Каникулы Уморушки

Глава первая, в которой принцесса получает записку

Вот и наступил ответственный и праздничный день для Маришкиной школы: сегодня у них представление! Уже установлены нарядные декорации, уже надеты отличные костюмы, уже наложен на актеров грим… Еще минута – и спектакль начнется. Правда, запропастился куда-то главный постановщик всего этого торжества – учитель литературы, Игорь Игоревич; но вот появился и он и прямо с порога заявил:

– Ребята, срочно вносятся поправки. Пьесу будем играть без свадьбы маркиза Карабаса и принцессы. Так что ты, Королева, участвуешь только в первом действии. А спектакль закончим победой Кота над Людоедом.

– Почему, Игорь Игоревич? – удивилась Маришка. – Ради чего тогда Кот в сапогах старался? Ведь без меня маркиз Карабас ничего не получит!

– Он получит моральное удовлетворение, узнав о гибели пожирателя французских тружеников. А сцены замужеств играть третьеклассницам, пусть и бывшим, еще рановато. И не спорь, Королева! – предупредил попытавшуюся ему возразить Маришку Игорь Игоревич. – Новый текст сказки уже утвержден в районном отделе образования. Так что вопрос решен окончательно и бесповоротно.

И, обернувшись к остальным участникам спектакля, он громко спросил:

– Друзья, вы все готовы? Иван Иванович готов? Начинаем!

Видя, что Маришка не на шутку расстроена, Уморушка поспешила ее утешить:

– Вот и хорошо, что свадьбу отменили! А то мальчишки потом тебя задразнили бы: «Жених и невеста!.. Жених и невеста!» А теперь дразнить не за что. Давай лучше занавес открывать будем, это в сто раз интереснее, чем с женихом целоваться.

Тем временем Игорь Игоревич вышел на авансцену и, очень волнуясь, обратился к переполненному зрителями залу:

– А сейчас, дорогие ребята, перед вами выступит коллектив драмкружка пятнадцатой средней школы города Светлогорска! Он покажет вам спектакль по сказке французского писателя Шарля Перро «Кот в сапогах». В главной роли старейший учитель нашей школы Иван Иванович Гвоздиков!

Зал радостно захлопал, услышав посление слова.

– Постановка спектакля, эскизы декораций и костюмов – мои, – скромно потупившись, признался Игорь Игоревич.

Зал охотно наградил аплодисментами и его.

– Итак: Шарль Перро! «Кот в сапогах»! Ассистенты, занавес!

И Игорь Игоревич исчез со сцены. Маришка и Уморушка дружно стали вертеть ручку, при помощи которой приходила в действие сложная система открывания занавеса.

– Ни пуха ни пера! – шепнула Маришка Ивану Ивановичу, в волнении теребящему лапами шикарную шляпу с петушиными перьями.

– Муррнау!.. – откликнулся Гвоздиков и, нервно махнув хвостом, метнулся на сцену.

Спектакль начался.

Уморушка и Маришка стояли за кулисами и восхищались игрой своего старшего друга, а также игрой своих товарищей по школе, которым волей-неволей приходилось соответствовать актеру-премьеру.

– Молодец, Гвоздиков! – время от времени гордо произносила Маришка. – Совсем в образ вжился!

– Молодец, Станиславский! – в тон Маришке шептала Уморушка. – Это он Ивану Ивановичу помог!

Возможно, спектакль и закончился бы весьма благополучно (для зрителей он и закончился с большим успехом), если бы не Петя Брыклин. В самый разгар представления он заявился в пятнадцатую школу черный, как туча, и мрачно, без всяких объяснений, вручил Маришке конверт. На конверте было написано:

«Маришке, Уморушке и И.И. Гвоздикову».

– Читай скорее! – стала теребить подругу Уморушка. – Может быть, там секретная тайна написана! Читай, Мариш!

Маришка открыла конверт – он был уже распечатан Брыклиным – и достала небольшой лист бумаги. Потом стала читать вслух. И вот что она прочла:

«Дорогие друзья! Нет больше моих сил смотреть на то, как мучается Петя. Я хорошо понимаю его: потерять в себе целого человека – потеря не маленькая. Я сам чувствую, что мне чего-то или кого-то не хватает, наверное, Пети. Уморушка ни в чем не виновата: она хотела сделать, как лучше. Не мучайся, Умора, ты не виновна! А я принял решение: еду в Москву к ученым НИИЗЯ (есть такой институт, я о нем прочитал сегодня в газете). Пусть ученые соединят нас с Петей обратно в одного человека. Обо мне не печальтесь и постарайтесь меня поскорее забыть. Привет вам и всего доброго.

Ваш Альтер Эго (он же Петя Брыклин № 2, он же Костя Травкин из Костромы.)»

– Если он своего добьется, – сказал Брыклин после того, как Маришка прочитала записку, – то одного из нас не станет. – Губы Пети вдруг искривились, и он, едва сдерживая плач, договорил: – И я знаю, кого не станет!.. Его!

– Тихо ты! Не реви! – прошипела Уморушка. – Ивана Иваныча заглушишь!

Но Брыклина будто прорвало:

– Я места себе не нахожу!.. Во мне снова кто-то сидит и шепчет: «Из-за тебя все!.. Такой человек погибнуть может!.. Альтер Эго!.. В расцвете лет!.. Не вкусив… не вкусив этих самых»…

– …прелестей жизни, – подсказала Маришка.

– Их самых! Прелестей! – обрадовался Брыклин. – А я что могу? Колдовать-то я не умею! И она теперь не умеет! – кивнул он в сторону Уморушки.

– Колдовать я умею получше вашего, – обиделась юная лесовичка. – Просто я пока права колдовать не имею, до следующих каникул.

– Только приедь еще! Только поколдуй! – зарычал Брыклин.

– Тихо!.. Тихо вы!.. – замахала на поссорившихся приятелей Маришка. – Не спорить нужно, а Костю спасать!

– А как? – удивилась Уморушка. – До следующих каникул…

– Без колдовства обойдемся. Хватит колдовать! – перебила ее Маришка. – Найдем Костю, уговорим его не ехать в Москву…

– Он уже уехал, – вмешался Петя. – Записку-то он вчера написал.

– Значит, и мы поедем. У тебя есть в копилке деньги? – обратилась Маришка к Брыклину.

– Рублей пятнадцать было… – нехотя ответил тот.

– Жалко, да? – ехидно спросила, прищуривая изумрудный глаз, Уморушка.

И хотя сейчас Пете было жальче расставаться с деньгами, чем неделю назад, он сказал: «Нет, не жалко».

– Вот и хорошо, – подытожила Маришка, – и у меня семнадцать рублей есть. Да еще мама с папой тридцать рублей на жизнь оставили.

– На чью жизнь? – удивилась Уморушка.

– На мою. Но потратим на Костину. – Маришка подумала о чем-то еще и сказала: – Ждать Ивана Ивановича не будем. Времени нет, да и какой от него толк сейчас? Еще потеряется в Москве.

– Мы ему записку оставим, – предложил Петя Брыклин. – Чтоб не волновался он.

– Ага., – поддержала его Уморушка. – Напишем еще, что окно в спальню открыто. Пусть через окно в квартиру лазит, дверь-то ему не открыть.

Так и решили.

Маришка быстро написала записку, вложила ее вместе с Костиным посланием в его же конверт и попросила одноклассника Пузырькова передать все это Коту в сапогах. В награду за услугу Пузырьков получил право закрыть занавес после того, как закончится спектакль. Пузырьков охотно согласился и, пряча за пазуху конверт, стал на рабочее место.

– Идите, раз вам так некогда, – милостиво разрешил он, – сделаю все в лучшем виде, будьте спокойны.

Бросив прощальный взгляд на сцену, на Ивана Ивановича, с жаром уговаривающего Людоеда превратиться в льва, друзья поспешили на улицу.

– Деньги-то я выну из копилки, – хмуро бормотал Петя, стараясь не отстать от быстроногих спутниц, – а вот с бабушкой как?

– А что с бабушкой? – не поняла Уморушка. – Бабушку с собой брать не надо.

– А кто ее брать собирается? – удивился Брыклин. – Я, например, не собираюсь! Меня не отпустит – вот чего боюсь!

– Для доброго дела? – снова удивилась Уморушка. – Для доброго дела меня мой дедушка куда хошь отпустит!

– Не «хошь», а «хочешь», – поправила Маришка. – Это во-первых. А во-вторых, объяснять Виолетте Потаповне наше «доброе дело» никак нельзя! У нее, может быть, сердце слабое.

– Ну, не будем объяснять, – пошла на уступки Уморушка. – Напишем записку, как Ивану Ивановичу, и в поход!

– Вот это правильно, – поддержала ее Маришка. – Напишем, что срочно в турпоход ушли, на денек-другой. А предупредить не успели: Виолетта Потаповна в магазин за продуктами ушла. Ну как? – обратилась она к Пете.

Но Брыклин вдруг заупрямился.

– Нет, – сказал он грустно и чуть обреченно, – обманывать бабушку я не стану.

– Для доброго дела!!! – простонала, сердясь на упрямца, Уморушка.

– И для доброго дела не стану. Все: хватит. Иначе… иначе он меня загрызет.

– Кто? – удивилась Маришка.

– Кто?! – поразилась Уморушка.

– Он… Альтер Эго… – И Петя Брыклин несколько раз ударил себя кулаками в грудь. – Еще один завелся мучитель… Я теперь снова его слышу… Вредный такой… Со свету сживает, из-за Костьки… И из-за бабушки. Просто проходу не дает. «Не жалеешь ты ее», говорит.

После некоторых колебаний Маришка решила:

– Придется тебя оставить, ничего не поделаешь. В Москву мы и вдвоем с Уморушкой съездим. А вот в Муромскую Чащу все вместе отправимся, если Костя с учеными дров не наломает. А в Муромской Чаще Калина Калиныч решение примет!

– А бабушка? – снова напомнил Брыклин. – Она туда вовсе меня не отпустит.

– А мы Виолетту Потаповну тогда с собой возьмем. Свежий воздух полезен пожилым людям.

– Калина Калиныч враз мои чары развеет, – посулила Уморушка Пете. – И будет все, как прежде. А может, и по-другому, уж дедушке лучше знать.

– Ну что: по рукам? – спросила Маришка Петю.

– По рукам… – нехотя согласился Брыклин.

– Тогда за деньгами – и на чугунку! – весело скомандовала Уморушка. И добавила: – Давненько я по чугунке не ездила – поди, неделю! А в Москве, так сроду не была. Вот оказия!

И, тряхнув золотисто-зелено-каштановыми кудряшками, Уморушка взяла за руки Петю и Маришку и потащила их к подъезду дома, где жили Брыклины.

Глава вторая, в которой Иван Иванович съедает мышку и дает интервью корреспонденту местного радио

А покинутый своими друзьями Гвоздиков, не подозревая о случившемся, играл роль Кота в сапогах так, как не играл ни одной из своих ролей в жизни. Когда поддавшийся на его уговоры Людоед превратился в льва, Иван Иванович с шипеньем и фырканьем забился под стол и уже оттуда, сверкая позеленевшими очами и тщетно пытаясь утихомирить вставшую на спине дыбом шерсть, попросил, а точнее, умолил Людоеда превратиться в мышь. И лев исчез, а на его месте возникла маленькая серая мышь, сделанная из папье-маше и других подручных материалов в кружке «Юный дизайнер». И Гвоздиков увидел мышь – и этот момент был вершиной его перевоплощения.

Великий реформатор сцены Константин Сергеевич Станиславский непременно уронил бы слезу восторга и восхищения при виде поклонника своей системы, сигаюшего из-под стола на беззащитную жертву театрального искусства. Тихий треск, легкое шуршание – и Людоед исчез в пасти вероломного слуги маркиза Карабаса. Людоеду пришел конец, а вместе с его концом пришел конец и спектаклю.

Пять раз Пузырьков закрывал и открывал занавес, и все пять раз подряд под шумные крики «браво!» и гремящие аплодисменты выходили участники спектакля на поклоны к зрителям. «Скорей бы они раскланялись! – подумал он, облизывая пересохшие губы. – В буфете лимонадом торгуют, вот бы напиться сбегать!»

И его мечта сбылась: после пятого выхода на поклоны Игорь Игоревич сказал: «Довольно, братцы! Больше не выходим».

Зрители, похлопав еще немного, успокоились и пошли по домам. А Пузырьков кинулся в буфет и с аппетитом опустошил целую бутылку лимонада. Отдышавшись, он хотел было, как и все, идти домой и тут вдруг вспомнил о втором поручении Маришки Королевой.

– А письмо-то я не отдал Иван Иванычу!.. – хлопнул он себя ладонью по лбу. – Хорошо, хоть вовремя вспомнил!

И Пузырьков ринулся снова в актовый зал. На счастье, Иван Иванович еще не ушел: он стоял неразгримированный и не переодевшийся в нормальный костюм и давал интервью корреспонденту областного радио.[4]

– В каждом ребенке есть какой-нибудь талант. Иногда этот талант сидит в ребенке тихо, как мышка, и задача педагогов откопать его, вынуть из этой мышеловки, которую многие называют апатией и ленью, – услышал Пузырьков последние слова старого учителя.

Корреспондент поблагодарил Ивана Ивановича, еще раз поздравил с победой в смотре, выключил диктофон и, попрощавшись, ушел.

– Вам записка, Иван Иваныч, – протянул Пузырьков конверт Гвоздикову. – Маришка просила передать.

– А где она сама? – удивился тот. – Где ее подружка?

Не получив ответа, Иван Иванович решил прочитать послание. Записок было две, и когда Гвоздиков их прочел, то по одному его виду Пузырьков понял, что дела у почетного педагога плохи.

– Что-нибудь случилось? – участливо спросил он пригорюнившегося артиста. – Может быть, вам помочь?

– Нет-нет, мальчик, спасибо, – торопливо поблагодарил Гвоздиков. – Я сам. – Он не стал объяснять, что сделает «сам», и, попрощавшись с Пузырьковым, быстро пошел прочь, на ходу пряча в ботфорты сапог злополучные письма Маришки и Кости.

– А переодеваться не будете? – крикнул ему вслед заботливый Пузырьков. – Так и пойдете в кошачьем костюме?

– Дома, дома переоденусь! – уже в дверях откликнулся Гвоздиков и исчез в пустынных школьных коридорах.

Так закончился городской смотр драмкружков, но не наша правдивая повесть.

Глава третья, в которой говорится о том, что голод не тетка, а также о том, что кроме чувства голода есть еще и чувство собственного достоинства

Если Маришке и Уморушке для того, чтобы сесть в поезд и ехать в Москву было достаточно одного – купить билеты, то для Гвоздикова этого было маловато. Ему еще нужна была справка из ветеринарной лечебницы о том, что он совершенно здоровый и незаразный кот. Конечно, Иван Иванович мог бы сбегать в ветлечебницу и выпросить там такую справку, но по здравому рассуждению он не стал этого делать.

«Прорвусь на поезд и так: без всякой справки, – решил он после некоторых колебаний. – Дам проводнику понять, что я от цирка отбился, от самого Юрия Куклачева. Нехорошо, конечно, обманывать, но что делать…»

И Иван Иванович, с трудом зажав в правой лапе карандаш и мучаясь от неудобства и стыда за свой обман, вывел на маленьком клочке бумаги:

«Просим вернуть кота Ю.Куклачеву. Москва. Госцирк».

После чего засунул бумажку за бантик, повязанный на шее заботливой Уморушкой, и выскочил в окно на улицу.

На вокзале, несмотря на обычную летнюю толчею и огромное скопление народа, никто не обратил внимания на странного бродячего кота. Все пассажиры были заняты своими делами: кто покупал билеты, кто узнавал в справочном бюро о прибытии и отправлении поездов, кто перекусывал тем, что послал общепит в привокзальном буфете, кто… Да мало ли дел у пассажиров на железнодорожном вокзале? Вот и Гвоздиков, подкараулив момент, когда место у автоматической справочной опустеет, и воровски оглянувшись по сторонам, лихо запрыгнул на пульт автомата и быстро нажал на клавишу со словом «Москва». Захлопали металлические листы, сменяясь один на другой, и вскоре остановились на том месте, где было расписание московских поездов.

«В шестнадцать тридцать ближайший», – отметил Гвоздиков и быстро спрыгнул с автомата. Посмотрел на часы, висевшие посреди вокзала под потолком, и радостно подумал: «Уже шестнадцать… Через полчаса – в путь!»

И тут он почувствовал голод, страшный собачий[5] голод.

«Я же с утра ничего не ел!.. – с горечью вспомнил Гвоздиков и прислонился к стене. – Блюдечко жидкой сметаны, кусочек черствого сыра – и все!.. С восьми утра до шестнадцати ноль-ноль, кроме фальшивой мышки из папье-маше, маковой росинки во рту не было!»

Иван Иванович посмотрел по сторонам в робкой надежде увидеть, чем можно было бы поживиться, и на свое счастье узрел сидевшего в дальнем углу зала ожидания мужчину, с аппетитом уплетающего молочные сосиски. Мужчина ехал из Москвы в Хабаровск, и в Светлогорске у него была пересадка. Пошатываясь от голода и чувства неловкости за свое поведение, Гвоздиков поплелся непрошенным гостем на чужое пиршество.

Но пассажир с сосисками словно бы и не заметил пришедшего к нему попрошайку. Он продолжал уплетать за обе щеки столичные деликатесы. «Жадный молодой человек, – грустно подумал Гвоздиков, – очень жадный… Такой ни за что не угостит…»

Ивану Ивановичу захотелось рассказать жалкому скупердяю историю о мышке, которая съела однажды дюжину молочных сосисок, не поделившись ни с кем из своих братьев и сестер, и от этого в тот же день скончалась от заворота кишок. Но подумав хорошенько, Гвоздиков не стал ее рассказывать.

Пассажир, наконец, изволил заметить присутствие голодного кота и лениво спросил Ивана Ивановича:

– Что, микроба, лопать хочется? А сосиску-то заслужить надо.

И Гвоздиков вдруг у ужасу и стыду своему встал на задние лапки, протянул левую переднюю и на чистом кошачьем языке с легкой примесью светлогорского диалекта произнес: «Мррнау!..» – и подумал при этом: «Боже, как низко я пал!»

Удивленный пассажир ахнул и растерянно протянул одну сосиску Ивану Ивановичу. Крепко вцепившись в добычу коготками, Гвоздиков побрел прочь, забыв от расстройства встать на четыре лапы. «Как я мог так унизиться? – думал он, шествуя сквозь толпу удивленно глазевших на него пассажиров и не замечая их. – Выпрашивать еду у какого-то ничтожества, забавляя его шутовскими выходками… Да лучше умереть с голода!.. Лучше разделить грязный мосол или ржавую селедку с каким-нибудь бродячим псом, чем есть сосиску, добытую унизительным способом!.. Прочь ее!! Прочь эту несчастную сосиску!!!» И Гвоздиков в гневе швырнул сосиску прямо в окошко дежурному по вокзалу.

– Милиция!.. Милиция!.. – тут же взметнулась за окошком женщина в железнодорожной форме. – Скорее сюда! Здесь хулиганят!

От этого крика Иван Иванович пришел немного в себя и осмотрелся по сторонам. Плотным кольцом вокруг стояли люди и с огромным любопытством глядели на него.

– Из цирка сбежал, – повторяли одни версию, выдвинутую еще раньше самим Иваном Ивановичем. – Ишь, на задних лапах как ходит, ну, чисто Гоголь!

«Причем тут Гоголь?!» – невольно мелькнуло в голове у Гвоздикова.

Другие пассажиры не соглашались с мнением первых:

– Станет вам цирковой сосисками бросаться! Они ради сосисок и ходят на задних лапах. А этот… этот психический!

«Ну вот, – подумал Гвоздиков, – вот и договорились… Кажется, пора удирать… А то будет мне Москва…»

И он ловко шмыгнул между ног заспоривших до хрипоты зевак к выходу на перрон.

– Держи! Держи его!.. – закричали в толпе.

Но было поздно: уже через полминуты Иван Иванович сидел на крыше одного из привокзальных зданий и, чуть поеживаясь на ветру, поругивал мысленно Станиславского и его систему, из-за которых ему выпало столько неприятностей.

Глава четвертая, в которой Ивану Ивановичу немного нездоровится

Хотя Гвоздиков просидел на крыше не более двадцати – двадцати пяти минут, его здорово продуло. Нос стал сухим и горячим, к неприятному чувству голода прибавилось ощущение легкого озноба – особенно противно подрагивал в лихорадке хвост – и Иван Иванович понял, что он, кажется, простудился.

«Сейчас бы домой: вскипятить молока, выпить валерьянки, закусить все это кусочком жареного леща…»

Но нужно было спешить на поезд, до отправления которого оставались две-три минуты. Выбиваясь из последних сил, Гвоздиков спустился с крыши там, где было наиболее безлюдно, и бросился напрямик к второй платформе. Около вагона № 9 пассажиров не было, все уже сели на свои места, и Иван Иванович хотел шмыгнуть в него, но бдительная проводница Катя Кипяткова стояла в тамбуре и была начеку.

– А ну, брысь, безбилетник несчастный! – замахнулась она веником на Ивана Ивановича, и того будто ветром сдуло из тамбура на платформу.

Бежать к другому вагону? Но и в других тамбурах стояли грозные проводники: кто с веником, а кто с разноцветными флажками в руках.

– Вниманию пассажиров! – донеслось со стороны вокзала. – Скорый поезд № 10 «Светлогорск – Москва» отправляется со второй платформы! Граждане, будьте осторожны!

Иван Иванович ахнул и сделал новую попытку прорваться в облюбованный им вагон. И снова Катя Кипяткова и ее жесткий и грязный веник встретили его непониманием и явным недружелюбием.

– Кому сказала «брысь»! – крикнула проводница вслед улетающему на платформу коту. – Без хозяина, справки и намордника – не пущу!

Вагоны качнулись, дернулись и плавно, набирая скорость, покатили по рельсам.

– Не имеете права требовать намордник! – взвыл Иван Иванович. – Я не собака!

Он кинулся за убегающим вагоном и, поравнявшись с тамбуром, взвыл еще громче:

– Пусти-т-те!.. Пусти-т-те меня, уважаемая!..

И, взвившись с платформы стрелою вверх, мягко приземлился рядом с остолбеневшей Кипятковой.

– Пожа… пожа… пожалуйста… – промолвила она, лишившись вмиг красноречия, а ее веник тут же любезно отворил перед Гвоздиковым дверь из тамбура в коридор вагона.

– Спасибо… – буркнул Иван Иванович и гордо шагнул мимо усмиренного им драчуна и вышибалы.

– Купе все заняты… – извиняющимся голосом доложила Кипяткова странному пассажиру. – Разве что, в служебное…

Она отворила дверь в служебное купе и таким же виноватым голосом спросила у своей сменщицы:

– Любаш, тут кошечку приютить надо… Не уступишь ей нижнюю полку? А, Любаш?

Любаша приподняла голову с подушки и вежливо, но как-то очень многозначительно поинтересовалась:

– А больше вам с кошечкой ничего не уступить? Например, шоколаду или мармеладу?..

– Спасибо, мне ничего не нужно… – ответил за Катю Кипяткову Гвоздиков, который уже падал с лап от усталости, голода и простуды. – Я тут прилягу… в уголке…

И он рухнул под складной дорожный столик.

– Господи… Никак разговаривает!.. – ахнула сменщица Кипятковой и, нагнувшись над пылающим жаром Гвоздиковым, пожелала кому-то: – Да расточатся врази его…

Она хотела высказать еще какое-то пожелание, но Катя перебила ее:

– Поднимай Мурку! Вишь, она расхворалась!

– Я не Мурка… – поправил заботливо подхвативших его на руки проводниц Иван Иванович. – Я Гвоздиков… Простите, что доставил вам беспокойство… Я не желал… Костя уехал в Москву, и я… Проклятый жар… продуло на крыше… Зачем я выпрашивал сосиску… все из-за нее… Передайте Мурзику и Пантелеичу: косточки я запрятал под шифер у второй трубы!.. Тише, мыши, кот на крыше!.. Вперед, друзья, только вперед!.. – и Иван Иванович понес что-то несусветное.

– Любаш! Тащи аспирин, чай, варенье малиновое тащи!.. Сгинет ведь говорунчик наш! – И Катя Кипяткова, забыв о том, что ей нужно идти проверять билеты, кинулась накрывать непрошенного гостя шерстяным одеялом.

Любаша достала из дорожной аптечки аспирин, налила в стакан горячей воды из титана и густо заправила ее малиновым вареньем.

– Скушай таблеточку, кисонька… – дружно стали упрашивать напарницы заболевшего чудо-кота. – Чайку отведай… Тебе молочка бы… Да нету, кисонька.

Иван Иванович открыл глаза и мутноватым взором поглядел на сердобольных женщин:

– Благодарю… Вы очень любезны…

Острым розовым язычком слизнул с Любашиной ладони таблетку аспирина и, проверив усами не очень ли горяч чай, прильнул ртом к краешку стакана.

– Гляди-ка: и пьет не по-кошачьи… – зашептала Катя на ухо своей подружке. – Кошки языком наяривают, а этот…

– Ровно как человек пьет, – согласилась Любаша. – Может быть, заколдованный?

– Да ты что! – замахала руками Кипяткова. – Из цирка он сбежал, точно тебе говорю – из цирка!

Она заметила торчащий из-под бантика край бумажки и, вытащив ее, прочитала:

– «Просим вернуть кота Юрию Куклачеву. Москва. Госцирк». Как в воду глядела – из цирка сбег! – обрадовалась Катя и засунула на всякий случай бумажку на прежнее место. – А теперь понял, голубок, что на свободе не шибко сладко, и снова к своим в Москву пробирается.

Иван Иванович, хотя и слышал краем уха, о чем перешептывались проводницы, однако в разговор не вмешивался: во-первых, он не хотел разубеждать женщин в их ошибке, а во-вторых, несмотря на аспирин и чай, жар еще продолжал туманить его сознание. «Лишь бы до Москвы оправиться… – думал он, лежа под грубым шерстяным одеялом. – Вот простудиться в июне сподобило…»

Он снова закрыл глаза и, свернувшись под одеялом калачиком, задремал. Ему снились Костя, Маришка, Уморушка, Брыклин, снились светлогорские крыши и прогуливающиеся на них Мурзик и Пантелеич, снился огромный вокзал и почему-то целая куча сосисок, снилась даже сама Москва. Когда снилось хорошее, Иван Иванович спал спокойно и тихо, когда же виделось плохое, например, сосиски, веник, дежурная по вокзалу, – он вздрагивал и нервно урчал во сне. Иногда приговаривал: «Ничего… ничего… и не такое видали…»

Проводницы, увидев, что странный пассажир, кажется, успокоился и уснул, не сговариваясь вышли на цыпочках из служебного купе и тихо затворили за собой дверь.

Глава пятая, в которой Иван Иванович сначала попадает впросак, а затем встречает добрую душу

Всю ночь проспал Иван Иванович, как убитый, а наутро, перед самой Москвой, поднялся здоровым и бодрым, будто и не простужался он совсем недавно и не валялся в бреду и в жару. Отнекиваясь и извиняясь за доставленные хлопоты, он разделил скромную утреннюю трапезу с добрыми проводницами Катей и Любашей и почти в одиночку, увлекшись за разговорами, съел все запасы жареного хека. Но подружки даже не заметили этого, впрочем, как и сам Иван Иванович. Уж очень интересный получился у них разговор! Катя и Любаша спрашивали Гвоздикова о цирке, о клоуне Куклачеве, а он с удовольствием рассказывал им все, что знал сам. При этом Иван Иванович не лгал: он говорил только о цирке, а не о своей работе в нем.

– В Москву-то, поди, к своим катишь? – полюбопытствовала Катя Кипяткова, когда разговор о цирке чуть-чуть поостыл. – Без цирка, видать, и жизни нету?

– Да нет… не в цирк… – вздохнул Иван Иванович и брезгливо стряхнул лапкой крошки рыбы со своей груди. – В НИИЗЯ еду, к ученым.

– К ученым? – переспросила Кипяткова. И быстро сообразила: – Ну да… Куда же еще…

А Любаша поинтересовалась:

– НИИЗЯ – что за контора? Там на котов говорящих, что ли, учат?

– НИИЗЯ – это научно-исследовательский институт загадочных явлений. Второй в стране научный институт такого профиля. Еще НИИЧАВО есть, но это, как говорится, совсем другая песня…

Проводницы еще хотели порасспрашивать Ивана Ивановича, но тут по местному радио начальник поезда объявил:

– Граждане пассажиры! Наш поезд прибывает в город Москву – столицу нашей Родины! Всего вам доброго! Просьба вещи в вагонах не оставлять!

Гвоздиков еще раз поблагодарил любезных проводниц, попрощался с ними и выскользнул на платформу.

Москва встретила Ивана Ивановича ясным нежарким солнышком, синим небом с белыми кучевыми облачками и шумом сотен пассажиров у красивого здания Павелецкого вокзала.

«Где же находится НИИЗЯ? – подумал Гвоздиков, остановившись у одного из входов в вокзал. – Москва большая, всю не обежишь».

Легче всего, конечно, было обратиться к услугам справочного бюро, но ставшие уже привычными для Ивана Ивановича сложности его положения мешали это сделать без лишнего и ненужного шума.

«Попрошу-ка я вон ту девочку узнать адрес в справочной, – пришла в голову Гвоздикова удачная мысль. – Дети отзывчивей взрослых, да и к чудесам относятся несравненно проще».

И он подошел к стоявшей в сторонке и с аппетитом уплетающей эскимо девочке лет двенадцати в красивом голубом платье и с небесного цвета бантом на курчавой светлой головке.

– Могу ли я попросить тебя о небольшой любезности, милая незнакомка? – начал Иван Иванович свою речь, галантно распушив хвост и подняв его вверх трубой. – Тебя не затруднит…

Но его перебили.

– Вас?.. – спросила девочка, перестав лизать мороженое и увеличив размер своих глаз как минимум вдвое. – Вас?..

– Да не меня, а тебя не затруднит ли моя просьба… – повторил Иван Иванович, делая ударение на слове «тебя».

И снова был остановлен на полуфразе непонятливой девочкой.

– Вас? – спросила она в третий раз и попятилась от Гвоздикова к дверям вокзала.

– Вас? – прошептала в четвертый и скрылась в зале ожидания.

А вскоре до Ивана Ивановича донесся ее, набравший силу и звонкость голос:

– Мутти!.. Мутти!.. Айне шпрехенде катце!.. Их хабе айне шпрехенде катце гезеен![6]

«Кажется, первый блин комом… – подумал Гвоздиков, быстро меняя место своей дислокации. – Попал на иностранку… Ничего: попробуем еще раз».

Теперь он был осторожнее. Подкараулив отбившегося от толпы в сторону мальчика в коричневой курточке и широкополой ковбойской шляпе, Иван Иванович дождался момента, когда его новая жертва проронит хоть слово. Это слово – а точнее их было семь – адресовались самому Гвоздикову и звучали чисто по-русски.

– Мышей пасешь? – спросил лениво юный ковбой тершегося рядом с ним серо-дымчатого в темную полоску кота. – Так здесь одни микробы бегают!

На что Иван Иванович радостно отозвался:

– А мне, мальчик, ни тех, ни других не надобно. Мне бы справочку достать…

– Ишь ты… – удивился, но не очень сильно, молодой ковбой. – Разговаривает… – и уточнил (человек он был, как видно, деловой): – Какую справку достать? Где?

– Да здесь, – обрадовался Гвоздиков, – в справочной! Мне адрес НИИЗЯ нужно, а сам спросить не могу.

– Почему? – удивился ковбой.

– До окошка не достаю, – хитро прищурив глазки, ответил Гвоздиков.

Его ответ удовлетворил мальчишку, и ковбой пообещал помочь малорослому коту: сам-то он уже доставал до окошка!

– У тебя есть мелочь? – поинтересовался Гвоздиков. – За справку заплатить нужно, а я свои деньги дома оставил, ты уж извини…

– Ладно, сочтемся, – улыбнулся ковбой и его рука отправилась в карман брюк на поиски нужных капиталов.

Через пять минут – пять долгих томительных минут – он вернулся с узеньким листочком квитанции.

– Вот, пожалуйста, улица Пересвета и Осляби, дом шесть. Ехать на метро до станции «Маяковская». А там на троллейбусе № 536 до Куликовского переулка.

– Спасибо, – поблагодарил Гвоздиков. – Был рад познакомиться.

– Я тоже, – признался ковбой. И поинтересовался: – Жетонов на метро и троллейбус не нужно? У меня еще деньги остались.

– Благодарю вас, юноша, – дернул в поклоне головой Иван Иванович, – но я уж как-нибудь «зайцем»…

– Вам можно и котом, – дал дельный совет отзывчивый москвич.

– Можно и котом, – согласился Гвоздиков и, еще раз поблагодарив доброго мальчика, скрылся под сводами входа в метро.

Глава шестая, в которой Костя знакомится с Дрозофилловым

Костя был смелым мальчиком, но и у него дрогнуло сердце, когда он подошел к массивным дубовым дверям с огромными бронзовыми ручками и двумя – по одной на каждой из дверей – солидными вывесками.

На левой вывеске золотыми буквами на красном фоне было написано:

На правой вывеске такими же золотыми буквами, но уже на синем фоне, красовалась другая надпись:

Поборов минутную робость, Костя открыл дверь и вошел в здание.

– Тебе кого, мальчик? – тут же спросила его соскучившаяся по живой душе пожилая вахтерша.

Костя еще сам не знал толком, кого именно ему нужно.

– Мне бы профессора или академика, которые в колдовстве разбираются…

– Нечистолога? – уточнила вахтерша. И не дождавшись от Кости ответа, охотно пояснила: – Так это тебе, дружок, в филиал нужно. На второй этаж. Только академиков там нету, а профессоров всего два: Дрозофиллов и Анчуткян.

– А мне к кому лучше? – робко спросил Костя. – Я ведь ни того, ни другого профессора не знаю.

Вахтерша наморщила лоб и на минуту задумалась.

– Анчуткян, так тот больше по мокроте всякой работает: по водяным, русалкам, морским чертям…

– А по обычным кто? – перебил вахтершу Костя. – Мне бы специалиста по заклятьям…

– Так тебе тогда к Дрозофиллову надо! – радостно откликнулась добрая женщина. – Он у нас главный лешевед и ягист. Анчуткян – тот кикиморист, а Дрозофиллов в чертологии ну, никому не уступит!

– Так мне к нему? К Дрозофиллову? А как его зовут?

– Еремей Птоломеич. Он на втором этаже в лаборатории «Живой и мертвой воды» сидит. Как наверх подымешься, так по правую руку второй кабинет его будет.

– Спасибо вам огромное, – поблагодарил Костя отзывчивую женщину и быстрым шагом направился к лестнице.

– Да смотри в первую комнату не войди! – крикнула ему вслед вахтерша. – Там у нас чудище трехглавое сохраняется, ух и злющее!.. Правда, спит оно сейчас, как словили, так и спит, будто на воле не выспалось. Но ты, все-таки, не входи, постерегись!

– Не войду! – пообещал Костя, уже миновав первый лестничный пролет.

На втором этаже Косте в нос ударили резкие запахи: пахло серой, подпаленной шерстью и, почему-то, болотом. С непривычки Костю слегка передернуло, и он немного замедлил шаг. Глухое уханье, сопровождаемое странным подхохатываньем, прокатилось по коридору второго этажа и рассыпалось на лестнице. Перед входом в коридор Костя увидел небольшое объявление, написанное красным фломастером на клочке ватмана:

«Съезд водянологов и кикимористов переносится с 5 июня на 21 июня в связи с недомоганием Хухрика Болотного.

Зав. лаб. гидронечисти Л.Т. Анчуткян»

Прочитав объявление, Костя повернул направо. За дверями первого кабинета стояла мертвая тишина. «Спит, наверное, – подумал Костя о трехглавом чудище. – А может быть, его и нет». Но в первую комнату он все-таки заглядывать не стал: к чему сейчас лишние неприятности? (Хотя, если с умом посмотреть на вещи, то будь там трехглавое чудище и загляни к нему Альтер Эго на одну-две минутки, – проблема существования двух Брыклиных была бы решена в момент.) Но Костя, поборов в себе здоровое любопытство, благополучно миновал первый кабинет и тихонько постучался во второй.

– Кто там? – отозвался сердитый мужской голос. – Я занят!

Костя в нерешительности замер на месте.

– В чем же дело? – еще сердитее произнес мужской голос за дверью. – Почему не входите?!

Костя пожал плечами, вытер рукою пот со лба и вошел в лабораторию.

– Здравствуйте, – поздоровался он, еще не видя хозяина лаборатории. – Мне профессора Дрозофиллова… Птоломея Еремеича…

– Еремея Птоломеича, – поправил Костю уже знакомый голос сердитого мужчины. – Это я. Выкладывайте, что вам нужно.

Костя удивленно пошарил глазами по комнате, но никого, не увидел.

– А вы где? – спросил он, обращаясь к огромной колбе с буро-малиновой жидкостью.

– Здесь, где же мне еще быть! – уже мягче ответил загадочный хозяин лаборатории.

И тут из сушильного шкафа показалась лохматая голова профессора Дрозофиллова.

– Я думал – рванет, а она, – он кивнул на колбу, – не рванула. Не те яблочки наливные пошли: с гадостью всякой, с нитратами да прочей мерзостью. Вот и попробуй из них живой воды добыть! – в заключение своей тирады горестно вымолвил Еремей Птоломеич и выпрыгнул из шкафа на пол.

– Познакомимся получше, юноша, – сказал он через минуту, усаживаясь за стол и предлагая жестом сделать то же самое Косте. – Меня зовут Дрозофиллов Еремей Птоломеич. А вас?

– А меня пока зовут Костей… – честно признался Альтер Эго. – А некоторые – Петей. А вообще-то я – человек без имени. Так: Альтер Эго какой-то…

– Альтер Эго? – переспросил с любопытством профессор Дрозофиллов, и в его глазах вспыхнули азартные огоньки ученого-первооткрывателя новых тайн науки. – Интересно, интересно…

– Нас раздвоили, а обратно не сдваивают, – начал торопливо объяснять суть своего дела Брыклин-два. – Петька очень от этого переживает, измаялся просто весь, да и мне не сладко… А она говорит: «Не могу вас обратно соединить – меня дедушка чародейной силы лишил».

– Как лишил? – вырвалось у профессора.

– По телефону, – ответил Костя. – Бухнул сгоряча заклятье и трубку повесил. А нам теперь расхлебывать…

Костя вспомнил о Гвоздикове и невольно всхлипнул:

– А Иван Иванович… Тому каково… в кошачьей шкуре жизнь доживать…

– Погоди-погоди, – перебил его несвязную речь Дрозофиллов. – Давай-ка толком рассказывай. Кто тебя раздвоил?

– Не меня, а Брыклина. Уморушка.

– Кто такая? Почему не знаю?

Костя пожал плечами:

– Ее мало кто знает. Иван Иванович только да Маришка Королева. Да мы теперь с Петей Брыклиным.

– А Иван Иванович кто?

– Учитель наш бывший, теперь на пенсии.

– А почему он в кошачьей шкуре?

– Уморушка все! Хочет как лучше сделать, а получается одна ерунда. Тут еще Калина Калиныч не вовремя позвонил… – Костя печально махнул рукой и подытожил: – Вся надежда на вашу помощь. Вы не поможете – придется к лешим в Муромскую Чащу ехать, другого нам, как видно, ничего не остается…

– В Муромскую Чащу? – переспросил Еремей Птоломеич. – Так, значит, сказки про нее совсем не сказки? Еще водятся там нечистики?

– Кто? – удивился Костя. – Нечистики?

– Ну да, – повторил Дрозофиллов, – лешие и колдуны, лихоманки и кикиморы, ну и «протчая, протчая, протчая…»

– Водятся, – подтвердил Костя. – Может, не все, но водятся. Лешие, например: Калина Калиныч, Шустрик, Уморушка…

– Значит, вас лесовичка раздвоила?

– Ну да, Уморушка… Первый класс еле успела закончить, а уж колдует вовсю. Дед ее и наказал…

– По телефону? – снова уточнил Дрозофиллов.

– По телефону.

– Впервые такое слышу. Если факт подтвердится, он станет новой страницей в лешеведении. «Роль телефонизации в передаче заклинаний на расстоянии», «НТР и чародейство: пути и перепутья» – да тут целый кладезь тем!.. – Еремей Птоломеич встал из-за стола и в радостном возбуждении забегал по лаборатории. – «Отделение второго „я“ от субъекта и его последующая материализация» – открытие, не меньше!..

– А нельзя ли это открытие обратно прикрыть? – перебил размечтавшегося профессора Костя. – Петя Брыклин извелся весь… Шутка сказать: человек половину себя потерял.

– По собственной воле или насильно? – быстро спросил Дрозофиллов.

– По собственной. Надоел я ему, жить, наверное, как хочется, мешал.

– Так… – Профессор снова забегал по лаборатории. – Так… Значит, субъект был заранее подготовлен к раздвоению… А вы, молодой человек? Вы были готовы к отделению от объекта П.Б.?

– От чего? – не понял Костя.

– Назовем Петю Брыклина «объектом П.Б.», а Вас «объектом А.Э.». Так легче для формулировки теории. Если таковая у нас получится. Так вы, юноша, были готовы к отделению?

– Объект П.Б. мне тоже здорово надоел. То врет…

– Говорит неправду, – поправил Дрозофиллов.

– То дурака валяет…

– Занимается пустяками, – снова внес поправку Еремей Птоломеич.

– А то на подарки клюнул, переметнуться решил.

Профессор не успел перевести последние слова Кости на понятный ему, Дрозофиллову, язык, и Костя благополучно закончил:

– Вот и допрыгался О.П.Б.: лишился О.А.Э.

Еремей Птоломеич улыбнулся:

– Прекрасная формулировка! П.Б. = (П.Б. – А.Э.), а А.Э. = (А.Э. – П.Б.)

Костя махнул рукой:

– Не до формулировок нам! Как с Петей быть? Ведь измаялся человек!

Профессор посмотрел на вновь пригорюнившегося мальчика, подумал немного и сказал:

– Вот что, юноша, идемте ко мне домой чай пить. Там, возможно, что-нибудь и придумаем. Заодно Левона Тиграновича прихватим. Может быть, он нам хороший совет даст.

– А кто это – Левон Тигранович?

– Профессор. Голова! Лучший гидронечистолог России!

Еремей Птоломеич снял белый халат и шапочку, повесил их в шкаф, причесал свои космы и, взяв Костю за руку, повел из лаборатории к своему другу и коллеге Анчуткяну.

А мы, дорогой читатель, на время оставим их и перенесемся к другим героям нашего правдивого повествования.

Глава седьмая, в которой Уморушка хлопает ушами

Уморушка и Маришка приехали в Москву на два часа раньше Гвоздикова. Быстро и без хлопот узнали, где находится НИИЗЯ, съели вместо завтрака по две порции мороженого, прошли в метро – без всяких приключений! – и, спустившись по эскалатору вниз, стали дожидаться электричку до станции «Маяковская».

И тут с Уморушкой произошло небольшое ЧП. Увидев электронные часы с ярким светящимся циферблатом, она открыла от удивления рот и стала смотреть на них, как на какое-то волшебное чудо. Подошла нужная электричка, все пассажиры вместе с Маришкой вошли в вагоны, а Уморушка продолжала стоять с открытым ртом перед необыкновенными часами.

– Осторожно, двери закрываются! – объявили в динамиках вагона. – Следующая станция – «Новокузнецкая»!

– Умора!!! Ко мне!!! – крикнула Маришка.

Но было уже поздно: двери захлопнулись, и состав, набирая скорость, покатил в страшную пещеру.

– А я-то!.. А меня-то!. – закричала, опомнившись, Уморушка.

Но только удаляющийся гул электрички был ей ответом.

Эх!.. Превратиться бы сейчас в птицу, в стрелу, в легкий, но быстрый ветерок! Помчаться бы следом за сгинувшей вереницей голубых вагонов, догнать бы их, влететь в распахнутую форточку того вагона, где мечется в волнении верная подруга Маришка!.. Но увы: нет у несчастной Уморы чародейной силы и летать ей пока не дано…

– Ты что, девочка, плачешь? – спросила Уморушку одна из подошедших на платформу пассажирок. – От мамы отстала?

– И ничего я не плачу… – ответила Уморушка, стирая ладошкой непрошенную слезинку. – Просто ветром из пещеры дует, вот она и капнула…

Пока Уморушка разговаривала с женщиной, пока мечтала о невозможных превращениях в птицу, Маришка успела сойти на следующей станции, пересесть на другую электричку и вернуться назад.

– Теперь-то я тебя не выпущу! – сказала она, хватая Уморушкину руку. – Буду все время за тебя держаться!

– Это мы еще посмотрим, кто крепче будет держаться… – буркнула Уморушка виновато. – Я, может, покрепче буду держаться…

Так они и вошли в вагон: держась друг за дружку и тихо препираясь. Снова в динамиках объявили, что двери закрываются, снова сказали, что следующая станция «Новокузнецкая», и электричка плавно двинулась с места, но уже вместе с Уморушкой и Маришкой.

Уморушка надеялась увидеть в пещере[7] много интересного, но ничего, кроме мелькающих изредка огней, в кромешной тьме не разглядела. Тогда она стала изучать вместе с Маришкой схему Московского метрополитена. Маришка быстро разобралась, что к чему в этой схеме, и гордо сообщила подруге:

– Мы по зеленой дороге едем. Если до конце ехать, до Речного вокзала доехать можно.

– А если не до конца? – спросила Уморушка.

– Тогда еще до чего-нибудь доедем. Кому куда нужно – тот туда и едет. Мы вот с тобой до станции «Маяковская».

– А я до «Моряковской», – вмешался в их разговор пятилетний карапуз, сидевший вместе со своей мамой прямо под схемой метро.

– Такой станции нет! – заявила Маришка. – Я весь маршрут выучила.

– А вот и есть! – продолжал спорить карапуз. – Там еще на площади каменный дядька стоит, который книжку написал про моря и про маяк.

– Так это, наверное, Маяковский? Конечно, Маяковский! – улыбнулась Маришка.

Однако мальчишка остался при своем мнении. Так они и вышли из метро: Маришка с Уморушкой на «Маяковской», а карапуз с молчаливой мамой на «Моряковской». Поднялись по экскалатору вверх и уже на улице расстались.

Глава восьмая, в которой Маришка и Уморушка встречают старого друга

До Куликовского переулка троллейбус № 536 катил добрых полчаса. За это время Уморушка и Маришка досыта успели насмотреться в окошко на Москву.

– Домов-то сколько! – ахнула Уморушка, зыркая своими шустрыми глазенками во все стороны. – А высоченные!.. А народу сколько! Как муравьев!

– А памятников-то, памятников!.. – вторила ей Маришка. – И на конях есть, и без коней!.. Этот вот – Пушкину поставили…

– Пушкину? – переспросила Уморушка и посмотрела на уплывающий из вида памятник. – Ну и зря!

– Почему? – удивилась Маришка.

– Из-за него все наши беды. Напридумывал про бесенят, а нам расхлебывать.

– Откуда Пушкин знал, что так получится? Знал бы – другую сказку сочинил. Да у него их много!

Так за разговорами докатили подружки до своей остановки.

– Переулок имени Куликовской битвы! – объявил в микрофон водитель троллейбуса. – Следующая остановка «Бульвар Ивана Калиты»!

– Слезаем, приехали, – скомандовала Маришка и первой выскользнула с задней площадки на тротуар.

– А теперь куда? – спросила Уморушка, пулей вылетев из тролейбуса вслед за подругой.

– На улицу имени Пересвета и Осляби, дом 6, в НИИЗЯ.

Они спросили у прохожих, где расположена нужная им улица, и вскоре уже стояли перед входом в НИИ.

– Вам кого? – спросила бдительная вахтерша возникших в вестибюле девочек.

– А мы сами не знаем, кого, – призналась Маришка. – Нам самого главного профессора по колдовству нужно.

– Тогда вам к Дрозофиллову, – объяснила отзывчивая вахтерша. – К нему теперь часто дети обращаются. Давеча вот один паренек приходил, ныне вы заявились.

– Слыхала?.. – шепнула Уморушка на ухо Маришке. – Наверное, Костя тут уже побывал.

– Торопиться нужно! – заволновалась Маришка. – Вдруг его просьбу исполнят, тогда что?

И она обратилась к словоохотливой вахтерше:

– Точно-точно, тетенька, нам к профессору Дрозофиллову! Где его кабинет, скажите, пожалуйста?

Вахтерша объяснила и так же, как Костю, предупредила посетительниц:

– Смотрите только в первую комнату не входите. Там чудище-юдище трехглавое сидит.

– Хорошо, не войдем, – пообещала Маришка.

А Уморушка почему-то промолчала и только сильно сжала подружке руку.

Поднявшись на второй этаж, Маришка поспешила в лабораторию Еремея Птоломеича, а Уморушка вдруг решила задержаться на лестнице.

– Ты иди, иди, – сказала она подруге, нагибаясь и поправляя сползший на левой ноге носок. – Я тебя догоню.

– Не вздумай в первую комнату заходить! – строго наказала Маришка. – Мы слово дали!

– Я слово дала? – удивилась Уморушка. – Что-то не помню.

– Я дала, за обеих!

– Наверное, здорово за язык тянули, если ты так расщедрилась… Ладно, не буду я туда входить, загляну только.

– И заглядывать нельзя.

– Можно. Заглядывать тетенька не запрещала.

– Ну, Уморушка, смотри! Опять в историю вляпаемся!

Уморушка обиженно шмыгнула носом, поправила носок на правой ноге и, не реагируя на упрек Маришки, подошла к двери первого кабинета.

– В щелочку посмотри – и дальше пойдем! – слегка уступила Маришка. Ей тоже было интересно посмотреть на таинственное чудо-юдо, хотя чувство долга и гнало ее к Дрозофиллову.

Уморушка послушно приложилась к замочной скважине сначала левым глазом, потом правым.

– В щелочку только табурет видно, а на нем ведро. А чудище в дырочку не влезает.

Сказав это, Уморушка взялась за ручку и потянула дверь на себя. Рассеянный Анчуткян, отвлеченный беседой с Костей и Еремеем Птоломеичем, забыл запереть дверь на ключ, и она открылась.

– Горынушка! – вскрикнула Уморушка через миг и ринулась, позабыв обо всех обещаниях, внутрь кабинета. Там, занимая добрую половину помещения, дремал прикованный за ногу к стене Змей Горыныч. Горыныч уснул, даже не притронувшись к пище.

– Как же он здесь очутился? – спросила Маришка подругу, хотя та и сама этого не знала. – Кто его на цепь посадил?

– Сейчас узнаем! Сейчас нам Горынушка пожалится! – заявила Уморушка, подходя к средней – главной – голове старого приятеля. – Горынушка-а!.. Вставай, миленька-ай! – прокричала она в левое ухо средней головы.

Горыныч слегка махнул хвостом, и со стены упали два плаката и кусок штукатурки.

– Проснись, любезна-ай!.. – прокричала Уморушка в правое ухо любителя сновидений.

Горыныч отмахнулся хвостом и от вторичного приглашения пробудиться. Со стены снова рухнула штукатурка, и еще три плаката свалились на пол.

– Во недотепа попался! – возмутилась Уморушка не на шутку. – Удрал из Муромской Чащи, маханул аж в саму Москву, стал чьей-то добычей и – спит себе! Посапывает во все шесть ноздрей! А ну, вставай, соня-засоня!

Но и на третий раз Змей Горыныч не пожелал подниматься, а только постучал по полу хвостом, осыпая со стен последнюю штукатурку.

– Придется хором кричать, – предложила Маришка. – Поодиночке нам его не добудиться.

– Давай хором, – согласилась Уморушка, – Давно я хором не кричала.

И подружки что было сил крикнули:

– Го-ры-ныч!! Вста-вай!.. Го-ры-ныч! Вста-вай!..

Правый глаз левой головы Змея Горыныча лениво приоткрылся и посмотрел на источник шума.

– Батюшки: никак Уморушка!

– И Маришка! – показала Уморушка на подругу. – Не признал, что ли, Змеюшка?

– Со сна не угадал сразу… – виновато вымолвил Змей Горыныч. – Теперь вижу.

Он снял с табурета ведро с едой, смахнул крылом крошки, подвинул еще один табурет и пригласил девочек присесть.

– Как вы сюда ко мне залетели? – спросил он после того, как подружки разместилась на табуретках. – Признаться, не ожидал…

– Мы-то поездом залетели, а вот ты, Змеюшка, почему здесь на цепи сидишь? – Уморушка посмотрела на цепь и вздохнула: – Я бы ее мигом в прах рассеяла, да чародейной силы пока лишена.

– Цепочку я и сам порву, когда время придет, – сказал Горыныч в ответ. – А за доброе слово – спасибо.

Маришке не терпелось узнать, каким образом Змей Горыныч оказался в Москве, да еще в НИИЗЯ, и она спросила:

– Горыныч, а Горыныч, а почему вы тут сидите? Уж не пожаловал ли снова Опилкин в Чащу с какими-нибудь лесорубами или охотниками?

– Да нет, – ответил Змей Горыныч, сладко потягиваясь и звеня цепью. – Опилкин к нам теперь и глаз больше не кажет. Пошло ему ученье впрок!

И тут Горыныч вдруг вздохнул:

– От своих друзей я сбежал! Сам!

– Сам?! – удивилась Уморушка. – Почему?

– От шума отвык, от общества, – признался трехглавый отшельник. – А тут понаехала молодежь пещеру расчищать!.. Шум, гам, вой, пенье… Лешие, водяные – вся Чаща съехалась! Ну и не выдержал: взмахнул крыльями и улетел куда глаза глядят. Сел я где-то на полянку, вздремнул денек-другой. Просыпаюсь – а я уже тут… Профессора ходят температуру пасти измеряют, анализ дыма проводят… Люди хорошие, не обижают. Вот и решил я пока здесь подремать, а как пещеру очистят, я тут же цепь пополам – и в Чащу!

– Не обижают, значит, профессора? – переспросила деловито Уморушка. – Что ж, это хорошо. А то мы их… – Она вспомнила, что колдовать ей пока нельзя и, потупившись, смолкла.

– Не обижают, не обижают, – подтвердил Змей Горыныч. – На цыпочках передо мной все ходят, тишину соблюдают. А дыму для науки мне не жалко, пусть для опытов сколько хотят берут.

– А вы, уважаемый Горыныч, с профессором Дрозофилловым знакомы? – спросила Маришка, вспомнив о том, зачем она с Уморушкой сюда пожаловала.

– С Еремеем Птоломеичем? А как же! Сосед мой, его кабинет рядышком. – И Змей Горыныч вильнул хвостом в сторону освободившейся от штукатурки и плакатов стены. – Только сейчас я его что-то не слышу, наверное, профессор домой ушел.

– Вот те раз! – взмахнула руками Уморушка. – Теперь нам его дом искать придется!

Но Змей Горыныч успокоил ее, объяснив, что Еремей Птоломеич живет не за тридесять земель, а в этом же здании, только в другом подъезде.

– Квартира, кажется, номер сорок пять. Со сна я точно не запомнил!

– Спасибо, Горынушка, найдем, – поблагодарила Уморушка старого приятеля и поднялась с табуретки. – У нас к нему дело важное, пора идти.

– До свидания, Змей Горыныч! – попрощалась Маришка, тоже вставая. – Может быть, и увидимся еще!

– Какие наши годы – конечно, увидимся! Приезжай ко мне на новоселье, – пригласил Горыныч Маришку.

– Приеду, – пообещала Маришка и, взяв Уморушку за руку, направилась с подругой на поиски Дрозофиллова.

А Змей Горыныч, радостный и счастливый от того, что повидал земляков, снова смежил очи и опрокинулся в сладостный сон. Здесь, посреди Москвы, ему было тихо и спокойно, не то, что в Муромской Чаще в родной пещере.

Глава девятая, в которой два профессора признаются в бессилии науки

Дрозофиллов был холостяк и жил в небольшой однокомнатной квартире в том же доме, где находился НИИЗЯ. Большого различия между его жилищем и его лабораторией не наблюдалось: стены комнаты были увешаны не картинами, а штриховыми изображениями змеев горынычей и драконов, оборотней и лихоманок, предметов ведовства и чародейства. На подоконнике стоял аквариум, на дне которого лежали какие-то катышки размером с грецкий орех, очень странные на вид. Еремей Птоломеич был убежден, что это яйца морского змея, страшного чудовища – погубителя многих кораблей. Из катышков вот уже третий год не вылуплялись ни один змееныш, но Дрозофиллов упорно менял воду в аквариуме и сыпал туда всякие питательные вещества.

– Ничего, – говорил он неверующим, – мы еще поглядим через годик-другой… Еще ахнете!

Левон Тигранович думал несколько иначе, но в споры не лез.

– Ученый сам должен понять свою ошибку, – считал он твердо. – Отрицательный результат, если он понят и проанализирован, тоже шаг вперед в науке.

Пока Еремей Птоломеич заваривал чай на кухне, Костя с интересом прочел несколько поздравительных адресов, висевших рядом с изображениями лешаков и домовых. На одном адресе было написано:

«Дорогой и горячо любимый Еремей Птоломеич!

Поздравляю тебя с твоим полувековым юбилеем и желаю прожить еще тысячу лет! Спасибо тебе за то, что ты сделал из меня настоящего человека!

Твой д. Федька»

– А почему он не написал «друг»? – спросил Костя Левона Тиграновича, примостившегося рядом в кресле. – Места, что ли, не хватило?

– Это «Д» не «друг» означает, – ответил Анчуткян, поворачивая голову в сторону поздравительного адреса. – Просто Федя из-за стеснительности своей так подписывается. А полностью будет «домовой».

– Домовой? – переспросил Костя. – И Еремей Птоломеич сделал из него человека?

– Как видишь, – кивнул Анчуткян на поздравительное послание неизвестного Косте Федора. – Хотя, я считаю, зря он так поступил. Хороших людей на земле много, а вот домовых сейчас… – он не договорил и горестно махнул рукой: – Такой экземпляр пропал!

– А мне вы поможете? – тихо спросил Костя, склоняясь поближе к Левону Тиграновичу. – Пусть Петя Брыклин снова настоящим человеком станет! Ведь Федору вы помогли?..

Анчуткян не успел ответить: в комнату вошел Еремей Птоломеич с подносом в руках. На подносе стояли чашки, сахарница и вазочка с конфетами.

– Прошу к столу! – пригласил хозяин гостей.

Чай был вкусный, с добавлением каких-то неизвестных Косте трав, от чашек даже на расстоянии чувствовался волшебный аромат.

– Никогда такого не пил! – признался Костя, на миг позабыв свои беды.

– Феденька рецепт прислал! – похвалился Дрозофиллов. – Рецепт и травки. Могу поделиться, юноша.

– Спасибо, поблагодарил Костя, но вспомнив при упоминании Феденьки зачем он приехал, спросил: – Так как же, Еремей Птоломеич… насчет Пети-то…

– А ты как думаешь, Тиграныч? – переадресовал Дрозофиллов Костин вопрос своему коллеге. – Может наука помочь юношам или нет?

– На данном этапе? – уточнил Анчуткян.

– Да, на данном этапе.

– На данном этапе – нет, – признался Левон Тигранович. – Они будут, – тут он кивнул на Костю, – раздваиваться, а нам их обратно сдваивать! Нет уж, дудки!

– Я-то не против… Мне и отдельно неплохо живется… Но Петька!.. Он-то как?!

– А никак, – отрезал сурово Дрозофиллов. – Пусть теперь один поживет, без Альтера Эго.

– Не получается у него, опять кто-то мучает! – Костя отставил чашку в сторону и положил конфету на развернутый фантик. – Так и грызет Петьку, так поедом и ест!

– По ночам? – спросил Анчуткян.

– И по ночам, и по утрам, и днем! – Костя подумал и вспомнил: – И по вечерам тоже грызет. Такой вредина попался – хуже меня.

Дрозофиллов посмотрел на Костю и улыбнулся:

– Да ты вроде бы милый юноша. Добрый.

– Мужчина настоящий, – подтвердил Анчуткян. – Ради глупого мальчишки жизни своей не жалеешь, пожертвовать собою ради него готов. Молодец!

– А вы на моем месте не так бы поступили? – спросил Костя, обращаясь сразу к обоим профессорам. – Если бы вы отделились, а тот, ну первый который, мучаться бы стал?

– Во-первых, это еще разобраться нужно, кто из вас первый, а кто второй, – заметил Еремей Птоломеич. – Может быть, ты главнее. А во-вторых, нам такая идея в головы, – он посмотрел на Анчуткяна, и тот, с полуслова поняв мысль своего друга, согласно кивнул головой, – ни за что бы не взбрела. Отделять от себя второе «я»! Лишать себя индивидуальности, голоса совести – какой-то бред!..

– Да он сгоряча… – хмуро буркнул Костя. – Уморушка рядом стояла, ну и…

– Так ты говоришь, что все натворила Уморушка? – снова уточнил Дрозофиллов. – Юная лесовичка из Муромской Чащи?

– Она… – вздохнул Костя. – Торопыга ужасная! Сначала наколдует, а потом думать начинает.

– Дитя своего времени, что поделать, – изрек впавший в глубокую задумчивость Левон Тигранович.

– Какое «дитя»!.. – возмутился Костя. – Первый класс уже кончила, пора бы посерьезнее стать!

Анчуткян тяжело вздохнул и махнул рукой.

– Реки она не поворачивает? Каналы не роет?

– Да вроде бы нет… – растерялся Костя.

– Вот видишь! – улыбнулся Дрозофиллов. – А ты говоришь: «Уморушка – большая!..» Не доросла она еще до настоящих подвигов.

– Калина Калиныч, дед ее, старый уже лешак, а тоже реки не поворачивает, – обиделся за леших Костя. – Деревья сажает, русло рек чистит, а уж река сама течет, куда ей хочется.

– Если реки будут делать, что им захочется, то какой работой займутся сотрудники «РОСГИДРОВСПЯТИ»? – спросил Анчуткян. – Призыв наших дней: «Волгу – на арыки!» станет ненужным. Итак, существует альтернативное предложение: сделать из Волги море.

– Этим занимается «ВОЛГОМОР», – уточнил Дрозофиллов. – А «ВОЛГОМОР» своего добьется.

– Он уже добился! – с горечью воскликнул Анчуткян. – Несмотря на все мои предупреждения! И что мы имеем на сегодня? – он стал загибать пальцы: – Русалки повывелись, водяные целыми семьями высохли от горя, кикиморы, если и встречаются, то разве что в низовьях… И все почему?

– Почему? – спросил Костя.

– Потому что на «ВОЛГОМОР» нет управы в стране! В старину от чуда-юда житья водяным не было, а сейчас от «ВОЛГОМОРа».

– Может быть, Калина Калиныч вмешается? – предположил Костя, не на шутку встревоженный судьбой великой реки. – Он страсть какой лютый, если природу обижают!

– Каждый раз Калиныча не позовешь… – печально промолвил Еремей Птоломеич. – Придется людям самим выкручиваться.

– Если они свои вторые «я» отделять начнут – им ни за что не выкрутиться! – с горячностью, свойственной южанам, произнес Левон Тигранович. – Альтер Эго, может быть, и пойдет природу спасать, а вот Петя Брыклин…

Анчуткян не договорил и только криво усмехнулся.

– Брыклин тоже пойдет… – обиделся за Петю Костя. – В нем новый «альтер эго» завелся, он Петьку загрызет, если тот откажется.

– Что ж, хорошо, если так, – сказал Дрозофиллов, наливая гостям еще чаю. – Значит, вопрос о вашем «воссоединении» отпадает сам собой.

– Почему? – удивился Костя.

– У человека должно быть одно второе «я», а не несколько, – объяснил Еремей Птоломеич. – Брыклин снова его имеет – это, конечно, чудо, но наукой вполне объяснимое.

– А мне что делать? – спросил Костя.

– А ничего, – ответил за друга Анчуткян. – Живи, радуйся жизни, получай образование и культуру.

– Образование тебе дадут в школе, а культуру придется добывать самому, – добавил Дрозофиллов.

– Я добуду! – пообещал Костя. – И учиться я стану хорошо, вот увидите!

В этот момент у входной двери раздался протяжный звонок.

– Еще гости пришли, – сказал, улыбаясь, Дрозофиллов и пошел открывать дверь.

Каково же было его удивление, когда он увидел на лестничной клетке кота, вцепившегося одной лапой в электрический провод, а другой готового во второй раз нажать на кнопку звонка!

– Пардон… – сказал кот виновато и, отцепившись от провода, шмякнулся на пол. – Извините, что потревожил…

Услышав знакомый голос, Костя выбежал в коридор.

– Иван Иванович!

– Костенька!! Мальчик мой родной!! Нашелся!

И говорящий кот тигриным прыжком сиганул на грудь Альтера Эго.

Это был, конечно, Гвоздиков.

Глава десятая, в которой дедушки собираются в путь

А теперь, дорогой читатель, давай на время оставим Москву, оставим Змея Горыныча и его друзей, которые, как ты уже, наверное, догадался, благополучно встретились в квартире у Дрозофиллова, и перенесемся в Апалиху, в домик Маришкиных деда и бабушки.

В тот вечер, когда скорые пассажирские поезда мчали наших героев в столицу, старый лешак Калина Калиныч, не выдержав разлуки с внучкой, заявился в Апалиху к Петру Васильевичу и стал слезно просить его поехать в город «за компанию».

– Да я и сам собирался, Калиныч, хоть у хозяйки спроси, – кивнул Маришкин дедушка в сторону своей супруги. – Еще денька два – и поехал бы. Мы тут с Дружком извелись: как она, как они… Петух Саша и тот не кукарекает… Нет, ехать надо!

– Ему в город съездить, как мне чихнуть: ничего не стоит, – подтвердила бабушка. И добавила: – Путешественник он у меня, Миклуха-Маклай.

Петр Васильевич хотел было поспорить с женой и отказаться от почетного звания, но Калина Калиныч не дал ему произнести и слова.

– Поехали нынче, а? Душа за девчонку болит. Я ее сгоряча колдовской силы лишил, она теперь и постоять за себя не сможет.

– Это что ж: прямо сейчас ехать? – удивилась бабушка. – Не спамши, не емши?

– В вагоне поспим, дело привычное, – успокоил ее Калина Калиныч. – В вагоне прохладно, плесенью пахнет… – Он спохватился, покраснел и прибавил: – А еды у меня много, не волнуйтесь.

– Что-то не видать… – усомнилась бабушка.

– Пожалуйста! – Калина Калиныч прошептал что-то беззвучно, и на столе появились разные кушанья: пироги, оладьи, грибы в горшочках со сметаной, орешки в туесочке, ягоды…

– С голоду не погибнем, – гордо произнес Калина Калиныч, – не таковский мы народ!

– Что верно, то верно… – прошептала бабушка и присела на табуретку: у нее почему-то враз ослабели ноги.

– Угощайтесь, – жестом хлебосольного хозяина пригласил старый лешак Петра Васильевича и его жену к заставленному разнообразной снедью столу. – Отведаем даров леса – и в путь!

– Благодарствуем, Калинушка. И ты с нами садись, – попросила нежданного гостя Маришкина бабушка.

Петр Васильевич первым отважился попробовать угощенья лешака. Взяв вилку, он стал охотиться за маринованным опенком и через одну-две минуты азартной погони ловко всадил свой гарпун в желанную добычу.

– Шустрый, шельмец! – улыбнулся Петр Васильевич, разглядывая замаринованного спринтера. – Еле догнал бесенка!

– Гриб как гриб, – обиделся почему-то Калина Калиныч. – А у тебя, Васильич, рука уже не та.

На этот раз черед обижаться пришел Петру Васильевичу.

– У меня рука не та? – возмутился он не на шутку. – Да я своих апалихинских в одну секунду по три штуки на вилку нанизываю! А ваши муромские с нечистой силой грибочки! На них не с вилкой ходить, а с сетями надобно!

Еле успокоила Маришкина бабушка поссорившихся дедушек.

– Эх, вы! – пристыдила она их обоих. – Внучки в городе, может, правда в беду попали, а они тут из-за грибов войну затеяли! Ты, Петь, с лешим за одним столом сидишь, а опенка в нечистой силе упрекаешь. Стыдись, Петь, аль не совестно?

– И я хорош, – покаялся бабушке Калина Калиныч. – Наши грибочки и впрямь, наверное, от ваших отличаются. В одном лесу с Уморушкой росли, вот и стали озорниками, – он вспомнил о внучке, и вновь глаза его заволокли грусть и печаль: – Росла в лесу… а теперь – в городе… Без силы чудодейственной, без любимого дедушки… Ехать надо, ехать!

– Раз такое дело – едем, – согласился Петр Васильевич. – Старость нужно уважать, – и, кивнув на старого лешака, сказал жене строго: – Калина Калиныч постарше нас будет, так что не спорь больше.

– А я и не спорю, это ты шумишь, – сказала бабушка. – А по мне что ж: езжайте… Я ведь за Маришку тоже, ой как волнуюсь. Езжайте, Бог с вами!

Калина Калиныч сердито крякнул, но промолчал.

И дедушки поехали.

Петр Васильевич знал, что Маришка находится на попечении у его друга детства и юности. Поэтому, приехав в Светлогорск, он и Калина Калиныч сразу же отправились на квартиру Гвоздикова.

– Вот придем сейчас на Большую Собачью улицу, – радовался Петр Васильевич, широко шагая по потресковшемуся тротуару, – отыщем одиннадцатый дом, подымемся в двадцать третью квартиру, а там…

– Уморушка! – подхватил Калина Калиныч.

– Маришка! – добавил Петр Васильевич.

– Гвоздиков! – закончил список Калина Калиныч.

– Тут же они, конечно, чай поставят греть, варенье какое-никакое из шкапа вынут… – мечтал Петр Васильевич, перепрыгивая через росточки тополей, пробившихся сквозь асфальт.

– Да и мы не с пустыми руками заявимся, – поддержал его мысль Калина Калиныч. – Видал, сколько гостинцев у нас? Ну-ка, помогай тащить!

И он передал Петру Васильевичу одну из тех двух корзинок, что внезапно оказались в его руках.

Так с мечтами и надеждами пришагали дедушки на Большую Собачью улицу, разыскали одиннадцатый дом, поднялись на нужный этаж и… вскоре убедились, что в двадцать третьей квартире никого нет.

– Может быть, погулять пошли? – высказал предположение Петр Васильевич.

– Может быть, может быть… – рассеянно повторил Калина Калиныч и, напрягая что было силы свой чудодейственный слух, прислушался.

Где-то далеко-далеко он услышал биение трех дорогих ему сердец: Уморушки, Маришки и Ивана Ивановича.

– Живы… – сказал он Петру Васильевичу. – Только уж очень далеко они гулять забрались. Еле услышал бедолаг…

Дедушки вышли на улицу и стали советоваться, как быть дальше.

– Перенести их сюда – дело рискованное: уж очень расстояние большое, да и проводов нынче всяких кругом – уйма. Самим перенестись – тоже не лучшая придумка. В нашем возрасте летать – только людей смешить…

Калина Калиныч присел на лавочку возле подъезда и стал сосредоточенно думать. Чтобы не мешать ему, Петр Васильевич тихо примостился рядом, поставив корзинку с гостинцами себе на колени. Но вскоре их сосредоточенное молчание нарушил неизвестный мальчишка лет десяти-одиннадцати. Влетев сначала в подъезд, он через минуту вылетел обратно на улицу и, увидев двух старичков, греющихся на солнышке, обратился к ним сразу с двумя вопросами:

– Извините, вы тут случайно двух девочек и одного мальчишку не видели? А кота полосатого?

Петр Васильевич развел руками: нет, не видели! А Калина Калиныч вдруг заинтересовался:

– Каких это ты девчонок ищешь, вьюноша? Уж не Маришку ли с Уморушкой?

– Их! – обрадовался Петя Брыклин (Это был, конечно, он.) – А еще Костьку и Иван Иваныча.

– Про Гвоздикова ты не спрашивал, – внес поправку Калина Калиныч. – Ты о коте полосатом интересовался.

– А… Да… – замялся Брыклин и покраснел, как рак.

Почуяв неладное, старый лешак строго спросил:

– А ну-ка, мил-друг, выкладывай, в чем дело? Не стесняйся – тут все свои.

– Я – дедушка Маришки, – представился Петр Васильевич.

– А я – Уморушки, – представился Калина Калиныч. – Говори, не бойся.

– А я и не боюсь, мне уже теперь все равно… – И Петя рассказал дедушкам все, что он знал.

– Я думал, они уже вернулись из Москвы, а их еще нет… – добавил он, окончив свой рассказ.

– И может быть, не будет! – с горечью воскликнул Калина Калиныч и резко поднялся со скамейки. – Едем, Петр Васильевич! Едем в Москву!

И дедушки помчались на вокзал, забыв у подъезда свои корзины с гостинцами.

– Я с вами! – крикнул им вслед Петя Брыклин. – Я только предупрежу бабушку! Я мигом!

И он побежал говорить бабушке о необходимости отправиться срочно в туристический поход. Потом, примчавшись на вокзал, он отыскал в толпе пассажиров Петра Васильевича и Калину Калиныча, уже успевших купить билеты, и сказал им:

– Спасите Костьку! Это я во всем виноват, мне и страдать! А он… пусть он живет, пожалуйста!

– Потом в этой каше разберемся: кто виноват, а кто нет, – сухо отозвался Калина Калиныч. – А пока веди нас лучше к нашему вагону.

Отправление через час, – сказал Петр Васильевич. – Но давайте все-таки пройдем на платформу.

Петя послушно повел стариков к тому перрону, где обычно останавливались московские поезда.

– Сейчас из Москвы прибудет, а потом на Москву подадут, – объяснил он Калине Калинычу и Петру Васильевичу. – Московские, как часы ходят, без опоздания!

И точно: через десять минут прибыл состав из столицы. Толпы встречающих перемешались с толпой приехавших. Старый леший, его приятель и Петя Брыклин оказались в самом центре людского водоворота.

– Да чтоб я Муромскую Чащу еще когда покинул!.. Да чтоб я в город на жительство перебрался!.. Да разрази меня гром!.. – ругался Калина Калиныч, вертясь, как щепка, в воронке этого водоворота.

И вдруг на сотом витке он увидел Уморушку. А рядом с ней Маришку. А еще темноволосого мальчика в голубой рубашке и большого серого кота, шарахающегося от тележек носильщиков, сотен человеческих ног и десятков увесистых чемоданов.

– Вернулись! Они вернулись! – прокричал громовым голосом Калина Калиныч и, взмыв вверх, единым прыжком оказался рядом с любимой внучкой, которую тут же не замедлил заключить в горячие объятия.

Эпилог

Вот и подошла к концу наша история… Догадливый читатель уже, наверное, понял, что в ней все закончилось хорошо (а как же иначе, если она так похожа на сказку?). Первым делом, конечно же, Калина Калиныч расколдовал старого учителя: для этого он отвел Ивана Ивановича в сторонку – подальше отчужих любопытных глаз – и прошептал: «Анды-шаланды-баланды…»

– Благодарю, – сказал Гвоздиков, принимая прежний вид. – Я никогда не забуду оказанной вами любезности, дорогой Калина Калиныч!

– Охотно верю… – смущаясь, ответил старый лешак.

Потом, вернувшись на прежнее место, они вместе со всеми стали думать: что же теперь делать с Петей Брыклиным и Альтером Эго.

– Соединять их в одного человека – решительно отказываюсь! – заявил Калина Калиныч сразу. – Убивцем не был и не буду. Да и Петюшу никто не неволил – сам от второго «я» отказался.

– А я и не прошу его возвращать, – сказал Брыклин обиженно. – Мне и второго Альтера Эго достаточно. Где Костьке жить теперь – вот вопрос!

– Мы с Уморушкой можем его с собой взять. В Муромской Чаще место ему найдется. – Калина Калиныч помолчал и добавил: – Он ведь тоже, если подумать, вроде нечистой силы.

– Человек я! – не согласился с ним Альтер Эго. – Самый обыкновенный человек! Я полярником стать хочу!

– Придется мне его к себе брать, – вмешался в разговор Иван Иванович. – Годы мои, конечно, не те, но еще одного мальчишку, глядишь, на ноги и поставлю. Пойдешь ко мне во внуки, Константин? – обратился Гвоздиков к Альтеру Эго.

– Пойду, – согласился тот.

Но Брыклин вдруг заупрямился.

– Вот еще! Что мне Костька – чужой? И бабушке моей не чужой – она в нем души не чает!

– Но он же не Костя, – напомнила ему Маришка. – Настоящий Травкин в Костроме живет, и Виолетта Потаповна скоро об этом узнает.

– Пусть узнает, а Костьку не отдам… – хмуро проговорил Брыклин. – Раз отделился – что поделать: пусть отделенным живет, вроде брата.

– Родители твои скоро вернутся? – спросил Петю Иван Иванович. – Без них мы этот вопрос не решим.

– Через две недели, – Брыклин поднял голову и посмотрел на старого учителя. – Вот вы, Иван Иванович… Хотели же его во внуки взять? А моя бабушка, думаете, откажется? Ни за что не откажется!

– Она его враз увнучит, можете не сомневаться! – вмешалась Уморушка.

– Ну-ну… – Калина Калиныч все еще колебался принять окончательное решение. – А то махнули бы втроем в Муромскую Чащу… Я из тебя такого лешего сделал бы – заглядение!

Но Альтер Эго, хотя и был тронут до глубины души заботой старого лешака, от блестящего будущего все-таки отказался.

– Спасибо, Калина Калиныч, – сказал он доброму старику, – но я, пожалуй, стану учиться на полярника. Что поделать: мечта детства!

– Я тоже буду учиться на полярника, – заявил Петя Брыклин решительно. – Я уже два дня в бассейн хожу и холодной водой обливаюсь! А зимой снегом обтираться начну – я твердо так решил!

– Не хочешь отставать от братца! – улыбнулся Иван Иванович. – Что ж, молодец!

И всей оравой они отправились на улицу Гоголя просить Виолетту Потаповну увнучить Альтера Эго.

А мы, дорогой читатель, расстанемся с ними прямо здесь, на вокзале. В конце концов, если хорошенько подумать, не такое уж это плохое место для окончания сказки. Ведь именно здесь не только разлучаются, но и встречаются люди, а некоторые из них даже отправляются отсюда в новые путешествия за новыми приключениями. Так будь же счастлив, вокзал! И до скорой встречи!