1991 – год измен

Советский Союз, несмотря на всю идеологическую чуждость его идеологии русской традиции, оставался для нас, русских, Родиной, которую очень часто называли «Россия» – и обычные люди, и крупные писатели. «Советский Союз» – это всего лишь официальное наименование государства, которое к концу 80-х годов XX века пора было сменить на название историческое и всеми любимое. Но вместо этого нам подсунули обломок страны с названием «Российская Федерация» и в дополнение – фальшивку СНГ, в котором не было действительно суверенных государств. Это, скорее, клуб президентов, премьеров, министров иностранных дел…

Тем, кто помнит, что случилось с нашей страной 20 лет назад, тяжко смотреть, как чествуют Михаила Горбачева – инициатора расчленения страны, который имел в руках все инструменты управления, чтобы подавить крамолу и вывести страну на магистральный путь ее развития, заложенный в традиции. Но он предложил иной путь – «обновленного СССР». Теперь же в честь 80-летия его награждают высшим орденом Российской Федерации, носящим имя святого апостола Андрея Первозванного. Безбожника и предателя – орденом имени первого сподвижника Христа! Это кощунство дополняется лондонским триумфом, в котором все враги России воздают дань исторической роли Горбачева, избавившего их от «империи зла». Теперь они торжествуют, утверждая по всему миру «федерацию зла».

1991 год был годом сплошных измен – прежде всего, со стороны тех, кому народ на выборах доверил управление государством. Измена носила тотальный характер и опиралась, прежде всего, на «фронду» в составе КПСС, где вызрели планы раздела страны между этническими кланами. Они отразились в решении IV Съезда народных депутатов СССР 24 декабря 1990 года, когда депутаты, избранные вовсе не для рассмотрения вопроса о территориальной целостности страны и статусе ее территорий, вдруг решили, что СССР надо «сохранить». Как будто в каких-то политических программах звучало требование его распустить! Как будто система национальной безопасности позволяла пропаганду подобной мысли! Как будто попытка расчленения страны даже на «теоретическом» уровне не требовала немедленного ареста таких «теоретиков»! Тот факт, что подобных арестов мы в тот период не наблюдали, свидетельствует, что система партаппарата и КГБ уже была пронизана изменой и готова к сдаче страны. Не случайно, всесильные «чекисты» не стали препятствовать организации преступных референдумов в Литве, Эстонии, Латвии, Грузии, Молдавии и Армении, которые посмели поставить под сомнение целостность государства и вне всяких законов объявили о независимости. Все, что тогда смог сделать Горбачев, – провести всесоюзный референдум 17 марта 1991 года, на котором во всех республиках ССР результаты были однозначны: граждане высказались против развала страны.

Руководство страны представило это так, будто народ просил о каком-то «новом» союзе, о его децентрализации и федерализации. Это была ложь. Люди проголосовали за целостность страны. Но руководство КПСС и «верхи» СССР предали их, начав подготовку к разрушению государственного единства и выделению для себя выгодных статусных позиций в новой бюрократической системе. Одни получили в управление огромные территории, быстро разорили их и теперь направляют в Российскую Федерацию своих граждан в статусе гастарбайтеров. Другие возвысились в должностях, получили широчайшие возможности грабить нашу страну и унижать наш народ.

Под руководством Горбачева весной-летом 1991 был разработан проект нового союзного договора, который должен был получить название Союза Советских Суверенных Республик (СССР). Внешне все выглядело так, будто страна расстается лишь со словом «социалистический». В действительности документы, которые готовились втайне, предполагали фактически ликвидацию государства путем отмены прежнего союзного договора и заключения другого договора – теми лицами, чьи полномочия вообще не предполагали подобного выбора: выходить ли из прежнего договора, входить ли в новый… Это была прямая провокация: деструктивным силам предоставлялась возможность использовать формальный предлог и просто исключить из государства подконтрольные им «союзные республики».

Изменнический текст, предполагавший образование конфедеративного Союза суверенных государств (ССГ) был подписан в первом варианте 23 апреля, в окончательном виде – 17 июня 1991 года, а опубликован только 15 августа. Сохранившиеся экземпляры текста содержат личные правки Бориса Ельцина – изменника, прямо виновного в разрушении страны и попрании воли народа, никому не дававшего полномочий перекраивать страну новыми границами. И за свою измену получившего орден «За заслуги перед Отечеством» 1-й степени, а позднее – пышные похороны, сходные с канонами, принятыми для русских царей (еще один акт кощунства), и омерзительный памятник в Екатеринбурге. Рукой Ельцина из проекта ССГ были вычеркнуты все без исключения пункты, которые позволяли бы надеяться, что подрыв основ государственного суверенитета можно будет в будущем компенсировать. В своей шизофренической ненависти к Горбачеву Ельцин стремился лишить президента СССР всех полномочий. Добиться этого ему удалось только ценой уничтожения единства нашего государства.

И снова всесильный КГБ не пошевелил пальцем, чтобы пресечь государственную измену. Факт был налицо, но изменники не были тут же заключены под стражу, а продолжали свое дело. Горбачев объявил, что «союзный договор открыт к подписанию». Тем самым был декларирован роспуск прежнего государства и оглашено предложение образовать на его месте конфедерацию. Какая уж получится, и из тех, кто соизволит. При этом союзные государства оказывались совершенно независимыми, и их отношения переходили в международно-договорные.

После этого состоялся опереточный «путч». Он не предполагал ареста организаторов уничтожения страны. Группа растерянных соратников Горбачева обратилась к народу с вялыми словами без указания конкретных целей и стратегических перспектив. У них не было ни лидера, ни решимости отстоять Россию, ни готовности применить силу там, где это было необходимо. Трусливые организаторы Государственного комитета по чрезвычайному положения (ГКЧП) действовали с оглядкой на Горбачева, предполагая, что подыгрывают ему. Они старательно обманывали себя, перекладывая всю ответственность на президента СССР, не зная толком собственной ответственности, которая требовала немедленного установления реального ЧП и ликвидации сил, пытавшихся разрушить страну, всюду, где бы они ни проявили себя. Эти люди могли только проиграть, и они проиграли.

Горбачев был в сговоре с расчленителями. Поэтому 24 августа 1991 года он подписал указ о ликвидации правительства СССР. Указ был зачитан министрам. Те пошумели и разошлись. Ни один из них не сказал, что это государственный переворот, не выступил против разрушения страны, не рискнул жизнью ради спасения Отечества. Вместо кабинета министров был создан нелегитимный Комитет оперативного управления хозяйством, который фактически занимался только одним – ликвидацией общегосударственного управления. Особенно рьяно тогда крушил союзные структуры Юрий Лужков (тоже кавалер ордена «За заслуги перед Отечеством» 1-й степени), которого следует почитать как одного из организаторов мятежа и разрушения России.

Столь же постыдно и трусливо, как союзные министры и генералы Советской Армии, повели себя депутаты СССР, которые предпочли просто разойтись, не приняв никаких решений против мятежников и не объявив действия Ельцина, Горбачева и Ко государственным переворотом. Съезд народных депутатов СССР самораспустился по предложению Горбачева 5 сентября 1991 года. (Позднее – в марте 1992 года – попытки некоторых депутатов СССР собрать Съезд были расценены руководством РФ как посягательство на государственный суверенитет.)

В тот же день самозванцы, захватившие власть в Латвии, Литве и Эстонии, объявили о выходе из состава Союза ССР. И снова мощь аппарата подавления, которая дана государственным органам именно для того, чтобы подавить мятеж, не была применена. Горбачев и составленный им из глав республик нелегитимный Государственный совет тут же признали власть самозванцев над отторгнутыми территориями.

Осенью 1991 года даже конфедеративный договор никого не устраивал. Ельцинская группировка предлагала уже совсем никому не нужный Союз в форме конфедерации, которую уже не из кого было складывать – отряды мятежников всех мастей рвали страну на части, произвольно присваивая себе полномочия.

8 декабря 1991 года в Беловежской пуще в обстановке пьяного угара Ельцин, Шушкевич и Кравчук подписали России смертный приговор. И вновь они не были арестованы. В могучих структурах Министерства обороны, КГБ, МВД не нашлось тех, кто должен был исполнить свой долг – захватить и расстрелять на месте опаснейших мятежников. В этом проявилась вся гнилостность государственной системы, созданной коммунистами. На первом месте у них были идейные штампы, которые легко заменились на новые и столь же бессмысленные – о правах человека, равенстве народов и разнообразных свободах. Нам подсунули пустышку СНГ вместо великой страны, которой для исторического рывка достаточно было одного – устранения идеологических шор, ликвидации КПСС, да и всех прочих народившихся партий и движений, которые несли России только вред.

Горбачеву было доложено, что происходит в Беловежской пуще. Он заранее знал, что в документе об образовании СНГ, формулировки которого согласовывались между рюмками водки, нет места союзным органам власти и содержатся положения об их ликвидации. Горбачев спросил своего помощника: «Что же делать?» Ему было предложено единственно верное решение: «Два-три вертолета. По вашей команде. Поднять «Альфу». Участников незаконного разрушения страны под домашний арест. Утром Вы обращаетесь по телевидению к народам ССР и спрашиваете: «Вы голосовали в марте 1991 года за сохранение Союза ССР? А они наплевали на вашу волю и хотят разрушить СССР. Что будем с ними делать? Судить народным трибуналом?» Уверен, что народ выскажет свое мнение в Вашу поддержку, за сохранение СССР». Каков был ответ Горбачева? «Я так не могу…» (А. А. Сазонов. Предателями не рождаются, М., 2006).

В результате вот уже 20 лет мы живем на пепелище, униженные и ограбленные шайкой, пришедшей к власти в результате мятежа Горбачева-Ельцина. Но мы как народ не сдавались, не капитулировали. Мы были преданы теми, кому так наивно поверили, и кого поначалу так бурно поддерживали во всех начинаниях. Мы дорого заплатили за свою наивность, которая еще не выветрилась из нашего народа, а лишь изменила формы. И будем платить до тех пор, пока не поймем, что народов в мире – множество, государств – совсем мало, а суверенных государств – единицы. Мы были суверенным государством, тогда как сегодня Российская Федерация – обломок Большой России – несуверенна. А значит – нас будут и дальше грабить те, кто нажился на нашем горе в 90-е годы, а в 2000-е годы образовал стойкий альянс олигархии и бюрократии. Этому альянсу может противостоять только сплоченная нация, сплоченная русским национализмом, призванным стать идеологией освобождения от нового рабства, в котором мы пребываем. И тогда мы получим шанс вернуть величайший Божий Дар, который наши предки пронесли через века, – воссоздать Великую Россию.

Первый акт спектакля: «Переворот»

Из Заявления Советского руководства от 18 августа 1991 г.:

«В связи с невозможностью по состоянию здоровья исполнения Горбачевым Михаилом Сергеевичем обязанностей Президента СССР…, в целях преодоления глубокого и всестороннего кризиса, политической, межнациональной и гражданской конфронтации, хаоса и анархии, которые угрожают жизни и безопасности граждан Советского Союза, суверенитету, территориальной целостности, свободе и независимости нашего Отечества, исходя из результатов всенародного референдума о сохранении Союза Советских Социалистических Республик, руководствуясь жизненно важными интересами народов нашей Родины, всех советских людей, заявляем:

1… идя навстречу требованиям широких слоев населения о необходимости принятия самых решительных мер по предотвращению сползания общества к общенациональной катастрофе, обеспечения законности и порядка, ввести чрезвычайное положение в отдельных местностях СССР на срок 6 месяцев с 4 часов по московскому времени 19 августа 1991 года.

2. Установить, что на всей территории СССР безусловное верховенство имеют Конституция СССР и Законы Союза ССР…»


Из Обращения ГКЧП к советскому народу, 18 августа 1991 г.:

«Соотечественники! Граждане Советского Союза! В тяжкий, критический для судеб Отечества и наших народов час обращаемся мы к вам! Над нашей великой Родиной нависла смертельная опасность! Начатая по инициативе М. С. Горбачева политика реформ, задуманная как средство обеспечения динамичного развития страны и демократизации общественной жизни, в силу ряда причин зашла в тупик. На смену первоначальному энтузиазму и надеждам пришли безверие, апатия и отчаяние. Власть на всех уровнях потеряла доверие населения. Политиканство вытеснило из общественной жизни заботу о судьбе Отечества и гражданина. Насаждается злобное глумление над всеми институтами государства. Страна, по существу, стала неуправляемой.

Воспользовавшись предоставленными свободами, попирая только что появившиеся ростки демократии, возникли экстремистские силы, взявшие курс на ликвидацию Советского Союза, развал государства и захват власти любой ценой. Растоптаны результаты общенационального референдума о единстве Отечества… Сегодня те, кто, по существу, ведет дело к свержению конституционного строя, должны ответить перед матерями и отцами за гибель многих сотен жертв межнациональных конфликтов. На их совести искалеченные судьбы более полумиллиона беженцев. Из-за них потеряли покой и радость жизни десятки миллионов советских людей, еще вчера живших в единой семье, а сегодня оказавшихся в собственном доме изгоями…

…Потоки слов, горы заявлений и обещаний только подчеркивают скудость и убогость практических дел. Инфляция власти страшнее, чем всякая иная, разрушает наше государство, общество. Каждый гражданин чувствует растущую неуверенность в завтрашнем дне, глубокую тревогу за будущее своих детей.

Кризис власти катастрофически сказался на экономике. Хаотичное, стихийное скольжение к рынку вызвало взрыв эгоизма – регионального, ведомственного, группового и личного. Война законов и поощрение центробежных тенденций обернулись разрушением единого народнохозяйственного механизма, складывающегося десятилетиями… Давно пора сказать людям правду: если не принять срочных и решительных мер по стабилизации экономики, то в самом недалеком будущем неизбежен голод и новый виток обнищания, от которых один шаг до массовых проявлений стихийного недовольства с разрушительными последствиями. Только безответственные люди могут уповать на некую помощь из-за границы…

Долгие годы со всех сторон мы слышим заклинания приверженности интересам личности, заботе о ее правах, социальной защищенности. На деле же человек оказался униженным, ущемленным в реальных правах и возможностях, доведенным до отчаяния. На глазах теряют вес и эффективность все демократические институты, созданные народным волеизъявлением. Это результат целенаправленных действий тех, кто, грубо попирая Основной Закон СССР, фактически совершает антиконституционный переворот и тянется к необузданной личной диктатуре. Префектуры, мэрии и другие противозаконные структуры все больше явочным путем подменяют собой избранные Советы…

Страна погружается в пучину насилия и беззакония. Никогда в истории страны не получали такого размаха пропаганда секса и насилия, ставящие под угрозу здоровье и жизнь будущих поколений. Миллионы людей требуют принятия мер против спрута преступности и вопиющей безнравственности…

Наш многонациональный народ веками жил, исполненный гордости за свою Родину, мы не стыдились своих патриотических чувств и считаем естественным и законным растить нынешнее и грядущие поколения граждан нашей великой державы в этом духе.

Бездействовать в этот критический для судеб Отечества час – значит взять на себя тяжелую ответственность за трагические, поистине непредсказуемые последствия. Каждый, кому дорога наша Родина, кто хочет жить и трудиться в обстановке спокойствия и уверенности, кто не приемлет продолжения кровавых межнациональных конфликтов, кто видит свое Отечество в будущем независимым и процветающим, должен сделать единственно правильный выбор. Мы зовем всех истинных патриотов, людей доброй воли положить конец нынешнему смутному времени…»


Из Заявления руководства РСФСР от 19 августа 1991 г., 9.00:

«В ночь с 18 на 19 августа 1991 года отстранен от власти законно избранный Президент страны. Какими бы причинами не оправдывалось это отстранение, мы имеем дело с правовым, реакционным, антиконституционным переворотом. При всех трудностях и тяжелейших испытаниях, переживаемых народом, демократический процесс в стране приобретает все более широкий размах, необратимый характер. Народы России становятся хозяевами своей судьбы. Существенно ограничены бесконтрольные права неконституционных органов, включая партийные. Руководство России заняло решительную позицию по Союзному договору, стремясь к единству Советского Союза, единству России. Наша позиция по этому вопросу позволила существенно ускорить подготовку этого Договора, согласовать его со всеми республиками и определить дату его подписания – 20 августа с. г.»

Официально проект Договора был опубликован всего за три дня до выхода цитируемого заявления. Подписывать его 20-го августа было нельзя: его обсуждение еще не прошло, законодательные органы на этот счет никаких санкций не давали. Получается, что на указанную дату готовилось тоже нечто вроде переворота. Страну хотели поставить перед фактом, очень своеобразно трактуя результаты референдума. А слова о стремлении к единству Союза – это самая наглая ложь. Дальнейшие события это ярко подтвердили.

Далее.

«Такое развитие событий вызывало озлобление реакционных сил, толкало их на безответственные, авантюристические попытки решения сложнейших политических и экономических проблем силовыми методами. Ранее уже предпринимались попытки осуществления переворота.

Мы считали и считаем такие силовые методы неприемлемыми. Они дискредитируют СССР перед всем миром, подрывают наш престиж в мировом сообществе, возвращают нас к эпохе холодной войны и изоляции Советского Союза от мирового сообщества.

Все это заставляет нас объявить незаконным пришедший к власти так называемый комитет. Соответственно объявляем незаконными все решения и распоряжения этого комитета…»

В заявлении излагалось требование обеспечить выступление Горбачева перед народом, созвать Чрезвычайный Съезд депутатов СССР, призывы к военным – не принимать участия в перевороте, к гражданам – объявить бессрочную забастовку.


Из обращения Координационного совета движения «Демократическая Россия», 19 августа, 15.30:

«…группа высокопоставленных заговорщиков, отстранив от власти Горбачева, а также Ельцина и законные власти по всей стране (это была явная дезинформация с целью раздувания страстей – А. С.), совершила попытку военного переворота, назвав его «временным чрезвычайным положением». Мы призываем остановить работу на всех промышленных предприятиях… Генералы и офицеры, верные присяге, берите инициативу в свои руки! Демократы, создавайте повсюду комитеты гражданского сопротивления!»


Из обращения вице-мэра Москвы Ю. Лужкова, 19 августа, 16.30:

«Власть узурпировала группа лиц, именующих себя государственным комитетом по чрезвычайному положению, не имеющая конституционных полномочий на руководство страной, представляющая тем самым фактически хунту. В ее состав вошли лица, несущие основную и непосредственную ответственность за катастрофическое положение в экономике, общественной безопасности и социальных условиях жизни граждан. <…> Переворот преследует цель свернуть любые демократические преобразования и надолго оставить страну под властью реакционных сил…»


Из обращения Ельцина к военнослужащим 19 августа, 17.00:

«Страна оказалась перед угрозой террора. «Порядок», который нам обещают новоявленные спасители Отечества, обернется трагедией, подавлением инакомыслия, концентрационными лагерями, ночными арестами. «Лучшая жизнь» окажется пропагандистским обманом. Солдаты и офицеры России! В эту трагическую для России, всей страны минуту я обращаюсь к вам. Не дайте поймать себя в сети лжи, обещаний и демагогических рассуждений о воинском долге! Не станьте слепым орудием преступной воли авантюристов, поправших Конституцию и законы СССР. <…>

Над Россией, над всей страной сгустились тучи террора и диктатуры. Они могут превратиться в вечную ночь…»


Из обращения Ельцина к москвичам, 19 августа, 19.00: «…Налицо тягчайшее преступление – измена народу и Конституции страны. Действия путчистов направлены на демонтаж нарождающейся демократии и возврат к тоталитаризму. Члены комитета – главные виновники тяжелейшего кризиса в обществе – действуют как политические авантюристы. Захваченная силой власть в их руках обернется большой бедой для нашего многострадального народа, приведет страну к полной катастрофе. Еще нигде и никогда не удавалось решить экономические и политические проблемы с помощью оружия и насилия…»


Выдержки из документов хорошо иллюстрируют нервную обстановку в первый день «переворота». Писавшие эти тексты явно не знали обстановки и рассчитывали напугать оппонентов. При этом ни у ГКЧП, ни у ельцинистов никакой позитивной программы не было. Они не знали, что произойдет завтра или даже через полчаса.

События развивались как бы сами собой, без участия высших должностных лиц государства, обязанных держать ситуацию под контролем. Государство куда-то исчезло, а истосковавшаяся по прямому действию стихийная оппозиция выплеснулась на улицы, не имея ни лидеров, ни понимания, что же делать.

Политизированная прослойка столичной публики рванулась на митинги, которые некому было организовывать. Их активность подхлестнули бронетранспортеры и танки, появление которых вызвало бурю негодования еще до того, как прояснились намерения военных и поставленные им задачи. Военная техника ожидалась только в составе карательной экспедиции против демократии. Интеллигенция мечтала пострадать. Но все же бдительно следила за настроениями военных. Чуть что – и толпа бы бросилась врассыпную. Но военные сами были растеряны, вовсе не собираясь давить людей бронетехникой.

19 августа в 11.30 у здания ТАСС уже стояли десять БТР, а офицер сказал журналисту, что при получении приказа придется стрелять. Ко всему прочему, не вышли газеты, а телевидение непрерывно передавало лишь «Лебединое озеро» и постановления ГКЧП. Типографии отказались принять в набор «Московские новости», «Московский комсомолец», «Российскую газету», «Куранты», «Независимую газету». Это подтверждало догадку: дело закручивается всерьез. В нарастание истерии внесли огромный вклад эмоциональные до вздорности заявления руководства России. Еще никто не знал, болен или здоров Горбачев, а действия ГКЧП уже именовались военным переворотом. Ближайшие соратники Ельцина нутром почувствовали, что надо играть ва-банк, не оглядываясь, не рассуждая.

Сначала даже здравый очевидец мог не заметить, что военная техника не имела задачи пройти там, где ее встретит людская масса. Всех обуяли эмоции – до полной неспособности критически взглянуть на происходящее. Страх диктатуры или просто истерическое состояние на время ослепили людей, бросившихся, чтобы любой ценой остановить эту технику, идущую через город посреди потоков гражданского транспорта. Стремление решить здесь и сейчас конкретную задачу отключило у политизированных москвичей способность задать себе вопросы: почему техника пошла не ночью, почему нужно было проводить ее через центр города, почему военные так легко послушались и развернули своим колонны от Манежной площади? Позднее можно было бы спросить и о причинах бесперебойной работы всех основных систем связи и электропитания у противников путча, о полном провале объявленного комендантского часа.

В 12.00 стихийный митинг у здания Моссовета остановил колонну БТР, пытавшуюся пройти в сторону Кремля. Военные не знали, что им делать, и через полчаса развернули свои машины. Примерно в то же время начался немногочисленный митинг на Манежной площади. Мегафоны были слабыми, никто ничего не слышал. Да и выступать было не о чем – никто не имел достоверной информации о происходящем. Выступающие толкались на импровизированной трибуне, торопясь войти в историю. Но это им не удалось. Они так и остались людьми толпы, которую не знали, куда вести и к чему призывать.

Толпы московской интеллигенции искали себе применения, чувствуя значимость момента. Они кричали: «Фашизм не пройдет!», – и призывали отдать под суд членов ГКЧП. Увидев лидера ЛДП (еще «советской» организации – единственной разрешенной тогда партии помимо КПСС) Жириновского, по слухам поддержавшего ГКЧП, демонстранты обратили его в бегство с криками: «Фашист!».

С утра никто еще не успел устать, и кипящая кровь требовала действия.

Примерно в 12.30 со стороны Большого театра появилась бронетехника. Весь митинг, собравший на Манежной площади несколько тысяч человек, побежал ее останавливать. Поскольку движение транспорта до этого никто не прекращал, нашлось немало водителей, пожелавших запереть въезд на площадь. Техника давить людей и машины приказа не имела и встала намертво. С полчаса командиры думали, что предпринять и, как и в других случаях, решили отступить. После того, как удалось пресечь проход БТР еще и вдоль Александровского Сада, большая часть разросшегося митинга с чувством выполненного долга ушла к Белому Дому. С этого момента Манежная площадь была плотно взята под контроль военными, перекрывшими все подъезды броней и оцеплением. Остановки колонн оказались совершенно бессмысленными, действия митингующих – безумными.

Толпа же, ушедшая к Белому Дому, кружила без дела и оживилась только при появлении колонны военной техники на Новом Арбате. Эта колонна тоже выглядела совершенно беспомощной. Ее остановила вызывающе декоративная баррикада. За баррикадой стояли люди, и головная машина остановилась, словно натолкнувшись на стену. Толпа тут же обтекла несколько машин и попыталась вступить в диалог с военными. Ее сначала отгоняли страшным ревом двигателей, но потом моторы заглушили. Измотанные ночным переходом командиры экипажей в растерянности сидели на броне. По их словам, колонна должна была взять под защиту Белый Дом на набережной, и буйное негодование со стороны толпы воспринималось военными с недоумением.

То же самое творилось и со стороны Кутузовского проспекта. Оттуда чуть раньше подошли несколько танков. В то время как танкисты пытались понять, что делать дальше, ретивые молодые люди заталкивали в гусеницы длинные пруты арматуры. Ощущение игры особенно явно было видно на некотором удалении. Одни делали вид, что наступают, другие – что способны им в этом помешать. Причем игра со стороны «защищавшихся» происходила с искренним вдохновением. «Ребята, – кричали молодые мужчины, перетаскивающие на баррикаду садовую скамейку, – помогайте, а то перед детьми будет стыдно!»

До вечера было еще далеко. К 16.00 «баррикадники» стали разбирать мостовую, но только местами расковыряли ее.

Пронаблюдав все эти события лично, я несколько раз в тот день забегал в Моссовет, чтобы определиться: есть еще в столице советская власть или лидеры ее уже разбежались. Московские депутаты бродили по коридорам и сбивались в кучку в состоянии полной растерянности. Так же, как и уличная толпа, они совершенно не знали, что им делать. Противника как такового не было, сессию созвать было невозможно (большая часть депутатов была в отпусках далеко от столицы), никаких планов на случай чрезвычайных ситуаций не существовало, и даже отдавать приказы было некому.

Собрание депутатов было организовано уже в 11.00, но оно было малолюдным: дело было не только в отсутствии отпускников, но и в том, что особо приближенная к руководству Моссовета часть народных избранников сразу бросилась в Белый Дом, не думая о городе, своих избирателях и своих коллегах. В Моссовете взять руководство на себя было некому. Поэтому депутаты не смогли ни заняться организаторской работой, ни принять какого-либо обращения против ГКЧП. Одно хорошо: кто-то додумался собирать подписи против переворота. Вот только дорого бы это обошлось, если бы «путчисты» играли всерьез и до конца. Если бы они победили, то списки так ничего и не сделавших активистов сопротивления были бы готовы для «компетентных органов». Кстати, в эти дни погибли в огне многие архивы общественных организаций и частных лиц. В страхе за себя и за других люди уничтожали потенциальный компромат: одни боялись ГКЧП, другие – «демократов».

Вместо сессии собрался расширенный Президиум Моссовета, председатель которого застрял в Форосе где-то рядом с заблокированным там Горбачевым. Осторожные члены Президиума принимать решения не хотели, кроме одного: Президиум решил, что ему нужно собираться в узком кругу без остальных депутатов. Лишь к 21.00 появилось заявление Президиума в поддержку обращения Ельцина к гражданам России и призывом содействовать избранным народом органам власти. Впрочем, в информационные агентства оно почему-то не попало. А на следующий день к полудню вышло странное по стилю обращение к военным: «Братья! Старая партийная верхушка делает последнюю отчаянную попытку сохранить свою власть и привилегии. Те, кто роскошно жил за счет нищего народа в своих особняках и дачах, снова хотят утопить в крови тех, кто борется за право на землю, за право жить по-человечески. <…> Каждый из вас даст ответ перед Богом и людьми за то, как он поступил сегодня. Не убий!» Чувствовалось, что текст авторский и принят второпях. У органа власти такой интонации быть не должно. Президиум как бы расписался в том, что он – не орган власти.

Подвига депутатов не произошло, потому что советской власти действительно уже не существовало. Лидеры победивших в Москве «демократов» тайно сговорились с той частью коммунистической номенклатуры, которая готовила переворот и разрушение страны. Полномочия депутатов были узурпированы узкой группой лиц во главе с Гавриилом Поповым, который поставил Москву в фарватер ельцинской политики – изменнической и убийственной для государства.

С тех пор во всех видеоматериалах о «путче» неизменно присутствует сюжет: Ельцин залезает на танк и, вытащив бумажку, читает какой-то указ. Ощущение такое, что вокруг стоит громадная толпа. Однако соответствующие видеокадры обычно просто монтируют к этому выступлению. Хотя, в самом деле, в 13.00 Борис Ельцин взобрался на танк и обратился к москвичам. Ничего особенного не сказал. Только потребовал вернуться к нормальному конституционному развитию. Но впечатление у присутствующих вызвал огромное. (По-видимому, так в свое время потряс толпу Ленин, взобравшийся на броневик.) Правда, присутствующих было от силы пара сотен. Вокруг было полное безлюдье, по набережной транспорт продолжал свое привычное движение: политики боролись за власть, любители митингов митинговали, а город жил своей жизнью.

На исходе дня появился еще один указ Ельцина о том, что до созыва внеочередного Съезда депутатов СССР все союзные органы исполнительной власти переходят в непосредственное подчинение Президенту РСФСР. Отчаянность и нелепость этого Указа пугала. «Коль скоро Ельцин подписывает такие истеричные Указы, – подумал я, – дело действительно дрянь». Потому что такую нелепость, лишенную каких бы то ни было признаков законности, можно было городить только от отчаяния. Выходит, положение было отчаянным? Тогда мне подумалось именно так. Но последующие события показали, что это ошибка. ГКЧП не собирался брать власть, страхи, что наступят тяжелые времена политических репрессий, были напрасными. Наступили другие времена, куда более тяжелые, чем можно было ожидать в те дни.

В 20.00 Ельцин выступил с балкона Белого Дома. Опять в его речи был минимум новизны, зато у массы было много эмоций. Заработало радио, расположенное внутри Белого Дома. Успевшим пройти внутрь энтузиастам раздавали автоматы, а потом распределяли их по многочисленным подъездам. Москвичей призывали на защиту российского парламента в мегафоны и по радио. Хотя защищать здание с огромными окнами было просто невозможно. То есть призывали людей на убой. В случае заварушки пространство было бы усыпано трупами. Так и произошло в 1993 году. Но в 1991-м о возможности такого исхода мало кто думал. Всем хотелось быть героями, многие даже делали вид, что готовятся к смерти. Но реально никто и не думал, что оружие будет применено.

Десять танков Таманской дивизии (как потом выяснилось, без боекомплекта) охраняли «танкоопасные» направления у резиденции российских властей. Командир этой группы впоследствии сгинул где-то в лабиринтах армейской бюрократической машины. Может быть, сослуживцы ему не простили его причастности к разрушению державы. А может быть, он сам понял, в какую историю вляпался, и предпочел больше никак в ней не фигурировать.

К 23.00 к танкистам прибавилась рота десантников во главе с заместителем командующего ВДВ генерал-майором Лебедем. Сам командующий ВДВ генерал Грачев, по всей видимости, уже согласился на пост министра обороны в будущем правительстве и начал выполнять распоряжения Ельцина. Роль Лебедя до сих пор остается неясной. Сам он впоследствии писал, что «путч» был опереточный, но тогда на него вполне могли возложить какую-нибудь кровавую задачу.

Итоги первого дня большого политического спектакля поддержали у людей высокий уровень страха и ожиданий исторических событий. «Путчистами» были захвачены средства массовой информации, изданы грозные распоряжения с далеко идущими последствиями, объявлен комендантский час в Москве. Слухи доносили, что вблизи кольцевой дороги наблюдается массовое перемещение войск. В ночь у Белого Дома горели костры. Пикетчиков подбадривал И. Силаев, пообещавший через громкую связь зачесть дежурство у костров как полный рабочий день и оплатить его в двойном размере.

Второй акт спектакля: «Народное восстание»

Первыми восставшими с утра 20 августа оказались брокеры – гордое племя, посчитавшее уже тогда, что именно они и есть вершители судеб, новая элита, побросавшая свои профессии ради того, чтобы посвятить себя деньгам. Брокер в те дни казался каким-то «сверхдемократом». И вот эти «сверхчеловеки» вышли на демонстрацию. Человеческая начинка Российской товарно-сырьевой биржи выдавилась колонной, покрытой триколором длиной 120 метров. Этот флаг вызвал восторг у мелкорозничной толкучки близ Детского Мира, которая собралась, невзирая на «путч». Брокеры, двигаясь к Белому Дому, скандировали: «Долой хунту (КГБ, КПСС)! Ельцин! Россия! Свобода! Победа! Моссовет!»

Моссовет-то тут причем? Скорее всего, о Моссовете вспомнили по заказу Гавриила Попова, который имел свои виды на брокеров, а те – на него.

Всего через несколько дней те же брокеры удивили Москву полотнищем вдвое большей величины. На сей раз причина их выступления была куда прозаичнее. Они требовали освобождения арестованного собрата и провели митинг перед Белым Домом, исполнив наспех состряпанный «Гимн свободе». На этом митинге (30 августа) брокерский лидер Константин Боровой уже заявил: «Никакой революции не произошло: коммунисты-демократы победили руками народа коммунистов-фашистов».

Прошло еще немного времени, и в мае 1992 года Боровой остановил торги на РТСБ: «Партию экономической свободы должны учредить вы, которые остановили путч, которые не побоялись пожертвовать собой ради свободы, которые спасли Россию». Партию учредили брокеры – спасители Отечества! Потом злые языки называли ее Российской товарно-сырьевой партией. А еще чуть погодя отпала необходимость и в партии, и в Боровом. Потому что «сверхдемократам» никакой свободы, кроме «экономической», не было нужно. Слишком уж много стало этой золотоносной «свободы», чтобы терять время на митинги и партсобрания. А еще через год повторить свой маршрут с флагом длиной в 400 метров оставшимся верным партийному проекту брокерам не позволил Лужков. Они плакали от обиды. Но плакали недолго.

В то время мы – малая группа депутатов Моссовета и ближайших друзей – устроили в созданном нами же Общественном центре (убогие помещения в переулках близ Тверской, 13) нечто вроде штаба. Все партийные группки знали, что сюда можно прийти и получить информацию. Так и получилось: партийные гонцы, ранее толкавшиеся здесь в изобилии, теперь с горящими глазами убегали куда-то в пространство. И все же несколько человек остались, не соблазнившись опереточным статусом «баррикадника», и работали, собирая и распространяя информацию. Сведения о действиях «путчистов» и противостоящих им силах в республиках и областях в Белый Дом и Моссовет прорывались с трудом, и Общественный центр образовывал альтернативный канал информации. Передавались сообщения об Указах Ельцина и обстановке в Москве, зачитывались в телефонную трубку документы. Поскольку мы, тогда еще очень молодые люди, думали, что все происходящее надо воспринимать всерьез, то наша работа предусматривала также организацию с 22 августа всемосковской забастовки. Правда, главными противниками этой идеи стали «поповско-лужковские» кадры. Они-то точно знали, что никакого сопротивления «перевороту» создавать не нужно, потому что никакого переворота просто не существует.

Сцена была переполнена декорациями и героическими персонажами.

Утренняя картина массового народного гулянья вдоль баррикад перед Белым Домом с фотографиями на память около танков на фоне голубого неба говорила: совершеннейший спектакль! Но, очевидно, это было видно только со стороны. Участники массовки фальши не замечали, они наслаждались призраком свободы!

С 12.00 здесь начался непрекращающийся многочасовой митинг. Большой праздник требовал большого шума. Снова выступил Ельцин, потом появился вернувшийся из дальних мест отдыха Гавриил Попов. Позднее раскалившийся микрофон радио российского парламента плотно занял Сергей Станкевич. Он же первым объявил, что в ближайшее время может быть предпринята попытка штурма Белого Дома.

Станкевич умел в нужный момент оказаться в нужном месте при микрофоне и информации. Во время путча 1991 года он стал глоткой сопротивления ГКЧП. Победа была добыта горлом: у ГКЧП не было ни слов, ни дел, а у ельцинистов было много словоохотливых сторонников. Вся информация на пространство вокруг Дома Советов транслировалась узнаваемым голосом, Станкевич через усилители проникал в души защитников Белого Дома. Любая поступавшая информация и дезинформация принималась сначала с голоса Станкевича.

Человек работал в поте лица, понимая, что такой возможности для набора политического веса у него больше может не быть. Станкевич просчитался: не подкрепил недолговечную любовь толпы солидным административным весом. Но он не справился и с управлением толпой. Когда Боровой со своими брокерами, отмечая провал августовского «путча», принял решение снести памятник Дзержинскому на Лубянской площади, Станкевич пытался остановить толпу. Он кричал, что «железный Феликс» может свалиться и пробить своды метро. В его распоряжении были мощные динамики, но толпа не хотела слушать своего вчерашнего кумира. Под покровом ночи обстановку разрядили те, кто действительно выиграл в августе: «железного Феликса» демонтировали с помощью мощной строительной техники номенклатурные хозяйственники – на тот момент криминально-мафиозные, а всего через несколько месяцев – олигархические круги.

Станкевич назвал «хунвейбинских специалистов по сносу памятников» случайными людьми (телебеседа 27.08.91). Но случайным в этом спектакле оказался все-таки сам Станкевич, получивший от Ельцина за свои микрофонные страдания лишь пост советника. И выше этого невнятного статуса он уже никогда не поднимался.

Телеведущий (кто-то из легких фигур номенклатуры) в передаче об августовских событиях заискивающе напомнил, что 20 августа господин Станкевич лучился уверенностью в победе. И Станкевич разыграл предложенную комбинацию, кокетливо отрицая такой примитивный образ. За внешней уверенностью, как оказалось, скрывался глубоко переживающий человек. Он, как выяснялось на глазах телезрителей, был уверен в установлении полувоенного режима на 5–7 лет. То есть принял спектакль всерьез. Зрители жаждали на политической сцене именно таких героев, и им было неинтересно, что творится за кулисами. А для Станкевича закулисная игра оказалась, в конечном счете, слишком сложной.

К вечеру 20 августа Ельцин, поговорив по телефону с президентом США Дж. Бушем и премьером Великобритании Мейджором, стал звонить председателю ВС СССР А. Лукьянову (через двое суток тот будет объявлен «главным идеологом переворота»). Лукьянов, сославшись на министра обороны Язова и шефа КГБ Крючкова, сказал, что ни о каких планах штурма Белого Дома ему неизвестно. Тут же с Ельциным связался и глава ГКЧП Г. Янаев, заявивший, что ему тоже неизвестно о каких-либо планах штурма и что он готов отменить такой приказ, если он где-либо существует. Все эти переговоры тогда никому известны не были, и ГКЧП клеймили с невероятным усердием, ожидая штурма, многократно обещанного Станкевичем.

Совсем уж погружаясь в бред, информационные агентства сообщили, что руководящий «обороной» Белого Дома генерал-полковник К. Кобец направил невесть откуда взявшегося «верховноглавнокомандующего казачьими силами России» в конный полк киностудии «Мосфильм» для получения лошадей и оружия, «необходимых казакам для защиты Президента России».

Информационная истерия нарастала. Всюду искали танки. А между тем, начался вывод войск из столицы. Мне довелось в ночь с 20 на 21 августа пройти маршрутом от Моссовета до Белого Дома. Я опасался, что нарвусь на патрули и буду арестован. Проходя по безлюдным улицам, я заглядывал за угол на каждом повороте. И с изумлением обнаруживал, что на улицах нет никого: подступы к Белому Дому были совершенно свободны. Жертвенная толпа мокла перед зданием парламента под обильным дождем совершенно впустую. За нарушение комендантского часа никого не преследовали, Москва мирно смотрела августовские сны, а военные контингенты тихо покидали столицу.

Ожидая штурма, защитники парламента выстроились вокруг здания плотными рядами и наладили жесткую пропускную систему. По радио голосом Станкевича транслировались сообщения – одно страшнее другого. Люди изматывали себя в крайне взвинченном состоянии, считая, что совершают подвиг и в любой момент могут погибнуть. Я смотрел на этих стоящих «живым кольцом» людей, недоумевая: зачем все это? Если оборонять парламент, то зачем же превращаться в пушечное мясо? Если не от кого оборонять, зачем тут мокнуть?

Я обошел все эти «живые баррикады», все время предъявляя удостоверение депутата Моссовета. На меня смотрели с недоверием, но запретить проход не решались. Однако меня все-таки настойчиво пригласили к какому-то человеку в военной форме, который стоял на каком-то ящике и озирал людей вокруг с видом Наполеона. Изучив мое удостоверение, он не нашел в нем ничего подозрительного, но подозрения насчет меня у него, видимо, остались. Тем не менее, повода для каких-то распоряжений на мой счет у него не было, и я был отпущен свободно бродить среди странных композиций из человеческого материала.

Увидев у парламента только коллективный психоз, я отправился обратно в Моссовет. По пустынным улицам, уже никого не боясь и в полной уверенности, что народ просто обдурили.

В Моссовете в тот день энергично заработал штаб по чрезвычайному положению, собиравший сведения о перемещениях военной техники по городу и занимавший значительную группу депутатов разговорами на эту тему. Три человека беспрерывно отвечали на телефонные звонки, пытались связываться то с Белым Домом, то с командующим Московским военным округом, то с военным комендантом. Еще человек тридцать напряженно слушали радио, обсуждали слухи, переполнявшие эфир, и анализировали прогнозы, переполнявшие головы. Организовывать полезную деятельность было некому, и немногочисленные депутаты просто ждали появления вооруженных людей, безотчетно желая пострадать и прославить себя участием в сопротивлении.

Героизм в депутатские сердца нагнетался потоками дезинформации, поступающей по радио из Белого Дома. Целые дивизии входили в город и бесследно исчезали в нем, колонны танков то и дело готовились к штурму, со всех сторон надвигался ОМОН. Пугая друг друга этими слухами, депутаты и разные «специалисты» по военным делам переполнялись гордостью за собственную стойкость.

Многие московские депутаты пытались работать в индивидуальном порядке на баррикадах, в штабе обороны Белого Дома, в районах. Но оказалось, что «родная мэрия» не собирается делиться славой подавления «путча» с депутатами. Этот подвиг должен был совершить аппарат и только аппарат. Черновая работа активистов-энтузиастов должна была потонуть в общем торжестве демократии. Так и получилось: славы на всех не хватило, и многим из тех, кто тогда думал, что защищает демократию, через очень короткое время был присвоен титул «красно-коричневых».

Бюрократия свое дело знала. Она не терпела праздношатающихся масс. А потому замещающий мэра Лужков поторопился издать распоряжение о прекращении допуска в Моссовет кого-либо, кроме депутатов. Добровольные помощники, решавшие, к примеру, задачу доставки бетонных блоков к Белому Дому, проникали в Моссовет только после напряженных разговоров депутатов с начальником охраны. Впрочем, эти бетонные блоки не пригодились. Зачем городить настоящие укрепления, чтобы через пару дней тратиться на их разборку?

Своеобразно действовал и сам мэр Г. Попов, на небольшом совещании предложивший депутатам не подставлять лбы под пули и идти спать домой. Сам же Гавриил Харитонович обещал оставаться в Моссовете с небольшой группой до конца (то ли дня, то ли дней своих), но после депутатского собрания тут же уехал в Белый Дом. Тоже за славой и подальше от беззащитного и полупустого Моссовета. Охрана Моссовета, присланная Грачевым, которую все приняли за войска ГКЧП, была снята. Несколько милиционеров могли защитить Моссовет только от случайных посетителей. Зато начальник ГУВД Мыриков предупредил работников мэрии о готовящемся штурме красного здания на Тверской, и чиновники ретировались столь быстро, что даже не известили об опасности депутатов. Только спасающийся бегством любимец Попова, ныряя в автомобиль, случайно привлек к себе внимание воплями: «Сейчас здесь такое будет!» Так и сидели то ли испуганные, то ли обрадованные депутаты в своем штабе и готовились принять мученическую судьбу. Депутат-журналист, отправляясь к Белому Дому, надевал бронежилет, и на его лице появлялась грустная решимость пойти на смерть. У тех, кто бронежилета не имел, лица были более спокойными.

В моссоветовском штабе отставной генерал важно руководил размещением флажков на карте Москвы. Сообщения о перемещении войск поступали по телефону и тут же превращались во флажки на карте. Сообщений много и флажков много. Только куда девались только что зарегистрированные части, понять было нельзя. После моей информации о том, что никакой военной техники в районе Белого Дома нет, генерал-консультант заключил: пространство расчищено для атаки сходу.

Словом, штурма ждали, но его не было и не могло быть. Утром 21 августа на уставших лицах читалась досада. Так ничего и не произошло.

И все-таки все журналисты, которые когда-либо что-то говорили, писали или снимали об «августовском путче», убеждены, что штурм был. И многим заморочили голову этим «штурмом». На самом деле было некое событие, которое героическим «сверхдемократам» хотелось бы считать боем, хотя в действительности произошло недоразумение.

Около полуночи радио сообщило, что начался штурм, и бронетехника в количестве 20 единиц прорвала первую линию обороны. Это была фантазия. Но спектакль требовал достоверности, а кровь – нечто очень достоверное. И кровь пролилась на пересечении Нового Арбата и Садового Кольца. Несколько боевых машин пугнули мешающих им проехать баррикадников выстрелами на Садовом Кольце у американского посольства. Потом, уже удаляясь от Белого Дома, они были заблокированы в тоннеле: троллейбусами с фронта и тяжелыми поливальными машинами с тыла. Попятившиеся назад БМП не смогли сдвинуть заграждение и, напуганные агрессивной толпой, решили прорываться вперед – через баррикаду из троллейбусов. Потом один из горелых троллейбусов пару лет стоял у Музея революции, переименованного в Музей современной политики. За непродолжительное время оценка событий в обществе резко изменилась, а корпус троллейбуса проржавел и стал походить на экспонат со свалки. Пришлось убрать это свидетельство революционной бутафории.

Отчего пролилась кровь? Оттого, что у ненавоевавшихся людей (скорее всего, бывших «афганцев») возникло желание захватить попавшую в ловушку технику. Оказавшись в западне, военные занервничали. И было от чего. Вместо диалога, как это было в других случаях, в ход пошли бутылки с зажигательной смесью, с одной стороны, и автоматные очереди в воздух – с другой. Разгоряченные алкоголем и возбужденные коллективным психозом, разливавшимся через динамики у Белого Дома, энтузиасты организовали локальный акт гражданской войны.

Люди погибли при разворотах БМП, пытавшегося предотвратить захват и сбросить с себя накинутый какими-то «умниками» брезентовый полог. Ответственность за пролитую кровь лежит не только на тех, кто отдал приказ ввести войска в город, но и на тех, кто нагнетал по радио истерию, кто бросал бутылки с зажигательной смесью, рискуя не только собственной жизнью, но и жизнью солдат, и жизнью тех, кто стоял у гусениц БМП.

В своих воспоминаниях Ельцин деловито описывает свое пробуждение от выстрелов на Садовом кольце и почти состоявшееся бегство. Всеобщий испуг заставил охрану Президента России приступить к его эвакуации в американское посольство. На него напялили бронежилет и засунули, как бревно, в машину. Американцы уже были готовы оказать помощь. И тут только Ельцин очнулся, похолодев от мысли о том, что о нем подумают его защитники. В октябре 1993 года ни Хасбулатову, ни Руцкому мысль о бегстве не приходила в голову даже под огнем ельцинских танков. Американцы помощи тоже не предлагали.

В августе 1991 года рисковали жизнями людей также те, кто призывал москвичей своими телами прикрыть российское правительство и все время занижал данные о защитниках Белого Дома примерно на порядок. Сотни тысяч москвичей, по сути дела, оказались в зоне огня между двумя вооруженными группировками. Толпа у Белого Дома удерживалась волнами истерии, нагнетаемыми лживой информацией по громкоговорителю. Опровержение одной ложной информации постоянно сопровождалось новой ложью.

Пока шумели о штурме, войска выходили из города. Поначалу, не поняв интриги, помощник мэра Е. Савостьянов сообщил об этом РИА и посетовал на «трагические недоразумения», которые происходят, когда военные случайно сталкиваются с ранее созданными баррикадами и активными пикетчиками. Если же войскам не мешать, то они тихо уйдут, говорил Савостьянов в три часа ночи. Но к утру недоразумение на Садовом Кольце стало, по версии журналистов, бешеным штурмом.

Зато пришлось пожертвовать менее важной информацией (дезинформацией!). В конце концов, были без тени смущения опровергнуты громогласно распространяемые высокими должностными лицами слухи о высадке десанта в районе подмосковной Кубинки и на Ходынском поле, о концентрации танков Кантемировской дивизии в районе Кутузовского проспекта, известие о штурме Моссовета, информация об аресте П. Грачева, данные о всеобщей забастовке шахтеров, остановке ЗИЛа, завода «Калибр» и других крупных предприятий Москвы.

Штурма не было, как не было и баррикад. Был фальшивый штурм и декоративные баррикады, фальшивый путч и фальшивые герои. Лишь кровь человеческая была настоящей.

Новая реальность

Поверхностный взгляд на трагические события августа 1991 года в Москве дает однозначные выводы о победившей демократии, о срыве попыток партаппарата вернуть себе власть и т. п. Действительно, опыта ликвидации политических авантюр у граждан России до сих пор не было, и ждать особенной глубины анализа от толпы, скандирующей «Ель-цин! Ель-цин!» не приходится. Зато в частных разговорах недоумение возникает. «Путч» уж слишком напоминал спектакль, его последствия просматривались буквально с первого дня.

Но для придания правдоподобности этому политическому спектаклю режиссерам пришлось подмешать в события кровь, отчего возникли сложности с изобличением событий «путча», как фарса политиканов. Фарс был превращен в трагедию. А эйфория победы, также запрограммированная режиссерами, отшибала трезвое восприятие. Поэтому в те дни как-то не воспринималось как постыдное предложение о присвоении Ельцину звания Героя Советского Союза, и утверждение о том, что москвичи отработали свои карточки на баррикадах (автор того и другого – Гавриил Попов), и многое другое.

Если мэр Москвы и демократизованные журналисты строили словесные мифы, то подчиненные градоначальства активно создавали собственный героический образ. После ликвидации ГКЧП мэр и его компания старались всячески подчеркнуть свою роль в сооружении баррикад у Белого Дома. Но, несмотря на распоряжение Лужкова, железобетонные конструкции так и не были доставлены к парламенту России в ощутимом количестве, тяжелая строительная техника лишь обозначила свое присутствие в отдельных точках. Может быть, распоряжение и не предполагало ревностного исполнения?

Из дневника автора:

«До штаба генерала Кобеца дозвониться оказалось неожиданно легко. «Куда разгружать бетонные блоки?», – спросили мы. «Куда хотите. В любое место», – был ответ. Это означало, что никаких серьезных баррикад не построено. Одна фикция.

Разговоры о машинах, груженных песком, оказались ложью. Там не было ровным счетом никаких машин. По этому поводу через помощника мы пытались найти начальника Мосстройкомитета Ресина. Его радиотелефон в машине упорно не отвечал, молчали и другие телефоны.

От чиновника транспортного отдела администрации мы узнали, что Лужков распорядился метро не останавливать ни в коем случае. Наши попытки подготовить остановку наземного транспорта тоже не вызвали энтузиазма в транспортном отделе. Всерьез сопротивляться ГКЧП никто не хотел».

В итоге театрализованные декорации и словесные мифы привели к вовсе не театральным переживаниям и политическим сдвигам. Не за горами было окончательное перерождение оплодотворенной «демократией» номенклатурной команды в свирепую воровскую шайку.

В одном из телеинтервью (16.03.92) ближайший соратник Ельцина Г. Бурбулис сказал: «Мы создаем новую реальность. Мы вылечим больного, вопреки ему самому». Это необходимо помнить – так они создавали и создают новую реальность!

После подавления «путча» ГКЧП было объявлено, что маршал Ахромеев повесился, а шеф МВД Б. Пуго пустил пулю в лоб. Немногим позже поступило сообщение, что выпрыгнул из окна управделами ЦК КПСС. Все эти смерти, по официальной версии, были самоубийствами. Но информация, которой обладали уходящие таким путем из жизни люди, была столь опасной для дальнейшего перераспределения партийного наследства, что эта версия становится весьма сомнительной. (Взять хотя бы тот факт, что дачный городок ЦК и МГК КПСС в Кунцево отошел «Попов-фонду», а одним из учредителей этого фонда стал заместитель управляющего делами ЦК КПСС Лещинский. Кто помогал расхищать добро, остался жить.) Более правдоподобная версия состоит в том, будто важным особам намекнули, что по итогам последних событий их ближайшим местом обитания будет общая тюремная камера, в которой присутствие высокопоставленных гостей доставит блатным особое удовольствие (в 1994 году о таком варианте ведения следствия открыто говорилось в специальной телепередаче).

Что же получили в конце концов «путчисты»? Те, кто понял, что почва уходит из-под ног, что со страной кончено, кто не желал издевательств всякого хамья, торопящегося доказывать свой «демократизм» – те ушли из жизни. Могила маршала Ахромеева на время стала местом паломничества коммунистической оппозиции. Армия Грачева забыла и маршала Ахромеева, и многих-многих других. Забыли и Пуго. Слегка воспрянули от личной катастрофы только А. Лукьянов да В. Стародубцев. Оба почти сразу из тюремной камеры пересели в кресла депутатов Госдумы.

Смерть или изоляция высших чиновников, не решившихся включиться в новый номенклатурный клан, была необходима для того, чтобы покрыть мраком происхождение капиталов, намытых из партийного золота. Послепутчевые разговоры – хорошая информация к размышлению о том, кто и как делил наследство КПСС.

Горбачевский «серый кардинал» А. Яковлев утром 21-го августа гулял по Моссовету в очень веселом состоянии. Вероятно, они с Г. Поповым уже обсудили к тому моменту вопрос о создании новой номенклатурной партии – «Движения демократических реформ» (ДДР). А в телеинтервью тот же А. Яковлев вскоре раздавал характеристики своим бывшим коллегам по старой номенклатурной партии, опрокинутой в августе. Он говорил о том, что Лукьянов – ястреб (такая оценка, вероятно, и позволила засадить Лукьянова в тюрьму), зато Пуго – слабохарактерный, осторожный, совестливый человек. Прожженного политика удивил Язов (как и Яковлев, он был лейтенантом в годы Великой Отечественной войны): «Казалось, он останется солдатом».

А ведь Яковлев и те, кого он оценивал, были начальниками одной армии – генералами от номенклатуры КПСС, осуществлявшими совместный контроль за своим главнокомандующим и его генеральным штабом. Всего за год до разгрома ГКЧП Яковлев в другой телепередаче (по поводу демонстрации 1 мая 1990 года) расценивал трехцветный российский флаг, как дурной символ «монархистов с анархистами», а демонстрацию оппозиции – как вылазку ультраправых (он назвал их «ряжеными»).

В послепутчевой дележке собственности и власти не только полузабытое прошлое нужно было покрыть мраком, но и недавние события сохранить в их мифологизированном виде. Решая эту задачу, Г. Попов выступил против каких-либо комиссий по расследованию, созданных представительными органами (телеинтервью 27.08.91). Достаточно, мол, комиссий при исполнительных органах. То есть истинный сценарий переворота надо было упрятать подальше, чтобы наивные депутаты не раскопали чего-нибудь непозволительного. Его стараниями материалы комиссий ВС СССР и Моссовета так никогда и не были опубликованы.

Вместо этого московский мэр призывал к проведению политической чистки для того, чтобы «силы путча» потерпели окончательное поражение («МК», 24.09.91). Потом еще почти год Попов пугал публику угрозой нового переворота, и лишь к годовщине разгрома ГКЧП успокоился. Его просветленное сознание посетила догадка, что демократы так и не смогли взять власть, что они сумели всего лишь расчистить место для реформаторов от номенклатуры. Однако не жалел Попов ни о чем: «Я всегда буду гордиться тем, что в дни путча всеми силами помогал свергнуть отживший, угрожающий будущему России строй. Но я никогда не прощу себе того, что мог сделать больше, но не сделал – как демократ, как идеолог и теоретик, как российский интеллигент, просто как гражданин» («Известия», 24.08.92).

Сейчас очевидно: это было действительно свержение, контрпереворот, а не «демократическая революция». Это был пролог декабрьского «роспуска» СССР и октябрьского переворота 1993 года. Беспримерную лживость организаторов того и другого переворота может показать попытка приложить приведенные в начале главы цитаты из документов к октябрьским событиям 1993 года. Почти все слова обращения ГКЧП могут быть приписаны Ельцину и его сторонникам. Откуда ушли, туда и пришли. Одну маску сменили другой. Доверчивые купились на это, но те, кто сохранил память и здравомыслие, многому научились.

Загрузка...