Караванные города

1. Кипр и Родос

Нет резкой грани между Западом и Востоком, ни географической, ни культурной, ни исторической. Как ни резко различие между, скажем, Аравией или Персией нынешнего времени и современными Францией, Англией или Северной Америкой, для того, кто едет медленно с Востока на Запад, контраст сглаживается. Культура восточная постепенно переходит в западную. После арабов — сирийцы, после сирийцев — левантинцы городов Ближнего Востока, после них — греки, там — итальянцы. Восточный элемент все убывает, но не исчезает сразу.

Так же было, и в еще большей мере, и в древности: как в каждый данный период, так и в общем ходе исторического развития. Пока еще противники «восточного миража», опираясь на более чем сомнительный Глозель, не доказали нам, что Западная Европа сама научилась ходить и сама все выдумала, что не было у нее никаких учителей, а что сама она сразу начала и читать, и писать и стала этому учить других, мы все еще думаем, что Восток многому выучил Запад и что в основе, в эмбрионе, западная культура пришла с Востока по тем большим путям, которые издавна связывали Восток и Запад, по тем мостам, которые природа и история проложили из Египта и Сирии к Греции, Италии, не говоря уже о той неразрывной связи, которая искони объединяла иранский Восток и фракийский Запад через юг России и Балканский полуостров.

Через хеттскую Малую Азию от Тигра и Евфрата шла одна дорога — прямо к западным гаваням Анатолии и оттуда — через острова в Грецию. По этой дороге, чем далее на Запад, тем более дезориентализировался уклад мира и культуры. Хетты — еще почти чистый Восток, хотя и Восток индоевропейский. Но их преемники — фригийцы, лидийцы и ликийцы уже дают почувствовать в своей своеобразной культуре другой, западный уклад жизни. Другой, большой и не менее важный, путь шел от палестинских, финикийских и сирийских городов, с одной стороны, от северного побережья Египта — с другой, через Кипр и Родос в ту же Грецию и далее на северо-запад в Италию. Как большой окаменевший корабль залег тут на границе двух миров и таинственный Крит с его своеобразной цивилизацией, такой восточной и такой западной одновременно. Эта могучая эгейская или минойская цивилизация не только помогла Западу выбраться из первобытных пеленок, она первая, задолго до Александра Великого, перебросила на Восток элементы иной, западной культуры. Ей мы обязаны в значительной мере тем, что не восточно в жизни и культуре Египта и палестинских (филистинских), финикийских и сирийских городов-государств: тем, что позволило этим городам сделаться учителями Греции и Италии.

Первого пути я никогда целиком не сделал: знаю его два конца — юго-восточный и северо-западный. Этот путь — Эльдорадо для археологов. Его телли, руины его караванных городов, городов-святилищ, городов-ярмарок многое откроют нам такого, что и не снилось историку прошлого века. Одна только руина Богаскея с его хеттскими архивами уже начала приподнимать завесы над тем временем, когда впервые сложились неразрывные связи между Анатолией и ее своеобразной культурой и героической Грецией. А что дадут нам сотни других руин хеттской, фригийской, лидийской и ликийской Анатолии, особенно руины столицы Мидаса-Фригийца и все еще загадочных преемников хеттов в Ликии? Некоторое предвкушение будущих открытий дают раскопки хеттских мелких городов в северной Сирии, Сендкирли, Каркемиша, Арслан-Таша, Мишрифа, Телль-Халафа и др.

Но не об этом пути я хочу говорить теперь, а о другом, через Кипр и Родос, который я проделал в этом году. На Кипре я пробыл недолго. Успел повидать только большой и интересный музей современной столицы Кипра да проехаться на автомобиле по одной части острова. Кипр англичане, получившие его от Турции, в награду за «спасение» Константинополя в 1878 г., сделали удобным для путешествия, хотя и не очень привлекательным для туриста. Ездить туда обычному туристу не стоит, но для меня краткое пребывание на Кипре было весьма поучительно. Конечно, нет музеев в Европе и Америке, где не было бы кипрских древностей. И лучшая коллекция их не на Кипре, а в Metropolitan Museum в Нью-Йорке. Так богат Кипр свидетелями его прошлой жизни. Признаюсь, однако, что не лежало у меня сердце к этим древностям. Такое однообразие, такая скука, такое отсутствие оригинального творчества. Ряды однообразных скульптур, таких простых и безжизненных, тысячи расписных горшков. И нигде ни тени той кипучей творческой жизни, которую на каждом шагу хватаешь в бесконечном разнообразии критских вещей.

Чтобы понять Кипр, надо видеть его древности на месте, надо видеть их после того, как побывал на Востоке, и надо почувствовать их потом, изучая древности Запада. И они перестанут быть безжизненными и расскажут многое о той мировой проблеме, которая называется «восточным миром». Здесь, на Кипре, на границе двух миров так ясно чувствуется их связь и взаимопроникновение. Начала культурной жизни, такие богатые и оригинальные, такие близкие к началу цивилизации в Сирии. И вот одна за другой волны чужих, более высоких, более быстро развивающихся культур с двух сторон; из Египта и Вавилонии — с одной стороны, и из близкого Крита — с другой. Захлестнули Кипр эти волны, и с трудом различаем мы под ними самобытную основу. За этими волнами — новые, и опять с Востока и Запада. С Востока — своеобразная финикийская культура, начала которой становятся теперь известными благодаря раскопкам в Библе, культура гибридная, торгашеская, жадно хватающая все модное и рыночное, с Запада — греческая многоцветная творческая цивилизация, выстраивающая на наших глазах из элементов эгейского творчества новую греческую жизнь. Но не привилась эта новая жизнь на Кипре. Слишком силен здесь Восток. Навсегда остался Кипр слегка архаичным, очень восточным, как бы застывшим в условной архаической улыбке ранней греческой культуры. Этой улыбкой улыбается Кипр и сейчас и, боюсь, будет улыбаться еще долгое время.

Иное — благословенный Родос — естественный мост от Востока к Греции и от Греции к Италии. Попал я на Родос — столицу итальянского «Додеканеса» как гость итальянского правительства и участник международного конгресса археологов. Целью конгресса было показать самой Италии и другим нациям, что Италией сделано для истории и археологии острова за короткое время ее владычества. Скажете, пропаганда в духе режима Муссолини? Да, если хотите. Но, нас, русских, на этом не проведешь. Мы хорошо знаем потемкинские деревни. Должен сознаться — этих деревень я на Родосе не видел. Сделано итальянцами на Родосе много, и сделано прочно и хорошо, не напоказ. Исколесил я Родос вдоль и поперек, был и в греческих, и в турецких, и в европейских деревнях, заходил в дома, беседовал. По-гречески я говорю. Конечно, греки ворчат, хотят в объятия Заимиса и Вонизелоса. Но серьезно ли? Греки ведь всегда и всем недовольны. Такое уж неисправимое «политическое животное». Но возразить что-либо по существу они не могут. Должен сознаться и согласиться с турками и евреями, что нет сравнения между тем, чем был Родос при турках, и что он теперь. При Заимисе будет еще лучше. Ой ли? Что-то не видно этого в самой Греции!

Да, Родос имеет цветущий вид. Из города Родоса итальянцы сделали настоящую игрушку, чистую (это на Востоке-то), нарядную, кокетливую. Не пожертвовали ничем древним. Чудный город рыцарей Иерусалимского храма во всем его великолепии остался нетронутым, как и был, но из мерзости турецкого запустения призван к новой жизни. Старые здания — чудесные образцы западной архитектуры — почищены и в меру реставрированы. В одном из самых чарующих — госпиталь, устроен музей и археологический институт, только что основанный. По старым укреплениям города можно гулять и переживать вместе с храмовниками ужасы последней осады. И жить в городе приятно. Для богатых есть чудеснейший отель на берегу моря со всеми достижениями отельного дела, для более бедных — ряд чистых и вполне привычных гостиниц. Честь и слава Италии. Дай Бог ей сделать столько же для своих новых — Триполитанской и Киренейской провинций. Что и там работа идет, показывают ежегодные сенсационные археологические находки, от которых слюнки текут у всех интересующихся древностью.

Если Кипр был для меня глубоко неинтересен, Родос оказался настоящим откровением. С внешней стороны картина та же, что и на Кипре. Местная доисторическая культура, волны влияний с Востока и Запада: из Сирии и Египта, с одной стороны, и из микенской Греции — с другой. Наконец, легкая финикийская и могучая греческая волна, сделавшая Родос не полугреческим, как Кипр, а греческим до мозга костей, т. е. творческим, живым и бесконечно разнообразным.

Вот эта-то последняя фаза особенно и интересна. День пути от Кипра — и такая перемена в декорациях. Запад вобрал в себя Восток, всосал все, что было ценно и важно, из этого выковал нечто, что нам кажется в корне новым и в истории неожиданным. Глубоко поучительно было с нашими итальянскими хозяевами видеть раскопки гробниц разных периодов, в некрополе одного из древнейших городов Родоса Ялисе. Типичные поздние микенские склепы с их характерной посудой, единой на всем протяжении микенского мира. Затем новая серия — без перехода, рядом — геометрическая, бедная, с явным уклоном к Востоку. Еще позже пышная ориентализирующая культура, так ярко представленная раскопками датчанина Кинча. Казалось бы, Восток наложил на Родос руку свою навсегда. Но нет. Не восточная, а ориентализирующая была культура Родоса в VII–VI вв. до Р. Хр. Восток, претворенный Грецией. Немудрено, что следующий период уже дает нам чистую Грецию — с ее атлетами, стригилами, дисками, городом-государством и всем, что с ним связано.

Это — одна фаза в развитии Родоса. Но Родос все же был и остался мостом от Запада к Востоку. Остался им и в чисто греческой фазе своего развития. Долгое время Родос не мог вернуть себе той роли посредника между Западом и Востоком, которую он играл, вероятно, на заре истории. Города Малой Азии, тесно связанные географически, исторически и политически с Лидией, а затем с Персией, в Родосе не нуждались, а они в VII–VI вв. были хозяевами экономической жизни Греции. Морской путь для связей с Востоком они забросили. Им легче было закрыть финикийцам доступ в Грецию по морю. Сами они связаны были с Востоком анатолийскими путями. Та же политика унаследована была и Афинами. И для них финикийцы были злыми врагами и конкурентами.

Но времена изменились. Персидское царство в VI в. до Р. Хр. стало разлагаться. Греция жила в сплошной анархии. Пала морская гегемония Афин. Малая Азия вновь сделалась персидской. Египет возродился. Старый морской путь вновь ожил. И с ним ожил и Родос. Старые купеческие навыки родосцев проснулись. Они поняли, что Родос, разбитый на ряд общин, — нуль, но Родос единый, с одной политикой, с одной политией, с одним флагом способен подняться на высоту небывалую. И по почину самих граждан создается единый Родос, сильная морская держава, коммерческий посредник между Египтом и Финикией — с одной стороны, и Грецией и новым богатым рынком Италии — с другой. Быстро растет Родос и богатеет. Обстраивается гавань, возникают новые богатые храмы. Родос становится тем, чем позднее стали Венеция и Генуя. Большой коммерческой торговой республикой, но не олигархической, а демократической.

Еще пышнее расцвел Родос в эллинистическую эпоху, после Александра, когда весь Средиземноморский мир стал одним рынком и когда морской путь из Египта и Сирии в Грецию и Италию с усовершенствованием судоходства стал могучим конкурентом сухопутного караванного, анатолийского. III век до Р. Хр. был апогеем процветания Родоса. Он стал Лондоном древности, его купцы развили лихорадочную деятельность. Улучшили и усовершенствовали суда. Создали поразительных моряков. Развили банковское дело. Положили основы торговому международному праву. Наряду с этим мудрой комбинацией демократии и аристократии, разумной социальной политикой Родос сумел избежать анархии внутри, не подчинившись вместе с тем ни одной из эллинистических держав. Вооруженный, дружественный всем противникам нейтралитет был их лозунгом, и они сумели заставить всех уважать этот нейтралитет, опираясь на свой лучший в тогдашнем мире военный флот. Наградой им было то, что нейтралитет этот молча был признан всеми. Более того, Родосу молча отдано было дело успокоения Эгейского моря.

Так длилось до того времени, когда равновесие сил в античном мире кончилось, и на его месте стала Римская империя. Для Рима в эпоху равновесия сил Родос был желанным союзником. Для Рима — господина мира, претензии Родоса были неприемлемы. И из царицы морей Родос сделался одним из многих богатых, но скромных морских портов Римской империи.

Этот Родос — царица морей — нам плохо известен. Для него сделано еще мало. Мы знаем кое-что из его истории. Мы знаем в общих чертах, каков был расцвет художественной и культурной деятельности Родоса в это время. Музеи Италии и других европейских столиц полны скульптурами родосской школы. Нет их только в музее Родоса. Но это только временно. Чтобы это ощутить, достаточно побывать в руинах Линдоса, раскопанных датчанами. На скале, над живописной бухтой, над самым обрывом высится храм Афины линдийской. К храму вела лестница или священная ступенчатая дорога. На повороте это^й дороги рядом с экседрой, где могли присесть усталые паломники, вырезан в скале эффектный рельеф — почетный памятник: родосская триера — властительница морей, и на ней — статуя ее капитана, одного из тех, кто создал величие Родоса. Символ и обещание. От этой триеры весь путь к храму усеян надписями. И одна из них оказалась фрагментом хроники линдийского храма, где рассказано было потомству местными историками, как «явления» богини создали величие Родоса. И опять — символ и обещание. Родос еще даст нам свою скульптуру. Знаменитого родосского колосса, стоявшего в гавани, не вернешь. Остатки его расплавили турки. Но многое еще лежит под землею и на дне родосских гаваней. И сам Родос расскажет нам устами своих граждан (один из них, сириец по происхождению и родосец по гражданству, и это символ, Посидоний, был величайшим из умов позднего эллинизма) свою славную историю, историю того, как Родос стал и как он был в течение двух эпох «царицей морей», наследником Кипра и Афин и предшественником Венеции, Лондона и Нью-Йорка.

2. Греция

Последним этапом моих скитаний по Ближнему Востоку была Греция. О современной Греции мне говорить не хочется. Трудно представить себе более печальную картину. С самых первых моментов появления в Греции чувствуешь напряженную, тревожную политическую атмосферу. Нигде въезд в страну не обставлен столькими идиотскими формальностями, как в Греции. Еще труднее выехать. Визы для въезда и выезда, налоги, марки, фотографии — ходишь от «Ирода до Пилата» без конца и только удивляешься, зачем все это. Единственная страна, которая еще больше боится иностранцев, чем Греция, — это Турция. В Константинополь я и не пытался проникнуть — бесполезная затея, — и рад был, что не испортил впечатлений прошлого. Тяжело смотреть на смерть большого-большого и прекрасного города. С борта парохода смотрел на св. Софию и мечети и, слава Богу, не видел разрушения и умирания Стамбула.

Сказать, что Греция дышит на ладан, как Турция, было бы неправильно. Греция живет. Афины лихорадочно растут. Ресурсов много. Но какая беспомощность и какой хаос. Одна мелочь, но типичная. Когда-то Греция была страной бедной и скромной. Путешественник знал, на что он идет, но знал также, что за отсутствие всякого комфорта он не заплатит сумасшедших денег. Теперь — иное. В смысле комфорта и удобства Греция дает даже меньше, чем раньше. Но цены! Всякий отель с клопами и остальными прелестями дерет цены такие же, как первоклассные отели в Париже и в Нью-Йорке.

Впрочем, не стоит об этом говорить. Меня в Грецию влекло не это, а ее памятники и ее история. И должен сказать, что в деле исследования своего прошлого Греция, как и раньше, работает с огромной энергией и с действительным пониманием настоящего положения вещей. Археологические богатства Греции так велики, так насыщена она памятниками прошлого, что ей нечего и думать справиться с задачей исследования одной, без содействия других европейских наций. Как и в прошлом, Греция это понимает и предоставляет всем компетентным иностранцам копать в Греции и обогащать ее музеи. И копают иностранцы в Греции много и с большим успехом. Недаром же в Греции работает столько иностранных институтов, как нигде. И трудно сказать, кто из них делает больше, кто меньше. Все работают по мере сил и средств. Франция — на Делосе и в Дельфах, на острове Фасос и в других местах. Америка вот уже много лет упорно раскапывает руины когда-то блестящего Коринфа (кстати, от нового Коринфа не осталось ничего; новые спазмы землетрясения добили то, что еще оставалось полуразрушенным; старый Коринф пострадал меньше) и ждет только окончания переговоров с греческим правительством, чтобы взяться за систематическое исследование главной площади древних Афин — знаменитой «агоры», на что придется затратить миллионы драхм. Рядом с Американским институтом работают и другие американские организации. Продолжается исследование героической и догероической Греции бывшим вице-директором Американского института Блегеном (об этом ниже), начаты работы в городах благословенной когда-то Халкидики и т. д. Англия не оставляет Спарты и упорно добивается от неблагодарных и поздних руин ответа на многие спорные вопросы прошлого Спарты. Но я не собираюсь в этом письме давать сухое пояснение к старому изданию Бедекера. Позвольте поговорить о моих археологических впечатлениях в Греции.

Конечно, как и всегда, Греция привлекает туристов и восхищает ученых блеском своего классического, чисто греческого прошлого, памятниками VII, VI и особенно V и IV веков до Р. Хр. Греция Сапфо и Алкея, Греция Эсхила, Софокла и Еврипида, Греция Геродота и Фукидида, Платона и Аристотеля, Фидия, Иктина и Праксителя — эту Грецию все знают и любят. И от времени до времени находки дополняют известную нам картину новым лучом света полубожественной красоты. Фрагменты архаической стелы спартанского бойца — может быть, идеализирующий портрет героического спартанца Леонида? Поразительная бронзовая статуя Эфеба, героя или бога, недавно найденная на дне моря, — все это и старо и ново. Ново — по новому откровению красоты, старо, потому что входит как деталь в уже известные серии. Каждая новая надпись, конечно, откровение для историка. Но надписи — это проза. Они рисуют нам греков-политиков, греков- торгашей. Купцами греки были хорошими, но политиками, как и теперь, из рук вон плохими. Изнанки греческой демократии так же мало привлекательны, как и изнанки любой современной демократии. Для историка это важно; для туриста лучше жить старыми иллюзиями.

Но рядом с греческой, классической Грецией, стоит другая — таинственная и увлекательная Греция, Греция доклассическая, Греция «Илиады» и «Одиссеи», Греция новых хеттских текстов, Греция таких мифических царей и героев, трагические истории о которых рассказала нам в образах вечной красоты греческая поэзия. Кто они, эти величавые и трагические фигуры Гомера, трагиков, лириков — боги, мифические герои — создания богатой греческой фантазии и глубокой греческой религиозности или отблески людей, живших и действовавших, фигуры ранней, догреческой истории Греции?

Этот вопрос стоит на первом плане теперь перед научными исследователями Греции. И ответ на это должна дать археология. Ее задача — если можно, превратить легенду в историю, воскресить настоящего Агамемнона, его предков и потомков, представить себе настоящего Ахилла и Нестора, Эдипа и Капанея. Возможно ли это? Могут ли гробницы и руины доклассической Греции превратить предысторию Греции в протоисторию, рядом с «Илиадой» и «Одиссеей», рядом с образами Эсхила и Софокла, Пиндара и Вакхилида поставить более прозаические образы исторических царей, но более реальные?

Со времени раскопок Шлимана в Трое и Микенах есть немало ученых, для которых герои греческой поэзии давно сделались историческими лицами. Но есть и такие, которые настаивают на чисто мифологическом характере образов греческого эпоса, греческой трагедии и греческой лирики. Раскопки Эванса, итальянцев, американцев, греков, французов на Крите и раскопки ряда ученых в Пелопоннесе и Средней Греции не позволяют более сомневаться в том, что фоном гомеровских поэм, греческих трагедий и греческой мифологической лирики была блестящая, красочная и богатая эпоха в жизни Греции, островов и Малой Азии, так называемая минойская эпоха для Крита и микенская — для Греции. Великая культура выросла на Крите в III и II тысячелетиях до Р. Хр., и эта культура оплодотворила блестящее развитие Греции во II тысячелетии. В этом все согласны, и мы можем с документами в руках рассказать и показать значение эволюции этой культуры и ее постепенное распространение на Запад и на Восток.

Но остается и немало проблем. Эволюция минойской культуры ясна. Ясно и то, что носителями ее на Крите и островах были не индоевропейцы, а, вероятно, анатолийцы. Но Греция? Микенская Греция, Греция укрепленных каменных, импозантных дворцов, богатейших купольных гробниц и больших поселений около них, была она минойской колонией или развивалась самостоятельно под влиянием Крита, но без критян-поселенцев в Греции? И дальше, если микенский период есть блестящая заря великой греческой культуры Эллады, то кто были ее носители и создатели? Доиндоевропейское население Греции или первые индоевропейцы в Греции, протогреки, ахейцы? И наконец, был ли в развитии культуры Греции перерыв, когда микенская культура огрубела и исчезла и ее сменила новая культура первых греков, пришедших с севера; или этого перерыва не было, микенская культура, грубея, жила и греческая культура есть только свежий ее росток?

Над этой проблемой бьются и теперь ученые. Новые блестящие находки последних лет: раскопки шведа Персона в Мидее и Асине, исследования в Аргосе и аргосском гереоне, Фивах, Фисбе, в Пилосе, в Фессалии и Македонии постепенно расширяют наш кругозор. Не только обогащают наше уже довольно полное знание микенской культуры такие отражения минойской культуры, как новые находки в царских гробницах Мидеи, но начинаем видеть мы воочию и то, чём была Греция до минойского, до микенского мира, и какой вид имела микенская культура в эпоху ее постепенного огрубения, в конце II и начале I тысячелетия до Р. Хр. в Греции. Ученые серьезно взялись за систематическое исследование греческого доисторического прошлого, и с легкой руки одного из пионеров этого исследования — американца Блегана мы уже не говорим для Греции о микенской культуре и ее фазах, но о постепенном развитии элладской культуры, развитии, параллельном фазам развития минойской культуры.

Когда ранним летом прошлого года я сидел с Блеганом на верхушке холма, где высился в классическую эпоху храм аргивской Геры, а до него — микенская цитадель и еще раньше — бедная элладская деревня, когда с этого холма смотрели мы на равнины и холмы Арголиды, так ясно представлялось мне доисторическое прошлое Греции. В далеком неолитическом прошлом вырастают одна за другой бедные деревни. С металлами появляются новые люди — первые индоевропейцы, — кузены хеттов, касситов, ариев, киммерийцев, индусов. Строят они большие богатые деревни, занимаются земледелием и скотоводством, ведут торговлю. Деревень своих они не укрепляют. Жизнь их была мирной и спокойной. Появляются на берегах Эллады первые минойские купцы, часть их, может быть, селится на побережье. Минойская культура проникает в Грецию. С минойцами появляется и опасность иноземного владычества. Мирные неукрепленные деревни выбирают себе вождей-воителей. Они — эти «герои» Греции — строят себе укрепленные замки везде, где под влиянием минойской торговли и минойской опасности накопляются богатства и милитаризируется жизнь. Среди этих «патеси» (позволю себе употребить этот шумерийский термин) есть и минойцы, и элладцы. Так возникают Микены, Тиринф, Аргос, замок на месте аргивского герайона, Мидеи, Асины. Все это в одной только Арголиде. А сколько за пределами ее! Как и в Вавилонии, и в Египте, как повсюду в пределах цивилизованного мира, эта распыленная Греция постепенно концентрируется вокруг нескольких центров: «золотые» цари Микен, Спарты, Мессены, Пилоса, Фив, Орхомена, Афин создают крупные и сильные державы, ведут за собой мелких, пускаются в далекие походы: они разрушают Кносс на Крите и кладут предел развитию минойской цивилизации, они позднее идут походом на Трою. Растет их флот и развиваются их коммерческие предприятия. Они, а не минойцы, открывают богатства Запада: Италию, Сицилию, Испанию. На это время падают и их дипломатические отношения с великой хеттской державой, если только правы те (а это сомнительно), кто прочел в хеттских документах греческие имена. Но Греция всегда была индивидуалистичная. Не в пример Востоку, Греция и в это время империи не создавала. Держава Агамемнона не была империей, а союзом, объединением вассалов около сюзерена. Постепенно Греция распыляет свои силы. На экспансию и на углубление культуры одновременно у нее не хватает творческой энергии. Творческим был Крит, Эллада шла сзади. Культура стандартизируется, мельчает, опрощается. Растет сепаратизм. Надвигается новая эпоха распыления.

Оттуда, из-за Балкан, движутся новые волны греков. Они катятся одна за другой, неся с собой свой племенной, негородской строй — свои навыки, свой быт, свою религию. И в темные первые столетия I тысячелетия до Р. Хр. Греция перестраивается, перековывает свою культуру, создает то, что мы называем Грецией. Но это не значит, что элладская микенская Греция умерла. Она свелась к элементам, к основам, но она помогла нашей Греции найти себя.

Так думалось мне на руинах герайона. Прав ли я, или нет, покажет будущее. Микенская Греция была молчалива. Она была грамотна, но писать не любила. Но за нее писали малоазийцы. И, может быть, близко то время, когда хеттские архивы расскажут нам настоящую, не мифическую историю ранней героической Греции.

Johnson J. [Rev.] Caravan cities, by M. Rostovtzeff. Translated by D. and T. Talbot Rice. Pp. XIV + 232, with 5 maps and plans, 35 pis. from photographs, and 6 figs, in the text. Oxford: Clarendon Press, 1932[34]

Доктор Ростовцев написал книгу, жанр которой уже не очень знаком современным читателям. Как сам он осторожно отмечает, написание полной экономической истории караванной торговли и караванных городов Ближнего Востока от нас не зависит. Во-первых, все это необходимо рассмотреть как историческую последовательность. Однако особенности ее, существенные для экономической жизни Шумерского, Вавилонского и Ассирийского царств, стали осмысляться только теперь. Амман (Филадельфия), Дамаск и Алеппо имели для караванной торговли большее значение, чем Джераш, Пальмира и Дура, однако новые города по-прежнему перекрывают подступы к старым, и мы никогда не сможем понять это до конца.

Поэтому работа доктора Ростовцева дает общее представление о нынешнем уровне наших знаний. Ее первая глава — краткий исторический очерк изучения караванной торговли и ее значения для развития городов Ближнего Востока. В следующих главах он по очереди рассматривает четыре наиболее изученных караванных города — Петру, Джераш, Пальмиру и Дуру. Наиболее важным в городах указанного типа является их планировка. Несмотря на то что конкретные условия — амфитеатр, в котором располагалась Петра, овраги, разрезавшие Дуру, придавали им неповторимое своеобразие, тем не менее можно восстановить идеальную планировку, к которой каждый из этих городов стремился. Караванный город — единственный из типов городов, основанный на караванной торговле; обычно дорога древнее, чем город, и является его осью или «хребтом». С развитием города развивается рыночная площадь, она представляет собой открытое пространство, сопоставимое с агорой или форумом средиземноморских городов (Петра, Джераш, Пальмира?). Однако насущными потребностями путника по прибытии в город являются разгрузка товара и, возможно, его размещение, условия для отдыха верблюдов и для того, чтобы стряхнуть с себя дорожную пыль, возможность поклониться Тихе — богине-покровительнице города, приютившего его. Поэтому рядом с форумом, а в некоторых случаях и вместо него (Дура?), возвышается караван-сарай — большой постоялый двор, приспособленный под особые нужды, где можно было разгрузить товар, накормить и напоить животных. Он мог находиться вблизи от главного въезда (Джераш), но обязательно был доступен для караванов (Петра, Пальмира). В римское время и когда это позволяли запасы воды, устраивалось специальное помещение — купальня (Петра, Джераш, Дура). Храм Тихе располагался непосредственно у ворот (Петра, Дура).

Сохранившееся топографически нетипично для караванных городов. Цитадели (Петра, Дура) незначительны; остатки городских стен относятся к различным периодам, вплоть до сравнительно поздних (Пальмира). Для сирийских городов, независимо от типа, к которому они относились, типичен главный храм, который мог также служить торговым центром. В Петре и Джераше-Аммане существовали также греческие театры; в Пальмире и Дуре были булевтерии.

Благодаря интересному предмету исследования, четкому переводу и тщательно подобранным иллюстрациям книга великолепно читается. Имеются планы городов и карты местностей, а также большие блоки рисунков и прекрасных фотографий. Ссылки отсутствуют, однако приложена хорошая библиография, полезная для студентов, которые захотят заниматься этой темой. Обнаружены одна или две незначительные опечатки. В книге имеется указатель.

Мы бесконечно обязаны доктору Ростовцеву за эту великолепную книгу. Она четко указывает нам путь, по которому должны продвигаться наши исследования, а также дает ясный ответ на спор относительно этих древних как мир центров и о странствиях римского золота в поисках товаров с Востока. Эта книга не может не очаровать любого читателя, путешественника, историка или археолога.

Джотам Джонсон,

Университетский Музей,

Филадельфия

R. D. В. [Rev.] Caravan Cities, by M. Rostovtzeff. Translated by D. and T. Talbot Rice. Pp. XIY + 232; 25 plates, 5 maps and plans. Oxford: Clarendon Press, and London: H. Milford, 1932[35]

Названия последней книги профессора Ростовцева недостаточно для того, чтобы объяснить непосвященным нечто само по себе необъяснимое. Этим названием профессор Ростовцев придумал новый термин для описания особого типа общества, порожденного жизнью торговых путей, существовавших в пустыне на границах греко-римского и восточного миров с незапамятных времен. Именно на этом шатком основании построена книга. Получив посредством добротного и подталкивающего к размышлениям очерка представление об историческом значении этих путей, соединявших Индию с Западом, мы в четких и хорошо написанных главах, обобщающих результаты последних исследований, по очереди знакомимся с Петрой, Джерашем, Пальмирой и Дурой. В этом на первый взгляд произвольном выборе представлены города, в которых сохранилось больше руин для исследований; к примеру, раскопки Селевкии только начаты, планы древнего Дамаска и Алеппо только что сняты. Дополнительное оправдание дтому можно найти в том, что автор, говоря о Дуре, описывает все изнутри, уверенно, с особой осведомленностью, как ее раскопщик. Эти очерки основаны на поверхностных путевых заметках, где-то прежде опубликованных, разговорный стиль повествования, обусловленный именно этим фактом, временами нисходит к дурновкусию, когда, например, месопотамская целла, к «великому изумлению», оказывается окруженной греческой колоннадой; или когда Зенобия венчается титулом «караванная царица». Далее на с. 77 о воротах Джераша нам говорят: «.. только после того как путники принимали вид чистых, изящных и цивилизованных людей, они вступали в чистый и изящный, город». Мы прощаем автору ipse dixit, вознаграждая этим его яркую фантазию. Однако утверждение на с. 64, что: «Rome permitted these barbarians [the Jews] to destroy everybody and everything Hellenistic with the greatest steadfastness and cruelty», является карикатурой на действительность.

Тем не менее книга полезна и ценна для исследователей, просто читателей и путешественников по Востоку. Помимо всего прочего, открытый американцами в Дуре храм с фресками, датируемый временем до 250 г. н. э., ставит нас перед весьма интересным и значительным фактом. Причудливому смешению различных языческих культов уделяется заслуженное внимание; об именах двух их них — Афлада и Аззанатконы из Дуры, мы ждем разъяснений от востоковедов. Особого внимания заслуживает точка зрения профессора Ростовцева о том, что Хазне в Петре является храмом Тихе города.

Имеется несколько опечаток, карта Пальмиры неудовлетворительна, на карте Дуры отсутствует указатель сторон света. Перевод адекватен, фотографии хорошо подобраны и качественны, особенно полезна замечательно составленная библиография.

Р. Д. Б.