Каллгира. Дорога праха (СИ)

Каллгира. Дорога праха

Карта Морбоса

1

«Закон молодого князя»

От имени Его Светлости Сόла Мелúна,

Верховного Князя Пакрáна, Лáуки, Корúгры и Гáстина,

во всех княжествах и провинциях вводится закон.

Отныне резистент, претендующий на княжеский престол,

должен убить действующего князя руками своими или наёмника.

21-ый год от Возвращения на Поверхность

Они её не казнят. Они выслушают. Они её оправдают.

Четыре дня в пути, остановки только на еду и покупку топлива, и гони, гони дальше. Казимира повторяла себе как молитву: «Меня не казнят. Меня не казнят».

Чем южнее, тем злее стегал ветер, песок царапал кожу, забивался в глаза, нос, рот, уши. Рука чесалась даже под перчаткой. Нет, это не нервный зуд, у Каз ведь не было причин нервничать. Глаза слезились, левый уже не открывался. С заходом солнца Казимира почти перестала различать, где асфальт, а где степь. Мотоцикл заносило каждые несколько футов, но Каз сжимала рукояти и выруливала обратно. Ащ, Алаян, ащ, люфрá [1]!

Что, если они не послушают её? Что, если воткнут нож в горло, стоит ей перейти порог? Что, если Киόр-бэй [2] не станет помогать? В этот раз всё серьёзно.

Мотоцикл взбрыкнул, как необъезженный конь, заднее колесо занесло, повело в бок. Каз зажала задний тормоз, зажмурилась. Напрягла ноги, уткнулась в плечо, закрывая голову правой рукой. Падать лучше на левую, меньше вреда.

Рухнула. Отпустила тормоз, отпустила мотоцикл, пусть катится. Казимира распласталась спиной на земле, проскользила ещё футов десять. Плечо онемело, нога тоже. Сразу нельзя вставать, пусть тело поймёт, что случилось.

Казимира опустила голову на песок, вдохнула пыль и закашлялась. Мотоцикла поблизости не было видно. Ничего, и не такое переживал, ещё поедет.

Пара минут тянулись под гул в голове и ноющую боль в ушибленном боку. Экипировка спасла кожу, но кости… Каз подумала: недавно только рёбра ломала, может, не чувствую, нельзя дёргаться.

Она подняла левую руку. Рукав подрался, на протезе остались пара мелких царапин, только локоть саднил. Чувствительность медленно возвращалась.

Прощупала рёбра, плечо, ключицу. Ухо и правый кулак царапнуло, кости вроде целы. Дышать трудно, выпрямляться тоже — это ненадолго.

Ещё минута, и-и… Всё, хватит разлёживаться!

Каз перекатилась на бок, медленно поднялась, отряхнулась и растёрла ногу, чтобы разогнать кровь. Мотоцикл весь в пыли валялся неподалёку, и Казимира прошипела сквозь зубы:

— Ла-а-акх [3]!

Она пнула песок, скривилась от боли в колене.

Скомандовала себе: успокойся. Пройдись. Подумай.

Песчинки захрустели под ботинками. Вот так. Свист ветра в поле, рык мотора вдалеке, никакой паники. Отставить.

Дыши. Дыши. Дыши.

Всё наладится. Киор-бэй позаботится. Так ведь?

[1](гастинский) Услышь, Алаян, услышь, пожалуйста.

[2](гастинский) Господин Киор.

[3](гастинский) Дерьмо.

2

Позаботится? Он отправил Каз на шесть лет гнить в тюрьме, а не в земле. Если это забота, то да. Киор постарался на славу.

Здесь всегда сыро. Когда там, наверху, Алая́н насылает голодные вьюги. Когда там, наверху, празднуют возрождение Алги́. Когда там, наверху, песчаные бури заметают дороги. Здесь всегда сыро до ломоты в костях.

Шаги Эды захлюпали по лестнице, вслед понеслись голоса стражников. Казимира подняла голову и размяла шею.

Хлюп-хлюп. Сандалии шлёпали по влажным камням. Коридор к Каз длинный, времени хватит. Она оттолкнулась от пола, придерживаясь за стену. Голова закружилась, тягучий воздух оседал на коже.

Хлюп-хлюп. Эда всё ближе.

Каз откинула волосы с лица, растёрла щёки и лоб, чтобы не пугать Эду мертвецкой бледностью.

Шаги остановились по ту сторону двери. Каз услышала нервное отстукивание пятки по камням, и Эда заглянула в зарешёченное окошко.

— Приве-е… — Попыталась протянуть она бодро, но встретила взгляд Каз, и нахмурилась. Посмотрела вниз, спрятала рыжую прядь за ухо и стала чем-то шуршать.

Каз поджала губы. Ничего хорошего.

— Пусть Догю́д будет сладким. — Эда приподняла тарелку с пшеничной лепёшкой, чтобы Казимира увидела и вдохнула запах угощения. Голос у Эды подрагивал. Не так поздравляют с возрождением бога.

— Пусть Догюд будет хмельным, — скороговоркой ответила Каз. Поживи в Гастине год и против воли выучишь все праздники и присказки. — Что с тобой?

— Ешь, мама передала. — Эда открыла окошко в нижней части двери и поставила тарелку на деревяшку.

Картамá блестела от масла, бугрилась. Такая горячая, что не почувствуешь вкуса, а только обожжёшь язык. Казимира никогда не дожидалась, пока лепёшка остынет. Картама от Айли́н-тайзý [1]? Х-ха, может, это мой последний ужин?

Каз не потянулась к тарелке, а наклонила голову, чтобы заглянуть Эде в глаза.

— Я хотела чай ещё принести. — Взгляд у той бегал, руки Эда то скрещивала на груди, то поправляла что-то на платье. Из своего окошка Казимира видела только, как дёргались плечи.

— Но та-там… — Эда указала в сторону лестницы и часто заморгала. Нижняя губа задрожала.

Казимира уперлась лбом в прутья решётки.

— Эй, посмотри на меня. Эда? Что происходит?

Та подняла взгляд, но тут же отвернулась и прижалась спиной к двери.

— Вчера приехали, — зашептала Эда. — Слуг выгнали. До середины ночи просидели.

Каз сжала в кулаке холодную решётку, и подушечки пальцев запульсировали. Шершавая, ржавая, корявая железяка пахла мхом и потом. Вся камера провоняла, но Казимира заметила это только сейчас. Из-за паники. И сдавливать железный прут до онемения Каз тоже заставляла зáферова паника.

— Новый совет?

— Угу.

Нужно было спросить, хоть Казимира и знала ответ:

— Что Киор-бэй?

— Молчал, — шептала Эда. — Они говорили. Вышли к казармам, важные, как князья. Один в белом. Сказали… — Эда затихла.

— Сколько?

— Четыре дня.

— Ого, — выдохнула Казимира, но споткнулась на первой же букве.

— Угу, через четыре дня они тебя казнят.

* * *

— Эй, Каз! — позвал голос из-за двери. — Ка-а-аз! Пусть Догюд будет сладким, как взгляды Эды, а? Ну, поболтай со мной! Казимира! Разговаривать разучишься!

Каз услышала, как что-то полилось на камни. Мехмéд! Ты же не пришёл нассать мне под дверь? А, причина в другом. Запахло домашним вином, и бурая лужица затекла в камеру. Ты пришёл поделиться, заферов идиот.

Пьяные крики Мехмеда вызывали у Каз зуд в черепной коробке. Час она перебирала варианты для побега. Подкупить стражу? Припомнить старые долги? Выпросить Плакальщицу для последнего исповедания, вырубить её и переодеться в рясу? Уболтать Мехмеда отвести Казимиру в храм? Такой великий праздник, и вся вот эта чушь. Нет, одна идея хуже другой.

А если вскарабкаться по стене до той решётки? Камера колодезная, высокая, но всё же… Нет, даже будь у Каз обе руки, она бы туда не полезла. Слишком отчётливо помнила тот труп.

Ей было тогда лет двенадцать, и трупы она уже видала. У их группы проходил урок в нижнем дворе, когда переносили тело. Его погрузили на мешок, прикрыли одеялом и старым плащом. Ученики так рвались поглазеть, что сорвали занятие. Что старшие могли прятать? Мертвеца? Да месяц [2] назад у группы Каз был первый урок анатомии с наглядным пособием, мертвецами их не испугать. В Ордене Гур не бывает двенадцатилетних детей. Бывают двенадцатилетние будущие убийцы.

Но препарированных парней с хирургического стола не уносили с размозжжённой головой, как у этого. Руки и ноги его были вывернуты под неправильными углами, грудь сплющена, от пятен обскýрии уже потянулось разложение по всему телу.

Ученики загалдели:

— Что с ним случилось? Кто его так?

Носильщики и стражник помялись, посмотрели на учителя и, получив разрешение, ответили, что этот человек — преступник. Он сидел вон в тех камерах под башней. То ли пытался сбежать, то ли убиться. Похоже, вскарабкался по стене и рухнул. Нашли его через несколько дней из-за запаха.

Теперь Каз думала, что, возможно, тот прыгун сидел именно в этой камере. Возможно, эти дорожки на камнях и подточенные штыри из стен — его рук дело. Возможно, если Каз ничего не придумает, она повторит его прыжок. Уж лучше так, чем орденский палач.

Казимира прослужила им четыре года. Выполняла все приказы, приносила деньги и головы. Может, Каз не была лучшей, но такого точно не заслужила. Даже после того, что сделала.

— Казимира! — Мехмед стукнул по решётке.

Каз уперлась затылком в стену и выгнула спину, чтобы не касаться влажных камней.

— Эда разболтала, а? — Между прутьями показалась бугристая рожа Мехмеда. — Слыхала, что они хотели тебя вздёрнуть завтра?

Казимира втянула носом воздух, к стражнику не повернулась. Пока она не выдавала свой интерес, Мехмед мог часами не затыкаться.

— Ага, сказали, мол, всё. Тю-тю. Время вышло. — Мехмед пожал плечами, поднял руки на уровень окошка и отряхнул их. Зашуршали грубые ладони. — Ишь как, оказытся, Киор тебе пару лет выпросил. Да-а. А они пришли, говорят, вешай её. Знаешь, чо он ответил?

Ничего. Каз и вторую руку отдала бы на отсечение — Киор засунул язык в задницу и сделал вид, что это не его проблема. Так же, как на суде.

— Сказал, э-э, нет, братья. — Мехмед на удивление хорошо повторил акцент Киора. — У нас так дела не делаются. У нас пра-аздник, в Догюд мы не убива-аем.

Тебе откуда знать, бестолочь?

Казимира вытянула подбородок вперёд и кивнула. Замучай их всех Алаян, проглоти их сердца и глаза.

— Вот так-то. — Мехмед ещё глотнул из бутылки. Судя по плеску, осталось там мало, скоро уйдёт за добавкой. Ему выпала смена в такой день, значит, Мехмед хорошенько отпразднует возрождение Алги. — А я думаю, зря он это, не мешал бы им. Только торчим из-за тебя здесь. Тогда ещё нужно было… — Мехмед сплюнул в камеру. Стой он от двери на шаг дальше, между прутьев бы не попал.

— Тогда тебе яиц не хватило такое предложить. — Каз поднялась и сделала два шага к кушетке. Камера крохотная — три шага в длину, два в ширину. Не стой так близко, Мехмед, ай, не стой.

Он засопел. Опустил подбородок, посмотрел исподлобья, опрокинул бутылку, вливая остатки вина.

— Ты и сейчас языком чешешь, потому что нас дверь разделяет, и ты при оружии. — Каз расправила плечи и размяла спину. Позвонки прохрустели. Мехмед заскрипел зубами. — В убийцы мамочка не пустила, так хоть стражником заделался, м? Да-а, мамочкина гордость. Большой и страшный…

— Закрой пасть.

— Серьёзно? — Каз хохотнула. — Это всё, что тебе нужно? Пара слов о мамаше? Погоди, я ещё не дошла до того, что ты так бухаешь, потому что на тебя ни одна девка не смотрит. С такой-то пропитой рожей.

— Ни одна девка? — Мехмед подался вперёд с мерзкой улыбкой. — А может, мне к Эде заглянуть после смены?

Казимира присела на кушетку и сдвинула руку к тонкому одеялу, которое использовала вместо подушки.

— Ну, попытайся, — ответила равнодушно. Болтай, болтай, нельзя молчать.

— А чо пытаться? Рыпнется — нож под бок. А после и к тебе приду, посмотрим, как ты завое…

Две секунды.

Терпения Каз хватило на две секунды, прежде чем она воткнула ложку ему в горло.

Мехмед захрипел, потянулся к шее. Каз выдернула заточенную рукоятку и воткнула ещё раз. Ещё.

Тяжёлое тело обмякло, и одной рукой Каз его не удержала.

Ла-а-акх! Это не входило в план!

Мехмед должен был открыть дверь, войти в камеру и сдохнуть здесь. К зафери!

Эда оставила эту ложку пару месяцев назад. Может, думала, что Каз прокопает тоннель. Вряд ли она ждала, что Казимира заточит рукоять о камни и будет прятать оружие в выемке под кушеткой. Должно быть, этот тайник тоже оставил тот прыгун.

Рука Каз так истончилась, что проскользнула между прутьями, и даже кожа не содралась. Мехмед этого не учёл.

Казимира встала на колени и оттолкнула окошко для подачи еды. Нет, здесь худоба уже не спасла, но рука, плечо и голова наружу протиснулись. Каз подтянула тело Мехмеда к себе, сдёрнула с пояса ключи. Звон заставил её замереть. Наверху тихо, следующий пост стражи через четыре лестничных пролёта.

Каз перекатила труп на бок и оттолкнула, чтобы не мешал открыть дверь. Кинжал, что висел на поясе, скрежетнул по камням, кровь толчками выплёскивалась из шеи. Казимира воткнула первый ключ. Не то. Второй, третий пятый — всё не те. Зачем держать на связке два десятка ключей, если заключённый на всю тюрьму один?

Наконец! Ключ провернулся, в механизме щёлкнуло. Тяжёлая дверь подалась вперёд, увлекая за собой Каз. Она удержалась, выкарабкалась из окошка. От адреналина и неверия в собственную удачу рука ещё тряслась, колени тоже. Казимира поднялась за рукоять двери. Слушала, ждала, давила в себе панику и прикусывала изнутри щёку.

Шагай. Шагай!

С пояса Мехмеда она сняла кинжал и сжала в кулаке, пока пальцы не занемели.

По плану Каз собиралась позвать на помощь, сказать, что Мехмед напал на неё. Один из стражников вошёл бы в камеру, второго бы оставил снаружи. Первому — ложка в горло, второго догнал бы кинжал Мехмеда. Но если бы они спустились теперь — заметили бы лужу крови.

Думай.

Каз втащила труп в свою камеру. Пыхтя, пиная Мехмеда, перекатывая его с бока на бок и проклиная три колена его семьи. Вот ведь боров! Она прикрыла дверь, затушила две ближние лампы — кровь сразу не увидят.

Потом Казимира дошла до основания лестницы и встала слева, за раскрытой дверью камеры. Закрыла глаза, набрала побольше воздуха, прикрыла рот рукавом и завопила.

Шаги забухали по ступеням. Мягкие кожаные ботинки. Ни грохота, ни клацанья металла. Идиоты сняли доспех.

Первый стражник шагнул на последний камень, и Каз вынырнула из своего убежища. Ударила рукоятью кинжала в висок, лезвием — под кадыком.

Второй тюремщик отставал на несколько ступеней. Он выставил короткий меч, ударил, но Каз отшатнулась. Ещё и ещё шаг назад, чуть не поскользнулась босой пяткой на влажных камнях. Удар полоснул рубашку. Каз хотела по привычке перехватить лезвие механической рукой, но культя сейчас ничем не помогла. Ещё шаг, ещё.

— Не сиделось тебе, блядь! — прорычал стражник. — Сука тупая!

Каз увернулась от одного выпада, поднырнула под мечом, ударила пяткой в колено и выпрямилась. Левой ладонью стражник наотмашь ударил Каз по лицу. Зазвенело в ушах, но Казимира вогнала ему кинжал чуть ниже локтя. Выдернула. Выше локтя. Пока стражник выл от боли, Каз ступнёй выбила у него меч. Кинжал вошёл в висок.

Тело упало. Руки дёргались в конвульсиях, будто ещё пытались дотянуться до оружия. Каз отшатнулась к стене, сползла по камням, рвано выдыхая через нос. Голова кружилась, хлюпающие звуки и хрипы Казимира не разбирала за звоном в ушах. Рука не слушалась, всё не выпускала кинжал. Пальцы тряслись, как после первого убийства. Каз подалась вперёд, выпрямляясь, прислушалась к себе. Ни страха, ни паники, ни раскаяния, только взвинченность, из-за которой всё тело пульсировало.

Шукрá[3], Алаян. Похоже, в свой последний день на земле богиня позаботилась о Казимире.

Догюд — один из двух важнейших праздников в Гастине. Смерть и возрождение Алги — дни, в которые гастинцы забывают о работе. Нет ничего важнее проводов и встречи бога. Но, главная прелесть этого дня для Казимиры — стражники, слуги, конюхи, пастухи, кузнецы, техники, все, абсолютно все должны сейчас быть в храме. На закате они выкопают идол Алги, внесут его в серый дом с закрашенными окнами и запрут двери.

Сегодня единственная ночь, которую муж и жена, Алгá и Алаян, проведут вместе.

Сегодня единственная ночь, которая может подарить Каз свободу.

Казимира прикусила губу. Не все в ордене набожны, не все родом из Гастина. В верхнем дворе, наверняка, кто-то да остался.

Каз оттолкнулась от стены, пошатнулась, но всё же встала. Оглядела форму одного, другого тюремщиков. У второго крови на одежде почти не осталось, пустой рукав она как-нибудь спрячет. Казимира сняла с трупа серую куртку, ремень, ботинки. Шлем прихватит наверху, на посту.

Ради всего одного пленника стражников в тюрьму посылали троих на смену. Ради однорукого и тщедушного пленника, который получал обед раз в два дня, а штаны подвязывал лоскутом одеяла, чтобы не падали. Ради пленника, бывшего ассасина, который ночами отжимался и повторял удары рукояткой ложки по воздуху. Ради пленника, который надеялся на освобождение, но готовился к побегу.

Казимира заправила волосы под воротник куртки, левый болтающийся рукав затолкала в карман, оглянулась на одну из масляных ламп на стене. Хм, а это идея.

[1] (гастинский) Тётя Айлин.

[2] В Морбосе нет деления на недели, дни считаются дюжинами. Тогда месяц равен не четырём неделям, а четырём дюжинам дней. В каждом сезоне по два месяца.

[3] (гастинский) Спасибо.

3

«Плакальщицами в Ордене Гур называют женщин,

которые отпевают погибших.

У Плакальщиц есть песня тоски по ушедшему —

поют её для погибших ассасинов.

Есть песня отпускания греха — её поют, когда ассасин кого-то убивает.

Дело в том, что в Гастине верят, что после смерти человек попадёт

на суд Алги, верховного бога. Там припомнят все ошибки смертного.

Чтил ли он предков? Поклонялся ли богам? Убивал ли, воровал, предавал?

Если человека оплакивали — Алаян, богиня мёртвых, защитит его от суда.

Если его грехи оплакали — Алаян защитит его от суда.

Поэтому ассасины редко отрекаются от своего Ордена —

за них больше никто не вступится на том свете».

Отрывок из книги «Мифы и легенды народов Мόрбоса»

под авторством Джиневры Гроуминг

Лет пятьдесят назад эта башня в нижнем дворе принадлежала орденским врачам, а подвал служил моргом. В те времена Орден Гур не нуждался в тюрьме — преступников казнили. Когда крепость разрослась, для медиков и техников выделили отдельное крыло. Башня освободилась, и сюда перебрались Плакальщицы. Подвал стал тюрьмой, но часто пустовал. Про редких узников могли забыть — не кормить и не проведывать по несколько дней. Плакальщиц не волновали ни другие адепты ордена, ни нарушители его законов. Только мёртвые.

Раньше у Казимиры эти женщины в трауре вызывали зуд под кожей и желание опустить взгляд, но шесть лет соседства свели благоговение на нет.

Каз надела шлем и вышла во двор, прикрыв за собой дверь в башню.

Сегодня по нижнему двору не носились ни дети, ни коты от них. Никто не выкатывал из гаража развалюху-трактор со словами «Ну, немного поковыряться, и летать будет!». Никто не кричал с кухни, чтобы ему принесли свежего молока. Никто не материл заснувшего на сеновале пастуха, козы которого залезли в огород.

К крепости Гур прилегала такая территория, что на ней могли бы поместиться несколько деревень. Адепты ордена могли взять землю в аренду, построить дом, жить здесь, всегда под рукой.

Нижний двор — место для слуг, техников, лекарей. Несколько троп отсюда уводили в поля для выгула скота или к арендованным домикам, адепты почти не появлялись в этой части крепости, только ученики иногда из своего крыла спускались сюда для занятий.

И гостей, конечно, сюда не приглашали. Для них был парадный въезд, где над аккуратной дорогой нависали кроны деревьев, создавая арку. Высокие двустворчатые ворота, обитые железом, снаружи охраняли четверо стражников и ещё четверо на стенах. Не всякий таран бы сломил эти ворота, а когда-то Гур уже пытались брать в осаду. Из ухоженного, мощёного булыжником верхнего двора десяток дверей и арочных коридоров вели внутрь крепости, к кузницам, к казармам, тренировочным залам, кабинетам лекарей и техников, даже к храмам богов. Сквозные гараж и конюшня соединяли верхний и нижний дворы, и Казимира лишний раз поблагодарила Алаян, что башня Плакальщиц выходила именно сюда. Через ворота и гарнизон было бы не пробиться.

Не отвлекаться.

Каз прикусила нижнюю губу. Боль отрезвляла. Охрана тут, может, и хуже, но всегда могут спустить гончих.

Отставить. Не думать об этом. И о клыкастых пастях тоже.

От гаража Казимиру отделяла сотня футов.

— Эй, Красими́р! — позвал голос со стороны псарни.

Старик Керэ́м упёрся плечом в створку ворот и помахал рукой, подзывая к себе. Каз остановилась на середине шага, даже забыла испугаться. Обернулась к Керэму-амзý [1], подняла руку в приветствии. Если не подойдёт — старик что-то з…