Как я таким стал, или Шизоэпиэкзистенция

30

Утром прошелся по городу. Люблино, Марьино – это ужасно. Кругом кичливые бетонные коробки – бездушные, разрозненные, несоразмерные человеку. Они все раздавили здесь, они раздавили город моего детства.

Днем узнал, что Евгений Евтушенко живет в Штатах. Нет, он не Христос.

Представляю Христа, переселившегося в Вечный Город Рим и за сребреники читающего лекции в Колизее.

Апостолы Петр и Павел переселились в Рим.

Днем, часа в два, пришла мама с коробкой печенья; усевшись за стол, принялась рассматривать мой покрасневший и все еще слезящийся глаз и красные полосы от пальцев Грачева на лбу и щеке.

Предварив вопрос: "Опять пил?!", я сказал, что до меня дошло, что я – Христос, Бог Отец и Святой дух. И что она тоже Христос, Бог Отец и Святой дух, но только женского рода, и мы с ней, а также остальные люди есмь одно и то же.

Конечно, у меня были сомнения: стоит ли делиться с мамой тем, что засело в голове, и засело по первому делу наперекосяк, стоит ли ее беспокоить. И перед тем как сказать, я распахнул Библию в четвертой ее четверти и прочел:

37. Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели меня, не достоин Меня;

Тяжко, но истинно. К Богу надо уйти, оставив все, но оставив дверь открытой. И близкие войдут в нее и соединятся с тобой в Боге.

38. И кто не берет креста своего и не следует за Мною, тот не достоин Меня.

39. Сберегший душу свою потеряет ее; а потерявший душу свою ради Меня сбережет ее.

Закрыв Писание, я решил говорить откровенно, тем более, знал, более уверенно знал, что она – это я, а я – это она.

– Смеешься? – выслушав, посмотрела подозрительно.

– Да нет! Ты поверь мне, прими мои слова, как принимают ребенка на руки, и проникнешься этим также откровенно, как я.

Надо сказать, я не ожидал, что мама тотчас станет моим апологетом, поскольку я сам себя чувствовал Христом лишь в какой-то мере. Ведь человек, откопавший в огороде добротную кирзовую сумку, туго набитую золотыми монетами, не скоро начинает верить своим глазам, и ночью вскакивает и бежит к шкафу, чтобы еще раз взглянуть на сумасшедшее сокровище, вдруг показавшееся привидевшимся.

И еще одно. Конечно же, в подкладке всего этого было еще кое-что. Я, именно я, продолжал смотреть со стороны на себя же, умершего для закона, которым был связан, освободившегося от него, чтобы служить (Богу) в обновлении духа, а не по ветхой букве. Смотрел, дееспособен ли он, ступивший в сторону, смотрел, чтобы решить, соединиться ли с ним, если мать поверит, или посмеяться над собой, если поднимет на смех.

Мама с минуту рассматривала утюжок, продолжавший свою нескончаемую трапезу. Она осмысливала слова "прими мои слова, как принимают ребенка на руки".

– Ну что, прониклась? – посмотрел я ей в глаза, когда они вновь сфокусировались на красных полосах на моем лбу и щеке.

Она покивала.

– У тебя белая горячка... – губы ее презрительно сжались, нога импульсивно двинулась и бутылка из-под вина, стоявшая под столом, упала, звякнув о свою товарку.

– Если это белая горячка, то я жалею, что она не охватила меня раньше желтой, – пропитался я негодованием.

– Какой это желтой?

– Да никакой... – остыл я.

– Ну и что ты собираешься с этим делать?

Я пожал плечами.

– Пойду, наверное, по городам и весям, поищу людей, которые меня поймут. Знаешь, сегодня утром я встретился с одним... Видимо, их достаточно много, почти столько же, сколько людей.

Я рассказал о Павле Грачеве. Подумал: "Павел – имя апостола-первосвященника и генерала, не вынесшего крест". Мама продолжала смотреть с неприязнью, смешанной с жалостью. Мысли ее легко читались: "Ходит по улицам пьяный, с алкашами путается. Скоро на лице ничего, кроме синяков не останется. Вот ведь послал бог сыночка!"

– Квартирой, дачей и всем моим имуществом можешь распорядиться по своему усмотрению, – перешел я к практическим вопросам. – Кстати, передачу движимости можно начать прямо сейчас.

Я сходил в гостиную, достал из секретера две сберегательные книжки, обручальные кольца, которые когда-то связывали меня с Надей, Ларисами и Светой. И сережки девочек. Софьи и Любы.

С сережками я расстался с трудом. Помогла Библия, наугад раскрытая:

59. Сказываю тебе: не выйдешь оттуда, пока не отдашь и последней полушки.

Положив золото в карман черного парчового халата, очень шедшего ей, она раскрыла одну из книжек. Глаза, найдя основную цифру, расширились и, тут же вскинувшись, вцепились в мои воспаленные глаза. Записи во второй книжке вызвали похожую реакцию.

– Копил всю жизнь... – смущенно улыбнулся я. – А деньги можно получить без хлопот – в банках я оставил на тебя доверенности.

– И когда ты собираешься по городам и весям?

– Завтра, – ляпнул я. И обрадовался скоропалительному ответу: "Решено!! Без нее я, без всякого сомнения, тянул бы с уходом к Богу, к Себе, до маразма, как тянул Лев Толстой". – И, пожалуйста, не присылай отца промывать мне мозги.

Когда я дурил, она присылала рассудительного мужа в расчете, что тот наставит меня на истинный путь.

– Вечером я зайду, – буркнула она и ушла, не поцеловав, как всегда.

Постояв у окна, я лег с ностальгической своей книжкой – "Сердцем Дьявола".

"После правки носа (заговорил хирургище, зубы и вдарил с маху резиновым молотком) Лида несколько часов приходила в себя. Вечером пришел Чернов с шоколадкой и сказал, что надо выздоравливать – послезавтра будет вертолет, и надо лететь на участок с Савватеичем, главой маркшейдерского отдела.

– Он кричал в Управлении, что на штольнях завышен уклон, и странно, что до сих пор ни один состав не улетел в отвал. И теперь начальник экспедиции посылает на участок комиссию. "Обратного рейса, – сказал, – не будет, пока этот тип не подпишет бумагу, что существующие уклоны не опасны".

– Ну-ну... Савватеич опять в строителя коммунизма играет...

Лиде хотелось отлежаться в больнице, а тут такое.

– Ничего он не играет. Надо, говорит, уклоны сделать нормальными и все тут.

– То есть проходить все штольни заново. А это нам не надо, да?

– Факт. Так что даю тебе тридцать шесть часов на выздоровление, и вперед и прямо, как говорят проходчики. Поговори с ним, уговори как-нибудь. Он ведь может в Госгортехнадзор пойти. Начнутся разборки – отчет в срок не сдадим, премию не получим.

– И я в котлован не упаду... – печально улыбнулась Сиднева.

...Узнав, что Лида летит на законсервированный участок, Житник пошел к Чернову.

– Слушай, начальник! Полечу-ка я с ними. По пятой штольне анализы хорошие пришли, но пробы из руды не вышли – надо добрать, – сказал он, самодовольно улыбаясь (как же, классный резон придумал!).

– Да ладно придумывать. С Лидой, что ли, полететь хочешь?

– Нет, начальник, неправда твоя. Подсчета запасов ради алчу полета, клянусь.

– Ну, ладно, лети. И привези тубус со старыми планами опробования.

– Пузырь с меня! – обрадовался Житник, но Чернов уже не слушал: грызя карандаш, он думал, что делать с 3-ей штольней.

Четыре часа Сиднева ходила с рейкой по штольне. Савватеич не доверил ей нивелира и правильно сделал – у Лиды получилось бы не что есть, а как надо. Остальные члены комиссии в гору не пошли, они сели думать.

– Это Черствов, начальник отдела кадров виноват... – покачал головой инженер по технике безопасности Владимир Аржанов, доставая из видавшего виды портфеля свертки и банки с закусками.

– Не понял? – выкатил белесые глаза начальник участка Владимир Куликовский, сто пятидесяти килограммовый по натуре человек.

– Надо было ему в милицию позвонить, в которой Савватеич работал. Узнал бы тогда, что его оттуда за принципиальность выперли.

– Маркшейдер, а в милиции работал! – хохотнул Владимир Абрамчук, горный мастер. Его взяли обобрать заколы, но он любил начальство и не смог его покинуть.

– Может Сидневу ему подпустить, пусть обработает? – Аржанов, разливая водку, подумал вслух витавшую в воздухе идею.

– А она согласится? – Абрамчук попытался представить маркшейдеров в постели. Получились, правда, с теодолитом.

– Нальем – согласится, – махнул рукой Куликовский. – Только вот этот хрен моржовый, Житник... По-моему, он на нее неровно дышит.

– А на кой ты его взял? – Аржанов забыл о поднятом стакане.

– Сказал, что Чернов его посылает.

– Вечно эти геологи под ногами путаются. Давайте, что ли, за все хорошее.

Савватеич с Сидневой, замученные, залепленные рудничной грязью, явились в восьмом часу. Лида, не увидев на столе водки, расстроилась. Куликовский, показав ладонью "Счас будет!" вытащил из-под стола две бутылки "Столичной".

Житника к столу не пригласили – техническое начальство геологами брезговало. Он явился сам и встал в дверях. Савватеичу стало неловко, он жестом предложил ему сесть рядом. Тот сел.

– Ты бы рассказал, как баня у тебя сгорела, – не посмотрев на него, попросил Аржанов Куликовского. – Все по-разному смеются.

– Он до утра рассказывать будет, давайте я! – загорелась захмелевшая Лида. – Идет, значит, Куликовский по лагерю и видит, что баня нештатно дымиться. Ну, пошел к проходчикам в землянку и говорит: "Ребята... баня горит..." А те в "тысячу" режутся и на такой малохольный призыв ноль внимания. Постоял, постоял Куликовский, выглянул, увидел, что вовсю уже полыхает, и опять тянет: "Ребята... баня горит..." А те отвечают: "Ты что, начальник, стоишь? Садись, наливай, вон, чаю". И опять за карты. Куликовкий сел и опять свое тянет: "Ребята, баня горит..." А проходчики торгуются: 80, 100, 140... И тут дверь землянки срывается с петель – это Генка Кабалин заорал снаружи: ... ... вашу мать ... ... горит!!!

– Да, командного голоса тебе не хватает, – посмеявшись, сказал Аржанов. – Имей ввиду, Мазитов об этом знает...

– На участке 351,5 – 472,8м уклон штольни завышен на 50%, – встрял Савватеич.

– В самом деле? – просиял Аржанов. – Что ж, придется снимать рельсы и задирать почву выработки.

И зашептал на ухо Сидневой. Та, меланхолично кусая яблоко, покивала. Житник, заподозрив неладное, прислушался, потерял бдительность и механически выпил стакан водки, протянутый Куликовским.

– В восточном штреке уклоны также завышены, – продолжал Савватеич.

– Да ладно, заладил – уклоны, уклоны. – На, лучше поешь курочки жареной.

Савватеич, стал есть ножку, протянутую Аржановым. Житник мужественно считал круги перед глазами. Сиднева курила, разглядывая непосредственного начальника. Абрамчук смотрел в ночное окошко и думал о жене и двух мальчиках, дожидавшихся его в четырехметровой барачной комнате. Куликовский, раскинув в стороны ноги в ботинках 47-го размера, флегматично подозревал, что ему не удастся удержаться в начальниках до первого смертельного случая, и придется соглашаться на горного мастера или опять устраиваться в домоуправлении. Аржанов смотрел на часы – он знал, что дизелист в 10-30 вырубит свет. Когда свет погас, он зажег керосиновую лампу и налил на посошок. Выпив, члены комиссии подхватили Житника и, пожелав спокойной ночи маркшейдерам, ушли.

Оставшись наедине с женщиной, Савватеич растерялся. Лида, не обращая на него внимания, переоделась в ночную рубашку и пошла в сени чистить зубы.

Когда она вернулась, Савватеич лежал в постели. Лида села к столу, порылась в рюкзаке, нашла бутылку пива, обрадовалась и, открыв о край стола, попила из горлышка. Вообще-то она давно была на автопилоте и все, что ей хотелось, так это лечь к Савватеичу и с клубящихся облаков опьянения насладится любимым своим десертом, то есть обычной для мужиков шестого десятка неуверенностью: "Получится? Не получится? Встанет? Не встанет?". Ей с детских лет нравились лежать рядом с такими мужчинами. Хотя воспитатель детского дома и бил ее, если у него не получалось, но боль от побоев никогда не перебивала этого удовольствия.

– Слушай, ты, верный ле... лелинец, – начала она, оставив на потом пива на донышке. – Знаешь, что в экспедиции о тебе говорят?

– Пусть говорят, – пробурчал верный ленинец.

– Так вот, люди говорят, что ты это затеял, чтобы стать главным диспетчером экспедиции.

Савватеич дернулся, но продолжал молчать.

– И, похоже, ты на правильном пути. Но люди сомневаются: может, ты и в самом деле коммунист? Назначат тебя, а ты за старое?

Он продолжал молчать и после того, как Лида легла к нему. Это неприятно ее удивило: Неужели не будет десерта?

Она приподнялась на локте, посмотрела коллеге в глаза. "Нет, мой!" И прижалась к нему упругой, не кормившей еще грудью.

Когда Савватеич поверил, что у него получится, в дверь забарабанили. А когда он увидел себя и Лиду глазами начальника Управления, щеколда сорвалась, и в комнату ворвался свирепый Житник. Лида поняла, что спектакль по охмурению главного маркшейдера продолжается. Взяв с тумбочки пачку "тушки", перевалилась к стене через оцепеневшего Савватеича и с удовольствием закурила.

"Житник – самец, – думала она, отправляя колечки дыма к заплесневевшему фанерному потолку. – Утром буду в синяках". Проводив глазами уходившего начальника, вспомнила однокашников, насиловавших ее на полу физкультурного зала. "Маты ведь были. А они – на полу. Мальчишки..."

Житник молотил всю ночь. Лида, курила, откинув голову назад, просто смотрела в потолок. Между третьим и четвертым разом вырвалась к столу, выпила стакан водки и, кое-как добравшись до кровати, рухнула замертво.

Утром Аржанов радировал в экспедицию о победе и просил кинуть в вертолет водки. Лида валялась в постели, Житник что-то точил на токарном станке, Абрамчук лепил снежную бабу, Куликовский говорил поднявшимся из кишлака рабочим, что если они будут красть солярку такими темпами, то весной он их на работу не возьмет".