революции занял контрреволюционную позицию, под давлением матросских масс отозван Временным правительством в Петроград и послан в командировку в Великобританию и Северо-Американские Соединённые Штаты. В октябре 1918 г. с английским генералом А. Ноксом прибывает в Омск и получает пост военного и морского министра в составленном Уфимской директорией кабинете. После переворота 18 ноября 1918 г. принимает звание «верховного правителя» российского государства, устанавливает в Сибири, на Урале и Дальнем Востоке военную диктатуру. С окончательным разгромом своей армии в ноябре — декабре 1919 г. бежит из Омска в Иркутск. 15 января 1920 г. на ст. Иннокентьевская (около Иркутска) выдан белочехами «Политическому центру», затем передан большевистскому Иркутскому ВРК, по постановлению которого 7 февраля расстрелян.

КОРНИЛОВ Лавр Георгиевич (1870–1918). Один из основных руководителей российской контрреволюции. Участник русско-японской и первой мировой войн, генерал от инфантерии (1917 г.). Окончил Академию Генерального штаба (1898 г.). Во время первой мировой войны попал в плен к австрийцам, откуда бежал незадолго до Февральской революции. С марта 1917 г. — командующий войсками Петроградского военного округа, с мая — VIII армией, с июля — войсками Юго-Западного фронта. С 19 июля по 27 августа — верховный главнокомандующий. Добился введения смертной казни на фронте, пытался ограничить деятельность солдатских комитетов. 25 августа двинул на Петроград казачий корпус и «дикую дивизию» с целью разгрома Советов и провозглашения военной диктатуры. Под давлением меньшевистско-эсеровского ЦИКа Советов, поддержанного большевиками, Керенский был вынужден вступить в борьбу с Корниловым, объявив его мятежником. 31 августа мятеж был подавлен. 2 сентября Корнилов арестован Временным правительством и вместе с другими военными руководителями мятежа заключён в тюрьму в г. Быхове. 19 ноября 1917 г. при содействии генерала Н.Н. Духонина бежал в Новочеркасск, где вместе с генералом М.В. Алексеевым организовал для вооружённой борьбы с Советской властью Добровольческую армию. С 25 января 1918 г. — командующий Добровольческой армией. 13 апреля 1918 г. во время «Ледяного похода» погиб при штурме Екатеринодара.

КРАСНОВ Пётр Николаевич (1869–1947). Один из основных руководителей казачьей контрреволюции на Дону, генерал-лейтенант (1917 г.). Окончил Павловское военное училище (1888 г.). Участник первой мировой воины, в августе — сентябре 1917 г. командовал 3-м конным корпусом. После Октября — командующий казачьим отрядом, который А.Ф. Керенский повёл на Петроград для свержения Советской власти. После поражения освобождён советскими властями под честное слово, что не будет продолжать борьбу против революции. Перебирается на Дон, где в мае 1918 г. избран атаманом войска Донского. Опираясь на помощь Германии, создал Донскую армию, в мае — июне ликвидировавшую Советскую власть на Дону. Во второй половине 1918 — начале 1919 г. предпринял ряд наступлений на Поворино, Камышин, Царицын, но был разбит. После поражения Германии в первой мировой войне вынужден ориентироваться на Антанту и в январе 1919 г. признал главенство Деникина. 19 февраля из-за противоречий с командованием Добровольческой армии подал в отставку и уехал в Германию. В 1939–1945 гг. сотрудничал с гитлеровцами, захвачен советскими войсками. По приговору Верховного суда СССР казнён.

Автор известных мемуаров и многотомных исторических романов: На внутреннем фронте // Архив русской революции. Берлин, 1922. Т. I; Всевеликое войско Донское // Архив русской революции. Берлин, 1922. Т. 5; Опавшие листья. Берлин, 1923; Единая — неделимая. Берлин, 1924; Всё проходит. Берлин, 1925; Мантык. Париж, 1928; Белая свитка. Берлин, 1928: За чертополохом. Рига, 1928; С Ермаком на Сибирь. Париж, 1929; На рубеже Китая. Париж, 1939 и др.

ЛУКОМСКИЙ Александр Сергеевич (1868–1939). Один из руководителей контрреволюции, генерал-лейтенант (1916 г.). Окончил Академию Генштаба (1897 г.). Участник первой мировой войны. С 1916 г. помощник председателя «Особого совещания» по обороне государства, генерал-квартирмейстер Ставки. Участник Корниловского мятежа. 1 сентября 1917 г. арестован Временным правительством, а 19 ноября при содействии генерала Духонина бежал из Быховской тюрьмы в Новочеркасск, где включился в формирование Добровольческой армии, являлся начальником штаба этой армии. С декабря 1917 г. член «Донского гражданского совета». С 31 августа по октябрь 1918 г. — третий заместитель председателя «Особого совещания». С октября 1918 г. по сентябрь 1919 г. начальник военного управления «Особого совещания» и помощник главкома ВСЮР. С сентября по 30 декабря 1919 г. председатель «Особого совещания», затем по начало марта 1920 г. возглавил «правительство при главнокомандующем ВСЮР». С марта 1920 г. представитель Врангеля при Союзном командовании в Константинополе. В эмиграции — уполномоченный по делам Дальнего Востока при великом князе Николае Николаевиче, советник при генерале А.П. Кутепове и генерале Е.К. Миллере, в бытность их председателями Русского общевоинского союза.

МАХНО Нестор Иванович (1884–1934). Примыкал к анархистам. За участие в террористических актах и «экспроприациях» в 1907 г. приговорён к бессрочным каторжным работам. Амнистирован Временным правительством летом 1917 г. и вскоре возглавил Совет крестьянских депутатов в Гуляй-Поле, Екатеринославской области, выступал за немедленные радикальные преобразования. В 1918 г., объединив под своим началом крестьянскую повстанческую «армию», вместе с другими партизанскими отрядами освободившую к приходу красных значительную часть восточной Украины от петлюровцев, заключает союз с большевиками. Однако через четыре месяца он открывает фронт белым. Трижды вступал в соглашение с Советской властью и трижды нарушал его. Не раз захватывал в свои руки крупные населённые пункты, например Екатеринослав, Александровск и др. В 1921 г. его «армия» была ликвидирована, а сам Махно бежал в Румынию. Автор воспоминаний «Русская революция на Украине. От марта 1917 г. по апрель 1918 г.» (Париж, 1929), «Под ударами контрреволюции. Апрель — июнь 1918 г.» (Париж, 1936).

МУРАВЬЁВ Михаил Артемьевич (1880–1918). Левый эсер (1917), участник первой мировой войны, подполковник (1917 г.), политический авантюрист. Окончил юнкерское пехотное училище (1899 г.). После Октября переходит на сторону Советской власти. В 1917 г. во время мятежа Керенского — Краснова начальник обороны Петрограда. В период борьбы с калединщиной начальник штаба у В.А. Антонова-Овсеенко. В январе марте 1918 г. — главком войск Южного фронта, действовавших против войск Центральной рады, румынских и австро-германских интервентов. С середины марта — начальник штаба верховного главнокомандующего войсками Украинской Советской народной республики. 13 июня назначен командующим Восточным фронтом. После левоэсеровского мятежа 1918 г. изменил Советской власти и 10 июля поднял мятеж в Симбирске. Был убит при аресте 11 июля.

РАКОВСКИЙ Христиан Георгиевич (1873–1941). Видный деятель международного коммунистического и рабочего движения. Принимал участие в революционном рабочем движении Болгарии, Швейцарии, Германии, Франции, Румынии, России. Неоднократно арестовывался.

Член большевистской партии с 1917 г. После Февральской революции 1917 г. был освобождён из Ясской тюрьмы, вёл революционную работу в Одессе и Петрограде. Активный участник гражданской войны. В январе — марте 1918 г. председатель Верховной коллегии по борьбе с контрреволюцией на Украине. В 1918 г. председатель Временного революционного правительства Украины. С марта 1919 г. председатель Совнаркома Украины (был до июля 1923 г.), нарком иностранных дел Украины. В 1923–1928 гг. полпред СССР в Англии, Франции, заместитель наркома иностранных дел СССР. С 1919 по 1927 г. X.Г. Раковский — член ЦК партии; был делегатом ряда конгрессов Коминтерна. XV съезд ВКП(б) (декабрь 1927 г.) исключил X.Г. Раковского из партии как активного деятеля троцкистской оппозиции. В январе 1928 г. он был сослан в Астрахань, а затем в Барнаул. С 1934 г. начальник управления учебных заведений Наркомата здравоохранения РСФСР. В 1935 г. восстановлен в партии, назначен председателем Всесоюзного Общества Красного Креста. 27 января 1937 г. арестован. 13 марта 1938 г. в связи с делом о так называемом «антисоветском правотроцкистском блоке» был осуждён на 20 лет тюремного заключения. а 11 сентября 1941 г. по заочному приговору расстрелян. Пленум Верховного суда СССР 4 февраля 1988 г. отменил приговоры в отношении Раковского X.Г., и дело прекращено за отсутствием в его действиях состава преступления. КПК при ЦК КПСС 21 июня 1988 г. восстановил X.Г. Раковского в рядах КПСС (посмертно).

САБЛИН Юрий Владимирович (1897–1937). Командир Красной Армии, член Коммунистической партии с 1919 г. (в 1917–1918 гг. левый эсер). Участник первой мировой войны, прапорщик (1917 г.). На Втором Всероссийском съезде Советов избран членом ВЦИК. Участник Октябрьского вооружённого восстания в Москве. С декабря 1917 г. командир 1-го Московского революционного отряда, направленного для борьбы с калединщиной. В марте — апреле 1918 г. командир 4-й армии в боях с германскими интервентами. Участник левоэсеровского мятежа 1918 г., приговорён ревтрибуналом к году тюрьмы, но амнистирован ВЦИК. Порвал с левыми эсерами. С декабря 1918 г. командовал повстанческими отрядами на Харьковщине, 11-м Советским Украинским полком, бригадой. В октябре — ноябре 1919 г. командовал группой войск 14-й армии, в ноябре 1919 — январе 1920 г. начальник 41-й стрелковой дивизии, в феврале — марте Эстонской стрелковой дивизии, в апреле — июне 46-й стрелковой дивизии, в июле 1920 г. — командующий Правобережной группой 13-й армии, одновременно в июле — августе — 52-й стрелковой дивизией, в августе — сентябре — Сводной кавалерийской дивизией. Делегат X съезда РКП(б). В 1921 г. за участие в подавлении Кронштадтского мятежа награждён орденом Красного Знамени. За бои на Украине против войск Врангеля в 1920 г. награждён вторым орденом Красного Знамени (1921 г.). Окончил Военную академию. Высшие академические курсы (1923 г.), школу лётчиков (1925 г.), курсы усовершенствования комсостава (1927 г.). Командовал дивизией. С 1931 г. — начальник 52-го управления военно-строительных работ и комендант укрепрайона. Был необоснованно репрессирован. Реабилитирован посмертно.

СЕМЁНОВ Григорий Михайлович (1890–1946). Один из руководителей контрреволюции в Забайкалье, генерал-лейтенант (1919 г.). Участник первой мировой войны, есаул. Окончил Оренбургское военное училище (1911 г.). С июня 1917 г. — комиссар Временного правительства в Забайкалье по формированию добровольческих частей. В сентябре 1918 г. установил в Забайкалье кровавый режим. Вначале А.В. Колчак не признал Семёнова, но под давлением союзников примирился с ним и назначил командующим войсками Читинского военного округа. В начале 1919 г. Семёнов объявляет себя атаманом забайкальского казачества. 30 июля назначен Колчаком помощником командующего войсками и главного начальника Приамурского края генерала С.Н. Розанова. 4 января 1920 г. Колчак передал Семёнову всю полноту военной и государственной власти на территории восточной окраины России. В сентябре Семёнов объявляет о своём подчинении «Правительству Юга России» как «всероссийскому». К ноябрю 1920 г. банды Семёнова изгнаны из Забайкалья. Обосновавшись в Харбине, формировал казачьи отряды для борьбы против Советской власти. В сентябре 1945 г. захвачен советскими войсками в Маньчжурии. Казнён 30 августа но приговору Верховного суда СССР.

СИВЕРС Рудольф Фердинандович (1892–1918). Командир Красной Армии, член партии с 1917 г. Участник первой мировой войны, прапорщик. Один из создателей и редакторов большевистской газеты «Окопная правда» (1917 г.). Являлся членом Военной организации при ЦК РСДРП(б). В октябре 1917 г. командовал отрядом красногвардейцев, подавившим мятеж Керенского — Краснова. В декабре 1917 г. командир Северного летучего отряда на Украине. В конце февраля — марте командовал войсками в районе ст. Тихорецкая, в марте — апреле 5-й армией (с апреля 2-я Особая армия). С лета 1918 г. — командир Особой бригады (с сентября — 1-я Украинская особая бригада). Умер 2 декабря в Москве после ранения.

СКОРОПАДСКИЙ Павел Петрович (1873–1945). Один из лидеров украинской буржуазно-помещичьей контрреволюции, генерал-лейтенант (1916 г.). Окончил Пажеский корпус (1893 г.). Участник первой мировой войны. В 1917 г. командовал на Юго-Западном фронте 34-м армейским корпусом, затем участвовал в формировании украинских националистических частей. В октябре 1917 г. на съезде «вольного казачества» в Чигирине назначен главой военных формирований Центральной рады. При поддержке австро-германских войск, оккупировавших Украину, 29 апреля 1918 г. «избран» гетманом и провозгласил создание «Украинской державы». Установил режим буржуазно-помещичьей диктатуры, способствовал ограблению оккупантами украинского народа. 14 декабря 1918 г. с крахом австро-германской оккупации эмигрировал в Германию.

СОРОКИН Иван Лукич (1884–1918). Левый эсер. Участник первой мировой войны, есаул. В начале 1918 г. организовал казачий революционный отряд, действовавший против белогвардейцев. С февраля 1918 г. помощник главнокомандующего Юго-Восточной революционной армией, с апреля — помощник главнокомандующего войсками Кубанской Советской республики, в июне — июле — командующий Ростовским боевым участком, в августе — октябре — главнокомандующий Красной Армией Северного Кавказа, в октябре — временно исполняющий должность командующего 11-й армией. Стремясь к неограниченной власти, производил незаконные аресты и расстрелы (21 октября 1918 г. в Пятигорске расстрелял группу руководящих работников ЦИК Северо-Кавказской Республики и крайкома РКП(б), потерпел на фронте ряд поражений). 28 октября Второй Чрезвычайный съезд Советов Северного Кавказа объявил Сорокина вне закона как предателя и сместил с должности. 30 октября был арестован, заключён в тюрьму, где 1 ноября убит одним из красноармейских командиров.

ТРОЦКИЙ (БРОНШТЕЙН) Лев Давидович (1879–1940). Член РСДРП с 1897 г. По многим вопросам занимал отличную от ленинской позицию. Активный участник первой российской революции 1905–1907 гг. После очередного ареста бежал из ссылки за границу. В годы реакции и нового революционного подъёма организатор т.н. нефракционного августовского блока. В революционную Россию вернулся в мае 1917 г. после свержения самодержавия. С тех пор и до VI съезда, где с группой межрайонцев был принят в большевистскую партию, разногласий с ленинской политической линией не имел. С конца августа, после большевизации Петроградского Совета, избран его председателем. В октябрьские дни один из руководителей вооружённого восстания в Петрограде. На II съезде Советов вошёл в состав первого Советского правительства в качестве народного комиссара по иностранным делам. С марта 1918 г. до 1925 г. — нарком по военным и морским делам, с сентября 1918 г. одновременно председатель Реввоенсовета Республики. С 1917 г. и по 1926 г. был членом Политбюро ЦК и членом Исполкома Коминтерна. Неоднократно возглавлял оппозицию в дискуссиях по важнейшим вопросам партийного и советского строительства. В 1927 г. исключён из партии. В 1929 г. выслан из СССР и в 1932 г. лишён советского гражданства. Погиб в Мексике в результате очередного покушения.

ЧЕРНЕЦОВ Василий Михайлович (1880–1918). Есаул, в 1918 г. — полковник, участник первой мировой войны. В гражданскую войну — командир антисоветского казачьего отряда, действовавшего в Донской области. Отличился особой жестокостью в расправе с донецкими шахтёрами. Попал в плен, расстрелян 21 января 1918 г.

ШУЛЬГИН Василий Витальевич (1878–1976). Политический деятель, журналист, один из лидеров российских националистов. Окончил Киевский университет (1900 г.). Член II–IV Государственной думы от партии «националистов», член «прогрессивного блока». Во время Февральской революции — член Временного комитета Государственной думы. 2 марта 1917 г. вместе с А.И. Гучковым предъявил в Пскове императору Николаю II требование Думы об отречении от престола. После Октябрьской революции участвовал в создании Добровольческой армии, редактор белогвардейской газеты «Великая Россия». В августе 1918 г. совместно с генералом А.М. Драгомировым составил «Положение» об «Особом совещании»; председатель Совета контрреволюционного «Южнорусского национального центра». После разгрома Деникина и Врангеля — в эмиграции. В 1937 г. отходит от политической деятельности. В 1944 г. арестован в Югославии и препровождён в СССР, приговорён судом к тюремному заключению. В 1956 г. — освобождён. В 1960–61 гг. обратился с двумя открытыми письмами к русской эмиграции с призывом отказаться от враждебного отношения к Советской власти (Письма к русским эмигрантам. М., 1961). Автор ярко написанных воспоминаний «1920 год» (София, 1922), «Дни» (Белград, 1925), «Годы» (М., 1979). Скончался 15 февраля во Владимире.

ЮДЕНИЧ Николай Николаевич (1862–1933). Один из руководителей контрреволюции на Северо-Западе России, генерал от инфантерии (1915 г.). Окончил Александровское военное училище (1881 г.), Академию Генерального штаба (1887 г.). Участник русско-японской и первой мировой войн. С 1902 г. командовал стрелковым полком. В 1907 г. — генерал-квартирмейстер штаба, а с 1912 г. начальник штаба Казанского военного округа. С 1913 г. — начальник штаба Кавказского военного округа. В начале первой мировой войны был начальником штаба, а впоследствии командующим Кавказской армии. В 1916 г. успешно провёл Эрзурумскую и Трапезундскую операции. Оказался последним кавалером ордена св. Георгия 2-й степени (1916 г.). В марте — апреле 1917 г. — главком войск Кавказского фронта, затем в отставке. Осенью 1918 г. эмигрировал в Финляндию, а затем в Эстонию. В январе 1919 г. «Русским комитетом» объявлен главой «белого движения» на Северо-Западе России; получил разрешение от К. Маннергейма на формирование в Финляндии белогвардейских частей. Руководитель весенне-летнего наступления 1919 г. белогвардейских войск на Петроград. В мае создаёт антисоветское «Политическое совещание». 10 июня назначен Колчаком главнокомандующим белогвардейскими войсками на Северо-Западе России. В августе вошёл в «Северо-Западное правительство». После разгрома второго похода белогвардейцев на Петроград (в октябре — ноябре 1919 г.) с остатками армии отступил в Эстонию и в 1920 г. выехал в Англию. Активной роли в эмиграции не играл. Похоронен в Ницце.