Кавказская Голгофа

«Анжеле вручили при певчих иконочку, прочел ей все, что Вами написано, – пишет Батюшка письмо на Украину, рассказывая о своей маленькой воспитаннице. – Стоит, блымае очима... Читает и поет по книге, но буквы не знает. Надо бы ей игрушку хорошую, а вот какую – я не знаю. Может быть, найдете?»

«Ангелине нужна игрушка, – вновь он вскоре обращается с просьбой, – только игрушка УЧЕБНАЯ, то есть азбука. Ведь были же когда-то кубики с картинками! Память у нее есть, читает трисвятое наизусть, но развитие надо подтолкнуть, вызвать желание учиться. Приходит к семи часам. Вообще, она речистая, выражается чистым русским языком. Может быть, найдете на картоне раздельные буквочки?.. Постарайтесь. Нужно срочно».

«Спаси, Господи, за кубики, – благодарит Батюшка, – да, этого я и просил. Анжела алфавит почти знает, но слоги даются ей трудно или желания мало. Алле приходится покрикивать на нее. А на устную речь она грамотная. Но от строгих наказаний воздерживаемся... Ей уже 7 лет. В школу ходить опасно, а как еще – не придумаем. Иногда со службы уходит, чтобы побегать с детьми...»

Недалеко от церкви жила (а может, живет и до сих пор?) еще одна несчастная – раба Божия Евгения. От рождения тяжелая неизлечимая болезнь приковала ее к постели, однако, несмотря на это, она имела чистый, ясный ум и всегда держала в нем молитву. Ее привозили в специальном возочке в храм и ставили напротив иконостаса: там ей удобно было следить за богослужением, слушать певчих и молиться. Когда Батюшка выходил со Святой Чашей, она плакала. Не было, пожалуй, дня, чтобы Евгения не увиделась с батюшкой: она любила его духовно настолько, насколько на это способен чистый непорочный ребенок. И отец Петр отвечал ей на этой неподдельной лаской: он всегда подходил к ней, разговаривал, улыбался, часто причащал и на каждой службе давал ей обязательно приложиться к кресту. Все это было для Евгении большим утешением в ее жизни.

Когда отец Петр приезжал по делам в Грозный, где находился благочинный православных церквей бывшей Чечено-Ингушетии, к нему немедленно со всех сторон спешили люди – просить святого благословения. В Грозном его очень многие знали и тоже искренно любили, часто ездили к нему в «Слепцовку» за советом.

«Батюшка поднимался на второй этаж, где располагался кабинет отца благочинного, – вспоминает давняя прихожанка Грозненского Михайло-Архангельского храма Мария, – а за ним следовала целая вереница народу. Батюшка всех благословлял, ласково целуя в голову. Входя же в само помещение, он почтенно разувался, снимая с сапог галоши, что другие посетители, как правило, не делали – ведь это была все-таки прихожая.

«Батюшка, что вы делаете! – пыталась его остановить женщина-смотритель. – Зачем вы разуваетесь? Проходите, проходите!»

Но отец Петр все-таки разувался, всем кланялся и, почтительно указывая наверх, тихо отвечал: «Как можно? Ведь я иду туда...»

К отцу Петру обращались самые разные люди. В конце 1980-х годов, в самый разгар горбачевской «перестройки», сюда потянулись руководители: они шли, предложить свою помощь, пожертвовать что-то на храм. «Раз вы помогаете нам, значит, верите, что церковь необходима государству, – беседовал с ними отец Петр. – Тогда почему ж сами не ходите на богослужения? Вот если бы руководитель был верующим, то, глядя на него, к вере пришли и его подчиненные».

Внецерковные люди почему-то стеснялись обращаться к отцу Петру так, как принято у верующих, прося благословения, а обращались чисто по-мирски: «Петр Петрович». Но тот не обижался: «Прежде чем требовать от людей исполнения церковных правил, их нужно этому научить. А для этого нужно время». Отец Петр не склонен был заниматься специальной проповеднической работой за стенами родного храма, но когда его приглашали для встречи с людьми, он шел туда проповедовать слово Божие. Храм же считал главным центром церковной проповеди и всей христианской жизни: без него он Не видел иного пути спасения человеческой души. «Сколько б человек ни говорил о том, что он якобы верующий в душе, – наставлял Батюшка, – без православной церкви он не спасется».

Случалось, что в храм, еще до военных действий, приезжали или приходили солдаты из соседнего гарнизона. Отец Петр сам подходил к ним, учтиво здоровался и живо интересовался их верой, спрашивал, откуда они прибыли на службу в эти края, кто их родители. Батюшка не скрывал радости, когда видел на шее у молодых солдат под гимнастеркой крестики на веревочке или цепочке.

«Райские времена пришли на нашу землю, – говорил он, – никого не преследуют за веру, никого не гонят, не сажают. Только иди в храм Божий и молись, спасайся!»

Шли в «Слепцовку» и коммунисты, когда исповедать Бога открыто для них было небезопасно. Шли тайно: крестить своих некрещеных детей, просить духовного совета. Батюшка никого не укорял, а лишь говорил: «Наш Господь страдал за всех людей, а поэтому ждет к Себе тоже всех. У Него нет исключения...» Отец Петр был глубоко убежден: раз люди идут в храм Божий - пусть тайно, оглядываясь по сторонам, боясь встретить кого-либо из знакомых – то вера в народе обязательно проснется!

Митрофорный протоиерей Илия Воронин, сокурсник и близкий друг отца Петра, вспоминает: «Когда наступила оттепель и льды воинствующего атеизма стали подтаивать, он (отец Петр) писал мне: «Вот до чего дожили мы, что уже свободно заговорили о вере, без сарказма и оскорблений, а по-настоящему, по-человечески. Наверное, надо готовиться к тому, что нас будут приглашать со словом Божиим и в школы, и на городские собрания. Надо хорошенько готовиться к этому...»

Постоянными прихожанами Покровского храма в «Слепцовке» были также православные сербы: они работали в Ингушетии по контракту на строительстве ряда объектов, а в воскресные дни и большие праздники обязательно шли сюда помолиться. Увидев настоятеля, они целой группой подходили к нему, прося святого благословения. Батюшка всех благословлял, а потом вступал с ними в разговор, пытаясь подобрать наиболее понятные для общения слова. Если к этому времени в церкви закончилось богослужение, то отец Петр сам открывал гостям двери храма, давал всем свечки, по желанию гостей фотографировался с ними возле храма.

Невзирая на свое постоянное нездоровье, недомогание, слабость, огромное количество всевозможных хозяйственных вопросов, он никогда не отмахивался от человека, обращавшегося к нему. Даже те, кто забегал в храм, как говорят, «на минутку» – заказать молебен, договориться о крестинах, отпевании – не уходили без духовного общения с протоиереем Петром Сухоносовым.

Вот заглядывают в сторожку молодые девчата. «Ой, Батюшка! – восклицают они, – а мы вас знаем. Вы крестили нас!» Стоят такие радостные. «А почему же я не вижу в храме? Когда были последний раз, когда исповедались?» Стоят теперь молча, сказать-то нечего. И тогда отец Петр начинает с ними разговор: простой, непринужденный. Приглашает зайти в храм, подводит к святым образам, рассказывает, крестится. Крестятся и девчата, внимательно слушая все, что говорит им старец. Так и не заметили, как пролетел добрый час, а ведь заскочили сюда тоже «на минутку» – засветить свечки.

Если на дворе стояла сырая промозглая погода или была зима, то отец Петр приглашал гостей именно в эту комнатку. В такое время здесь обычно крестят маленьких детей. Тут людям уютно для откровенного разговора со священником: двери плотно закрываются, и все знают, что батюшку отвлекать нельзя. Отец Петр садился возле старого письменного стола с выдвижными ящиками и толстым стеклом на верхней крышке, а посетителя или посетителей усаживал напротив на такой же старый кожаный диван с «поющими» пружинами. Как и в других помещениях, над письменным столом и по стенам тут тоже было развешано огромное количество икон, старинных цветных литографий, фотоснимков дореволюционных храмов. А еще тут были специальные рисунки, выполненные по заказу Батюшки: на них изображалось в схематичном виде развитие в душе человека греховных страстей, а с другой стороны – действие в ней Божественной благодати при условии исправления человеком греховной жизни. Если люди приезжали издалека и решались задержаться у отца Петра на несколько дней, то он размещал гостей в этой же комнатке, а при нехватке места направлял в домики, которые расположены внутри церковного двора. После завершения богослужения Батюшка приглашал гостей в трапезную – небольшую хату со старинной казачьей печкой-лежанкой – и там потчевал их нехитрым обедом и угощением.

Никто из приезжавших к отцу Петру гостей не сидел, сложа руки. Батюшка каждому из них немедленно находил какое-нибудь полезное занятие, исходя из способностей человека. На безделье или скуку люди тут не жаловались. Гостям оставалось лишь совсем немного времени для совершения келейного молитвенного правила и короткого сна. Рано же утром сторож стучалась в двери помещений, где отдыхали гости, напоминая им о том, что они приехали к батюшке не спать, а молиться и трудиться. Но никто на такой строгий режим не обижался. Напротив, люди рады были помочь дорогому их сердцу батюшке: кто-то участвовал в заготовке дров на зиму, уборке церковной территории, кто-то ремонтировал ветхую одежду, иным же отец Петр доверял заниматься реставрацией старых книг. Но при этом Батюшка внимательно следил, чтобы все им порученное исполнялось точно, аккуратно. Случалось, что он, например, сам поднимался по крутой лестнице на самую крышу храма убедиться лично, как исполнили его задание – очистить сливные желоба для дождя от прошлогодних листьев. Привилегий ни для кого не было: что отец Петр благословил – то и старались сделать.

Свою радость к людям Батюшка проявлял очень сдержанно: его никогда не видели громко смеющимся, распахивающим объятия гостю. Лишь взгляд – необычайно теплый и ласковый – говорил о том, что он несказанно рад видеть человека. Когда ему докладывали, что приехал кто-то из близких, отец Петр начинал суетиться в своей скромной келлии, зажигать лампадки перед образами, поправлять фитили, отдавать распоряжения. Но во всей этой суете виделась радость, которой было переполнено его любящее сердце. Своих гостей отец Петр встречал и провожал отеческим благословением, ласково при этом целуя в голову. Часто близкие люди – взрослые и дети - становились под Батюшкино благословение, кланяясь ему до земли.

«Однажды я шла по станице с подругами, – вспоминает Анна Купкина, – и, увидев отца Петра, подошла к нему, взяла благословение и пошла рядом. Вдруг Батюшка спрашивает: «А ты не стесняешься идти со священником перед всеми людьми?» «Да что Вы, Батюшка, – изумилась я от неожиданности, – ведь я Вас люблю»- он тогда тепло посмотрел на меня и тихо сказал: «Спаси тебя, Господи...» А уже потом как-то рассказал, как молодой парень по имени Михаил с радостью упал в ноги на станичной улице и просил благословения. «Я смутился, – говорил Батюшка, – ведь кругом полно посторонних людей, а он даже и головы не повернул в сторону, стоит и просит благословения. Вот какая смелость и в то же время какое смирение у этого молодого человека!»

Близких людей отец Петр всегда называл по имени и отчеству и всегда на «Вы». Никакой фамильярности, панибратства он себе и другим не дозволял. Отношение к имени родителя близкого ему человека было у отца Петра особым. Когда к нему приходил человек молодого или даже юношеского возраста, Батюшка непременно спрашивал его отчество. «Да какое там отчество, – смущался юный собеседник. – Зовите меня просто по имени». «Не скажите», – кротко возражал отец Петр и добивался, чтобы тот назвал себя и по отчеству. В этом проявлялось сокровенное почтение Батюшки к родителям воспитавшего того, кто стоял перед ним. На проскомидии и во время совершения литургии, а также на панихидах им поминались сотни имен родителей его прихожан. Почти все эти имена он знал на память.

Однажды я приехал в гости к отцу Петру после долгого времени вынужденной разлуки. Погостив немного, он собрался домой. Батюшка, как обычно, вышел прово-дить, накинув на плечи свою старенькую фуфайку. Благословив на дорогу, он сам прикрыл за мной металлические ворота и остался за оградой. Мы еще обменялись несколькими прощальными словами. Неожиданно Батюшка сказал: «Ну а родителей ваших мы поминаем». И назвал абсолютно безошибочно имена всех, кто был записан в синодике о здравии и упокоении. Это 4 было поразительно! Он действительно никого не забыл, потому что за всех молился. И сколько таких имен хранила его память – сотни, тысячи?

Уроки любви и терпения

Отец Петр никого не назидал словом: вся его смиренная жизнь была проповедью православного христианства.

«Однажды Батюшка преподал мне незабываемый урок смирения и кротости, – рассказывает М., многие годы живший рядом с отцом Петром. – Как-то я заглянул в комнатку, где он обычно трапезовал. Смотрю: стоит баночка черной паюсной икры, и он ложечкой пробует ее на вкус. Видимо, кто-то привез этот деликатес, чтобы немного полакомить отца Петра. «Батюшка, что Вы делаете?» – в изумлении воскликнул я. «Да вот пробую, что это за штука такая», – ответил он. «Да это же икра! – вырвалось опять у меня. – Ее не едят ложкой, ведь это очень дорогой деликатес. Икру мажут на хлеб с маслом и подают к столу как закуску». «Правда? – посмотрел с искренним удивлением на баночку Батюшка. – Неужели в самом деле она такая дорогая? Ну тогда пусть ее едят другие...» «Более достойные», – наверное, хотел добавить отец Петр, но не договорил и отодвинул от себя икру, прикрыв баночку крышкой. А в то время при церкви жила одна женщина. Она относилась к тому роду людей, которых Господь посылает нам для нашего же смирения и вразумления. Когда кто-то опаздывал на службу, вел себя в храме или возле него неподобающим образом, она начинала браниться, не слишком выбирая подходящие для этого слова. Прихожане ее запомнили как вечно ворчащую и чем-то недовольную. У многих она вызывала раздражение, ее недолюбливали и сторонились. И каково же было мое изумление, когда через некоторое время я вновь заглянул в комнатку, где был отец Петр, и вместо него увидел там ту самую женщину. Она сидела за столом и ... доедала ложкой деликатесную икру. «Вы что делаете?

Кто вам разрешил это кушать?» – от такой неожиданности и возмущения я не мог найти слов. «Кто, кто? – проворчала она, облизывая ложку. – Батюшка – вот кто!» Так отец Петр дал мне понять, что нельзя ничем показывать перед людьми своего превосходства. Все мы – дети Божий, Его рабы и слуги».

Случилось, что родная сестра Батюшки куда-то отлучилась и попросила одну из близких женщин покормить брата обедом. Та вспоминает: «Я пришла, смотрю, а суп стоит на солнце, теплый весь. Думаю: он, наверное, уже скис. Попробовала с ложечки. Действительно, оказался кислый, нельзя подавать на стол. И тут же выплюнула с отвращением. А Батюшка заметил это, да и говорит мне: «Ничего, ничего, давайте его сюда. Мы же едим кисленький борщ. А это суп. Какая разница?» Так Батюшка указал мне на то, что нельзя брезгливо относиться к пище».

У отца Петра был особый дар чувствовать человеческую душу. И если он видел в ней что-то близкое и родное себе, то скоро сближался с таким человеком в самом теплом и неподкупном духовном родстве. Так он сблизился духовно и с Евдокией Афониной, рассказ которой о служении отца Петра в Слепцовке в 1960-х годах мы приводили выше.

Из воспоминаний Евдокии Евдокимовны Афониной: «Я многие годы прожила со своим мужем в невенчанном браке. И детей уже нажили, но осознание того, что мы живем не по Божиему закону, сильно меня тяготило. Поехала я как-то в Моздок в храм и открыла на исповеди, что живу с мужем невенчанной. «Тогда вот что, – сказал мне священник, – если вы даете обещание повенчаться, то я допущу вас до Святого Причастия». Я, конечно, пообещала. Вышла из храма и думаю: обещать-то я обещала, а как это исполнить? Муж мой и слышать не хотел ни про какое венчание и церковь. И тогда я твердо решила: если он не согласится встать под венец, то брошу его и уйду. И ему тоже сказала: «Не хочешь венчаться – найди себе такую же безбожницу, как сам, и живи с ней». Только после этого он согласился на наше венчание. Говорит: «Ну что ж, не разводиться же нам на старости лет?» Так пришли мы к отцу Петру и просим его нас обвенчать. А муж мой плохо слышит. Батюшка ему тогда и говорит: «Вы смотрите на Евдокию: что она делает, как молится, крестится, то и вы повторяйте». Слава Богу, обвенчались мы наконец-то! Иду я домой, исполненная такой радости и благодарения Богу за Его долготерпение и милость».

Чем-то запомнилась Евдокия новому настоятелю, отцу Петру. «И вот, – продолжает она далее свой рассказ, – Батюшка через нашу сторожиху вызывает меня к себе. А я недавно перед тем вернулась из Киева, ездила вместе с нашими богомольцами по святым местам. И мне сразу подумалось, что он хочет послушать мои впечатления от этой поездки. Батюшка всегда с удовольствием слушал такие рассказы своих прихожан. Быстренько собралась и он неожиданно спрашивает, умею ли я торговать свечками. Я растерялась и отвечаю: «Батюшка, да я неграмотная. Какой с меня продавец, да еще при храме Божием?» А отец Петр улыбнулся и говорит: «Тогда как же вы на базаре торгуете? Там ведь умеете копейки считать? Не бойтесь, я вам помогу, да и староста всегда рядышком будет, тоже поможет». По правде говоря, когда-то я торговала газированной водой. Но тогда мне было 20 лет, а сейчас все 50. И потом: там была водичка, а тут и свечки, и венчики, и «гайтанчики» (так станичники называли шнурки для нательных крестиков), иконы – много всего. Страшно мне стало, стою, отнекиваюсь, говорю, что в Слепцовке не всех людей знаю.

«Да и я тоже новый, и тоже не всех знаю, – отвечает Батюшка, – давайте тогда закроем церковь и разойдемся по домам. Так, по-вашему, лучше будет?»

Боялась я взять на себя такую ответственность, хотя всей душой мечтала быть при храме, помогать убирать, наводить чистоту. Что я умела? Петь не могу, считать деньги не могу. Лишь полы могу мыть. Только, думаю, не с моими грехами полы в храме Божием мыть, не может быть, чтобы Господь допустил ко Своей святыни такую грешницу, как я. А Господь как судил? Что человекам невозможно – Богу все возможно! По Своей великой милости Он принял меня в храм не только полы мыть, но и вести бухгалтерию. Так я проработала с батюшкой 10 лет, всему постепенно научилась.

Находились такие, что махали на меня рукой: дескать, что она там умеет, неграмотная, без образования? А после этого еще 25 лет трудилась в той же Должности. За нашей финансовой отчетностью органы власти следили очень строго. Малейшая ошибка или неточность – и за нее мог пострадать в первую очередь настоятель. Но по милости Божией все управилось. Батюшка за все эти годы ни разу не упрекнул меня ни в чем, когда я робела, делала что-то не так. Он с терпением сам учил меня, подсказывал».

Тогда же, в начале 60-х годов, Евдокия Евдокимовна приведет в храм и познакомит с отцом Петром своего 10-летнего сынишку.

«Тебя как зовут?» – ласково спросил его Батюшка, потрепав по головке. «Миша», – робко ответил тот. «А я думал, что ты девочка, – широко улыбнулся отец Петр, – хорошо, что разобрались, а то я бы тебя исповедал, как девочку».

Так состоялось первое знакомство отца Петра с Мишей, который с годами сам станет православным священником – отцом Михаилом – и одним из самых близких чад своего духовного наставника. Окончив школьную учебу и отслужив в армии два года на южной границе бывшего Советского Союза, Миша по совету Батюшки поехал в Киев, чтобы помочь монахине Анастасии. Немного побыв там, он по настоятельным советам матушки вскоре отбыл в Одессу, где выдержал вступительные экзамены в духовную семинарию – одно из немногочисленных в те годы учебных заведений, готовивших православных священников – и был зачислен на первый курс. «Компетентные органы», как тогда называли службы комитета госбезопасности, самым тщательным образом присматривались к студентам-первокурсникам, изучая всю их «подноготную», выискивая в их биографиях такие факты, которые впоследствии могли быть использованы для дискредитации или шантажа. С каждым из поступивших проводилась индивидуальная беседа «при закрытых дверях». О чем шел разговор – никто не признавался, ибо все давали подписку о неразглашении.

«Нам давали понять, – вспоминает отец Михаил, – что каждый наш шаг, который мы уже сделали в жизни или сделаем в будущем, находится под контролем. Поэтому в тонкой форме предлагали отказаться от выбранного нами пути – быть православными священниками – и искать приложения своим силам в другой сфере. Уже годы спустя я узнал, что мною – моим поведением, политическими взглядами, убеждениями, привычками – эти «органы» интересовались всюду: в школе, где я учился, в воинской части, где проходил службу, опрашивали учителей, командиров, друзей. Но, судя по всему, там для них не было ничего интересного, ибо милостью Божией я не состоял ни в пионерах, ни в комсомольцах, ни в партии. Единственный «компромат», который они нашли против меня, состоял в том, что мне припомнили, как я еще в школьные годы иногда позволял себе ходить в рубашке, заправленной не в брюки, а завязанной узлом на животе».

В 1976 году учеба в семинарии приблизилась к завершению, и Михаил Афонин определился в семейной жизни, взяв в жены старшую дочь псаломщика и близкого друга отца Петра Федора Тимофеевича Гриценко – Зиновию. Когда Миша и Зина пришли просить Батюшкиного благословения на брак, отец Петр по-отечески обнял их и заплакал: «Как же я вас буду венчать? Ведь вы оба мне родные дети...»

Венчание состоялось в день памяти преподобного Серафима Саровского – 1 августа 1976 года. Поздравить молодых собралась вся большая церковная семья станицы Слепцовской, приехало много друзей из других мест. Михаилу Батюшка приготовил особый подарок: он подарил ему, будущему пастырю, иерейский крест, который был возложен на самого отца Петра в День его рукоположения Владыкой Антонием. В свою очередь, этот иерейский крест Владыка носил еще до своей архиерейской хиротонии и благословил им своего Ученика Петра Сухоносова. Аккуратно уложив святыню в скромную коробочку из-под конфет, отец Петр сделал дарственную надпись, в которой содержится глубокая мудрость каждому, кто избирает для себя путь пастырского служения Богу и людям: «Милые мои родные Миша и Зина! Мое последнее Вам напутствие на жизненную дорожку. Желаю вам скорого принятия Святой Благодати и назначения на приход, куда Бог пошлет, ведь везде все Божие. Но если принято некоторым говорить о бедном и богатом приходе, то, в частности, желаю вам «бедный приход» в материальном отношении. Желаю вам крепкого здоровья, мудрости, мужества, ревностно, смиренно потрудиться не «на чужом основании», а на своем и сделать [приход] богатым в материальном и духовном отношении, и тогда (очевидно, в этом месте письма пропущено обращение: «Миша». – Примеч. редактора) это будут «твои людие», и будет тебе и им любовь, мир, радость и веселие на земле и на небе.

Ты сказал: богатство – это испытание. Да! – добавлю – и очень трудное! И мало кто выносит его. Поэтому, дорогие детки, аще возможно – бегите от него. Берите Крест гораздо легкий. Простите, дорогие! Вас, искренно стремящихся к Богу, целуем всегдашним целованием...» Молодые супруги выполнят это наставление своего духовного отца, начав свою самостоятельную жизнь с маленького прихода на Украине. Сегодня у них пятеро детей, а отец Михаил Афонин – митрофорный протоиерей, один из известных и уважаемых на Киевщине священников – служит настоятелем Свято-Троицкого собора в Ржищеве – небольшом городке на берегу Днепра.

В 1994 году состоится одна из последних встреч отца Михаила с его духовным отцом в «Слепцовке»: Батюшка приедет сюда, чтобы забрать к себе на Украину престарелую маму Евдокию Евдокимовну Афонину. Чечня полыхала огнем первой кавказской войны. За 50 километров – там, где шли ожесточенные бои – в вечернее и ночное время суток жители «Слепцовки» видели жуткое зарево пожаров и слышали отдаленные разрывы авиационных бомб, ракет и снарядов. С каждым днем война все ближе и ближе подбиралась к западным границам мятежной Ичкерии, откуда рукой подать до станицы Орджоникидзевской...

Прощание двух пастырей – учителя и ученика – было необычайно трогательным.

«Весь вечер накануне нашего отъезда мы сидели вместе, вспоминая прожитые годы. Было уже поздно, когда Батюшка сказал мне идти немного отдохнуть перед дорогой. Поезда и рейсовые автобусы в тот период из Слепцовки не ходили, так как станица находилась в прифронтовой зоне боевых действий, поэтому Батюшка выделил в мое распоряжение церковный автобус, чтобы я смог доехать с мамой до ближайшей станции и оттуда двигаться дальше.

«Батюшка, давайте вместе помолимся», – предложил я отцу Петру.

«Уже поздно, – ответил он, – да и вставать завтра Рано. Помолись сам и ложись отдыхать».

Действительно, мы договорились выехать в 3 часа ночи, чтобы машина пораньше смогла вернуться назад. Не помню, как задремал. Вдруг слышу: сторожиха стучит в ставни. Я быстро оделся и вышел во двор. Автобус уже стоял напротив церковных ворот на улице, а сам церковный двор был залит светом, горели абсолютно все лампочки! Я посмотрел на храм: двери были открыты, а из храма тоже лилось яркое сияние. Батюшка стоял во дворе в белом подряснике и ждал меня.

«Ну, Миша, иди попрощайся со своей родиной, – тихо сказал он, опустив голову. – Бог знает, когда теперь УВИДИМСЯ...»

Я вошел в храм и обомлел: Царские Врата были открыты, все образа освещены горящими лампадами и свечами, паникадило и все вокруг сияло огнем! Я поклонился до земли перед аналоем и Царскими Вратами, постоял в тишине, помолился. Тут я вырос. Тут мои корни...

Когда вышел снова во двор, Батюшка по-прежнему стоял там, ожидая меня. Наступила неописуемая минута величественной тишины и молчания. Кто-то тихо и печально ударил в колокол. Батюшка опустился передо мной на колени, а я упал перед ним, будучи не в силах сдержать рыданий... Потом Батюшка стал целовать меня, как отец сына.

«Будем молиться друг за друга...» – на прощание сказал он. И мы расстались. Последняя наша встреча произошла уже в Пятигорске, когда отец Петр будет лежать в клинике на операции. А на родине нам уже не суждено было встретиться...»

Об отце Петре с теплотой вспоминает и Федор Тимофеевич Гриценко, переехавший к нему в «Слепцовку» из Рагулей в 1966 году и проживший рядом с батюшкой 16 лет вместе со своей большой семьей. Он и отец Петр были почти ровесники.

«Все эти 16 лет, – пишет Федор Тимофеевич, – отец Петр снабжал нас продуктами питания, я никогда не уходил от Батюшки с пустыми руками, если обращался за помощью. Деньгами Батюшка нас не баловал, сам получая от храма скромное жалование, но всегда давал нам на дорогу, когда мы ехали на родину в Рагули. В свое время отец Петр сам дал нам тысячу рублей на покупку домика в Слепцовской, а когда мы возвращались в Рагули, то я настоял на том, чтобы он принял от нас эти деньги на жертву храму».

Отец Петр Сухоносов был духовником для всей большой семьи Гриценко. Не без его непосредственного духовного влияния и воспитания двое старших сыновей Федора Тимофеевича Гриценко стали православными священниками, причем один из них – протоиерей Тимофей – служит ныне в родном селе Рагули, а еще один сын – Димитрий – стал протодиаконом кафедрального Андреевского собора в Ставрополе, где отец Петр начинал свое пастырское служение.

Из воспоминаний духовной дочери протоиерея Петра Сухоносова Анны Никулиной, проживающей ныне в городе Георгиевске Ставропольского края: «Я знала отца Петра, когда была еще маленькой девочкой и просто из любопытства бегала в церковь на Пасху. Но ближе мы познакомились значительно позже. В 29 лет у меня была трехлетняя дочурка Ада, которую я собралась покрестить. Да и сама я была некрещеной, поэтому вдвоем пришли к батюшке. Он не стал крестить нас сразу, а провел с нами несколько предварительных бесед, рассказал о православной вере, о Христовой Церкви, дал время выучить главные церковные молитвы и Символ веры. Лишь в свои 29 лет я впервые узнала, что есть священники, которые трудятся в храме не ради зарплаты, а по глубоким убеждениям. Служба в храме была для отца Петра не работой, а призванием. Он горел верой в Бога. Так Батюшка стал вскоре крестным отцом мне и моей дочери, которой во святом крещении дал имя Дарья – с тех пор мы ее так и зовем. Мы очень привязались духовно к батюшке, но не решались переехать к своей сестре, так как обстановка в Ингушетии в связи с войной в Чечне была сложной. Жила я тогда в Новгородской области. И вот спрашиваю отца Петра: «Батюшка, а если мы соберемся переезжать, Вы нас благословите?» Он отвечает: «А вы к нам сразу сюда в Слепцовку и переезжайте».

Так оно и получилось. Вскоре дом моей сестры в Серноводске разбомбили, и мы – две семьи – поселились с Батюшкиного согласия и благословения в его доме рядом с церковью, где он служил. Вот с этого времени наше общение с отцом Петром настолько сблизилось, что он стал нам как родной отец. После каждой службы мы все шли к батюшке за благослове- Ц нием. Я не забуду его широкую теплую руку, которой он нас благословлял, и его ласковые слова: «Доченька моя». За все время я ни разу не видела его раздраженным, сердитым, разгневанным, не услышала ни одного грубого или резкого слова. В его глазах светилась глубокая вера и смирение, в них можно утонуть и утешиться. Он подарил нам много книг о Православии, Житиях святых, и мы читали эти книги запоем. У нас не всегда были деньги, чтобы купить их в церковном киоске, а Батюшка дарил нам, не жалея денег.

Отец Петр радовался, когда мы всем нашим дружным семейством приходили в храм на службу, а если мы по какой-то причине не были на вечерней, то Батюшка после службы приходил к нам сам и говорил: «Аннушка, какая красивая вечерняя служба! Какие прекрасные молитвы!» И нам невольно становилось стыдно за себя, что мы разменивали эту благодать на мимолетные суетные дела.

Однажды мою Дарью, когда ей было уже 6 лет, на улице сбила машина. У меня наступило такое отчаянье, что я решила: это конец. Но отец Петр неустанно молился о ее спасении, когда врачи не давали никаких гарантий, и она по святым молитвам Батюшки выжила и выздоровела.

Я прожила с Дарьей и семьей своей сестры Нины в Батюшкином доме полтора года. Но потом жизнь сложилась так, что я вынуждена была переехать в Георгиевск, чтобы ухаживать за своей тяжело больной мамой. Осознание того, что придется расставаться с нашим любимым наставником, сильно угнетало меня. Слезы не высыхали на глазах, хотя по своей натуре я человек не плаксивый. И вот наступил час расставания. Мы подошли с сестрой Ниной к Батюшкиной келлии и постучались в дверь. Был вечер, густые сумерки. Отец Петр открыл дверь и приветливо встретил нас. В келлии у него тоже было темно, свет не горел.

«Господи, – думала я, – только бы Батюшка не включил свет». Я еле сдерживала себя, чтобы не разрыдаться. Но отец Петр словно догадался о том, что творилось в моей душе, и пригласил нас в келлию, сказав при этом: «Давайте не будем включать свет, посидим так». И я немного успокоилась. После нашего расставания я несколько раз приезжала в Слепцовку, чтобы навестить своего духовного отца. А перед тем, как его схватили бандиты, мне было видение: я стою перед батюшкой на коленях и безутешно рыдаю – с таким чувством, будто больше никогда не увижу его живым...»

«На камне сем...»

Священнослужение настоятеля Свято-Покровской церкви отца Петра с годами стало твердой опорой, на которой возродилась и окрепла духовная жизнь в сунженских казачьих станицах. Само имя, которое носил протоиерей Петр, напоминало о первоверховном апостоле, о котором Спаситель сказал: Я говорю тебе: ты – Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее (Мф. 16, 18).

Авторитет и влияние этого подвижника на паству были очень высоким. Возле него постоянно воспитывались молодые люди, которым со временем Промыслом Божиим предстояло тоже стать священниками. На сохранившейся фотографии 1970-х годов рядом с ним мы видим трех молодых батюшек, выросших на ниве благодатного общения со своим опекуном и наставником. Кроме выпускника Одесской духовной семинарии Михаила Афонина с отцом Петром стоят еще двое его воспитанников: священники Николай Котельников, который ныне служит настоятелем храма в далеком дагестанском городке Дербенте, и Алексей Маздор, связавший свою судьбу с пастырством в Ставропольском крае. Великое духовное окормление, которое они получили от отца Петра Сухоносова, оставило в их жизни неизгладимый след. Забота о духовном воспитании станичной молодежи не оставалась незамеченной властями. Отец Петр и его ревностные в вере воспитанники находились постоянно в поле зрения административных и идеологических органов, стремившихся любой ценой ограничить их влияние на остальную молодежь, дискредитировать личность православного священника.

В свое время нам попал в руки один весьма любопытный документ из секретных фондов архива бывшего Чечено-Ингушского обкома партии (фонд 1, отдел 1, дело 2063, листы 16–18), в какой-то мере проливающий свет на обстановку, которая искусственно создавалась вокруг отца Петра и его духовных чад. Этот документ является служебной запиской работника отдела пропаганды и агитации на имя секретаря обкома М. К. Фоменко:

«В Сунженском районе плохо поставлена научно-атеистическая и антирелигиозная пропаганда среди населения, в том числе и среди молодежи, а между тем имеют место случаи, когда молодые люди посещают церкви...Осенью прошлого года в станице Орджоникидзевской произошел уродливый случай, когда под влиянием церковников бывший выпускник Орджоникидзевской средней школы, комсомолец Маздор Алексей поступил учиться в Ставропольскую духовную семинарию... Под влиянием матери и местного попа... он, еще учась в школе, посещал церковь, но об этом никто не знал в том числе и школьная комсомольская организация. Не знал об этом и районный комитет комсомола. И только после того, как в РК ВЛКСМ сообщили о стремлении Маздора поступить в духовную семинарию из органов, райком начал заниматься этим фактом... В беседе с работниками райкома комсомола Маздор заявил, что он решил пойти учиться в духовную семинарию, что это его решение окончательное, что ему надоело везде и всюду, где бы он ни учился и где бы ни работал, слышать сквернословие, матерщину. Ему объяснили, что именно комсомол борется против сквернословия, против хулиганства и т. д., что если и есть такие случаи, то это не характерно для нашего общества, что это пережитки капитализма. На это Маздор не мог ничего ответить. Товарищи пытались доказать ему, что учеба в духовной семинарии и работа священника – дело бесперспективное, что чем дальше, то все меньше становится религиозных людей, что лучше ему пойти учиться в любое другое учебное заведение. В ответ на это Маздор заявил следующее: «А [почему] вы уверены, что ваша система будет прогрессировать?». На этот антисоветский выпад ему был дан нужный ответ... Комсомольцы колхоза «Победа», которые на своем собрании обсуждали поступок Маздора и исключили его из рядов ВЛКСМ, восприняли этот факт, по выражению работников райкома комсомола, «как снег на голову». Видимо, если даже после подобного случая в Сунженском районе не оживилась антирелигиозная пропаганда, то такой «снег» может выпасть еще кое-кому на голову».

Если учесть, что во всем Сунженском районе в то время действовала одна-единственная церковь, настоятелем которой был священник Петр Сухоносов, то становится понятным, про какого «местного попа» в ней идет речь. Сила пастырского слова и личное обаяние Батюшки притягивали к нему молодых людей, стирали в их сознании большевистский стереотип о религии, как «опиуме для народа», и о православном священнике, как о чем-то архаичном, отсталом и ненужном «светлому коммунистическому будущему». Этот документ отражает нравственная атмосфера тех лет, в которой обычным явлением было стукачество, наушничество, доносы на верующих. С другой стороны, в нем поразительно пророчески звучат слова того самого Алексея Маздора, который все же станет священником: «А почему вы уверены, что ваша система будет прогрессировать?» Вопреки прогнозам партийных и комсомольских вожаков о том, что «чем дальше, то все меньше становится религиозных людей», как раз этих-то людей среди сунженских казаков становилось с каждым годом больше и больше.

Не без благотворного влияния протоиерея Петра Сухоносова стал православным священником и отец Сергий Резников – в прошлом выпускник Грозненского нефтяного института, а ныне – настоятель православного храма на Днепропетровщине.

«Впервые я узнал об отце Петре, будучи еще студентом, когда для духовных бесед посещал старца Меркурия, жившего тогда в Грозном. Однажды во время одной из таких наших встреч старцу принесли какую-то телеграмму от Батюшки Петра. Помню, как старец при этом почтительно отозвался о батюшке, назвав его «святым человеком». Так я вскоре познакомился лично с этим великим пастырем. Позже, помогая клирику Грозненской церкви отцу Александру Тарнакину совершать богослужения в казачьих станицах, мы старались заехать и к батюшке Петру Сухоносову в «Слепцовку». Часто бывало и так, что отец Петр, узнав, что отец Александр служит где-то поблизости, сам спешил встретиться с нами и был рад таким встречам. Ненавязчиво он многое подсказывал, давал полезные советы, учил.

Как-то отец Петр взял меня с собой на кладбище совершить там литию на могиле усопшей его сестры Татьяны. Приехав туда, он попросил меня читать и петь вместе с ним, и при этом очень удивился тому, что я почти ничего не умею. Тогда он терпеливо взялся обучать меня – и не только пению, но и умению правильно складывать иерейское облачение, переплетать книги и многому другому, что впоследствии мне пригодилось в жизни.

Даже непродолжительное общение с протоиереем Петром Сухоносовым делало неверующих людей православными христианами. Когда кто-либо жаловался батюшке, что его близкие не верят в Бога, отец Петр обязательно интересовался, носят ли они нательный крестик. Если носили, то спешил успокоить: вера непременно придет, нужно лишь терпеть и молиться за них.

«К кому же идти, как не к Богу? – наставляет он в письме неверующую. – Не к сатане же, врагу нашему, ненавидящему нас, а к любящему нас Богу. Он умирал, чтобы нам было благо, так за это Его ненавидеть? Нельзя же опускаться до детского возраста неразумного, жить только одним часом».

Он не давал поспешных советов, способных еще в большей мере обострить семейную обстановку: верующим женам Батюшка настоятельно советовал молиться за своих неверующих мужей, а мужьям за своих непокорных жен, напоминая им слова святого апостола: Неужели не освятится жена молитвами своего мужа, и муж – молитвами жены?(ср. 1 Кор. 7,. 14). Если же кто настаивал на разводе, то Батюшка напоминал им про их ответственность перед Богом за воспитание детей, за преступление главной заповеди Иисуса Христа: любить друг друга. Так отец Петр спасал от развала христианские семьи, возвращал детям их родителей, приводил супругов до веры и смирения друг перед другом.

Одной из прихожанок – рабе Божией Екатерине – было откровение, о котором рассказывает она сама: «Я увидела отца Петра, молящегося в нашем храме. Вокруг Батюшки было много белых голубей, а рядом стояла огромная кадушка с мутной водой. Я спрашиваю батюшку, откуда здесь так много голубей налетело и что это за мутная вода. А он отвечает: «Голуби – это мои прихожане, а мутная вода – это скорби, которыми мы терзаемся за нашу греховную жизнь». Батюшка страдал за всех нас, кого он знал и любил...»

Среди людей иной веры

В станице Орджоникидзевской вместе с казаками испокон веков живут ингуши. Традиционно они исповедуют не христианство, а ислам. Многие годы самого тесного соседства сблизили людей разной веры. То, что произойдет на Кавказе в начале 1990-х годов и позже – межнациональная вражда, ненависть, злоба, жажда кровавой мести – будет решительно отвергнуто всеми здравомыслящими мусульманами, жившими тут в согласии с русскими, украинцами, осетинами и другими народами. Ингуши, пережившие страшный геноцид – сталинскую депортацию 1944 года – не потеряли уважительного отношения к другим народам, хлебнувшим тоже немало горя и несправедливости в это же время.

Местные старожилы ингуши с почтением относились к настоятелю здешнего православного храма протоиерея Петра Сухоносова – за праведность его жизни, смирение и простоту, любвеобильность и внутреннее обаяние. Некоторые из них между собою называли его «русским муллой». Но сами обращались к нему так, как и казаки: «Батюшка» или «отец Петр». Станичники ингуши – пожилые и молодые, мужчины и женщины – учтиво здоровались с отцом Петром, встретившись с ним на улице, охотно приходили к нему, когда он обращался к ним за помощью.

Протоиерея Петра Сухоносова высоко ценил и уважал Президент Ингушетии Руслан Аушев. Он часто приглашал его в свою резиденцию, прося совета и помощи в решении вопросов, касающихся межконфессиональных отношений в республике. Ни одно совещание духовных лидеров края не обходилось без участия в них этого авторитетного русского священника. Руслан Аушев лично неоднократно посещал православный храм в «Слепцовке», постоянно интересуясь жизнью и проблемами верующих христиан. По поручению Президента республики сюда часто приезжали и представители его администрации.

«3 мая, – делится в письме своими впечатлениями Батюшка, – прибыли в церковь вечерком ко мне вице-президент Ингушетии наш генерал Агапов, главы администрации республики, района и станицы – шесть душ.

Впервые принимали генерала. Он добрый, простой, скромный. Угостили его и окружение блинами и чаем. 25 января освятили первый самолет – рейс «Слепцовская – Москва». Вместо военного теперь у нас в станице международный аэродром. Добро пожаловать». «Президент наш, дай Бог ему здоровья, мудрости, силы, берет нас, русских, под свою защиту, – пишет далее отец Петр, – хотя это не простое дело. Перед Пасхой дважды меня приглашали к нему в Назрань на высокие собрания...»

Отец Петр достойно представлял в исламском крае нашу Православную Церковь, умея наладить правильное общение с лидерами местных мусульманских общин. Если возникала необходимость дать ответ по существу того или иного богословского вопроса – а такие вопросы неизбежно возникали при контактах и встречах настоятеля православного храма с имамами мусульманских мечетей – Батюшка давал его, ссылаясь на Священное Писание и творения святых отцов Церкви: без угодничества и лести, убедительно и доступно. Часто появляясь в станицах или же выезжая в ингушские села, Батюшка никогда не снимал с себя подрясника и иерейского креста.

Анатолий Гапотченко, живший последние годы рядом с отцом Петром и исполнявший в церкви обязанности пономаря, рассказывает о таком эпизоде: «Как-то в пасхальные дни мы ехали церковным автобусом мимо первого Ингушского государственного университета. По правде сказать, мне давно хотелось учиться тут, но не хватало знаний. Смотрим: рядом с университетом стоит много правительственных машин. Остановились и выяснили, что сюда приехал Президент Ингушетии Руслан Аушев в сопровождении высоких министерских чиновников и там проводит совещание с преподавателями. Мы вошли в приемную, но дальше охрана нас не пустила. Немного постояли, и вскоре оттуда выходит Президент. Увидел отца Петра и сразу ему навстречу с радостью: «Петр Петрович, а Вы как здесь? Какие у Вас проблемы? Чем мы Вам можем помочь?» А Батюшка показал на меня и моего друга Юру, стоявшего рядом, и говорит серьезно: «Руслан Султанович, вот этих ребят надо учить в университете». Президент посмотрел на нас, улыбнулся и отвечает: «Ну, если они сами того хотят, то пусть учатся». И нас зачислили на подготовительные курсы агрозоотехнического факультета. Наш заведующий кафедрой – ингуш по национальности – очень уважал отца Петра, часто спрашивал нас: «Ну, как там наш батька? Привет ему от меня не забудьте передать».

Весной 1996 года, когда по благословению Батюшки я приехал к нему в гости, он был несказанно удивлен тем, что на реконструкции Покровской церкви трудилась бригада ингушей. На фоне гремевшей рядом войны, кровопролития и ненависти к русским странно было видеть группу молодых ребят-мусульман, мирно работающих в ограде православного храма. Все работы, как уже было сказано осуществлялись на средства, выделенные специальным распоряжением Президента Ингушетии, и это было знаком уважения главы национальной республики к христианскому населению и лично настоятелю Покровского храма протоиерею Петру Сухоносову. Я не удержался от вопроса, с которым подошел к бригадиру: «А как же смотрит на то, что вы помогаете русской церкви, ваш мулла?»

«Хорошо, нормально смотрит, – улыбнулся Бексултан – так звали этого молодого симпатичного бригадира. – Я, конечно, советовался с ним, прежде чем прийти сюда. И он считает, что нет никакого греха в том, чтобы помочь русским верующим. Тем более отцу Петру».

Сам Бексултан впоследствии так будет вспоминать о тех днях работы на реконструкции православной церкви: «Когда мне предложили взяться за это дело, я пришел к отцу Петру в церковь и представился ему как мастер будущего строительства. «А как вас зовут?» – тут же поинтересовался он. Я не стал называть своего настоящего имени, потому что для русского человека, тем более пожилого, наши мусульманские имена звучат непривычно и часто с трудом запоминаются. Поэтому назвался Борисом. Отец Петр тогда вдруг переспросил: «А это ваше настоящее имя?» «Нет», – честно признался я ему. «Почему же вы стесняетесь своего имени? – улыбнулся Батюшка. – У каждого человека должно быть свое имя». Тогда я назвал его правильно: Бексултан. Отец Петр тут же повторил его внятно и без ошибки и всегда обращался ко мне только так. Потом он спросил, можно ли нам, магометанам (отец Петр никогда не говорил мусульмане, а лишь магометане), строить православную церковь. Я ему тоже сказал, что перед тем, как дать согласие на свою работу тут, мы обратились за советом к нашему местному мулле, и тот не возражал при условии, что мы не будем делать разницы между мечетью и церковью. «У всех у нас Один Бог-Творец», – сказал он. Такой ответ вполне удовлетворил отца Петра, и мы быстро принялись за дело. Батюшка вникал в каждую мелочь, он постоянно находился возле нас и следил за всем, что и как мы делали. Но нас поразило при этом то, что он не придирался, а глубоко разбирался во всех тонкостях строительного дела. Пока он лично не убедился, что наша бригада работает на совесть, он не отходил от нас ни на шаг».

«Однажды, – рассказывает Бексултан, – Батюшка подходит ко мне, отзывает немного в сторонку и спрашивает, стали бы мои рабочие курить в мечети или возле нее. «Конечно, нет, верующий человек этого не позволит себе», – ответил я. «Тогда почему они курят на территории нашего храма?» – прямо спросил меня отец Петр. Я немедленно собрал ребят и напомнил им то, о чем нас просил и предупреждал мулла, и с тех пор к этому вопросу мы больше не возвращались.

А вот еще один случай. Мы старались как можно быстрее завершить начатую работу и работали без выходных. В первый же воскресный день наша бригада с раннего утра собралась в церковном дворе, чтобы приступить к делу. Подошел Батюшка и сказал, что сейчас в храме начнется служба, для христиан воскресный день свят. Я согласился с ним, хотя рабочие высказали некоторое недовольство. В следующее воскресенье отец Петр разрешил нам работать после того, как закончится служба и люди разойдутся по домам. «Ведь у вас, магометан, есть свой почитаемый день – пятница, и я не имею права вам его запрещать», – мирно сказал он. После этого вся наша бригада прониклась еще большим уважением к этому человеку».

Как-то рабочие бригады узнали, что у отца Петра День рождения. Со свойственной ингушам щедростью ребята приготовили подарок и поручили своему бригадиру Бексултану поздравить именинника. «Я купил еще конфет и вина, поскольку на Кавказе ни одно торжество не обходится без этого солнечного напитка.

Батюшка улыбнулся и, наверное, чтобы не обижать меня, достал два стаканчика и налил немного вина. В свой же стаканчик добавил воды и говорит: «Алкоголь – это самый большой враг, много людей от него пострадало». По правде сказать, я не пьющий, тем более что в Ингушетии действует строгий закон, запрещающий торговлю спиртным. Просто хотелось от всей души показать свое уважение старому человеку.

А потом я заболел гриппом, несколько дней лежал с высокой температурой. Когда немного поправился, сразу же пошел на работу. Отец Петр увидел меня в окошко, сразу вышел навстречу радостный, обнял меня и поцеловал. Он всегда интересовался здоровьем каждого рабочего. А однажды он подъехал к моему дому на своем церковном автобусе, увидал мою старенькую маму, и с тех пор при каждой нашей встрече спрашивал о ее здоровье».

Рассказал Бексултан и о таком эпизоде своей дружбы с отцом Петром.

«Как-то я прихожу к батюшке, а сторож – пожилая старушка, что живет при церкви, – говорит мне, что он спит, и просит меня прийти позже. Я так и поступил. Прихожу позже, а та старушка кланяется мне чуть не в ноги и просит прощения. Я стою удивленный, ничего не могу понять. А она говорит, что Батюшка, оказывается, вовсе не спал, а просто находился в своей комнатке. Когда он узнал о том, что меня не пустили к нему, то поругал сторожа за то, что она сказала неправду. Когда мы завершили все строительные работы, отец Петр собрал всю нашу бригаду, пригласил прихожан церкви и выразил нам свою самую теплую благодарность. А мне, как бригадиру, вручил христианскую Библию со своей дарственной подписью.

Отец Петр никого не обижал, даже врагов Церкви – коммунистов, хотя знал, сколько бед и страданий верующим они принесли. Мы ни разу не слышали, чтобы он превозносил свою веру над нашей или унижал веру других народов. Если он видел, что по отношению к человеку допущена несправедливость, то спешил заступиться за него, невзирая на его веру и возраст. Однажды нам прекратили платить деньги из Назрани за ту работу, которую мы делали на ремонте церкви. Рабочие расстроились, узнав о таком отношении нашего руководства. Батюшка тоже узнал о такой беде, зашел к себе в комнату и через некоторое время выходит оттуда с листком бумаги. «Вот, – протягивает он мне его, – это письмо правительству Ингушетии, поезжай с ним в Назрань». Я тут же поехал, а по дороге не удержался и прочитал, что же там было написано. И был просто поражен, насколько логично, убедительно оно было написано. Батюшка писал, что никто не имеет права не платить нам за работу и нехорошо не ценить труд рабочих. Когда я привез начальству это письмо, то нам немедленно выплатили все деньги, которые задолжали, и мы в срок завершили нашу работу. Нас всегда удивляло, насколько широко Батюшка был развит и любознателен. Он интересовался абсолютно всем, чем жили простые люди: сельским хозяйством, урожаем, домашним скотом и птицей. И всегда давал много очень дельных советов».

Отца Петра любили и местные журналисты. Каждый год, когда приближалась Пасха или Рождество Христово, к нему приезжали корреспонденты местного радио, телевидения и газет с просьбой дать интервью или написать статью. Журналисты, естественно, старались задать отцу Петру и острые вопросы – например, о том, пытались ли его завербовать к себе органы КГБ, как он относится к боевым действия России в новой чеченской войне. На все Батюшка отвечал просто и правдиво, без малейшей тени лукавства и недосказанности.

Когда в Ингушетии стало действовать собственное национальное телевидение, то журналисты, по предварительной договоренности с настоятелем Слепцовского храма, приезжали сюда и проводили съемки праздничных богослужений, записывали интервью Батюшки. Перед объективом камеры он никогда не терялся, а высказывал свои мысли предельно ясно и убедительно.

Присутствие в протоиерее Петре Сухоносове особой, поистине неземной благодати испытывали многие иноверцы, знавшие его лично. Одна женщина-мусульманка, работавшая журналистом, признавалась, что никогда и нигде не испытывала от общения с духовными лицами ничего подобного, как от общения с настоятелем православной церкви в станице Слепцовской. «Если на свете есть святые, – говорила она, – то ваш отец Петр, бесспорно, является одним из них».

Часть VIII.

«Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему»

Нет ничего удивительного в том, что при такой смиренной, кроткой, незлобной и праведной жизни Господь сподобил Своего слугу протоиерея Петра Сухоносова многим благодатным дарованиям. Но сам Батюшка никогда не давал повода считать это своей личной заслугой. Напротив: он искренно считал себя недостойным великих милостей Божиих и призывал верить лишь Одному Всемогущему Богу, напоминая людям слова святого пророка: Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему дождь славу... (Пс. 113, 9). Батюшка начинал гневаться (если это вообще можно назвать гневом, поскольку отец Петр никогда не позволял себе гневного тона в общении с людьми), если видел, что кто-то подходил к нему с вопросами, рассчитывая обнаружить в его ответах прозорливую силу.

«Вы что делаете из меня прозорливца?» – отвечал таким не в меру пытливым людям и переводил разговор в иное русло. Такого же смиренного, кроткого духа была и родная его сестра. Бывало, если кто-то заводил разговор, намекая на прозорливость брата, Татьяна Петровна тут же останавливала: «Вси мы прозорлыви на чужи грихы, ось тильки своих не бачимо...»

Жизнь отца Петра была исполнена многих событий – радостных и печальных, чудесных и поучительных. Но что бы с ним ни происходило – все принимал со смиренным сердцем и покорностью перед волей Творца. Иной воли – своей собственной или чужой – он не ждал и ее не творил. Даже когда с батюшкой, как с любым человеком, в жизни случались конфузы, он встречал их кротко, не пытаясь найти себе оправдания, а кого-то обвинить в случившемся.

Однажды весной 1996 года, в самый разгар боевых действий в Чечне, в «Слепцовку» специальным авиарейсом прибыла целая группа высоких правительственных чинов из Москвы. Принять участие в их встрече в аэропорту пригласили отца Петра: стало известно, что в составе делегации будет духовное лицо из Патриархии. Мы вместе поехали в аэропорт в сопровождении вооруженной милицейской охраны. Самолет прибыл точно по расписанию, и гости стали спускаться по трапу на летное поле. С ними сошел и представитель Патриархии: он был в скуфье и темном пальто, из-под которого выглядывал лишь подрясник. Батюшка подошел к гостю, учтиво взял его под руку и, о чем-то тихо беседуя, прошел с ним в сторону ожидавших автобусов: вся делегация ехала дальше. Мы возвратились в храм.

«Интересно, какого ж он был сана? – спросили батюшку. – Наверное, игумен или иеромонах?» «А может, просто монах, – задумчиво сказал отец Петр. – Теперь в монашество идет много грамотных, высокообразованных людей». В это время во двор зашел почтальон и протянул батюшке срочную телеграмму из Ставрополя. В ней с опозданием сообщалось, что в составе делегации будет викарный епископ от самого Патриарха.

«Ай-яй-яй, – воскликнул отец Петр, – это ж был епископ, а я вместо того, чтобы просить благословения, шел под ручку с ним! Нехорошо как получилось...» И Целый день ходил в смущении от происшедшего.

Жизнь протоиерея Петра Сухоносова была подобна евангельскому светильнику, благодатное сияние которого невозможно утаить от людей: И, зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме. Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного. (Мф. 5, 15-16).

Поэтому народная молва о простом сельском батюшке, готовом помочь в беде, вразумить, наставить на путь спасения, открыть правду, крепла с каждым годом, направляя в «Слепцовку» людей из самых разных мест, городов и сел. Характерно, что почти все, кто близко знал отца Петра, испытывали присутствие в нем особой благодати, которая проявлялась в его прозорливости, исцелении страждущих, освобождении человека от сидевших в нем пороков души и демонических сил. Эта благодатная сила имела самые различные проявления, и часто бывало так, что человек начинал осознавать лишь спустя много времени, что Господь по молитвам Своего угодника сотворил с ним чудо.

В жизни Батюшки было много необычайного, покрытого неземной величественной тайной. Например, прихожанки Андреевского собора города Ставрополя рассказывали, что еще в те далекие годы, когда он после окончания семинарии недолго служил там, произошел удивительный случай. Однажды вечером к нему пришла женщина и слезно стала просить причастить ее тяжело больного сына – офицера в большом чине. Отец Петр дал листочек бумаги и попросил записать его домашний адрес. Женщина записала и с благодарностью ушла. Рано утром, взяв Святые Дары, Батюшка направился по указанному адресу и действительно увидел в доме больного человека.

«Но я никого не приглашал», – удивленно признался тот, увидев на пороге священника. Тогда отец Петр пояснил, что об этом его попросила незнакомая женщина – и протянул больному листочек бумаги с адресом, написанным ее рукою. «Да, это почерк моей мамы», – изумился больной и добавил: «Но ведь она три года как умерла...» На стене висела фотография: «Вот эта женщина приходила вчера ко мне», – сказал Батюшка, взглянув на фото, что висело в комнате. «Это и есть моя покойная мама, – сказал растроганный сын, – и раз она прислала Вас ко мне, то я исполню все, что она велела». Отец Петр исповедал больного и причастил его. Рассказывают, что вскоре после этого он мирно отошел ко Господу...

Антонина Чеботаева, близко знавшая батюшку многие годы, тоже вспоминает об одном поучительном для нее случае.

«Я работала на заводе по сменам, очень уставала после ночи, но все равно старалась не пропустить ни одной службы. И вот как-то, придя после ночной смены, я пришла в храм. Народу было мало. Я стою и прямо сплю, ничего не могу с собою поделать, глаза сами слипаются. Смотрю на певчих, а они так слаженно, красиво поют. Я и подумала тогда, глядя на них: «Хорошо им! И спать, наверное, не хочется, и мысли дурные в голову не лезут...» Стою так, рассуждаю про себя, и вдруг ко мне подходит мой дядя Иван Филатович – он пономарем был у нашего отца Петра – улыбается и говорит мне: «Дочка, Батюшка велел передать тебе, чтобы ты шла на клирос и помогала певчим». Как я могла ослушаться? Пришла на клирос и говорю регенту, что Батюшка благословил меня попеть с вами. Та, не говоря ни слова, поставила меня рядом с другими певчими. И что же? Такие лукавые мысли в голову полезли, такая грязь, что не только петь – я не знала, куда деться от своих мыслей! Так Батюшка Петр прозорливо увидел, о чем я думала, когда стояла в храме, и вразумил меня...

Вообще же он никого прямо не обличал в грехах и проступках, которые видел, казалось, насквозь. Обычно в присутствии человека, которого хотел вразумить, Батюшка начинал разговор как будто о ком-то, притом без всякого зла или укора, а по доброму. После такой беседы пришедшему становилось понятно, что Батюшка о нем рассказывал...

Вскоре после того, как отец Петр приехал к нам на служение (а мы тогда жили в соседней станице Троицкой), и молва о нем стала быстро распространяться среди простых людей, мне однажды было ночное видение. Я увидела нашего батюшку, выходящего из алтаря навстречу народу со Святой Чашей, а за ним величественно шествовали все семь Архистратигов Божиих с большими горящими свечами. Мы все, стоящие в храме, поклонились им до пояса – и я проснулась. Когда об этом видении я рассказала своим родителям – а они были очень богобоязненные и благочестивые – то они сказали мне, что отец Петр действительно Божий человек...»

Валентина Николаевна Алейникова, исполнявшая портняжные поручения Батюшки, рассказывает об одном эпизоде: «Иду я как-то из ателье, в котором работала, и несу к батюшке хорошую чистую бумагу для изготовления лекала. Иду, а сама думаю: бумага-то чистая, она может батюшке пригодиться для письма, отдам ему, а лекало я и из обычных газет сделаю. С такими мыслями подошла к отцу Петру, а он как будто прочитал их и говорит: «Ты лекало сделай из обычных газет, а бумага эта тебе самой еще пригодиться, прибереги ее. У меня же бумаги на письма хватит». Я прямо замерла от неожиданности: не успела и подумать, а Батюшка уже про все знал».

Как-то из соседней станицы на службу в «Слепцовку» приехала прихожанка Нина и остановилась заночевать у церковного сторожа Раисы. Разговорились о том, о сем. «А ты не замечала, – вдруг спрашивает Нина, – что у нашего Батюшки есть дар прозорливости?» Потом разговор перешел на другую тему. Утром Нина пошла в храм. Вдруг видит, как навстречу идет сам отец Петр и тихо обращается к ней: «Нина, откуда Вы знаете, что я прозорливый? Никому больше об этом не рассказывайте: это все неправда...» Но это была правда, которую Батюшка скрывал от людей по своей великой скромности.

Исцеление от немоты

Рассказывает Александр – бывший прихожанин храма в Слепцовской. «Когда я первый раз пришел в храм и познакомился с отцом Петром, то сразу обратил внимание на маленькую девчушку, которая постоянно крутилась у нас под ногами и озорничала. Батюшка, казалось, не обращал на это никакого внимания, а напротив, ласково гладил ее по головке. Звали эту девочку Таня. Она была совершенно немой, и врачи с этим ничего не могли поделать. Родители Тани уехали на заработки куда-то на Север, а девочку бросили на воспитание ее тетке. Та, к счастью, была верующей женщиной и привела девочку в храм. Батюшка внимательно посмотрел на нее, улыбнулся, а потом и говорит, чтобы девочку каждое воскресенье приводили на Причастие. Когда шла служба, Танечка усаживалась на ступеньку амвона и зачарованными глазами следила за батюшкой. Так она посещала храм еженедельно вместе со своей тетей. Примерно через год-полтора явновь оказался в Слепцовской и зашел в храм. Каково ж было мое удивление, когда ко мне подбежала веселая «болтушка» с огромной куклой в руках. «А вы ее не узнаете? – спросила меня знакомая. – Да это ж наша Таня. Господь возвратил ей «глагол», Батюшка наш вымолил». Теперь эту девчушку было не узнать: она заметно повзрослела и совершенно свободно разговаривала, от прежней немоты не осталось и следа. Скоро, сказали мне, она должна идти в школу».

Нежданная поездка к сыну

У отца Петра была духовная дочь Людмила Леонтьевна, жена полковника в отставке. Она почитала батюшку и во всем повиновалась его духовным советам и наставлениям. Сын ее жил далеко от Кавказа – в Санкт-Петербурге.

«Людмила Леонтьевна, – обратился к ней однажды отец Петр, – а вы не хотите повидаться с сыном?» «Батюшка, я бы с радостью поехала к нему, да не на что», – ответила женщина. «Это не беда, – сказал отец Петр. – Вот вам на дорогу, а эти деньги передайте ему». Та не знала, как благодарить батюшку за такую его милость. Она немедленно собралась в дорогу и поехала. «Мама, – воскликнул обрадованный сын, увидев ее, – как хорошо, что ты здесь! Если бы ты приехала завтра, то уже не застала меня в живых...» Оказалось, что он задолжал каким-то сомнительным дружкам солидную сумму, и те дали ему короткий срок возвратить деньги. «Иначе убьем!» – пригрозили они. Сын в слезах раскаянья признался матери, что он решил выброситься из окна, если бы они ворвались в его квартиру. Он немедленно возвратил долг, порвал со всеми компаниями, остепенился и вскоре тоже стал духовным сыном отца Петра. Любовь Леонтьевна рассказывала, что Батюшка любил прогуливаться с ее родным сыном под руку, тихо о чем-то беседуя: они очень привязались друг другу духовно. Батюшка венчал его. Сын под руководством отца Петра сильно преуспел в духовной жизни, у него был красивый сильный голос, он стал петь в одном из монастырей и великолепно читал «Апостол».

Жизнь этого молодого человека оборвалась трагически: его на дороге сбила машина. Людмила Леонтьевна переехала в другое место и сильно скорбела об утрате сына. «Не плачь, – утешил ее один старец, которому она поведала о своем неутешном горе, – твой сын созрел для Царствия Божиего...»

«...И я вспомнила его слова!»

Как-то из Элисты к отцу Петру приехала много лет знавшая его Таисия Гавриловна Гончаренко. Погостила немного и собралась в обратную дорогу. Билет на самолет взяла заранее, чтобы не было лишних хлопот. Накануне вечером сообщила батюшке, что завтра летит домой, билет на 14 часов. Утром, побыв на литургии, пока не пропели «Отче наш», гостья зашла в пономарку попрощаться и просить Батюшкиного благословения. Но тот предложил немного задержаться. «Батюшка, – взмолилась Таисия Гавриловна, – благословите, у меня же самолет в 14 часов!» «А разве не в 18.00?» – удивился отец Петр. «Да нет, в 14.00, я же вчера Вам говорила», – продолжала настаивать та. Батюшка благословил – с тем и распрощались. На трассе рейсовый автобус из станицы Орджоникидзевской неожиданно сломался. До Грозного еще далеко, а время поджимает. Между тем все местные пассажиры сумели подсесть на проходящие попутные машины в Грозный. Осталась одна Таисия Гавриловна. Стоит на трассе и не знает, что же делать: в кармане только 5 копеек, которые приберегла, чтобы добраться в аэропорт. «Поеду в Грозный, – решила она, – сдам билет в аэропорту, все равно опоздала, возвращусь в Слепцовку, а там займу денег и полечу завтра». Лишь в 4 часа ей удалось сесть в проходящий автобус до Грозного. Пока добралась в аэропорт, на часах было уже 6 вечера. Ничего не подозревая, она подошла к кассе диспетчера и молча протянула свой билет. «Вот странные люди, – возмутилась диспетчер, – у нее билет на 14 часов, а она приходит с таким опозданием и даже не извиняется. Идите скорее, уже посадка закончилась!» Таисия Гавриловна опрометью выскочила на летное поле, где стоял ее самолет, благополучно села в него – и только тут вспомнила прозорливые слова Батюшки, предложившего ей остаться до конца службы. Самолет без нее никуда бы не улетел...

О молитвенной помощи Батюшки рассказывает и протоиерей Михаил Гриценко: «Когда я еще учился в духовной семинарии, то постоянно приезжал на каникулы к отцу Петру. Без дела ни я, ни кто другой у него не сидели: бездельников Батюшка не любил. Что-нибудь попросит сделать, а сам постоянно интересуется ходом дела, сопереживает, советует. А когда надо было уезжать обратно на учебу, отец Петр приглашал к себе и предлагал расписаться в финансовой ведомости, чтобы получить деньги, чем ставил меня каждый раз в несколько неловкое положение: ведь трудился я не из-за денег, а бескорыстно, чтобы помочь батюшке. Но тот ласково говорил: «Бери, бери, ты заработал их честным трудом, да и в семинарии они не будут лишними...» Чаще всего я улетал назад самолетом из Грозного, и этот день по расписанию выпадал на воскресенье. Прошу благословения в дорогу – самолет через 2 часа. А отец Петр в ответ: «Помолись, еще не время, успеешь». Я молюсь, а потом смотрю: по времени мой самолет уже улетел. Закончилась литургия, вдруг слышу Батюшкин голос: «Ну а теперь поторопись – успеешь». Сажусь в автобус и еду в Грозный. Приезжаю в аэропорт и слышу, как диспетчер объявляет: «Начинается регистрация пассажиров, улетающих рейсом Ташкент – Грозный – Одесса». Оказывается, мой рейс задержался по каким-то причинам на два часа, пока я был в храме. И такое случалось неоднократно».

«Откроешь дома...»

Не менее удивительный случай произошел и с сыном Таисии Гавриловны. Он получил для отца Петра какой-то товар в епархии. Немного задержался в дороге. Было уже темно, когда его на территории Чечено-Ингушетии остановила милиция: чужие номера вызвали подозрение. А там, как это частенько бывает, нашелся повод и для штрафа. Когда он приехал в Слепцовскую, Батюшка сам вышел навстречу и открыл ворота. Погостив пару дней, собрался домой. Отец Петр сердечно поблагодарил его за заботу, оплатил израсходованный бензин. А потом протянул небольшой сверток, похожий на завернутую иконку, со словами: «Откроешь дома». И каково же было удивление, когда в свертке обнаружились деньги – как раз та сумма, которую пришлось уплатить за штраф.

По дороге домой

А вот что вспоминает Надежда Михайловна Брюховецкая, бывшая старостой Слепцовского храма и проработавшая вместе с отцом Петром Сухоносовым 28 лет: «Батюшка постоянно наставлял нас в любви и милосердии, взаимном терпении. Однажды он сказал проповедь, а в конце говорит: «Не забывайте, что вы христиане. Вот сейчас пойдете из храма, и что бы с вами в пути ни случилось, не ссорьтесь, не обижайтесь друг на друга». И все это было сказано как будто для моего вразумления.

Вышла я после службы из храма, а на дворе дождь, грязь, такие лужи большие, что не обойти. Прошла всего метров пятьдесят, как вдруг вижу: впереди медленно идет дедушка 85 лет, тоже из церкви. Идет в фуфайке и ватных штанах к автостанции, потому что жил он далеко от Слепцовки – в станице Ассинской. А мне надо было добираться автобусом в другую сторону, в Нестеровку: это 10 километров. И вот едва я поравнялась с ним, как меня словно кто-то толкнул прямо на него. Старик не удержался на ногах и падает, я лечу через него вперед, и оба мы очутились в огромной грязной луже.

Я поднялась и говорю: «Дедушка, наверное, это для нас двоих была проповедь в церкви». А он тоже встал – грязь ручьями течет с него, нос разбитый до крови – и отвечает: «Да, Надежда, если бы не слово Батюшки, досталось бы тебе за такие дела». Я у него попросила прощения, и мы расстались с миром. Потом вернулась к вечерней, рассказала отцу Петру о том, что со мной произошло, а он лишь улыбнулся и ничего не сказал, потому что все сам знал наперед...»

«Батюшка обо всем знал»

«Как-то, когда мы еще жили в Батюшкином доме, я сама осталась со своими сестрами Светланой и Дарьей дома, – вспоминает Татьяна Гапотченко, – родителей рядом не было, а я занималась своими делами. Вдруг вижу: они стали кататься на дверях – повиснут на ручке и давай раскачиваться. Я им говорю: «А ну-ка прекратите это баловство, ведь это не наш дом. А вдруг двери сорвутся с петель – что тогда Батюшка скажет?» Сестрички быстро убежали на улицу гулять, а я собралась идти помогать батюшке печатать на машинке. Только захожу к нему на порог, а он мне сразу говорит: «Таня, ты сестренкам скажи, чтобы больше не катались на дверях, а то они расшатаются и могут сорваться с петель». Он прямо повторил мои слова. А откуда обо всем узнал – не знаю.

А в другой раз Батюшка приходит к нам. Я смотрю: рядом с ним стоит женщина. Батюшка говорит, что эта женщина вроде знает нашу семью. Она действительно была знакома нам, потому что жила недалеко от нас, когда началась война. Только мне как-то неловко было признаться батюшке, что она была алкоголичкой, все знали о ее болезни. Когда она отошла немного в сторонку, Батюшка искоса посмотрел на меня и тихонько спрашивает: «А она, случайно, не пьет? А то ведь на квартиру к нам просится...» Наш отец Петр людей насквозь видел».

«Был и такой случай, – рассказывает далее Татьяна Гапотченко. – Рядом с церковью жила старенькая наша прихожанка Евдокия. Мы ее досматривали, потому что жила она совершенно одна и нуждалась в постоянном присмотре. И вот наступил час ее кончины. Она сильно страдала перед смертью от невыносимых болей. Нам ее было очень жалко, и мы побежали к батюшке спросить совета, чем мы можем хоть как-то облегчить ее страдания. Только стали батюшке рассказывать, как он вдруг прерывает нас и говорит: «Идите скорее назад, она через минуту умрет, читайте молитву после исхода души». Мы тут же возвратились и нашли бабушку Евдокию уже без дыхания... Господь принял ее душу».

Помощь во сне

Один из духовных чад отца Петра рассказал такую историю. Он вселился в только что построенный дом, но не успел поставить на учет счетчик электрической энергии. Кто-то из соседей-»доброжелателей», видимо, позвонил в соответствующую организацию, и оттуда немедленно приехали инспекторы. Сразу заходят в дом и видят не опечатанный пломбой счетчик. Не принимая никаких объяснений, составляют акт и выписывают штраф на такую огромную сумму, что хозяин и все семейство едва не лишились дара речи. «И чтобы завтра были у нас. Иначе дело передадим в суд. Тогда еще хуже будет», – добавили они и хлопнули дверью.

Что делать? Кто поможет? Легли, расстроенные, спать. «И вот, – рассказывает он, – снится мне, будто меня готова поглотить какая-то страшная морская бездна, пучина. Вижу, как прямо над головой вот-вот сомкнутся гигантские волны. И в это мгновение я кричу: «Святителю отче Николае, молитвами отца моего духовного протоиерея Петра спаси меня!» И невидимая рука выталкивает в тот же миг на тихий солнечный берег.

Утром встал, прочитал, как мог, с усердием акафист Николаю Угоднику, попросил мысленно молитвенной помощи нашего Батюшки Петра и пошел на «расправу» к инспекторам. Прихожу, а их словно кто-то подменил: встретили тихо, даже улыбнулись. «Ну как же это так у вас получилось?» – спрашивают без крика и угроз. Пожурили и заменили прежний штраф на чисто условную сумму, чтобы, как говорят в народе, «и овцы были целы, и волки сыты». Вернулся домой – никто не верит, что такое может быть. Так наш Батюшка Петр нас нигде не оставляет, хоть бы мы на край света уехали. Лишь бы мы не забывали его и молились о нем...»

В дороге

Весной 1996 года один из духовных чад отца Петра А. собрался поехать с Украины проведать батюшку. Время было очень тревожное: в полном разгаре шли боевые действия в непосредственной близости от Слепцовской. А отец Петр передал через близких: «Жду А. Пусть едет». Билетов на кавказское направление не достать, сесть на поезд можно только в Киеве. Приехал туда, а в кассы народу столько, что можно стоять сутки. Можно, правда, и не стоять: рядом то и дело пробегают «дельцы», готовые через пару минут принести билет на любой поезд. Только за эту «услугу» надо заплатить сумму, равную стоимости двух, а то и трех билетов. «Стою в полном отчаянии, не зная, что делать, – вспоминает А, – и ехать надо, потому что Батюшка благословил и ждет, и денег лишних нет платить перекупщикам. Вдруг из толпы прямо ко мне подходит незнакомый мужчина и уверенно обещает принести билет на нужный мне поезд. Я в ответ только рассмеялся: «Знаю наперед, какую вы заломите сумму». А тот человек так же уверенно отвечает: «Нет, не заломлю. Вы заплатите мне...» И назвал действительно прямо-таки смехотворную сумму, которой едва ли хватит пообедать в столовой. Но что меня удивило больше всего: он сказал это так, будто я был просто обязан принять его предложение. Буквально через несколько минут билет у меня был на руках, а через пару часов я уже ехал в поезде «Киев – Кисловодск».

Приехав на вокзал Минеральные Воды, А. продолжил свой путь в Орджоникидзевскую автобусом. Предстояло пройти контроль на нескольких милицейских и армейских блок-постах: вся прилегающая к Чечне территория считалась прифронтовой зоной. Приезжавшим с Украины внимание было особое, потому что, по разным сведениям, на стороне чеченцев воевали украинские наемники-добровольцы. Малейшее подозрение – и ты уже в так называемом «фильтрационном лагере», про который ходили слухи не менее страшные, чем про саму войну.

«На подъезде к Малгобеку наш автобус остановили, – рассказывает далее А. – Через несколько сот метров начиналась Ингушетия. На обочине дороги стоял бронетранспортер с расчехленным пулеметом, у палатки грелись солдаты и милиционеры в бронежилетах и с автоматами. Один из них зашел в автобус и начал проверку паспортов. Когда очередь дошла до моего документа, офицер категоричным голосом приказал выйти. Неожиданно весь автобус, в котором ехали ингуши – в основном женщины и несколько молодых ребят – встали на мою защиту. Офицер посмотрел – и молча вернул паспорт. Так мы прибыли в Малгобек, а через час – в Слепцовскую».

Батюшка как раз заканчивал вечернюю службу. Отпустив людей по домам, он разоблачился и пригласил гостя в свою келлию. Вошли туда вместе, и Батюшка сразу стал читать перед образом Божией Матери: «Достойно есть, яко воистину блажити Тя, Богородицу...»

«Потом, – вспоминает А., – дочитав молитву и благоговейно поклонившись святому образу, Батюшка повернулся, благословил меня и, пристально посмотрев в глаза, неожиданно спросил: «Ну что, страшно было?» Я встретился с Батюшкиным взглядом и отчетливо осознал, что он все знал и видел: вокзал с тем таинственным незнакомцем, офицера с автоматом на блок-посту, все мои страхи, которые меня сопровождали неотступно, пока я добирался к нему в гости. То, что я благополучно прошел весь путь и теперь стоял перед своим духовным отцом, стало возможным благодаря его святым молитвам и прозорливости. В этом я убежден и теперь, вспоминая, от чего уберег меня Господь во время той незабываемой поездки».

Сила веры и святых молитв

В станице Троицкой, в считанных километрах от «Слепцовки», жила раба Божия Антонина. Врачи диагностировали у нее злокачественную опухоль, и она была обречена на скорую смерть, ибо ни операция, ни облучение ей не помогали. Все ее знакомые по палате женщины умерли. Она тоже смиренно готовилась к исходу из земной жизни в вечную. По силе своего здоровья Антонина старалась все же ходить в храм, раздавала много милостыни. Наконец она пригласила отца Петра Сухоносова к себе домой, чтобы он пособоровал ее перед смертью, приближение которой она, видимо, явно почувствовала. Отец Петр исполнил ее просьбу. После соборования здоровье Антонины стало заметно улучшаться, и она три года в меру сил и здоровья занималась хозяйством.

Но потом болезнь вновь обострилась. Антонину привезли в больницу. Операцию ей делали под местным наркозом: хирурги лишь констатировали, что бессильны перед такой разросшейся раковой опухолью, откачали немного жидкости и через несколько дней возвратили домой. Умирать. Через своего мужа Павла тоже глубоко верующего человека, Антонина снова пригласила батюшку соборовать ее. И вновь он исполнил ее просьбу. Каждый день медсестра приходила делать болящей уколы, чтобы хоть немного облегчить ее страдания, а сама больная щедро раздавала бедным все, что было нажито ими в доме. Сестры возроптали: «Ты хоть Павлику оставь что-нибудь!..» Но муж Павел смиренно и со слезами возразил им: «Не запрещайте ей. У меня есть крыша над головой – мне хватит». Когда после соборования отец Петр стал собираться домой, Антонина настояла тайно положить ему в машину подушки и одеяло, ибо сам Батюшка наотрез отказался брать от нее что-либо. Все, что пожертвовала на храм Антонина, Батюшка раздал девочкам.

Господь по вере Антонины и святым молитвам отца Петра явил Свою милость и чудо: болящая оправилась от своей, казалось всем, неизлечимой раковой опухоли, прожила в силе и здравии после этого еще 15 лет, и отошла ко Господу, пережив мужа Павла.

О великой благодатной силе молитв отца Петра свидетельствует и Валентина Николаевна Алейникова, многие годы прожившая в «Слепцовке» и близко знавшая батюшку.

«Я всю жизнь проработала портнихой. Наверное, через обычный укол иголкой мне попала опасная инфекция, от которой началось общее заражение крови. Прогнозы врачей относительно моего выздоровления были самые мрачные, никто не давал никаких гарантий. Тогда пришел наш отец Петр. Помню, было раннее утро, 5 часов. Батюшка пособоровал, причастил меня, после чего я стала быстро поправляться. Врачи, узнав об этом, сильно изумились и откровенно потом мне сказали: «Тебя спасло чудо. С таким заражением долго не живут».

А в другой раз у меня сильно нарвал палец, от нестерпимой боли я не знала покоя ни днем, ни ночью. Когда я обратилась к хирургам, то мне сказали, что палец придется ампутировать, иначе заражение может пойти дальше. Я решительно отказалась от операции и пришла к отцу Петру. Батюшка почитал молитву, перекрестил больной забинтованный палец, а потом говорит: «Ну вот и все, снимай повязку!» Я смотрю на батюшку. А он улыбнулся и повторяет: «Снимай, снимай повязку!» Я развязала бинт, и каково же было удивление, когда прямо на моих глазах палец прорвало, оттуда все вытекло, и я стала быстро поправляться без всякой операции и вмешательства медицины».

Благодатное исцеление

Федор Тимофеевич Гриценко вспоминает, что в 1994 г. Ставропольская епархия готовилась встретить на своей земле Святейшего Патриарха Алексия П. Вместе с другими священниками и прихожанами приехал в Ставрополь и отец Петр. Но приезд Святейшего по каким-то причинам был перенесен. И тогда спутники Батюшки попросили его посетить Рагули, чтобы повидаться с близкими и дорогими ему людьми, вместе помолиться в храме.

«Мы, – рассказывает Федор Тимофеевич, – еле-еле уговорили его надеть митру, которой Батюшка был награжден незадолго перед этим. Сказали, что в нашем храме еще никто не видел митрофорного протоиерея». Отец Петр долго отказывался, но в конце концов согласился служить в митре.

«Наш сын Федор, – рассказывает далее Федор Тимофеевич, – давно и сильно страдал радикулитом. Лечился он и домашними средствами, был в клиниках Элисты и Пятигорска, но ничего не помогало. И вот он попросил отца Петра пособоровать его. Несмотря на то, что Батюшка был в этот день сильно уставший, он сжалился над нашим сыном и в тот же день совершил над ним это святое таинство. Мы позвонили в Дивное, где настоятелем был близкий отцу Петру протоиерей Серафим Невечеря – и вот они и наш местный рагулянский священник приступили к таинству. Вместе с сыном соборовались почти все прихожане нашего храма». Отец Петр потом признался, что к нему еще никогда не приходило собороваться так много народу.

«А наш сынок Федор, – завершает свой рассказ Федор Тимофеевич, – и вместе с ним еще двое больных, за святые молитвы Батюшки и за великую милость Божию к нам, недостойным и многогрешным, совершенно исцелились».

«Меня спасло время и какое-то чудо...»

В 1990 году я ехал к отцу Петру со своим другом Михаилом (сегодня он – клирик Ставропольской епархии отец Михаил Бездетный). Ехали мы туда обычным рейсовым автобусом. До «Слепцовки» оставалось не более десяти-пятнадцати километров, когда на наших глазах произошла страшная авария: легковая машина, в которой ехали двое, на огромной скорости врезалась в тракторный прицеп и перевернулась. Водителя легковушки от сильного столкновения выбросило прямо на трассу, а неуправляемую машину понесло в кювет и там «сложило» пополам при ударе об дерево. На заднем сиденье сидели два человека. Когда все выбежали из автобуса, чтобы оказать помощь пострадавшим, то увидели, что оба были офицеры. Один из них умирал на наших глазах: его с большим трудом удалось вытащить из груды металла.

Несмотря на дневное время, трасса была пустынной: ни людей, ни машин. Неожиданно показался армейский «уазик», направлявшийся как раз в сторону станицы Орджоникидзевской, где находилась районная больница. Из машины выглянул офицер и, узнав, что стряслось, ... отказался везти пострадавшего. Возмущению и негодованию пассажиров автобуса не было предела. Кто знает, чем бы все закончилось, если бы рядом не остановилась новенькая легковая машина, за рулем которой сидел молодой парень-ингуш. Не говоря ни слова, он открыл заднюю дверцу и помог уложить туда умиравшего. Доставив его в больницу, мы пришли наконец в храм: перепачканные, грязные. Вечером, после службы, зашел отец Петр. Мы тут же рассказали ему о случившемся. Батюшка отнесся к рассказу чрезвычайно серьезно. Он благословил нас немедленно идти в больницу, узнать о состоянии больного и оказать возможную помощь. «И не забудьте узнать, – добавил он вдогонку, – крещен ли этот пострадавший». Мы ушли, а Батюшка стал молиться о его спасении. Имя нам уже было известно: Владимир, он служил в одной из воинских частей недалеко от Грозного...

Прошло время – примерно месяц. Оказавшись снова у Батюшки в гостях, я заехал проведать и Владимира, лежавшего недвижимо в местной райбольнице. Состояние его, хоть и медленно, но улучшалось.

«Знаете, – признался он, – врачи говорят, что меня спасло время и какое-то чудо». Рядом сидела его жена. Я рассказал им о том, что все эти дни за него молился настоятель здешней православной церкви отец Петр. Наверное, его богоугодные святые молитвы и сотворили то чудо, которое спасло Владимира от смерти. Вскоре к отцу Петру познакомиться и поблагодарить за сочувствие в беде пришла жена Владимира и отец – потомственный донской казак из Ростова. Они забирали сына к себе домой, в окружной военный госпиталь.

Время почти стерло в моей памяти этот случай. Но через шесть лет, когда мы с батюшкой встретились вновь, он неожиданно спросил меня: «Интересно, а жив ли Владимир?» Меня поразило то, что он все помнил! Владимир был жив молитвами отца Петра. Батюшка опустил голову, пряча улыбку, перекрестился и добавил: «Вот и слава Богу!..»

Часть IX.

Война

Беспредел

В 1991 году в Грозном – столице бывшей Чечено-Ингушетии – мирно уходил из жизни архимандрит Меркурий. Это был известный в то время старец, монах, большой подвижник, стяжавший от Бога многие благодатные дары. Умирал он в полной памяти, осознавая, что отходит к Богу. Его окружили близкие люди, которые сопровождали отца Меркурия в течение многих лет, присматривали за ним и были у него на послушании. Эти люди передавали, что перед смертью старец вдруг произнес страшные и до конца непостижимые слова: «Спасайтесь! Скорее все спасайтесь! Земля в огне! Все горит!»

Некоторые из духовных чад архимандрита Меркурия пытались истолковать эти наполненные пророческим духом слова как предсказание близкого конца света – тем более что весь ход жизни человечества все больше и больше соответствовал апокалиптическим пророчествам. Но теперь, когда задумываешься над сокровенным смыслом предсмертных слов старца с высоты трагедии, которую Господь Своим непостижимым Промыслом попустил на кавказскую землю, станет понятным, какой огонь отец Меркурий имел в виду. Теперь очевидно, что это было пророчество близкой войны, пожар которой опустошит огромный город, превратив его в сплошное пепелище, разорит села, унесет с собой десятки тысяч жизней. Но тогда, в конце 1980-х и начале 1990-х годов, вряд ли кто мог всерьез предположить, что все, кто жил в Грозном и кто позднее приедет сюда воевать, уже разделены грядущей трагедией на спасенных и обреченных, на живых и мертвых... Никто не верил в реальность войны, хотя все говорило о том, что ее начало – лишь дело времени.

Тогда же впервые заговорили о новом виде «чеченского бизнеса»: работорговле. В республике организованно действовали сразу несколько групп профессиональных похитителей, которые «охотились» главным образом на влиятельных бизнесменов и их детей, иностранцев, журналистов. Позже, с началом боевых действий, к их жертвам добавятся военнослужащие: офицеры и простые солдаты. Удерживая их в неимоверных условиях плена – чаще всего в специально вырытых для этого землянках и бункерах с металлическими люками и решетками – и подвергая там нечеловеческим пыткам, похитители требовали от родственников выкуп.

Бандиты часто снимали страдания своих узников на видеокамеру, а пленку переправляли их близким, чтобы те были «покладистее». Нередко похитители совершали дерзкие нападения на состоятельных соотечественников и иностранцев с целью их последующего обмена на собратьев-уголовников, отбывавших срок заключения в российских тюрьмах. Наиболее громкие похищения использовались бандитами для политического шантажа и давления на общественность. К началу второго этапа кавказской войны в 1999 году в чеченском рабстве, по разным сведениям, насильственно удерживалось более полутора тысяч пленников. Православные священники станут последними жертвами похитителей.

Изгои

Изгоями объявлялись не только русские, но и украинцы, армяне, евреи, дагестанцы – все, кто не хотел признавать диктаторского режима генерала Дудаева. На центральной площади Грозного болталась тряпка-призыв: «Русские – в Рязань, армяне – в Еревань, ингуши – в Назрань!» Перед надвигавшейся трагедией люди потянулись к Богу, уповая на Его защиту и милость. Грозненский храм святого Архистратига Михаила был забит до отказа. Даже в вечернее время, когда выходить из дома стало чрезвычайно опасно, люди шли в храм на молитву. Шли верующие и неверующие, вчерашние коммунисты и беспартийные, старики и дети. Военнослужащие и работники милиции заходили в храм, снимая форменные фуражки, истово крестясь на святые образа и, постояв немного, решительным шагом выходили на улицу, где уже слышались ружейные и автоматные выстрелы.

Из Грозного все больше и больше людей стало приезжать и в «Слепцовку»: просить Батюшкиного благословения и святых молитв на переезд в безопасные места. Уезжали и сами станичники. На заборах и воротах казачьих дворов сплошь и рядом можно было видеть лаконичную надпись: «Продается».

Вот вместе с батюшкой из маленькой комнатки выходит уже немолодая женщина, вся в слезах. Низко кланяется отцу Петру в ноги и на прощание просит его благословения и святых молитв: она тоже покидает родную станицу и родной храм. Видно, как тяжело обоим это расставание. Не успела она отойти от Батюшки, как к нему тут же подошел еще один прихожанин – с той же просьбой...

«Таня, Таня! – расстроенным голосом зовет отец Петр сестру. – Ну вот, смотри, еще один собрался уезжать...»

«А на кого же вы оставляете нас?» – спрашивал отец Петр, которому было мучительно больно расставаться с близкими и дорогими людьми. Он ставил этот фактически безответный вопрос, прекрасно понимая, что люди спасают свои семьи, детей и родных от смерти. Многие предлагали батюшке покинуть этот взрывоопасный край и уехать с ними, где тоже были православные храмы.

«Я, наивная, – рассказывает Елена Михайловна Турина, – говорю: «Батюшка, поехали с нами, в нашем селе тоже есть храм, будете служить, наших земляков там много». А он ответил так: «Мне нельзя! Капитан покидает свое тонущее судно последним. У меня еще есть прихожане: на кого я их оставлю?»«

И благословлял на переезд других, оставаясь сам в своем «соборике» на великий подвиг. Для каждого из уезжавших Батюшка находил теплое слово утешения, обещая не забывать в своих молитвах.

Духовная связь с паствой, оказавшейся в изгнании и вынужденной эмиграции, с этого момента продолжилась в письмах отца Петра. Писал он их постоянно и много, несмотря на занятость и нездоровье. Если болезнь все же одолевала, то Батюшка диктовал их через помощников. Часто печатал на старенькой портативной машинке, реже – писал собственной рукой, только в крайних случаях, когда дело не требовало отлагательства. Бывало, что отец Петр брался писать письмо, но откладывал недописанную фразу на другой день, а потом вновь возвращался к ней. Так на одно письмо уходило несколько дней, но в любом случае никогда не оставлял безответными письма людей. Отвечая на конкретные вопросы, всегда интересовался житейскими делами своих чад, радовался их успехам и соболезновал горю. Не забывал он даже маленьких детей.

«Очень, очень рад за успехи Кати, спаси ее, Господи! – обращается Батюшка к дочери своего духовного чада А., которую сам крестил в младенческом возрасте. – Только чтобы все ее старание было посвящено Господу, т.е. в смирении. А если гордость, то все пропащее. Что важнее для нее сейчас? ПОСЛУШАНИЕ – ни одной оговорки, прекословия папе и маме. Слышишь, Катенька? Где смирение – там и любовь, а она-то и назидает, а гордость кичит...»

Все, кто был близок батюшке, отмечают, что по его святым молитвам благополучно обжились на новых местах, наладили свой быт. Та же Елена Михайловна Турина признается: «Только по молитвам отца Петра мы благополучно устроились на новом месте, нашли работу, построили дом. И, к великой нашей радости, Господь сподобил встретиться с нашим батюшкой на Кубани в 1994 году. Он приезжал в Краснодар и, зная что мы живем недалеко, заехал к нам, да не один, а с настоятелем храма иконы Казанской Божией Матери в Карабулаке отцом Петром. Посетили они нас на масленицу. Вспоминаю, как они сидели на диванчике и тихо беседовали с нами. Я рассказывала им, как по ночам читала акафист святителю Николаю, просила помощи в строительстве, и Господь помог нам. До сих пор в нашем доме чувствуется божественная благодать, которую мы, недостойные, получили во время освящения дома и всего подворья нашим духовным отцом».

Отец Петр не скупился на теплые слова своим духовным детям, оказавшимся изгоями.

«Ну что поделать, – утешает он в письме одного из них, – не скорбите, что оставили нас, время прежнее не вернуть. У вас ведь семья – не пошлешь же их на крест. Когда вырастут, тогда могут пойти сами. Наше же положение вам известно: война добра не делает никому».

Своим вниманием он не оставлял никого из близких. В канун больших православных праздников рассылал всем поздравительные открытки, и люди уже знали, что если такой «весточки» от Батюшки долго нет, то значит, что-то случилось. И начинали беспокоить отца Петра телефонными звонками, телеграммами или просто собирались в дорогу проведать его. Батюшка сердцем чувствовал это беспокойство близких и торопился их успокоить.

«Простите за малость писания по лености, которая прикрывается немощью, – пишет он. – И писать некогда, и работать, и молиться, а часы жизни не стоят. Ой, горе, горе мне, грешному...»

Несмотря на начало военной операции и опасность передвижения по территории республики, – Ингушетия стала фактически прифронтовой зоной – десятки людей каждый месяц приезжали к своему духовнику и наставнику в гости. В основном это были женщины, пользовавшиеся большим, чем мужчины, доверием военных, они беспрепятственно пропускались в станицу Орджоникидзевскую. Сложнее было мужчинам. Появление любого из них в этих местах, особенно если в паспорте стояла иногородняя прописка, вызывало подозрение на милицейских и армейских блок-постах и заканчивалось, как правило, задержанием и выяснением личностей задержанных. Но люди все равно ехали, и никакая война, никакие кордоны не могли остановить их любовь к духовному отцу и наставнику.

Каждой такой встрече Батюшка был рад несказанно. Наверное, он не терял надежды на то, что жизнь скоро войдет в нормальное, прежнее руслени что люди вернутся к прежним родным очагам.

«Уже некоторые люди возвращаются, особенно к детям едут, – сообщает в письме Батюшка. – Жаль, что Вы поторопились, теперь у нас в Назрани свое гостелевидение. Приезжали на Страстной Четверг, брали интервью, т.е. поздравление мое к людям. Говорил я за Вас директору, но забыл фамилию Вашу...»

«Да, скорбна и Ваша обстановка, – соболезнует Батюшка своему духовному чаду, оказавшемуся в изгнании, – от одного горя ушли, другое встретили. Духовные скорби и разложение тоже ужасны. Вразуми и сохрани Вас, Господи... Приезжайте к нам, когда Господь управит, обратный путь оплатим. Говорят, что некоторые русские возвращаются, власти по-доброму относятся...»

«Собираетесь ли возвращаться? – обращается отец Петр через интервью с корреспондентом одной из российских газет. – Я понимаю, мне легко говорить, никого родных не осталось, доживаю. Но вы, кто и на чужбине не прижился, – долго скитаться будете? Три раза переехать – что раз сгореть. Вот недавно к нам старушка вернулась – нашли ей жилье. Может, и вам с Божией помощью и с заботой руководства и жилье, и работа найдутся. Скорбно, с большой болью вспоминаем о вас...»

Федеральная трасса

Так теперь называется трасса «Баку – Ростов»: она проходит в непосредственной близости от станицы Орджоникидзевской. С началом войны эта транспортная артерия стала единственной «дорогой жизни» для всех, кто стремился в «Слепцовку». Чтобы попасть в станицу, стоит лишь свернуть с шоссе и проехать несколько сот метров асфальтовой дороги. А почти параллельно с федеральной автомагистралью из Орджоникидзевской в сторону соседнего городка-курорта Серноводск – когда-то известной на весь бывший Советский Союз целебными грязями и минеральной водой здравницей – протянулась прямая, как струна, 12-километровая дорога местного сообщения. Даже днем она выглядит пустынной: редкая машина обгонит тебя или пронесется навстречу. По этой безлюдной дороге похитители отца Петра будут уходить от погони, бросив у въезда в Серноводск одну из своих машин со свежими следами крови...

Близость федеральной трассы в жизни станичников органично сплелась с близостью самой войны. Лязг гусениц тяжелой бронетехники и гул крытых брезентом военных колонн отдавался дребезжанием оконных стекол в домах. Днем и ночью нескончаемым потоком в сторону Грозного двигались маршевые подразделения российских войск. В обратную сторону армейские тягачи круглосуточно везли ту же бронетехнику, только теперь в виде бесформенной груды металла: искореженную, изуродованную от мин и снарядов, от выстрелов гранатометов, от бутылок с зажигательной смесью. Этой же трассой шел и страшный «груз 200»: цинковые ящики с останками ребят, сложивших свои головы в той страшной бойне. На въезде в Грозный российских солдат встречал зловещий плакат: «Добро пожаловать в ад!»

Не только земля, но и небо над «Слепцовкой» не знало покоя – от рева проносившихся штурмовиков, тяжелых бомбардировщиков, вертолетов. Все ближе и ближе слышались нарастающие раскаты артиллерийских ударов и разрывы авиабомб: совсем рядом – всего в нескольких километрах от станицы – шли яростные бои за чеченское селение Бамут. Сохранившиеся шахты стоявшей здесь в прежние времена ракетной воинской части боевики теперь превратили в неприступный бастион. Приезжавшие в станицу гости не переставали вздрагивать всякий раз, когда слышали очередной залп артиллерийской батареи и установок «Град».

«Этот «гром» у нас теперь и летом, и зимой», – спешил успокоить гостей отец Петр.

За станичной околицей, на пустыре, выросли первые городки беженцев: в холодных дощатых вагончиках, домиках и брезентовых армейских палатках тут ютились тысячи людей разных национальностей, оставшихся без крова над головой. Отныне единственным их пропитанием была так называемая «гуманитарная помощь» в виде просроченных импортных «деликатесов» и кусок хлеба, которым делились с несчастными людьми местные жители. Обозленные беженцы из Чечни вымещали свою злобу на оставшейся части русскоязычного населения, почему-то видя в них главную причину своих бед и страданий.

Доставалось не только живым: разъяренные националисты пришли на местное христианское кладбище и начали устраивать там погромы могил. Таблички с именами усопших и их фотографии превращались в мишени, по которым целились и стреляли из оружия вандалы. Памятники и кресты валялись на земле, а на них корявой рукой в адрес еще живых было написано: «То же самое ждет и вас».

Впервые за всю историю станицы возле церкви появилась вооруженная милицейская охрана: таково было распоряжение Президента Ингушетии Руслана Аушева. Отныне церковь охранял круглосуточный милицейский пост. Он значительно усиливался в дни больших христианских праздников. Но даже эти меры предосторожности не гарантировали личной безопасности настоятеля и прихожан, провокации или диверсии можно было ждать в любой момент. Во время крестного хода на Пасху через соседние дворы прямо в головы верующих летели увесистые камни, слышались выстрелы. Вооруженные милиционеры-ингуши в бронежилетах плотным кольцом оцепляли Покровскую церквь, чтобы туда не проникли провокаторы и тщательно проверяли всех подозрительных лиц, среди которых могли оказаться и специально подготовленные диверсанты.

«У нас Пасха прошла относительно нормально, – пишет отец Петр в письме 26 мая 1998 года, – но было происшествие. В Великую Субботу в два часа ночи мы слышали нападение на охранников. После Пасхи у нас дежурят три охранника. Обстановка в Ассиновке напряженная, да и у нас также. Как вы слышали, в Ставрополе будет штаб для наведения порядка на Кавказе. Отзывается торговля рабами. В первый день Пасхи прибыл и лично поздравил в 11 часов дня нас Президент Аушев, подарив на храм 10 тысяч рублей, которые кстати пришлись вручить пострадавшим охранникам».

Так протоиерей Петр Сухоносов не прекращал свою благотворительность даже в условиях реальной опасности для его жизни.

«В Ингушетии по милости Божией сносно, тихо, – рассказывает Батюшка в письме о своей жизни. – В Грозном – сами знаете по телевидению. Ассиновская так и страдает, неопределенная между Ингушетией и Чечней... В Ассиновке больших боев не было, неделю назад проехал я треть села, разрушений не видел, поехал туда отец Петр Троицкий (который впоследствии тоже станет жертвой похищения террористами почти одновременно с протоиереем Петром Сухоносовым – А. Г.). Да, в Грозный пока нет дороги от нас».

Из письма в Ставрополь протодиакону Димитрию: «Обстановка у нас пока тихая, но пресса пугает, как Вы слышите. В Ассиновке войска стоят. Залпы до нас слышатся. Что дальше? Один Господь знает. Отец Петр Троицкий служит там...»

Батюшка глубоко уважал настоятеля храма в станице Троицкой отца Петра Макарова, называя его «Троицким» – наверное, так же по-простому, как себя – «Петром Слепцовским». Он искренно восхищается его верою, скромностью, смирением, незлобием и мужеством, ибо служение православного священника в тех краях всегда требовало немалого мужества, а в период начавшейся новой кавказской войны – мужества особого.

«Как мы живем? – пишет отец Петр Сухоносов своему однокурснику Михаилу Васильевичу Толмачеву (по каким-то причинам он не принял сан после завершения учебы в семинарии, но Батюшка искал его и совершенно неожиданно нашел незадолго до трагедии – А. Г.). – О мне что говорить, ведь я здесь старожил. А вот интересно, как у нас здесь рядом 3–5 км в станице Троицкой живет священник чуть постарше нас. Совершенно одинокий. Открыли там службу в 1990 году, отдали школу под храм, теперь домик рядом, он там живет, 4 комнатки одному. Русских, как написали в газете, осталось всего 1120 душ, ну а сколько богомольцев – понятно. Еще он ездит в другую станицу, там тоже не больше. Певчие, псаломщица покинули его – и все. Я не представляю, как это можно. А он служит себе спокойно, как будто лучшего он и не знает. А перед ним два молодых не выдержали. В Ассиновке – в другой станице – построил храм молодой иеромонах, но тоже убежал, сейчас там другой, но больной... И такое удивление! Как знал Владыка Гедеон, кого сюда надо! А имя этого святого священника – так скажу – иерей Петр. Фамилию не знаю, а сам он приехал из Ставрополья, Петровского района, село Сухой Буйволы. Вот есть какие...»

С уважением и теплотой пишет Батюшка о своем собрате из станицы Троицкой – отце Петре Макарове – и в других письмах: «Отец Петр в Троицкой, мы теперь спокойны за священнослужителей. Ассиновские заботятся о приобретении иконостаса»; «Теперь Ингушетия в моем попечении, а не отца П. Нецветаева. В Ассиновской больной... Не знаю, что и будет. В Троицкой отец Петр – прекрасный молитвенничек, наверное, будем посылать его в Ассиновскую...»

Отец Петр тяжело переживал трагедию, пришедшую в край. Прожив тут много лет в большой и дружной многонациональной семье, он оплакивал страдания всех, кого война в одночасье сделала обездоленными, разоренными, голодными и холодными, осиротевшими. Он силился понять причины, ожесточившие сердца людей, еще вчера живших в мире и согласии, находивших общий язык, вместе растивших детей, питавшихся одним хлебом, дышавших одним воздухом. Батюшка мучительно пытался осмыслить логику новой кавказской войны. Он видел, как ее пожар, начавшись с небольших локальных конфликтов в Закавказье, уже перекинулся через Большой Кавказский хребет и с каждым днем угрожал охватить весь кавказский регион. Станица Орджоникидзевская превратилась в транзитный пункт на пути следования не только российских войск, но и многочисленных миротворческих миссий, международных наблюдателей, представителей пацифистских организаций, журналистов, обозревателей, народных депутатов, политологов, а также посредников, занимавшихся обменом военнопленных. Не было дня, чтобы в «Слепцовке» не останавливались родители, приехавшие сюда в поисках своих пропавших без вести детей. 1994–1996 гг. превзошли по своей трагичности десять лет бесславной брежневской авантюры в Афганистане. Бодрые обещания бездарного генерала Грачева решить чеченскую проблему «силами двух парашютно-десантных полков» никак не вязались с огромными потерями российских войск. Эти потери превзошли самые мрачные прогнозы и скорбную статистику всех утрат России на чужбине.

Осенью 1994 года, в начале боевых полномасштабных действий официальные власти организовали на федеральной трассе вблизи поворота на станицу Орджоникидзевскую митинг-встречу передовым армейским подразделениям. Мероприятию постарались придать характерную для того времени помпезность. Пригласили и протоиерея Петра Сухоносова, чтобы он сказал воинам напутственное слово и благословил их.

«Я шел туда и не знал, что говорить и на что благословлять, – вспоминал потом Батюшка. – Передо мной стояли совсем молодые солдаты и их командиры, и мне казалось, что никто из них не осознавал сути происходящего. Мне предоставили слово, но я лишь мог пожелать, чтобы Господь их всех сохранил от смерти. Помолившись так, я осенил их крестом».

Новые заботы

В постоянных трудах и молитвах Батюшка мало интересовался политикой: на это у него просто не хватало времени. Тем более он не вникал в политические спекуляции и трескотню, которыми в те годы была окружена военная операция в Чечне. Но как опытный духовный пастырь и искренний патриот, отец Петр чувствовал, что Родина тяжело больна. Он ясно видел и осознавал, что Чечня – это лишь очередная проба испытать матушку-Русь и ее православный народ на прочность. Как мы – выдержим, выстоим? Или еще ниже согнемся под ярмом иуд и негодяев, отдавших нашу святую землю на разграбление и поругание, раболепно упадем им в ноги?

Понимал Батюшка и другое: помочь Родине он лично может только молитвой. Не деньгами, не добровольцами, не оружием, а именно молитвой перед ликом Спасителя и Пресвятой Богородицы, перед святыми мучениками и всеми святыми, чтобы они отвели беду и спасли край от «нашествия иноплеменных», дальнейшего разрастания междоусобной брани и кровопролития.

Поздним вечером весной 1996 года мы сидели с отцом Петром в его келлии и разговаривали. Ставни окон были плотно закрыты, в комнатке горела лишь одна маленькая лампочка. Было слышно, как в направлении соседнего Бамута «работала» тяжелая артиллерия и фронтовая авиация. Все живое в тех местах, казалось, было давно уничтожено: не только люди, но и природа. А боевики оставались живы и яростно сопротивлялись, зарывшись глубоко под землей в ракетные шахты.

Перед батюшкой лежал листок бумаги. Это было стихотворение. Отец Петр взял листок и прочитал несколько строчек:

Великий Боже, помяни

В любви Твоей неизреченной

Солдат, невинно убиенных

В огне неправедной войны.

Коль уберечь мы не смогли

Своих сынов от страшной смерщи,

Ты Сам, Владыко, им отверзи

Селенья райские Твои.

Ты Сам, Владыко, упокой

Тех пацанов еще безусых,

Укрой их – юных, светлорусых,

Своей отеческой рукой.

Им память вечную сверши –

Живьем сгоревшим в «бэтээрах»,

Сраженным пулей у прицелов,

Огнем упавшим с высоты,

Замерзшим в поле и горах,

В мученьях кровью истекавшим,

От адских мук и ран стонавшим

В прифронтовых госпиталях;

В солдатских цинковых гробах

Прибывшим в вечные селенья,

Земле принесшим в погребенье

Свой скорбный неоплатный прах...

Страшное стихотворение... Горький молитвенный плач о тысячах русских сынов, сложивших свои юные головы в кавказской бойне.

Батюшка тяжело вздохнул и задумался. «А почему тут написано: «В огне неправедной войны»?» – после долгой паузы спросил он. Задумался и снова спросил: «Почему эта война «неправедная»?»

Я молчал, вспоминая и осмысливая прожитые в Чечне годы. Батюшка продолжил: «Мне кажется, эта война не «неправедная», а «неправильная». Что «праведного» в том, что над нами теперь издеваются ваxхабиты? А разве «праведно» пустить по миру столько беженцев? Нет, мне все-таки кажется, что эта война прежде всего неправильная. Столько жертв, столько разрушений!.. Уничтожен целый город! А война сама по себе праведная: если эту беду сейчас не остановить, то скоро честному человеку нигде не будет места от бандитов и преступников».

С началом боевых действий у протоиерея Петра Сухоносова прибавились новые хлопоты. С весны 1994 года он назначается благочинным православных церквей Ингушетии.

Чечня с ее столицей городом Грозным полностью выходит из-под контроля центральных властей и становится настоящим бандитским логовом. Туда никто не решается ехать.

В «Слепцовку» зачастили военные: они обращались с просьбой приехать в расположение дислоцированных на границе с Чечней подразделений и блок-постов покрестить молодых солдат, прибывавших сюда со всей огромной России, отслужить молебен о спасении. Прямо к церкви подъезжали военные машины, и Батюшка, собрав все необходимое для священнодейства, уезжал часто на целый день. Люди, конечно, сильно волновались, плакали и молили Господа, чтобы Он уберег дорогого им пастыря от всех бед и напастей. Обычно вместе с собой отец Петр брал кого-нибудь из своих церковных помощников. Кроме того, он никогда не ехал в гости к воинам с пустыми руками, а обязательно вез им гостинцы и вообще все, что приносили люди в храм на панихидный стол. Солдаты всему были рады.

Монахиня Анастасия поведала об одной из таких поездок. Она вспоминает, как однажды летом 1995 года, когда недолго гостила в Слепцовской, Батюшка вдруг говорит, что завтра надо ехать на далекую пограничную заставу крестить солдат. В это время у него было очень много разных дел, и отлучиться из храма просто не имел возможности. Все, что можно перенести на другой срок, он переносил. Казалось, можно отложить и эту поездку. «Нет, – категорично сказал отец Петр, – мы отложим все остальное, но завтра поедем к пограничникам». Рано утром в храм приехал офицер. Батюшка взял все необходимое для крещения. Нам же, как это бывало и раньше, когда он ехал к военным, наказал взять гостинцев: конфеты, варенье, солку, хлеб – все, что принесли люди на панихиду.

«Ехать было очень страшно, – рассказывает далее матушка Анастасия. – Казалось, что из-за каждого дерева, куста по нам вот-вот откроют огонь притаившиеся там боевики. Такое тут часто бывало. А в горах, где стояли пограничники, бандитов скрывалось еще больше. Пограничников для того и поставили, чтобы они никого не пропускали».