Китай-город

Лев Колодный

Китай-город

КИТАЙ-ГОРОД НЕ КИТАЙ

Никто не знает точно, от чего произошло название Китай-города. Дело темное. "Происхождение названия неясно. Наиболее правдоподобно толкование, производящее "Китай" от прежних земляных укреплений - "китов", - сообщал справочник 1917 года "По Москве" под редакции профессора Гейнике. Известная знатокам "Старая Москва" считает Китай-город "загадочным по названию, о происхождении которого до сих пор еще спорят историки". Иван Кондратьев, автор славной песни "По диким степям Забайкалья" и "Седой старины Москвы", ни с кем не споря, высказался: "По мнению некоторых, это слово значит "средний, вероятно потому, что Китай, то есть, Китайская империя, известен как срединное государство". На каком языке значит? Брокгауз и Эфрон отвечают: "Название Китай-города от татарского слова "китай" - укрепление". У москвоведа Петра Сытина иная версия: "Наиболее правдоподобным является объяснение, что "китай" по-монгольски значит "средний", "город" на древне-русском языке означает "крепость"; "Китай-город" значит "средняя крепость". К другому языку отсылают "Имена московских улиц": "В этом названии могло отозваться тюркское слово "китай" - стена, но вероятнее, что словом "кита" обозначались связки жердей, образующих стены".

Дальше - глубже. Лингвисты в слове "китай" выявили древнейший для праязыков Европы корень, у разных народов означавший - жилье, кров, убежище, укрепленное поселение. Так, по-английски "cot" значит "хижна", по-итальянски "cita" не что иное, как город, от этого корня близкая нам украинская хата.

Итак, какому языку мы обязаны Китай-городом? Татарскому, монгольскому, тюркскому, древнерусскому или корню праязыков Европы? Или китайскому? Ясно, не знаем мы, почему "нарекоша" громадную крепость Китаем, как не докопаться нам, почему назвали другую крепость Кремлем, отчего зовется Москвой река, давшая имя городу, где мы живем.

Но о Китай-городе известно многое точно. Он такой же древний, как Кремль, только песен о нем не поют и стихов не слагают. Потому что "под горой", у пристани на Посаде жили ремесленники и гости, купцы. Торговцы отверженные искусства, даже Гоголю не удалось создать образ положительного дельца. С ХII века укоренились здесь мастеровые и торговцы разного калибра, истинные "герои нашего времени". Кто их воспевал? Не будь купец Калашников бойцом, не стал бы песню о нем сочинять Лермонтов.

Обойденный вниманием классиков Китай-город и посадские люди сыграли главную роль в пьесе, поставленной историей на подмостках Москвы. Здесь начали переписывать и печатать книги, издавать газету, ходить в театр и ресторан, учить на самом высоком уровне. Обо всем этом сказано немало, когда шла речь о Печатном дворе, Славяно-Греко-Латинской академии, Московском университете, основанных в Китай-городе. Однако как ни важен вклад в культуру школяров и студентов, ходивших по камням Китай-города, не они возвысили Москву до небес, о чем писал Михайло Ломоносов, бывший житель Никольской улицы.

...Москва, стоя в средине всех,

Главу, великими стенами

Венчанну, взводит к высоте,

Как кедр меж низкими древами

Пречудна в древней красоте.

Древняя красота заполняла Китай-город. За его стенами звонили колокола массы церквей, купола и колокольни виднелись на всех углах. При Ломоносове львиной частью дворов владело духовенстово, служившее в четырех монастырях, десятках храмов, счет которым утрачен.

Но не священники главу "взводили к высоте". Это делали те, у кого были деньги, кто ими ворочал. Их оборот производили не в кузницах и гончарных мастерских, раскопанных археологами, а в гостиных дворах и лавках. На Рынке. Здесь бурлила жизнь массы людей, сходившихся на огромной площади, звавшейся Торгом. В кипящем котле купли-продажи закипал пар, согревавший всю Москву и Россию. В топку бросали поленья именитые купцы, переселившиеся с Посада в Замоскворечье. Они ушли туда, чтобы не уйти из дела. На месте купеческих усадеб размножились торговые ряды, лавки, подворья, конторы, банки, заполняя до краев Китай-город. Даже церкви отошли на второй план, уступив натиску капитала. Они спрятались за фасадами доходных домов, скрывших храмы в каменных колодцах. Дороже, чем здесь, аренды не взымали. Говорили, асфальт покрывает тут не землю, а чистые деньги.

Ремесленники остались жить под горой, за торговыми рядами, в Зарядье, а Китай-город стал неким подобием лондонского Сити. Мало кто постоянно в нем жил, но с утра до вечера улицы заполнялись народом. "Это центр, где особенно сильно бьется пульс хозяйственной жизни страны, это основа, создавшая и возвысившая Москву над другими городами". Оборот банков достигал миллиарда, оборот торговли - двух миллиардов рублей. Так было в начале 1917 года. В конце 1917-го за колесо истории схватились коммунисты, поселившиеся в Кремле. Они закрыли в Китае Биржу, Верхние, Средние и Нижние ряды, Старый и Новый Гостиные дворы, прибрали к рукам все банки, склады, забитые товаром. Большевики отдали "Славянский базар" на растерзание конторам, захватили первоклассную гостиницу "Боярский двор" и превратили ее в штаб - ЦК партии.

От того удара Китай-город не оправился. При советской власти строили здесь только здания партии. И - ни одного магазина. Под торговлю использовалась малая часть "купеческой Москвы".

Пока не удалось возродить то, что так долго разрушалось. Кое-что сделано. Восстановили Казанский собор, взлетели орлы над шатрами Иверских ворот и часовней. Прикрыл наготу изуродованного тела города кусок стены длиной в несколько метров.

Была она длиной 2567 метров! Толщина и высота - почти одинаковая три сажени, шесть метров! Стена начиналась от Угловой Арсенальной башни Кремля, по склону холма поднималась к Никольской, откуда спускалась к реке и шла вдоль воды на стыковку с Водовзводной башней Кремля. На этом пути насчитывалось 14 глухих и проездных башен с воротами. Самые красивые из них, Вознесенские, они же Иверские, вели к Торгу, рыночной площади, получившей позднее название Красной.

Построил твердыню Петрок Малый в 1538 году. Приехал он служить московскому князю из Италии. Представился Василию III архитектором Папы Римского. Договорился послужить года три-четыре, но в Москве, несмотря на морозы, ему так понравилось, что задержался надолго. За это время поменял католичество на православие, женился, по всей видимости, на московской красавице.

К тому времени Москва так разрослась, что Кремль не мог укрыть при осаде всех жителей Посада. Пришлось городить кирпичную стену по линии рва и земляного вала. Дело начали с молебна и закладки крепости. Эта церемония видна на миниатюре ХVI века. Священники окружают митрополита, кропящего землю. Петрок Малый показывает каменщикам, куда им класть кирпичи. За стеной Кремля взирает на это действо великая княгиня с отроком, будущим Иваном Грозным. Как сказано летописцем: "Даниил митрополит ходил со крестом и место освятил и по молебне заложил Петрок Малый, новокрещенный фрязин, стрельницу, врата Сретенские на Никольской улице, да другую стрельницу, врата Троицкие, с тое же улицы к Пушечному двору, да третии врата Всесвядские на Варварской улице, да четвертые врата Козма Дамианские на Великой улице".

Разберемся, что к чему. Фрязинами москвичи звали итальянцев. Они построили Кремль, соборы, Ивана Великого. Три яруса звонницы этой колокольни возвел все тот же Петрок Малый перед тем, как покинул Москву.

Теперь сориентируемся на местности, где ходил "со крестом" Даниил. Никольскую и Варварскую - под именем Варварка, все знают. Названия стрельниц-башен с вратами восходят к именам святых, в честь которых строены были храмы Николы, Варвары, Троицы, Козмы и Дамиана.

В Китай-городе к тому времени на Никольской поселились бояре и князья. Они потеснили купцов, когда в Кремле им стало тесно. Боярские палаты и княжеские дворцы Воротынских, Голицыных, Шереметевых столетия спустя превратились в доходные дома, гостиные дворы и подворья. Та же участь постигла владения богатейших купцов Никитниковых, Светешниковых, Шориных. Их роскошные дома не уступали боярским и княжеским. Где они? За исключением палат бояр Романовых, на улицах не видно ни одного старинного дома знатных фамилий. Нет ни одного особняка, вроде тех, что повсюду встречаются в Замоскворечье. Шеренга зданий нового времени расступается на метр перед храмами, чтобы затем сомкнуть строй, как в городах Европы, утративших красоту Средневековья.

Лицом к Кремлю в начале ХХ века возвысились громадные Верхние, Средние, Нижние торговые ряды, покрытые стеклянными крышами. С ними соседствовали Никольские ряды, "Славянский базар", гостиница и ресторан, банки Ильинки, Биржа... То была Европа.

За рядами спускались к реке переулки самого густонаселенного уголка Москвы. В Зарядье царили теснота и бедность, напоминающая города Азии. Тут осели разные народы, образовавшие некий Интернационал.

Помянутая летописью Великая улица вела к речной пристани, церкви Николы Мокрого, названной так за близость к воде. Где названный летописцем Никола, где стрельницы и ворота? Не ищите, их больше нет и не будет никогда. В подземном переходе станции "Китай-город" видны остатки "врат Всесвядских", камни, раскопанные археологами. Сретенские, Троицкие, все другие древние ворота сломаны. Кому они мешали?

...Царевна Софья приказала кирпичные стены выбелить, чтобы они выглядели красивыми. После Петра крепость роль защитницы города утратила. В ХVIII веке начали ее ремонт, но не довели до конца. Чтобы не обременять себя расходами, московские власти собирались стены Китай-города разобрать, как это сделали со стенами Белого города, где на их месте протянулись бульвары. Помешал задуманному император Александр I, повелев "сохранить все древние строения в Москве в их первобытном виде". В ХIХ веке украсили башни шатрами, подражая Кремлю.

В руки большевиков Китай-город попал, насчитывая в своих стенах четыре монастыря. Самый древний из них, Богоявленский, появился раньше, чем первый монастырь в Кремле. Кроме них действовало 18 храмов, в их числе Василий Блаженный на Красной площади. К стенам и башням Китая и Кремля примыкало 10 часовен. Самой известной была часовня, где поклонялись чудотворной иконе Иверской Божьей Матери.

Как только весной 1918 года правительство Ленина въехало в Кремль, началась борьба с иконами и часовнями. "В те дни мне пришла в голову мысль избавиться от икон, торчавших на Кремлевских башнях и соборах и постоянно мозоливших глаза, решил, однако, спросить Владимира Ильича", - читаем в "Записках коменданта Кремля" Павла Малькова, бывшего матроса. И спросил вождя в тот самый майский день, когда с товарищами свалил Ильич крест в Кремле на месте гибели великого князя, убитого Иваном Каляевым. Что ответил Ленин, на вопрос коменданта?

- Правильно, совершенно правильно. Обязательно следует. Только не все: старинные, представляющие художественную или историческую ценность, надо, а остальные - убрать!

Убрали все до одной, висевшие над воротами. Закрыли все часовни. Потом все десять - уничтожили. За часовнями пришла пора церквей, стен и башен Китай-города. Сигнал дала статья "Китайгородскую стену надо снести!". То был приказ:

"Мешающему нормальной жизни столицы каменному наследию дикого средневековья, уродующему новое строительство из железобетона и стекла, новую архитектуру, не должно быть места в столице".

Начали с Ильинских ворот, самых близких к зданиям ЦК, МК и МГК партии. Ворота, как писали газеты, "мешают уличному движению, создают хвосты автомашин. Подвергают опасности пешеходов". Заботились, как всегда, о благе народа. Затем пали Варварские ворота. Реставраторов, протестовавших против вандализма, арестовали за "неправильную линию в области охраны памятников архитектуры Москвы". Полтора года сокрушали неприступные крепости. Спустя 400 лет после закладки стен и башен Петроком Малым, с ними расправились вандалы с партбилетами, посчитавшие себя героями, свершившими чуть ли не подвиг:

"То, о чем мечтали лучшие инженеры и архитекторы дореволюционной Москвы, при большевиках, при власти Советов, стало явью. Старая грязная стена волею пролетариев красной столицы сметена начисто и уступила место широкому блестящему проспекту".

Москва казалась большевикам, оседлавшим Китай-город, уродливой, недостойной быть столицей мирового пролетариата. Они хотели все сломать и внушали народу: "Кварталы в Китай-городе несуразны по очертаниям и разнокалиберны по размерам. Кривые, узкие и темные переулки. Каменные глыбы сооружений разнообразных типов. Мрачные и грязные дворы-колодцы".

Не все думали так, протестовали, писали в защиту "ядра древнерусского упорного труда и торгово-промышленной деятельности" вещие слова:

- Китай-город сохранить надо целиком в музейной неприкосновенности. Если в результате перепланировки будут снесены чрезвычайно ценные здания и весь старинный план и облик Китай-города жестоко пострадают, то это даст полное право иностранцам и нашим потомкам обвинить современное поколение руководителей и исполнителей такого проекта в вандализме.

Тем руководителям и исполнителям было глубоко наплевать на древнюю столицу и на тех, кто ее защищал. Они были убеждены: "Такой город, как Москва, нельзя перестраивать без хирургичеcкого ножа". Дав рабочим "Мосразбортреста" ломы и кирки, они начали крушить кедр, "пречудный в древней красоте".

ПАДЕНИЕ ЗАРЯДЬЯ

В прошлом путеводители непременно описывали Зарядье. Им было о чем рассказать. Люди там жили с того времени, как на Боровицком холме заиграла жизнь. В "Прогулках по Москве", вышедших в 1917 году, сказано: "Здесь ряд больших, малых и мелких торговых и промышленных предприятий и лавок, принадлежащих представителям всех национальностей: тут и персы, и армяне, и евреи, и русские. Прогулка по этому совершенно своеобразному кварталу Москвы, имеющему громадное значение в торговой жизни нашей столицы, очень интересна и поучительна". Сейчас "прогулка" возможна только в воображении.

Исчезнувшее урочище отличалось от других тем, что оно целиком находилось на склоне холма за торговыми рядами Китай-города. Отсюда произошло его название - Зарядье. От минувшего осталась единственная церковь с названием "Зачатия Анны, что в углу". Белокаменный маленький храм пощадили. Он помянут впервые в летописи по случаю опустошительного пожара, пронесшегося над всей Москвой в 1493 году: "Из города торг загорелся и оттоле посад выгорел возле Москвы-реки до Зачатия на востром конце. А летописец и старые люди сказывают: как Москва стала, таков пожар на Москве не бывал". Под Зачатием подразумевается церковь в честь праздника Зачатия Анною (от еврейского имени Ханна, что значит - миловидная) девы Марии, матери Христа, которая родилась после двадцатилетнего бесплодия в браке.

Два придела Анны хранят память о событиях русской истории. После стояния на Угре монголы отступили 11 ноября в день святого Мины, о котором известно, что казнили его за веру в царствование императора Максимилиана в 298 году. В честь той победы и святого покровителя появился придел Мины. Другой придел, Екатерины, славившейся ученостью, также замученной при Максимилиане, основан царем Алексеем Михайловичем по случаю рождения дочери, названной ее именем.

Помянутого "угла", где сходились стены Китай-города, давно нет, как и всего, что находилось за ними. Такому беспощадному уничтожению не подвергалось в советской Москве ни одно древнее образование. На старых планах видно, что с холма спускались к берегу Кривой, Псковский, Малый Знаменский, Зарядский переулки. И протяженная Москворецкая улица. От 39 ее владений остались единственные Средние ряды, начинавшие под номером 1 счет домам, выходившим к проезжей части. Сколько насчитывалось их во дворах - не счесть. Поперек холма шли Масляный, Большой Знаменский, Мытный, Ершов и Мокринский переулки. То есть насчитывалось десять городских проездов, заполненных капитальными строениями!

Как писал Леонид Леонов: "Что-то копошилось в этих изогнутых и узких норах, занесенных на планы под именем переулков Ершовых, Знаменских, Кривых и Мытных, - здесь когда-то стояла царева Мытная изба, где взимали дань со всех прибывавших товаров, отечественных и заморских". Что касается "нор", помянутых классиком, скажу о них чуть ниже. А сейчас признаюсь, название своему опусу позаимствовал у писателя, сочинившего по случаю утверждения в 1935 году "Сталинского Генерального плана" очерк "Падение Зарядья".

Лучше Леонида Максимовича выполнить социальный заказ партийного издательства вряд ли бы кто мог. Во-первых, потому, что таких ярко-пишущих литераторов больше не существовало, а, во-вторых, потому, что автор родился в Зарядье. Там жил его дед, владевший домом и бакалейной лавкой. Там в Мокринском переулке жил отец, кассир московской конторы английского акционерного общества и поэт Максим Леонов. Отсюда он переехал в Замоскворечье, на Пятницкую, 12, когда его сыну, Леониду, исполнилось пять лет.

- Мои первые воспоминания связаны с этим домом, - записал я со слов Леонида Леонова. - У отца в комнате висели портреты писателей Шекспира, Шиллера и других, внушавшие мне своим видом большое уважение". В этом доме я жил, когда Иван Каляев бросил бомбу в великого князя Сергея. (Это случилось 4 февраля 1905 года. - Л.К.) Окно нашего дома выходило на Кремль, кажется, мы жили на пятом этаже. Был синий зимний вечер. В стекло словно ударил ватный шар".

В "Завете сыну" Максим Леонов обращался к нему с таким призывом:

...Мой сын, а если суждено

Тебе в столице жить,

И даже, может быть, должно

Певцом народным быть,

То в песнях пламенных твоих

Ты не криви душой...

Все почти сбылось, как мечтал отец. Сын жил в столице. Молодым, в 24 года, прославился романом "Барсуки". Стал "певцом народным" и в пламенной песне заклеймил малую родину, где жил и учился до поступления в гимназию в Петровско-Мясницком городском училище в Кривом переулке. Один завет отца исполнил не до конца. Покривил душой, когда сочинял "Падение Зарядья". В момент взрыва представляет себя именно там и погоду рисует другой: "Однажды - мне запомнилось узкое длинное окно и, хоть был февраль или апрель? ...какие-то путанные грозовые облака за ним, - раздался гулкий удар и взволнованно зазвенели стекла. Что-то произошло. Весь день в Зарядье было тревожно, а нам, как всегда ребятам, весело от предчувствия какой-то перемены. В воздухе запахло новизной". И почему-то причисляет себя к "оборванным зарядским ребятам".

Не ходил "оборванцем" внук бакалейщика и сын кассира, в пять лет не мог "предчувствовать" грядущую революцию 1905 года, которой поспособствовал отец, издав брошюры коммунистов Карла Либкнехта, Розы Люксембург и свой сборник стихотворений "Под красным знаменем", за что отсидел срок на Таганке. Покривил душой "певец народный", и когда якобы увидел " в туманном нашем небе контуры настоящей и будущей социалистической столицы"", "новые улицы, прорубленные сквозь каменную ветошь", радуясь по поводу предстоявшего уничтожения малой родины. Стал в ряд с теми, кто воспевал разрушение старой Москвы.

И лысого купола желтое пламя,

И мертвенный зов сорока-сороков

Ломаются, падая в прахе и в хламе,

И окна просветов глядят широко.

Перекликаясь с певцом вандализма, наш прозаик убеждал молодых, старые бы ему не поверили: "И если вам будут рассказывать про нарядность прежней жизни, про лихие русские тройки, про румяные пшеничные блины со снетками, про душевный благовест сорока звонких московских сороков - вспомните Зарядье! Это изнанка развенчанного мифа". И вдруг буквально следом за этим приговором, за описанием "нор", заселенных жалкими людьми, представил "развенчанный миф" таким вожделенным, что, должно быть, закружилась в 1935 году голодная голова пролетариев:

"Здесь, где мы стоим с вами, когда-то шумел знаменитый Грибной рынок, что съезжался сюда со всей России на первой неделе Великого поста. Сверкало всяческое изобилие, и русские фламандцы могли бы писать с натуры расписные лари со щепным товаром, с дугами, раскрашенными фуксином, с резными ковшами, корзинами узорчатого плетенья, с кадушками всех покроев, а в кадушках пахучие меды - и гриб, одинаковая утеха нищих и богачей. Гриб черный, и белый, и красный, - в соленьях, в маринадах и сухой".

Грибной рынок шумел в Зарядье напротив строя домов Москворецкой набережной вблизи церкви Николы Мокрого. Она возникла у речной пристани в честь святого, покровителя торговли и мореплавания. Пристань отличалась сыростью и частыми наводнениями, что и послужило причиной названия храма. Возможно, дело и в иконе, где Никола предстает с младенцем, спасенным из вод Днепра. Другой Никола - Москворецкий, появился на месте, где Москва встретила принесенную из Вятки икону Николы Великорецкого. Оба храма сломали без всякого сожаления и попыток сохранить, потому что над древними фундаментами возвышались стены церквей, колоколен и трапезных начала ХIХ века. В адрес Никол Леонид Леонов высказался так: "И, может быть, отсюда расползалась во все концы Москвы чудацкая затейливая цвель гнилого и безрадостного времени. Ее охраняли десятки всяких московских Никол, а здесь Николы Мокрые, Мокринские, Москворецкие: даже на них сказалась близость воды".

Сохранилось и другое описание Зарядья - поэта Ивана Белоусова, переводчика "Кобзаря", автора стихов, положенных на музыку известными композиторами ХIХ века. Мастерская его отца находилась на углу Мокринского и Псковского переулков. В ее доме жил в детстве сын приказчика часового магазина Иван Москвин, будущий гений Художественного театра. Как видим, не одна пьянь обитала в "норах". Описание Ивана Алексеевича не столь пламенно, как Леонида Максимовича, но уникально, сохранило нам образ Москвы у стен Китай-города, напоминавший Иерусалим у Стены плача.

"В моей памяти Зарядье в начале 70-х годов прошлого столетия было заселено евреями. Некоторые переулки представляли собой в буквальном смысле еврейские базары. По переулкам были еврейские мясные, колбасные лавочки и пекарни, в которых к еврейской Пасхе выпекалось огромное количество мацы.

Интересную картину представляло Зарядье в один из осенних еврейских праздников, когда по закону они должны были идти на реку и там читать положенные молитвы. С молитвенником в руках, в длиннополых, чуть ли не до самых пят, сюртуках, в бархатных картузах - вот такого же фасона, как носят теперь, из-под которых выбивались длинные закрученные пейсы, евреи толпами шли посредине мостовой - в этот день им запрещалось ходить около домов, потому что у стен копошилась нечистая сила. Набережная Москвы-реки у Проломных ворот в этот день была сплошь унизана черными молящимися фигурами..."

В царствование Александра III не стало массы иудеев в Зарядье. Синагогу в Большом Знаменском сломали большевики. Сохранилась хоральная синагога в близком от него Спасоглинищевском переулке, которая напоминает о московском гетто.

А на месте "падшего Зарядья" распростерлась одна "Россия". "На всем моем детстве теперь стоит гостиница, как утюг поставленная", - сказал мне Леонид Леонов. Прозрение наступило много лет спустя после песнопения в честь "социалистической столицы". Не ради гостиницы задумывал товарищ Сталин колоссальную ломку. Трудящиеся должны были весело шагать мимо гигантского Наркомтяжпрома - Народного комиссариата тяжелой промышленности, "штаба социалистической индустрии". То было гигантское министерство, руководимое другом и земляком Сталина, Серго Орджоникидзе. Архитекторы в эйфории рисовали сказочные башни, рядом с которыми храм Василия Блаженного выглядел игрушкой.

Жизнь взяла свое. Нарком застрелился. Наркомтяжпром расчленили на отраслевые наркоматы. Вместо "штаба" до войны задумали возвести "Второй дом Совнаркома", то есть правительства. И здесь пора нам познакомиться с Дмитрием Николаевичем Чечулиным, исполинской фигурой советской архитектуры. Станции метро первых линий - "Комсомольская" и "Киевская" - реализованные проекты молодого Чечулина. Сын пролетария, уроженец крохотного райцентра застроил Москву всем известными домами. Бывший дворец генерал-губернатора на Тверской над- строил и оснастил колоннадой. На Триумфальной площади гостиница "Пекин", концертный зал имени Чайковского и дом, где кинотеатр "Москва" - его. Высотка на Котельнической набережной - шедевр все того же автора. "Белый дом" на Пресне - лебединая песня Чечулина. А до резиденции правительства РСФСР появилась "Россия".

Все началось с проекта высотного здания в Зарядье. "Могучий столп 32-этажного здания поднимет на высоту 275 метров золоченый государственный герб СССР и обозначит в силуэте столицы центр государственного управления великой страной". Так описывали грандиозный проект Чечулина, удостоенный Сталинской премии первой степени. Герб столпа на сто метров превышал звезду дома в Котельниках. Из восьми сталинских высоток - львиную долю, два здания, сооружал главный архитектор Москвы Дмитрий Чечулин. Смерть Сталина поставила крест на бурной стройке. Хрущев ее прекратил, металлоконструкции "столпа" разобрал, вместо высотных домов занялся пятиэтажными корпусами. Казалось, звезда Чечулина закатилась. Но она снова поднялась высоко, когда Хрущева сместили и решили построить в Зарядье гостиницу на 6000 мест.

- Почему на 6000 мест? - спросил я Чечулина. И получил ответ: Столько мест во Дворце съездов. Всем делегатам должно было хватить в гостинице номеров. Я ее задумал как дворец русского гостеприимства с ресторанами нашей кухни, кафе, универсальным залом. Заказал на заводе на свой страх и риск конструкции окон, которые не позволили снизить высоту потолков, как от меня требовали по строительным нормам и правилам.

Нашелся и для громадной "России" свой пламенный поэт.

Зарядье! Под стрелою крана

Твое начало и конец.

Зарядье - щебень в котлованах,

Зарядье - мраморный дворец.

Дворец... Москва еще красивей!

Недаром славит мир ее.

Встает гостиница "Россия",

Раскрыв радушие свое.

Когда семидесятилетний Чечулин показывал мне башню гостиницы, на его глазах загорелась бочка на плоской крыше одного из корпусов. Чечулин не поспешил к телефону и невозмутимо смотрел через стекло стены, как пламя поглощало мусор. Он верил в систему тушения пожаров и в другие автоматизированные системы, заложенные в его огромное здание. Стена "России" тянется на четверть километра над рекой.

Система не помогла в феврале 1972 года, когда случилась катастрофа. Горели, как та бочка, этажи одного корпуса и башня "России", которую Чечулину не дали поднять выше 80 метров, что на метр ниже купола Ивана Великого. Спасаясь от огня, люди выбрасывались из окон, задыхались в дыму. 42 человека погибли. И один, мастер смены радиоузла, покончил жизнь самоубийством, повесился на второй день после трагедии. То ли в знак признания вины, то ли в знак протеста против несправедливости очевидцев, утверждавших, что огонь возник в радиоузле, где замечались "посторонние люди и пустые бутылки", а также остался без присмотра паяльник, включенный в сеть.

"Я не согласен, что у вас не было ничего ценного. Вот я жил в гостинице "Россия". Для меня отель очень интересен, - высказался недавно Рем Кулхаас, - звезда зодчества ХХ века. - Может быть, он и уродлив в чем-то. Но это не важно, эстетический аспект тривиален. В архитектуре и помимо него может быть много интересного - идеи, образы, намерения, идеализм... Архитектура ХХ века как раз интересна тем, что игнорировала такие понятия, как гармония и красота".

Давно умер автор "России". Можно что угодно говорить в адрес его зданий. Но вряд ли кто-либо поступит с ними так, как поступил с Зарядьем он и его сотоварищи, впавшие при большевиках в экстаз вандализма.

ВАРВАРКА

ГОРОД ХРАМОВ И ПАЛАТ

Когда меня просят показать Москву, я иду к подножью Варварки, склону крутого холма, одному из семи легендарных. Отсюда вижу сразу оба чудных града: и Кремль и Китай, стены и башни, купола и колокольни. Нигде в мире такой красоты нет. Эта дивная картина отозвалась в сердце поэта:

Процветай же славой вечной,

Город храмов и палат!

Град срединный, град сердечный,

Коренной России град.

Нигде за стенами Кремля нет так много храмов и палат, как на Варварке. Короткая, всего метров пятьсот, улица протянулась по гребню холма. Поэтому к тротуару выходит верхний этаж, а с горы спускаются два-три этажа нижних. Одни камни времен Ивана Грозного, другие видели Романовых, когда те еще не перебрались постоянно жить в Кремль. Одна сторона улицы уводит в средние века, заполнена церквами, кельями, боярскими дворами. Другая сторона сплошь застроена торговыми рядами и домами недавних времен, когда Москва слыла купеческой.

Загадка, никем не разгаданная, как удалось устоять такому обилию святости в центре столицы "победившего пролетариата". Рядом победители взрывали церкви, рушили башни, рубили купола, стригли под гребенку всю Москву, превращая в город коммунизма. А здесь почему-то пощадили беззащитные древности. А ведь их могло и не стать.

"По плану реконструкции Москвы все стоящие на четной, южной стороне улицы дома будут снесены, улица выпрямлена", - повествовал историк Петр Сытин, описывая улицу полвека назад. А "Генеральный план реконструкции города Москвы" с портретом Сталина на обложке книги выражался конкретнее: "На территории Китай-города вместо нынешних многочисленных домов сооружается несколько монументальных и архитектурно-оформленных зданий с парковыми насаждениями, фонтанами и скульптурой. Зарядье от набережной до улицы Разина застраивается домом Наркомтяжпрома, оформляется зеленью, фонтаном и скульптурой".

Улицей Разина наша Варварка называлась при советской власти в честь Стеньки Разина, бросившего в песне за борт персидскую княжну, а в жизни погубившего на Волге много других невинных душ. Его буйная голова скатилась с плахи вблизи Варварки после казни взбунтовавшегося донского атамана триста тридцать лет назад. Вдоль улицы с южной стороны по-прежнему, как встарь, тянется ожерелье из церквей и палат. Но голубая мечта авторов сталинского Генплана в какой-то степени осуществилась. Массу зданий сломали. Зачем? Вместо Наркомата тяжелой промышленности появилась гостиница "Россия", куда ведет наш путь. Когда ее строили, едва не полетели под откос все купола и колокольни. Но их не дали сломать осмелевшие к тому времени советские люди, пережившие лихие времена Сталина и Хрущева.

Могла Москва не досчитаться церквей Варвары, Максима Блаженного, Георгия, Иоанна Предтечи и Знамения, собора монастыря. А все они на месте. И можно о них писать в настоящем времени, что я с радостью делаю, начав с того храма, что дал название улице. По ней со щитом возвратился в Кремль Дмитрий Донской после Куликовской битвы. Под именем Варьской - улица впервые помянута в летописи в середине ХV века. На ней возникла единственная в городе церковь в честь святой Варвары, чтимой и православными, и католиками. Она воспета англичанином Честертоном в поэме "Святая Варвара", ее образ вдохновлял фламандца Ван Дейка и других великих художников.

Почему жившие пятьсот лет тому назад богатые гости, торговавшие с Крымом, под именами и прозвищами Василия Бобра, Федора Вепря и Юшки Урвихвостова воздвигли на месте деревянного - каменный храм в ее честь? Красавица Варвара, как гласит предание, тайно от родителей стала ревностной христианкой. Ее казнил отец после пыток сапожным резаком. В тюрьме ее причастил перед казнью явившийся Христос. Святая Варвара считается защитницей от внезапной и насильственной смерти без покаяния. Как раз такая опасность постоянно угрожала купцам, отважившимся курсировать с богатыми товарами между христианской Москвой и исламским Крымом.

Построил каменный храм Варвары приехавший из Италии Алевиз Фрязин. Ему великий князь и митрополит поручили воздвигнуть Архангельский собор в Кремле и двенадцать храмов в городе. Собор поныне высится над Соборной площадью. А церковь Варвары перестроили двести лет назад. Московскому митрополиту Платону, несмотря на то что пребывала она "вся в твердости", казалось, что храм ХVI века "имеет вид недостаточный и нимало благолепию на таком особливо месте не соответствующий". Характер митрополита был тверже камня. По его выражению, он "застал московское духовенство в лаптях и обул его в сапоги: из прихожих вывел его в залы к господам". Он в три раза увеличил число студентов духовной академии. Лучших из них направил слушать лекции в Московском университете. Митрополит владел в совершенстве французским, латинским и греческим, переводил книги с немецкого и английского. А на русском языке проповедовал так красноречиво, что Екатерина II призналась: "Отец Платон делает из нас, что хочет: хочет, чтобы мы плакали, - мы плачем". Слезы радости вызывал Платон у юного Павла, будучи наставником наследника престола. Платона называли вторым Златоустом. По случаю победы русского флота в Чесменской битве, у надгробия Петра в Петропавловском соборе он воскликнул:

- Отечества нашего отец! Восстань и насладись плодами трудов твоих. Флот, тобою устроенный, уже не на море Балтийском, не на море Каспийском, не на море Черном, не в окияне Северном; но где он - на море Средиземном, в странах восточных, в архипелаге, близ стен Константинополя! О, как бы твое, великий Петр, сердце возрадовалось!

Екатерина велела перевести проповедь на французский язык и отправить Вольтеру, который назвал ее "знаменитейшим в свете памятником", напомнившим ему образ греческого Платона. Общался лично наш московский Платон с другим энциклопедистом и "прорабом" французской революции Дидро. Между ними произошел такой светский диалог, вошедший в анналы истории.

- Знаете ли вы, святой отец, философы говорят, что нет Бога?

- Это прежде их сказано!

- Когда и кем?

- Пророком Давидом. И вот его слова: "Рече безумен в сердце своем: несть Бог".

Привел церковь Варвары в соответствие со вкусами Платона архитектор Родион Казаков. Он создал в храме светлый зал под высоким куполом в стиле классицизма. Поэтому портики с колоннадами украшают фасады с двух сторон церкви. До ее освящения в 1805 году архитектор не дожил, оставив по себе память не только Варварой, но и ансамблем подмосковных "Кузьминок", храмами, колокольней Андроникова монастыря, высокой, как Иван Великий. (Разрушена колокольня Казакова за год до взрыва Храма Христа.)

Варвара слыла одной из самых почитаемых церквей в древней Москве. Она соседствовала с Судебным приказом, давшим народу повод сочинить поговорку: "Иду к Варваре на расправу". В "просвещенный век" улица славилась разгульными питейными домами. Один из них описан Львом Толстым в "Войне и мире". Это в прозе. Попала Варварка в стихи, ставшие словами некогда популярных, ныне забытых песен:

"Как на улице Варваринской спит Касьян, мужик камаринский".

"Шел я улицей Варваркой со знакомою кухаркой"...

Вторая церковь, если идти от Кремля, названа в честь Максима Блаженного. И этот храм построен в камне все тем же знакомым нам "Василием Бобром с братией" в начале ХVI века. А в стоявшей прежде здесь деревянной церкви похоронили юродивого. Сведений о нем до нас не дошло почти никаких, что не помешало церкви установить в честь Максима Блаженного праздник 11 ноября, в день его кончины. Известно лишь, что юродивого почитали в народе. Память о нем жива в молитве, в которой просят "христианску кончину неболезненну, непостыдну и мирну прияти".

Дошедшее до нас здание сооружено на деньги двух Максимов, купцов костромского Максима Шаровникова и московского - Максима Верховитинова. Нижний этаж служил хранилищем товаров и имущества прихожан. Над монолитным прямоугольником стен возвышается одна глава, как строили в ХVII веке.

Дальше на нашем пути встает пятиглавый собор - самый большой храм на Варварке. Вместе с ним колокольня, Игуменские и Братские кельи, каменные палаты образуют Знаменский монастырь на "Старом Государевом дворе". Это не самый древний монастырь в Москве, но его камни заставляют чаще биться сердце каждого монархиста. В палатах двора родились Федор Никитич Романов и его сын Михаил. Это важнейшее в истории России обстоятельство скрывалось до недавних лет авторами советских путеводителей. Цитирую: "Далее по улице под № 10 стоят так называемые казенные кельи, ранее известные под названием "Дом бояр Романовых", ныне музей боярского быта. Состоят они из трех ярусов: нижнего белокаменного ХVI века, среднего кирпичного ХVII века и верхнего деревянного, заново построенного вместе с кровлей в 1859 году архитектором Ф. Ф. Рихтером". Такая правда была: белый камень, кирпич, дерево, века и год назвал, фамилию реставратора не забыл помянуть знаток Москвы, описывавший ее с "классовых позиций". А про рождение будущего царя - не мог сказать, хотя знал, кого родила 12 июля 1592 года жена Федора Никитича.

"Старым Государевым двором" этот конгломерат старинных зданий стал называться после того, как бояре Романовы перебрались отсюда в Кремль. Там во дворце зажил избранный на царство основатель новой династии Романовых юный Михаил. Мать его коротала дни в соседнем Вознесенском монастыре. А покои патриарха Московского обжил его отец, с триумфом вернувшийся из польского плена Филарет. В миру - Федор Никитич Романов. Фактически патриарх стал главой государства и правил успешно Россией до своей смерти. Монахом сделался не по доброй воле, постригли его насильно по приказу Бориса Годунова. Пришлось уйти в монастырь и его жене, до пострижения родившей сына Михаила. Опала царя Бориса была не первой в жизни Романовых. Дед Михаила, родной брат Анастасии, первой любимой жены Ивана Грозного, испытал безудержный гнев любвеобильного царя. После женитьбы на Марии Нагой он послал во двор Романовых на Варварке отряд опричников, разграбивших все, что подвернулось им под горячую руку. Никите Романову пришлось испытать нищету, просить у знавших его соседей-англичан, живших на Варварке, сукно на платье, потому что ходить боярину стало не в чем. И его сын, Федор Никитич, побывавший в плену, мог бы сказать про себя словами пословицы: "От тюрьмы и от сумы не зарекайся".

Музеем "Дом бояр Романовых" мы обязаны Александру II. Взойдя на престол, он повелел возобновить палаты, к тому времени утратившие былой вид и великолепие. Их воссозданию придавалось государственное значение. Придворному архитектору Федору Рихтеру царь разрешил сломать каменные наслоения, изуродовавшие постройку. И дал надстроить над каменными этажами деревянный терем, какой завершал обычно боярские палаты в Москве. Богатые любили жить в дереве, а не камне.

По случаю начала работ при большом стечении народа к "праотеческому дому" прибыл император. Митрополит Филарет встретил его с крестом в руке, вкладом матери царя Михаила. Прежде чем Александр II положил первый кирпич, известные историки и археологи опустили в закладное место русские золотые и серебряные монеты, современные и древние. В том числе те, которые чеканились при Михаиле Романове, "в знак того, что в означенном доме родился и возрос этот государь". Видные ученые ХIХ века в этом факте не сомневались. Засомневались после 1917 года. Новой власти было не по душе, что здесь выставлялись реликвии дома Романовых. Экспонировались печать царя, "владетельная булава Михаила Федоровича с лазоревым камнем на верхушке, его посохи, сабли и щит из кожи, украшенной драгоценными камнями". Стены заполняли картины избрания на царство. На одной представал крестный ход в Кострому, где жил в Ипатьевском монастыре с матерью-монахиней Михаил. На другой картине верноподданно изображалась торжественная встреча его у Сретенских ворот. "Пролетариат" навел революционный порядок в "Доме бояр Романовых". Его закрыли, а к пятилетию диктатуры открыли под названием "Дом боярина ХVII века" с другой экспозицией. Далее переименовали в "Музей боярского быта". Потом, не мудрствуя лукаво, окрестили палаты просто "Музеем фондовых выставок Государственного Исторического музея". После поворота колеса истории в 1991 году у музея появилось двойное название "Палаты в Зарядье" и "Дом бояр Романовых".

Монументы царям у нас начали устанавливать со времен Екатерины II, воздавшей должное Петру. Между тем и его прадед, и дед заслуживают высокой чести. При Филарете и Михаиле в Кремле заново расписаны все соборы. Рядом с Иваном Великим поднялась названная именем патриарха - Филаретова звонница. Над Спасской башней возвысился шатер, а под ним "англичанин-мудрец" установил куранты, радующие поныне боем колоколов. Михаил построил Теремной дворец, красота которого спасла царский чертог в новые времена. Жаль только, увидеть его редко кому теперь удается. При Филарете Патриарший дворец заблистал, как царский. Михаил возводил в Коломенском "восьмое чудо света", изумительный деревянный дворец. (Его обещает воссоздать Юрий Михайлович, очарованный "историей и культурой".)

А на Варварке эти "великие государи", отец и сын, построили каменный Гостиный двор там, где и сейчас торгуют. В родовой усадьбе основан ими монастырь. Ему пожаловали Романовы двор со всеми постройками, одарили вотчинами и угодьями покойной инокини Марфы, бывшей жены патриарха и матери царя. На месте маленькой церкви Знамения поднялся пятиглавый собор. Над ним витает тень боярина Ивана Милославского, некогда патрона этого храма. Его двор находился поблизости на Варварке. Возвышением собора Знамения он явно угождал Рома- новым. Купола в небе напоминают о головокружительной высоте, которую занимал боярин в Кремле. Этот родственник царя, женатого в первом браке на Милославской, властвовал и при Алексее Михайловиче, и при его сыне Федоре, и при его дочери царевне Софье. Правил и боролся не на жизнь, а на смерть с Нарышкиными, другой партией власти. Она породнилась с царем вторым его браком с Натальей Нарышкиной, родившей Петра. В той схватке вокруг трона рубили головы, летели на пики стрельцов обреченные. Древний род Милославских пресекся в конце ХVII века, оставив по себе след в анналах истории и на Варварке - собором Знамения Пресвятой Богородицы. А род Нарышкиных дал имя самому роскошному стилю архитектуры Москвы конца ХVII века - "нарышкинскому барокко".

В кладке монастыря случайно нашли замурованный архив. И поэтому нам известны имена его зодчих. Ими были два мастера из Костромы - Федор Григорьев и Григорий Анисимов "с товарищи", исполнившие заказ за 850 рублей. Под пятью куполами - две церкви, одна над другой. Самой чтимой считалась икона Знамения новгородского письма ХVI века, украшенная золотом, серебром и драгоценными камнями. Романовы до воцарения в Москве служили в Новгороде и оттуда привезли образ, почитая за то, что "было от сея иконы знамение". Известно хорошо, какими другими иконами и книгами времен первых Романовых славился монастырь. Его настоятелем служил Серапион Машкин, философ и математик, друг Павла Флоренского. Этот расстрелянный философ и богослов, физик, математик и инженер написал и издал в 1917 году в Сергиевом-Посаде "Данные к жизнеописанию архимандрита Серапиона (Машкина)". Там содержатся "данные" о настоятеле и монастыре, переживших нашествие Наполеона. Самое большое горе испытала обитель в годы правления Ленина и Сталина. Ленинцы ограбили ризницу, а сталинисты превратили собор и кельи в коммунальные квартиры.

ГДЕ СПАЛ КАСЬЯН

Здания слева и справа Варварки выглядят так, будто стоят на разных улицах. Палаты и церкви тянутся вереницей с одной стороны. Торговые и доходные дома - с другой. Была еще одна особенность, утраченная в годы "сталинской реконструкции". Под нечетными номерами насчитывалось 15 владений. Под четными - 42! Теперь их втрое меньше. Почему? Сломали массу зданий, когда строили "Россию".

Среди пятнадцати владений значатся Средние торговые ряды, не утратившие масштаба и в ХХI веке. О них стало известно после того, как московские купцы соорудили на Красной площади белокаменный дворец, служивший Меркурию. "Если и уступают Средние ряды по красоте и изяществу зданию Верхних торговых рядов, то это объясняется техническими затруднениями при их сооружении, так как уклон от Никольской улицы к Варварке разнится на 10 аршин. Кроме того, помещения в этих рядах приспособлены преимущественно к оптовой торговле", - так констатировал "Спутник москвича" 1894 года.

Не рискуя выдать военную тайну, процитирую из давнего справочника еще несколько строк, чтобы дать представление о некогда замечательном торговом доме. Военное ведомство завладело им после революции и не возвращает городу.

"Вокруг всего владения, выходящего на Ильинку, Варварку и Хрустальный ряд, идет главный корпус: внутри же во дворе расположены параллельно две пары отдельных корпусов, под проездами их имеются подземные проезды. Все пространство, занятое Средними рядами, простираются до 4000 квадратных сажен, самые же здания занимают до 2200 сажен. По 1 января 1894 года стоимость сооружения определялось в 2 851 549 рублей, акционерный капитал "Общества Средних рядов". Стоимость земли под рядами 5 000 000 рублей".

Как видим, земля ценилась почти вдвое дороже строений. Перемножив квадратные сажени и этажи, получим десятки тысяч квадратных метров бывших магазинов и складов, занятых Министерством обороны под не самые важные службы. О чем свидетельствует требование, вывешенное на двери подъезда 9 всем входящим предъявлять часовому приглашение на свадьбу. Еще не родился литератор, который опишет, как сделал это Чехов, московскую свадьбу, что играют ныне в стенах магазинов с фасадом на Красную площадь. Военные довели "храм Меркурия" до ручки. Надежду на будущее не вселяет вывеска, что здание - федеральное и принадлежит управлению делами администрации президента. Оно намерено превратить Средние ряды в нечто превосходящее Гостиный двор под стеклянной крышей, появившийся стараниями Лужкова. Но пока, кроме намерений, новаций нет. Думаю, ничего нам не светит, потому что руки администрации заняты другим. Да и не царское дело - торговать. Можно ли представить себе, чтобы администрация президента США, на которую наша оглядывается, как на старшего брата, занялась бы обновлением купеческого заведения ради извлечения дохода? Наша отечественная федеральная бюрократия - об этом мечтает. Как и министерство культуры, возжелавшее завладеть Гостиным двором и прочими "памятниками федерального значения", включая ГУМ.

На Варварке, в углу каменного овала Гостиного двора, за колоннадой прячется былое торговое помещение номер 80/81. Некогда оно принадлежало богатому меховщику Михаилу Артемьевичу Пилихину, жившему у Тверской. Там у него были и квартира, и мастерская, и магазин. А в Гостином дворе, на самом бойком месте, находился другой магазин "Меховые товары". В нем служил молодой приказчик Егор Жуков, деревенский родственник хозяина, живший семь лет в квартире дяди-меховщика. У него с детства прошел курс скорняжных наук. В мемуарах маршала Жукова жизнь в Москве у дяди описывается в красках, взятых с мольберта, послужившего Чехову для портрета Ваньки Жукова, писавшего на деревню дедушке.

"Вдруг кто-то дал мне здоровую оплеуху. Я оглянулся - о, ужас, хозяин", - такой удар судьбы, судя по "Воспоминаниям и размышлениям", испытал якобы подобно бедному Ваньке будущий маршал и четырежды Герой Советского Союза. (Однако, как рассказывал мне младший сын Пилихина, двоюродный брат Георгия Константиновича, эта "здоровая оплеуха" явно художественный вымысел литературного помощника мемуариста. Никто бедного родственника не бил, ни в чем Егор не нуждался, ел за одним столом с братьями, дядей и добрейшей души набожной тетей, спал рядом с братьями, учился по вечерам на общеобразовательных курсах. Перед уходом в армию сфотографировался с родней в модном костюме. Снимок тот я держал в руках.) Егор ушел воевать с германцами с солдатским ранцем за плечами, куда судьба вложила ему маршальский жезл.

На помещения номер 80/81 я обращал внимание мэра Москвы. После чего по его поручению неодноратно звонили мне исполнители, намеревавшиеся на Гостином дворе установить мемориальную доску в честь героя, спасшего в 1941 году Москву. Но так и не сподобились. Не поздно это сделать сейчас. Поэтому напоминаю о магазине "Меховые товары", где чуть было не состоялась карьера скорняка Егора Жукова.

На Варварке в одну линию со Средними рядами и Гостиным двором тянутся бывшие доходные дома, 5 и 7, Купеческого и Варваринского обществ. Они сдавали их в аренду. Так, к примеру, в доме Варваринского акционерного общества помещались гостиница "Староварваринская", меблированные комнаты "Варваринское подворье", конторы и магазины.

За зданиями Купеческого и Варваринского обществ возвышается дом 9, с литерами "ТМ" над парадным входом. Они значат - "Тверская мануфактура". Дом принадлежал до 1917 года Михаилу Абрамовичу и Ивану Абрамовичу Морозовым. То была одна из ветвей раскидистого купеческого древа, пустившего глубокие корни в Москве. Одну эту ветвь по имени деда и отца звали в Москве Абрамовичами. Построенная в модном у московских купцов стиле эклектики контора семейной фирмы не только управляла Тверской мануфактурой, приносившей большой доход. В этом доме помещался, в сущности, банк, щедро оплачивавший современное искусство начала ХХ века, как отечественное, так и парижской школы. Братья Морозовы, Михаил и Иван, считали коммерцию средством для приумножения художественных коллекций.

Старший брат Михаил Морозов прожил всего 33 года. Перед неожиданной смертью его портрет написал Валентин Серов. Живопись дополняют слова Сергея Дягилева: "М. А. Морозов был чрезвычайно колоритной характерной фигурой, во всем его облике было что-то своеобразное и вместе с тем неотделимое от Москвы, он был очень яркой частицей ее быта, чуть-чуть экстравагантной, стихийной. Но выразительной и заметной..."

Михаил в юности слышать не хотел о семейном деле. Окончив Московский университет, остался на кафедре, преподавал историю. Но им завладела другая страсть - к искусству. В 21 год, став совершеннолетним, студент, живший на 75 рублей в месяц, получил колоссальное наследство. Он купил особняк на Смоленском бульваре (в советской Москве - райком партии, ныне - некий банк). И превратил его в картинную галерею. В его стенах Москва увидела впервые картины Гогена, Ван Гога и Боннара. Искусством братья-меценаты не ограничились. Морозовские миллионы текли в городские приюты и больницы, Московскую консерваторию и Строгановское училище. Известный в народе по репризе Аркадия Райкина "Греческий зал" отделан в музее на Волхонке на деньги Михаила, оказавшего большое влияние на брата Ивана и других московских коллекционеров.

Ивану Морозову судьба отпустила больший срок жизни. Из Твери в Москву он перебрался в тридцать лет, где подружился с Валентином Серовым, вошел в круг знаменитых художников и собирателей. Купец быстро стал среди них "одним из крупнейших русских коллекционеров", как пишут о нем. Современники видели в этом купце фигуру, равную основателю Третьяковской галереи. Русскую живопись Иван Морозов начал покупать с картины Левитана, она стала первой в числе 303 картин отечественных художников. Картин современной французской живописи спустя несколько лет после начала собирательства в коллекции Ивана Морозова насчитывалось 250. Их он покупал в Париже, там его, кроме картин, ничего не интересовало. Ходил не к красавицам, а на выставки, в галереи, мастерские. Пропадал там часами. Увозил в Москву шедевры, заполняя ими стены большого дома. Для картин купил по примеру брата особняк на Пречистенке. (В нем теперь Российская Академия художеств.)

В доме Морозов устроил комнату-сейф. Стены и своды выложили в ней из огнеупорного кирпича. Стальная дверь запиралась на шесть замков с секретами. Открыть ее мог только хозяин, зная, в какой последовательности замки поддаются ключам. Картины без рам в экстренном случае можно было упрятать в стальной сундук, высотой полтора метра и длиной три метра. (Здесь, в "стальной комнате", в советской Москве хранились рукописи Льва Толстого, куда каждый мог прийти, как в библиотеку. Там я держал в руках школьное сочинение автора "Войны и мира".) Замки с секретами не помогли Ивану Морозову. Пришлось ему отдать ключи новой власти, национализировавшей картины и все прочее в 1918 году. Великий меценат эмигрировал во Францию, где жизнь его догорела за три года.

На другой стороне Варварки у палат бояр Романовых выделялся большой помпезный дом "Товарищества Викулы Морозова сыновей". Тверскому купцу Викуле Морозову бог послал пять сынов. У Викуловичей страсть к собирательству захватила одного - Алексея. В детстве он огорчал родню неспособностью к учению. Даже реальное училище не осилил. Ходил с охотой на лекции по истории и географии в Московский университет. Профессоров приглашал на дом. Долго ему пришлось заниматься коммерцией, возглавлять товарищество. Наконец, в 43 года, передав дело брату, он всецело отдался страсти. Картин не покупал. Собирал отечественное прикладное искусство: фарфор, миниатюры, лубочные картинки, гравюры и литографии-портреты, изделия из хрусталя, стекла, серебра. А еще покупал старинные табакерки, резные деревянные игрушки, ткани, вышивки, иконы. Все это входило в круг интересов одного коллекционера. Морозовские собрания фарфора и гравюр считались лучшими в России.

Обретенные сокровища Морозов хранил в просторном доме во Введенском (ныне Подсосенском) переулке, 21. Кабинет украшали картины, написанные Врубелем на тему "Фауста" Гете. Этот дом-музей приглянулся анархистам-латышам, захватившим его весной 1918 года. За месяц революционеры разворовали все до одной табакерки, все ткани, перебили много фарфора, поломали мебель. Гравюры вытряхивали из папок на пол. Искали в них нечто более ценное...

Все что осталось - национализировали большевики, открыв в доме музей старины. Спустя несколько лет особняк понадобился новой власти для утилитарных целей. Музей закрыли в 1929 году, когда начали крушить все подряд в старой Москве. Коллекции раздали музеям. Фарфор, 2459 предметов, попал в Кусково, дворец-музей. Там можно увидеть, на что тратил миллионы Алексей Морозов. По примеру родственника, он не уехал за границу, умер в Москве, пережив свой расчлененный музей.

Все дома на Варварке принадлежали фамилиям богатейших купцов и фабрикантов - Перловым, Расторгуевым, Арманд. Ни один аристократ владений здесь не сохранил, за исключением Романовых, в чьих палатах открылся музей царской фамилии. В доме на Варварке, 26, помешалось товарищество русско-американской резиновой мануфактуры "Треугольник", промышлявшее товаром в начале ХХ века крайне необходимым - галошами. Оно соседствовало под одной крышей с "Сибирским подворьем", с одной из многих гостиниц Китай-города, где теперь одна "Россия". Ради нее безжалостно сломали почти все другие строения.

Чуть было не разделил их участь четырехэтажный дом, предназначенный под снос. Каменная коробка всем казалась рядовой постройкой. Таких много появилось в московских дворах после "великих реформ". Тогда средневековые палаты надстраивались, проемы растесывались и преображались в обычные двери и окна. Только один человек в Москве знал, что в толще четырехэтажного дома на Варварке скрываются палаты Старого Английского двора. Этим знатоком был Петр Дмитриевич Барановский. Задолго до Европы, в 1920 году, он обосновал идею музея под открытым небом. И реализовал ее в селе Коломенском, куда перевез домик Петра, другие постройки. Ему непременно поставят монумент перед одним из спасенных им памятников. Этот один человек играл роль, какую сегодня исполняет главное управление по охране исторического наследия, рискуя при этом головой. Его судили и сослали в лагерь. Сибирские морозы не остудили горячую голову. (Мне рассказывал Владимир Яковлевич Либсон, руководивший реставрационной мастерской, что Барановский среди ночи звонил ему домой и вместо приветствия заводил разговор словами: "Гибнет русская культура!".) Он не дал разрушить Андронников монастырь, нашел место, где захоронен Андрей Рублев. Барановский убедил "отца города" Владимира Промыслова, склонного, по его выражению, "подломать" чуть ли не всю старую Москву, не делать этого на Варварке. Поэтому сегодня там белеют палаты Старого Английского двора.

Палаты пожаловал англичанам Иван Грозный, когда начались сношения с далекой Англией. В них побывала во время визита в Москву Елизавета II и увидела, как жили здесь ее соотечественники, основавшие вблизи Кремля "Московскую компанию". Это может увидеть каждый, кто войдет под своды музея на Варварке.

Сегодня четную сторону улицы заполняют две палаты-музея и четыре церкви - Варвары, Максима Блаженного, Покрова Богородицы и Георгия. Последняя, в отличие от других Георгиевских в Москве, имела несколько дополняющих названий - "на Псковской горе", "у Старых тюрем", "что на пяти углах". Маленький храм с пятью главами появился на месте более древнего времен Ивана Грозного в середине ХVII века. Колокольня и трапезная моложе на два века. Псковской горой эта часть холма стала называться после того, как Василий III переселил из непокорного Пскова знатных людей. Вблизи храма находился Государев тюремный двор, проще говоря, тюрьма. Углов также поубавилось. Я застал Псковский переулок, исчезнувший в пору строительства "России". Тогда зашел в опустевший дом и сорвал с двери на память пожелтевший листок со списком жильцов коммунальной квартиры. Против каждой фамилии значилась цифра, обозначавшая количество звонков, закрепленных за каждой комнатой. Все жильцы их слушали и про себя считали - кому идти открывать дверь в общей прихожей. Надо ли говорить, с какой радостью покидали они Псковский переулок и другие "углы", переезжая в отдельные квартиры домов, казавшихся им тогда не "хрущобами", а предвестниками грядущего коммунизма, обещанного Хрущевым в 1980 году.

Напротив Георгия на взгорке сохранился на Варварке, 15, обезображенный храм Рождества Иоанна Предтечи. Его по приделу называли - "Климента папы Римского у Варварских ворот". И это небольшой посадский храм, каких бесчисленное множество было в Москве. У него сломали главу, колокольню, ворота и ограду, стесали украшения фасада. И превратили в утилитарную постройку, где помещались последовательно детский сад, контора, жилой дом, склад. Собираются церковь возродить, как те, что стоят на другой стороне улицы. Она заканчивается домами, пережившими "социалистические преобразования". Последний изданный в СССР путеводитель по Москве высказался на их счет так: "Два здания, завершающие улицу, никак не причислишь к художественным памятникам". Но и о них есть что сказать. Дом на Варварке, 14, попал в историю. 25 марта 1918 года после переезда правительства из Петрограда в Москву Ленин дал команду Центральной реквизиционной комиссии: "Предлагаю принять особенно энергичные меры для ускорения очистки помещений на Варварке, дом страхового общества "Якорь". А на моей памяти выздоровевший Ельцин, начавший избирательную компанию, заехал сюда в открывшееся "Русское бистро". Там президента России накормили пирожками, кулек с которыми он увез после оплаты в кассе. (А я, пока Ельцина угощали, коротал время у кофеварки с человеком в штатском, оказавшимся главным охранником, которому предстояло стать вскоре автором скандальных мемуаров.) Память о том событии никак не эксплуатируется заведением, запустившим к себе обменный пункт. Что явствует, отечественная затея не стала конкурентом придумке канадцев, набросивших мелкоячеистую сеть на земной шар, включая Россию.

ИЛЬИНКА

УЛИЦА ПРОРОКА ИЛЬИ

Обрусевшим именем еврейского пророка Илии, "взятым на небо" в 806 году до рождения Христа, зовется Ильинка. Эта великолепная улица Китай-города ведет от Красной площади к Ильинским воротам. Ни один чтимый иудеями и христианами пророк не обладал таким могуществом, как Илья, повелевавший небом, "разверзавшим или затворявшим свои хляби". В переводе с иврита "Илия" означает "Бог - мой Всевышний". Неистовый обличитель отважно вступал в схватку с царями и жрецами, поклонявшимися идолам. Имя пророка-громовержца у русского народа стало символом силы и справедливости, его носил самый могучий былинный богатырь Илья Муромец.

...Не было другого места на земле, где на небольшом пространстве одной улицы концентрировалось бы столько политической власти, как на Ильинке. В этом проезде и рядом с ним до недавних лет располагался аппарат громадной партии, правившей Советским Союзом. Аппарат ЦК КПСС занимал здания общей площадью 120 000 квадратных метров. И управлял не только супер-державой, но и государствами-сателлитами в Европе, Азии, Африке, Америке...

Но вернемся к истокам. Название к улице перешло от Ильинского монастыря, основанного в начале ХVI века. Просуществовал он недолго и был упразднен на виду надвигавшихся на него со всех сторон торговых рядов. В духовной грамоте - завещании Иван III помянул, имея в виду Китай-город: "А ставятца гости с товаром иноземцы и из Московской земли и из их уделов на гостиных дворах". Внук великого князя Иван Грозный не только срубил новый Гостиный двор, но и заставил всех московских купцов жить рядом с ним. После очередного пожара Борис Годунов построил Гостиный двор в камне. Его дополняли торговые ряды, которые, по свидетельству очевидцев, были "весьма преудивлены и преукрашены". Их фасады радовали глаз цветными изразцами и каменной резью. На главных вратах государь Михаил Романов "повелел свое царского величества имя написати златыми письмены и вверху постави свое царское знамя - орел позлащен". Так Ильинка украсилась "Государева гостиного двора рядами", выходившими главным фасадом на Красную площадь.

В каждом ряду, а их было великое множество, торговали чем-то одним, поэтому каждый ряд назывался именем товара: "Шапочным", "Седельным", "Котельным", "Лопатным", "Масляным", "Овощным" и так далее. Торговля служила двигателем жизни, которую описал и зарисовал художник и историк Аполлинарий Васнецов:

"В Китай-городе - кружала и харчевни, погреба в Гостином дворе с фряжскими винами, продаваемыми на вынос в глиняных и медных кувшинах и кружках. Тут же брадобреи и стригуны для желающих, прямо на открытом воздухе занимающиеся своим ремеслом... Здесь же зазывали прохожих в кружала и притоны словоохотливые веселые женщины с бирюзовыми колечками во рту. Слышен был плач детей-подкидышей, вынесенных сюда в корзинах... Пройдет толпа скоморохов с сопелями, гудками и домрами... Склоняются головы и спины перед проносимой чтимой чудотворной иконой. Разольется захватывающая разгульная песня пропившихся до последней нитки бражников... Гремят цепи выводимых сюда для сбора подаяния колодников...

Крик юродивого, песня калик перехожих... Смерть, любовь, рождение, стоны и смех, драма и комедия - все завязалось неразрывным непонятным узлом и живет вместе как проявление своеобразного уклада жизни средневекового народного города".

Ильинка первой начали играть роль парадной улицы. Ее "отрегулировали" и замостили проезжую часть брусьями. На ней между современными Рыбным и Никольским переулками красовался обширный каменный Посольский двор, где останавливались приезжавшие в Москву иностранцы.. Напротив палат Посольского двора в Панских дворах жили поляки, дипломаты и купцы. О них хранит память название Старопанского переулка.

Пораженные масштабами необъятной Московии, роскошью царей, бытом и нравами московитов, иностранцы оставили нам массу описаний, которые позволяют многое понять в современной жизни. От побывавшего во времена Василия Темного венецианца узнаем, что уже тогда в Кремле боролись с пьянством: "Нельзя обойти молчанием одного предусмотрительного действия великого князя: видя, что люди там из-за пьянства бросают работу и многое другое, что было бы им самим полезно, он издал запрещение изготовлять брагу и мед и употреблять цветы хмеля в чем бы то ни было. Таким образом, он обратил их к хорошей жизни". Спустя четверть века при Иване III другой венецианец "хорошей жизни" не увидел. Отметив, что "русские очень красивы, как мужчины, так и женщины", он констатировал: "Они величайшие пьяницы и весьма этим похваляются, презирая непьющих".

Современник Василия III барон Герберштейн, автор "Записок о Московитских делах", которого часто поминают историки, заметил одну особенность московитов, возродившуюся в годы рыночной передряги. "Народ в Москве, как говорят, гораздо хитрее и лукавее всех прочих, и в особенности вероломен при исполнении обязательств; они и сами отлично знают про это обстоятельство, поэтому всякий раз, как вступают в сношения с иноземцами, притворяются, будто они не московиты, а пришельцы, желая этим внушить к себе большее доверие".

Дипломаты из окон Посольского двора видели круговорот бурной жизни Китай-города. В нем насчитывалось свыше 4000 лавок! Каждая, чтобы такой считаться, должна была занимать свыше 20 квадратных метров торговой площади. Полулавка насчитывала 10 с лишним, а четверть лавки - 5,3 квадратных метра. В "Сказании светлейшему герцогу Тосканскому", второй половины ХVII века, в Китай-городе упоминается "три обширнейших Гостиных двора или, по их размерам, вернее сказать, три укрепленных замка иностранных купцов. В первом, более древнем, продаются дешевые товары для ежедневного употребления; во втором, новом, взимается пошлина по весу товара и хранятся главным образом товары немецкие; в третьем, или Персидском, армяне, персы и татары содержат около двухсот лавок с различными товарами, расположенными по порядку под сводами и представляющих красивое пестрое зрелище".

Пожары не раз испепеляли рукотворную красоту и сказочное богатство. После очередного огня Алексей Михайлович издал указ:

"А сапожной красный ряд и скобяной - свести и дати им места на Ильинском крестце, где был седельный и саадашный ряды... А от Гостина двора - кожевной и уксусной ряд, и сусленников, и квасников, и гречников, и гороховников, и молочниц, и луковников, и чесночников, и мыльников, и извощиков и всяких людей, которые торгуют мелкими товары, велели с большой улицы и с площади сослать и дать место, где они приищут, и впредь чтоб больших улиц и площади не займовали".

По этим рядам носился с корзиной сын московского конюха Данилы Санька Меншиков и кричал без устали: "Пироги подовые!", дополняя рекламу шутками и прибаутками. Бывший пирожник остался неграмотным, но преуспел в походах и делах Петра, заслужил титулы графа, светлейшего князя, высшее воинское звание генералиссимуса. (Александру Даниловичу Москва обязана Меншиковой башней и Чистыми прудами.) Однажды рассерженный на него чем-то царь сказал провинившемуся любимцу: "Знаешь ли ты, что я разом поворочу тебя в прежнее состояние? Тотчас возьми кузов свой с пирогами, скитайся по лагерю и по улицам и кричи: "Пироги подовые!" - как делывал прежде. Вон!". Пришлось светлейшему взять у первого встречного пирожника кузов и явиться с ним на глаза расхохотавшемуся царю.

...В начале улицы "из простых людей Клим, а по прозвищу Мужило" построил храм Ильи Пророка. Маленькая одноглавая церковь сохранилась, но зажата со всех сторон торговыми домами Теплых рядов. Власть денег, власть капитала в Китай-городе правила бал задолго до победы капитализма в России. Сила денег задвигала на задний план соборы, как это мы увидим на Никольской. На Ильинке стихия рынка сметала древние церкви задолго до пришествия большевиков.

Земля упраздненного Ильинского монастыря перешла митрополиту Новгорода. Вместо обители (на Ильинке, 3) появилось Новгородское подворье, нечто среднее между постоялым двором и церковным управлением. Романовы, укрепляя династию, щедро дарили монастырям владения в Китай-городе. Рядом с Новгородским подворьем (на Ильинке, 5) возникло Троицкое подворье Троице-Сергиевой лавры. За ним (на Ильинке, 7) обустроилось подворье Иосифо-Волоколамского монастыря. Далее (на Ильинке,9) обосновалось подворье Алексеевского монастыря. За ним следовало подворье Воскресенского монастыря (на Ильинке,11). Можно лишь воображать, какая дивная красота открывалась взорам прохожих. Ведь в каждом таком подворье среди монументальных палат возвышались церкви с куполами и колокольнями. Судьба всех средневековых подворий одинакова. Как пишут историки, "в связи с торговым характером улицы они вскоре превратились в источник больших доходов для монастырей, сдававших их купцам под лавки и амбары". Эти заведения дополняли "Государева гостиного двора ряды" и Гостиный двор на Ильинке.

Кроме зажатой в истоке улицы церковки, в устье Ильинки возвышалась сотни лет непревзойденной красоты церковь. Она появилась в 1680 году стараниями гостей из Архангельска, братьев Филатьевых. Они возвели пятиглавый храм. Его нижний этаж служил хранилищем товаров и усыпальницей. Над ним высились стены, украшенные шестигранными окнами и венцами, подпиравшими башенки куполов, усеянные звездами. По обету братьев внутри храма установили высокий крест с частицами мощей 156 святых. Поэтому церковь Николы, в отличие от других одноименных, называли Никола Большой крест. Авторы путеводителя "По Москве" 1917 года видели храм светло-голубым. Не скрывая восхищения, они писали: "Особенно интересны крыльца, в сложной обработке которых чувствуется уже настоящий рисунок барокко. Великолепное убранство этого храма ставит его в ряд с самыми лучшими образцами русского искусства". В справедливости этих слов можно убедиться в трапезной церкви Троице-Сергиевой лавры, куда попал иконостас, созданный по заказу братьев Филатьевых царскими изографами Оружейной палаты. От храма остался фундамент, присыпанный землей чахлого сквера. Помянутые два крыльца, выходившие на тротуар, послужили большевикам в 1933 основанием для сноса шедевра. Очевидец разрушения поэт Юрий Ефремов, потрясенный злодеянием, писал:

И выдрана с корнем, оторвана с мясом,

Обрушена навзничь немая глава.

И - ах! пронеслось по напрягшимся массам,

Услышавшим боль и забывшим слова.

И звезды, блиставшие золотом звезды

С размаха упали на крышу ничком

И в выступ кирпичный уткнулись, как гвозди,

И купол застрял на уступе торчком.

Так рушилась церковь...

На Ильинке, кроме церкви Ильи Пророка, не осталось ничего от средневековой Москвы. Сломали вслед за Николой храм Ипатия, принадлежавший подворью знаменитого Ипатьевского монастыря в Костроме. Поводом к сносу послужило письмо "трудящихся" в Моссовет, что церковь "расположена против здания ЦК ВКП(б) и своим присутствием только влияет на небольшую часть отсталого населения". О разрушенном храме напоминает название Ипатьевского переулка. Из многочисленных некогда подворий Китай-города сохранились в переулке палаты Пафнутьева-Боровского монастыря. Их передвинули вглубь двора, когда на закате советской власти сооружали столовую ЦК партии. Тогда памятник ХVII века обмерили и исследовали досконально, вернули, насколько это было возможно, утраченный вид. Одноэтажные каменные палаты, крытые черепицей, состояли из пяти сводчатых залов и тянулись на 26,5 метра.

Соседние красные палаты в Ипатьевском, 12, принадлежали богатому "гостю" Ивану Чулкову и находились в его купеческой усадьбе. Стены дома сплошь покрыты вытесанными вручную из кирпича наличниками, карнизами, "лопатками" и поясами между этажей. Все это дополнялось утраченным Красным крыльцом.

Усадьба купца перешла Симону Ушакову для "иконописного завода, что с учениками". Это последний великий русский иконописец Московской Руси, игравший роль главного художника Кремля. Он писал фрески и иконы, делал рисунки монет, украшал ружья, гравировал, чертил карты и планы. Симон Ушаков решился писать иконы "как в жизни бывает". Плоские лики святых у него предстали в объеме, он использовал светотень, чтобы создать "световидные образы" по примеру художников Западной Европы. "Живоподобные образы" вызвали ярость у многих современников, в числе которых был неистовый протопоп Аввакум. По поводу художественных новаций он высказался так, обращаясь к патриарху Никону и его сторонникам: "Посмотри на рожу свою и на брюхо свое, никонианин окаянный, - толст ведь ты. Как в дверь небесную хочешь войти?.. Взгляни на святые иконы и смотри на угодивших Богу, как хорошие изографы изображают их облик: лица и руки, и ноги тонки и измождены от поста и труда... А вы ныне подобие их переменили, пишите таковыми, как вы сами - толстобрюхих, толсторожих, и ноги, и руки как тумба... А то все писано по плотскому умыслу, так как сами еретики возлюбили толстоту плотскую и отвергли возвышенное... Ох, ох, бедные! Русь, чего-то тебе захотелось иностранных поступков и обычаев!" Взгляды Аввакума разделяли искусствоведы ХХ века, полагавшие, что ангелы "Троицы" Симона Ушакова (в Русском музее) выглядят грузными в своей грубоватой телесности, а их объемность лишает святых одухотворенности и поэзии, присущей "Троице" Андрея Рублева.

Симон Ушаков расписывал не только дворцы и церкви Кремля. Рядом с "иконописным заводом" стоит в Никитниковом переулке Китай-города храм Троицы, построенный в своей усадьбе купцом Григорием Никитниковым, ярославским гостем. Его богатство позволило неизвестному великому зодчему и лучшим художникам Оружейной палаты создать в первой половине ХVII века дивный храм. Внутри его и снаружи предстает красота, подобно которой нет ни в какой другой столице. Колокольня и крыльцо под шатрами, белокаменные узоры, цветные изразцы, золоченый иконостас... Можно долго называть детали рукотворного великолепия. Но слова бессильны описать картину, возникшую в эпоху Возрождения Москвы, наступившего после триумфа Минина и Пожарского.

ДЕКОРАЦИИ ИЛЬИНКИ

Пока в Кремле жил царь, Ильинка играла роль парадной улицы столицы, а украшавший улицу Посольский двор занимали иностранцы. Отсюда посольства с почестями препровождались во дворец. Тем же путем высокие гости возвращались в палаты с парадными воротами и башнями под шатрами. Став "порфироносной вдовой", Москва захирела, брошенная правительством. Опустевший Посольский двор превратился в мануфактуру.

Будь моя воля, я бы на Ильинке, где она расширяется в площадь, установил памятник Екатерине II. Она понимала первостепенное значение Москвы и подолгу жила в городе, где в ее царствование произошел Чумной бунт. Тогда чернь захватила Кремль, разгромила Чудов монастырь и винные погреба, убила архиепископа. В тайных "Записках" императрица сокрушалась:

"Я вовсе не люблю Москву. Москва - столица безделья. Никогда народ не имел перед глазами больше предметов фанатизма, как чудотворные иконы на каждом шагу, попы, монастыри, богомольцы, нищие, воры, бесполезные слуги в домах, площади которых огромны, а дворы грязные болота.

Обыкновенно каждый дворянин имеет в городе не дом, а маленькое имение. И вот такой сброд разношерстной толпы, которая всегда готова сопротивляться доброму порядку и с незапамятных времен возмущаться по малейшему поводу".

При всем при том, никто в ХVIII веке не приложил столько усилий, как Екатерина II, чтобы привнести в стихию Москвы "добрый порядок". Стараниями "матушки-царицы" в городе, забывшем было о больших проектах, построены Московский университет, Сенат в Кремле, Екатерининский и Петровский дворцы, громадный Воспитательный дом, Екатерининская больница... Все эти монументальные здания служат поныне. Благодаря императрице средневековая Москва превратилась в европейский город, который с тех пор развивался по конфирмованному ею в 1775 году "Прожектированному плану городу Москве". Ему мы обязаны бульварами, Водоотводным каналом, набережными Кремля, водопроводом, мощенными камнем и освещенными масляными фонарями улицами. И Старым Гостиным двором.

Его довели до ручки, и в один злосчастный день "на Ильинке в 3 часа пополудни упало 15 лавок ветхаго Гостиного двора. К щастию, что на то время не было никаго из приезжих и купцы пошли обедать, и задавило токмо 2 человека, кои остановились выбирать деньги, тогда как строение начало валиться...".

На месте обвала намеревались построить новое сооружение, "держась однако ж во всем прежнего древнего примера и готической архитектуры", то есть той самобытной, что утвердилась до реформ Петра. Из Москвы послали проект Гостиного двора на утверждение в Санкт-Петербург. Императрица его забраковала и поручила переделать "архитектору двора ее величества" Джакомо Кваренги. В Москву вместо "готического" вернулся образ классический. Его мы видим в Китай-городе сразу на двух улицах - Ильинке и Варварке - и в двух переулках - Рыбном и Хрустальном. Потому что в квартале между ними на огромном пространстве распростерлось двух-трехэтажное здание, опоясанное аркадой и бесконечной колоннадой коринфского стиля.

Под каждой аркадой между колоннами помещалась лавка, куда вели двери из галерей. Стены создавали необъятный двор, где входы в лавки вели с галерей внутри замкнутого пространства. Лавок насчитывались сотни, об одной из них под №№ 80/81 я рассказал в предыдущем очерке. Общая площадь этого крупнейшего торгового здания ХVIII века превышает 81 тысячу квадратных метров. Значит, она больше площади ГУМа и "Охотного ряда", построенных через сто и двести лет, в ХIХ и ХХ веке.

Генерал-губернатор доносил императрице о затруднениях, возникших при исполнении "Прожектированного плана". На одной Ильинке требовалось снести 180 лавок "с лучшими товарами". Чтобы выровнять и расширить улицу, сломали церковь Троицкого подворья. Другой церковью пожертвовали, чтобы создать небольшую уютную площадь. Тогда же сломали обветшавший Посольский двор, послуживший мануфактурой. На его месте (Ильинка, 8-10) Матвей Казаков возвел большой дом в классическом стиле, принадлежавший двум богатым московским купцам Калинину и Павлову. В нем открылось Купеческое собрание и Немецкий клуб. Рядом (Ильинка,12) этот же архитектор построил трехэтажное здание именитого купца Хрящева, исполнявшего должность московского бургомистра. Купцы с охотой вкладывали капиталы в домовладения. Потому что все та же мудрая императрица, принявшая в Москве титул "Матери Отечества", разрешила им обзаводиться домами, где можно было и жить, и торговать. Так на Ильинке появились здания, где за колоннадами помещались внизу магазины и лавки, а вверху - квартиры.

Таким образом, Ильинка в царствование Екатерины II поменяла декорации. На месте средневековых палат встали строем, плечом к плечу, дома одной высоты и одного стиля. Фасады украсились портиками. Улица приобрела редкую для Москвы завершенность. Ее "застывшая музыка" звучала так, словно она исполнялась оркестром, ансамблем. По словам очевидца, за два всего года на улице и в переулках появились "великолепною и огромною архитектурою обывательские дома, имеющие под собой лавки, число коих простирается до 60, и во всех почти торгуют галантереею, придавая сей части улицы города не мало красоты". К ней тянулись люди. Торговцы заводили здесь не только лавки. Некий купец Михайлов исхлопотал разрешение открыть "клоб", где можно было поиграть в бильярд, отобедать, но без выпивки. Такой же клуб получила разрешение держать в 1782 году жена иностранца Фавера, но и ей не дали права подрывать винную монополию. Заморские "фряжские" вина покупались в погребах под торговыми рядами.

Побывавший в Москве в царствование Екатерины II англичанин Кокс не преминул отметить, что в Китай-городе есть "единственная улица во всей Москве, где дома тесно примыкают друг к другу без всяких промежутков". Его поразили на других улицах контрасты, подобно которым не видел он в Лондоне. "Жалкие лачуги лепятся около дворцов, одноэтажные избы построены рядом с богатыми и величественными домами". И он же удивлялся, что "некоторые кварталы этого огромного города кажутся совершенными пустырями, иные густо заселены, одни похожи на бедные деревушки, другие имеют вид богатой столицы". Нечто подобное можно было встретить тогда даже на Тверской, к которой перешла роль главной улицы.

Но, утратив эту роль, Ильинка стала так красива, что попала в число лучших видов Москвы. Их выполнил по поручению императора Павла петербургский художник Федор Алексеев с учениками. Сына отставного солдата сторожа Академии художеств по прошению отца зачислили в академию, потом командировали совершенствоваться за границу за казенный счет. Рисунки и картины Москвы принесли Алексееву славу первого мастера русского городского пейзажа. Чтобы нарисовать Ильинку, художник установил мольберт на площади. Перспективу замыкает сломанная при Сталине церковь Николы Большой Крест. А справа видны помянутые выше дома Хрящева и других московских купцов. Каждый, глядя на рисунок, видит, какую красоту мы потеряли во время пожара 1812 года, испепелившего классическую Москву Матвея Казакова.

После Отечественной войны Ильинка восстанавливалась зданиями в стиле позднего классицизма, названном - ампир (от французского - empire, империя). Этот стиль сложился в империи Наполеона и привился в победившей императора Москве. Она по праву украшала фасады домов триумфальными портиками, колоннами, лавровыми венками, воинскими доспехами. Ильинка тогда в третий раз сменила декорации. В роли главного художника - архитектора "по фасадической части", выступал обрусевший итальянец Осип Бове. По его проектам поднялись у въезда на Ильинку с одной стороны величественные Верхние торговые ряды, с другой стороны столь же представительные - Средние торговые ряды. Двухэтажные фасады выглядели дворцами, украшенными портиками с колоннами в дорическом стиле. Здания эти ничем не напоминали торговые ряды.

За колоннадами торговали сукном, парчой, шелками, золотом и серебром, кожами. Был и музыкальный магазин Павла Ленгольда, куда часто заходил всем известный в Москве гитарист Михаил Высотский, умерший в один год с Пушкиным. Сын крепостного приказчика вырос в барских комнатах с детьми известного в свое время эпического поэта Михаила Хераскова, автора "Россияды". В честь Хераскова его крестника и любимца назвали Михаилом. На семиструнной гитаре он виртуозно исполнял фуги Баха, пьесы Моцарта, русские народные песни и свои сочинения. Его приглашали играть в лучшие дома. И к нему в дом стремились знаменитые современники, оставившие о гениальном артисте воспоминания в прозе и стихах.

Что за звуки! неподвижно внемлю

Сладким звукам я;

Забываю вечность, небо, землю,

Самого себя...

Это признание Михаила Лермонтова, как пишут, бравшего уроки игры на гитаре у Высотского. Ему поэт преподнес после одного из концертов стихотворение "Звуки". Учился у гитариста и Егор Маковский, музыкант, художник-любитель, чей дом был открыт для писателей, артистов и художников. В истории русского искусства он известен тем, что три его сына Константин, Николай и Владимир - стали признанными живописцами, а также тем, что по его инициативе в доме на Ильинке,14, собирался кружок любителей рисования с натуры. К делу своему они относились серьезно, класс напоминал храм искусства, украшенный картинами, античными статуями. Эту атмосферу нарушала "анатомическая фигура без кожи", по ней учились рисовать человека. Кружок 1 июня 1833 года получил статус Московского художественного класса. Его директорами стали опальный генерал Михаил Орлов, историк и библиофил Александр Чертков, собравший "Чертковскую библиотеку", адъютант генерал-губернатора Скарятин, избавивший энтузиастов от внимания полиции, принявшей было вечерние собрания любителей искусства за политические посиделки. Класс, преобразованный позднее в Московское училище живописи, ваяния и зодчества, три года собирался в Китай-городе.

Но этот художественный эпизод не меняет общей картины царившего в нем "торжища". Ильинка оставалась центром торговли и коммерции. На своем пути они смели еще одну церковь - Дмитрия Солунского, стоявшую на углу улицы и Рыбного переулка. За тридцать лет до отмены крепостного права здесь появился Биржевой зал, а площадь перед ним стали с тех пор называть Биржевой.

"Но вот и биржа - Московская биржа, почти младшая из всех существующих в торговых городах Европы и поэтому уступающая им в обширности и даже, может быть, в великолепии здания; но едва ли не равная со многими из них значительноcтью своих оборотов", - писал в "Московских рынках" публицист Иван Кокорев о Биржевом зале, еще не превратившемся в храм Меркурия с портиком и колоннадой. Ей, по его словам, недоставало ажиотажа, больших спекуляций акциями, шумной хлопотливости и "вавилонского столпотворения". Но и тогда здесь десятки и сотни тысяч рублей переходили из рук в руки, и "главные капиталисты управляли почти всей внутренней торговлей России".

С описания Ильинки и Биржевой площади начал роман в пяти книгах "Китай-город" Петр Боборыкин, писатель и непревзойденный знаток старой Москвы. "Улица и площадь смотрели веселой ярмаркой. Во всех направлениях тянулись возы, дроги, целые обозы. Между ними извивались извозчичьи пролетки, изредка проезжала карета... На перекрестках выходили беспрестанные остановки. Кучера, извозчики, ломовые кричали и ходко ругались. Городовой что-то такое жужжал и махал рукой". Как видим, Ильинка познала "беспрестанные остановки", то есть, пробки, еще во второй половине ХIХ века.

Ильинка стала символом преуспеяния и купеческой чести. Улица не раз поминается в монологах купцов- героев пьес Александра Островского: "Разница-то велика: по морозу в каком-нибудь срам-пальто прыгать да кулаки подувать или в шубе с седым бобровым воротником по Ильинке проехаться", философствует удачливый Ераст в "Сердце не камень". А Самсон Силыч Большов у порога долговой тюрьмы страшится, что его проведут по Ильинке: "А вы подумайте, каково мне теперь в яму-то идти. Что ж мне, зажмуриться, что ли? Мне Ильинка-то теперь за сто верст покажется..."

Одних разорившихся купцов вели по улице в долговую "яму", другие позволяли себе, прежде чем засесть в амбаре, "пролететь Ильинкой в Успенский собор на тысячных рысаках", о чем вспоминал в "Московской старине" певец и литератор Петр Богатырев, еще один бытописатель Китай-города и купеческой Москвы конца ХIХ века.

Тогда архитектурные декорации в четвертый раз начали стремительно меняться. Классицизм и ампир ушли в прошлое. Не стало ни классической Москвы Матвея Казакова, ни ампирной Москвы Осипа Бове. Даже такие огромные здания, как Верхние и Средние торговые ряды, не устояли под напором нового времени и укоренившейся привычки ломать старое или менять фасады, как вышедшее из моды платье. Один за другим множились здания в "русском стиле" без колоннад и портиков. Ильинка стала первой наращивать этажи и масштабы зданий.

Сначала церковь Ильи Пророка на бывшем Новгородском подворье в 1865 году затерли новыми Теплыми рядами. До этого лавки со времен Ивана III не отапливались. "А там, дальше, виднелся кусок "теплых" рядов. Лестница с аркой, переходы, мостики, широкие окна манили покупателей прохладой летом, убежищем от дождя и теплом в трескучие морозы", - описывал эти ряды автор "Китай-города".

Рядом Троицкое подворье на Ильинке, 5, времен Екатерины II, надстроили тремя этажами с угловой башней. В результате появилось в 1876 году сохранившееся до наших дней пятиэтажное здание, самое высокое тогда в Москве. Вместо старого трактира - в нем открылся "Новотроицкий трактир", роскошный ресторан. Он не удостоился чести быть помянутым в "Москве и москвичах" Владимира Гиляровского. Но о нем говорят в "Бешеных деньгах" Александра Островского. И не только в пьесе. "Надо сказать о достопримечательности этой улицы - "Новотроицком трактире", фигурировавшем во многих русских романах. Там московское богатое купечество на славу кормило и поило своих покупателей, происходили "вспрыски" вновь затеянных торговых миллионных дел. В "Новотроицкий трактир" считалось необходимым свести всякого "видного" иностранца, впервые прибывшего в Москву", - писал Петр Богатырев в "Московской старине".

Роскошные трактиры и огромные торговые ряды делали погоду на Ильинке, влиявшую на климат всей Москвы и всей России...

"ЛЕСОРУБЫ" СТАРОЙ ПЛОЩАДИ

Не знавший казенных заведений Китай-город заполнили после революции государственные советские учреждения. Лучшие здания заняли народные комиссариаты СССР и РСФСР. (После войны Сталин переименовал их в министерства.) В Верхних торговых рядах делил хлеб наркомат продовольствия. Он занял самое большое сооружение конца XIX века. Соседние Средние торговые ряды оккупировал наркомат по военным и морским делам. Их построил Роман Клейн в том же русском стиле, в каком Андрей Померанцев представил белокаменные Верхние ряды на Красной площади.

Около Средних рядов, где купцы занимались оптом, с 1918 прохожие не останавливаются. Потому что незачем. В "Красной Москве" за ними закрепилось название 2-го дома РВС, то есть Революционного Военного Совета. Все лавки единолично занял наркомат, ныне министерство обороны России. Какие именно управления заполняют бывшие склады, амбары и магазины - сведений в открытой печати, по понятным причинам, нет. Известно, что среди них помещалась редакция "Красной звезды", которая начала здесь выходить с первого января 1924 года по адресу - Ильинка, 2. Год она издавалась при председателе РВС и народном комиссаре Троцком, придумавшем красную звезду - отличительный знак "рабоче-крестьянской Красной Армии". Сын богатого херсонского колониста, "местечковый стратег", по словам одного из его недругов, заимствовал псевдоним у старшего надзирателя одесской тюрьмы. Молодой марксист отсидел срок под именем Льва Давидовича Бронштейна. Этот вождь мировой революции помимо деяний по захвату власти организовал Красную Армию и руководил ею семь лет. Таким образом, наши вооруженные силы некогда управлялись в годы войны и мира сугубо штатской личностью, о чем ныне безуспешно мечтают демократы.

Средние торговые ряды занимают с внутренним двором 4 000 квадратных сажен. В год сооружения, 1894, земля под ними оценивалась в 5 миллионов рублей. Московские купцы владели строениями, стоившими 2 миллиона 851 тысячу 549 рублей. (За 1 рубль России до революции давали 2 доллара США.) Как узнал я из старого справочника, в этих рядах насчитывалось около 300 помещений. Все это богатство городу Москве не возвращают, старинные строения влачат жалкое существование.

В конце Ильинки процветавшее Северное страховое общество возвело мрачного цвета комплекс зданий с часовой башней. Их появление связано с именем инженера Ивана Рерберга, автора Киевского вокзала и Центрального телеграфа. Куранты на башне вызванивали время, соревнуясь точностью с курантами Спасской башни. Но в отличие от них, колокола здесь играли не "Боже, царя храни", а музыку современника Скрябина во славу ХХ века. Под их звон въехали в национализированные деловые дома наркоматы юстиции, промышленности и торговли. Позднее вселился наркомат рабоче-крестьянской инспекции, тот самый, которому прикованный к смертному одру Ленин посвятил одну из последних статей под названием "Как нам реорганизовать Рабкрин". Он пытался с помощью элитного контрольного аппарата из рядовых членов партии противостоять злодеяниям верхушки советской власти. Что из этого вышло известно. До перехода в кабинет Генерального секретаря ЦК Рабкрином руководил по совместительству Сталин, нарком по делам национальностей.

Напротив Рабкрина, на Ильнике, 14, помещался наркомат внешней торговли. В подъезд бывшего Купеческого банка входил неизменно одетый по послед- ней моде джентльмен, Лев Борисович Красин. До революции в московских салонах дамы обожали управляющего московским отделением германской фирмы "Сименс и Гальске", будущего члена правительства Ленина. "Пламенному революционеру", инженеру-электрику по образованию, посвятил "Любовь к электричеству" Василий Аксенов. Его герой, человек без тени, большевистский Петер Шлемиль и член ЦК партии, носил клички Никитич, Винтер, Зимин, Лошадь. Его фигура ждет биографов. "Партийцы знают теперь ту большую и ответственную работу, которую нес Красин во время первой русской революции пятого года по вооружению боевиков, по руководству подготовки боевых снарядов и пр. ",- писала Крупская, жена Ленина. Что скрывается за "и пр." ни она, ни "партийцы" особенно не распространялись. Максим Горький многое знал, но в написанном им очерке "Леонид Красин" ничего не сказал, отделавшись общими словами: "исключительный человек", "один из энергичнейших практиков партии и талантливый организатор". Больше электричества, женщин, всего на свете обожал этот "практик" тайные дела. Ему Ленин доверил "Боевую техническую группу при ЦК", секретные операции. То есть грабить банки, кассы, убивать агентов охранки, добывать оружие, изготавливать взрывчатку "и пр.". Виселицы Никитич после 1905 года избежал чудом. По современным понятиям Красин - стопроцентный террорист, я бы сказал, гений террора, вроде сидящего пожизненно за решеткой "Ильича". Леонид Борисович не первый и не последний, кто из криминального состояния перешел в должность министра. Ее он исполнял по совместительству с обязанностями посла в Англии, где умер в 1926 году. Красина похоронили с почестями вблизи Ильинки на Красной площади.

Помимо наркоматов всевозможные тресты, синдикаты, кооперативы оккупировали в Китай-городе линии Теплых рядов, Старого Гостиного двора. В бывших лавках засели "Сыркож", "Сукно-пряжа", "Искусственная овчинка". Подворья и торговые дома кишели чиновниками. На фасадах запестрели вывески "Госспичсиндиката", "Махорсиндиката", "Мосдрева". Лишь малая часть торговых помещений вернулась в первобытное состояние в годы "новой экономической политики". Тогда Ильинка несколько ожила. Двери Верхних торговых рядов открылись под вывеской Государственного универсального магазина - ГУМа. Вместо сотен частных магазинов появился один, самый большой в России. Во главе его Ленин поставил "красного директора" Алексея Белова. Вождю пришлось убеждать испытанного партийца взяться за трудное дело: "В Универсальном магазине вы должны остаться и развернуться образцово". Значит, судя по этой записке, товарищ упирался, главе правительства пришлось лично его уговаривать заняться куплей-продажей. Коммунисты тогда считали торговлю унизительным занятием. "Красный директор" Белов получил полную свободу и поддержку- кредит, оборотный капитал в золотых рублях, беспроцентную ссуду, товары и право торговать оптом и в розницу, заниматься любой коммерцией. Этим правом воспользовался сполна: открыл филиалы ГУМа в разных городах, завел типографию, занялся лесозаготовками, прибрал к рукам текстильную фабрику, совхоз. И не жалел денег на рекламу, заказывал ее Владимиру Маяковскому.

Все, что требует желудок, тело или ум,

Все человеку предоставляет ГУМ.

Вот другой подобный перл:

Нет места сомненью и думе

Все для женщин только в ГУМе.

Маяковский сочинил двенадцать таких призывов. Он рекламировал часы фирмы Мозер, английский трубочный табак, голландское масло, ковры, теплые и дачные вещи, электролампы и другие изделия. По рифмованным строчкам 1923 года ясно, что спустя шесть лет после революции в Москву ненадолго вернулось товарное изобилие.

А по заказу Народного комиссариата финансов Маяковский писал в стихах чуть ли не поэмы о денежной реформе, "твердых" и серебряных рублях, выпущенных взамен советских дензнаков, "лимонов" с семизначными цифрами.

Нынче светлая пора

Под серпом и молотом:

Дожили до серебра,

Доживем до золота.

Засияло серебро

Даже больно глазу!

Хочешь - ставишь на ребро,

Хочешь - пробуй на зуб.

Такая возможность не всем "пламенным революционерам" пришлась по нутру. "Во время "военного коммунизма" жилось тяжко, мучил холод, мучил голод, даже мороженый картофель считался редким экзотическим продуктом. Но самый остов, самый костяк существовавшего в 1918-1920 годах строя был прекрасным, был действительно коммунистическим", - утверждал один забытый историей неистовый ревнитель светлого будущего. Таким, как он, казалось, в нэповской Москве дурно пахнет. Улетучившиеся запахи вернулись на Ильинку после денежной реформы. Ее блистательно провел Григорий Сокольников в кабинете бывшего Петербургского международного банка. Наркомом, то есть министром финансов, его назначили осенью 1922 года, когда началась экономическая перестройка, поражающая поныне воображение. Как при царе, Россия вернулась к золотому стандарту, мономенталлизму, когда золото или серебро выступают всеобщим эквивалентом и основой денежного обращения. Граждане СССР держали тогда в руках серебряные рубли и золотой червонец "Сеятель". На нем отчеканили в образе богатыря крестьянина, рассыпающего в землю зерна. (Золотого "Сеятеля" 1923 года мне показали в Настасьинском переулке, хранилище Госбанка, где собрана коллекция золотых и серебряных монет, чеканенных в разных странах.)

Где-то у здания министерства финансов России надо бы как-то увековечить память о человеке, чье значение стало ясно с большого расстояния. Сын врача, Григорий Бриллиант вошел в историю под фамилией Сокольникова. Псевдоним взял в честь московских Сокольников. Там, в районном комитете, занимался партийной работой, там первый раз попал в камеру Сокольнической части. С "вечного поселения" на Ангаре сбежал в Париж, где не только встречался с Лениным, но и закончил юридический факультет Сорбонны и "курс доктората экономических наук". Когда большевики взяли власть, рьяно национализировал банки, воевал, командовал армией. И он же после разрухи воссоздал министерство финансов на Ильинке, 9. При нем возродилась система банков, страхование и кредит, бездефицитный бюджет, твердая валюта. Видавший Сокольникова на заседаниях Политбюро помощник Сталина Борис Бажанов поражался мужеством наркома, противостоявшего большинству угрозой отставки: "Вы мне срываете денежную реформу. Если вы примете это решение, освободите меня от обязанностей наркома финансов". Его освободили от должности в 1926 году, когда "генеральная линия партии" выпрямилась в сторону крутого социализма, где золотому рублю не нашлось места. Вождь не расстрелял Сокольникова, как прочих оппозиционеров. На 51-м году жизни бывшего члена ЦК и наркома, выпускника Сорбонны уголовники зверски убили в камере тюрьмы.

Сколько было в Китай-городе наркоматов? Шесть на одной улице - нам известны. Кроме них появились наркоматы - социального обеспечения, торговли, внутренних дел, труда, высший совет физической культуры, центральное статистическое управление. Номенклатура тянулась сюда, откуда рукой подать до Кремля. Но всем пришлось искать другое место в Москве.

Захват Ильинки правящей партией происходил постепенно, по мере надобности. В середине двадцатых годов в ячейке ЦК насчитывалось полторы тысячи членов, не считая беспартийных курьеров, водителей, уборщиц, буфетчиц. Первым пал под напором штаба партии шестиэтажный дом на Старой площади, 4. Он считался 17-м Домом Советов. В нем первоначально помещались и ЦК ВКП(б), и ЦК ВЛКСМ, штаб комсомола. В справочнике 1925 года бывшее владение братьев Арманд на Старой площади, 6, значится за наркоматами труда СССР и РСФСР. Эти наркоматы переехали с насиженного места, когда через несколько лет сюда перебрался аппарат МК и МГК партии.

Крупнейшую в СССР Московскую партийную организацию Сталин вручил "товарищу и другу" Лазарю Кагановичу. Слова, приведенные в кавычках, я видел написанными вождем на книжке "Об оппозиции", которую недавно держал в руках. Автор подарил ее секретарю Центрального Комитета, игравшему вторую роль в партии. Подобно ЦК, начинавшему с гостиницы, Московский комитет не сразу занял Старую площадь. После Февральской революции московские партийцы заселили гостиницу "Дрезден", одну из лучших в городе. Она была на Тверской, напротив дворца генерал-губернатора, который захватил Московский Совет. Такое соседство было удобно и для секретарей МК, и для "отцов города" - большевиков. Из "Дрездена" МК вскоре перебрался в Леонтьевский переулок, 18, бывший особняк графини Уваровой. (В нем теперь посольство Украины.) До мятежа левых эсеров здание занимали ЦК и МК партии социалистов-революционеров. Загнанные в подполье боевики во главе с членом ЦК объявленной вне закона партии Черепановым бросили в особняк бомбу. От взрыва рухнула задняя стена, погибли люди. После той трагедии МК перебрался на Большую Дмитровку, 15а. До революции этот адрес хорошо знали артисты, художники и литераторы. В старинном доме, модернизированном Федором Шехтелем, процветал Литературно-художественный кружок, где совмещали приятное с полезным. То был богатый клуб с рестораном, выставочным и концертным залами, комнатами отдыха, карточной игрой, бильярдом.

МК партии территориально тяготел к Моссовету до тех пор, пока первым секретарем не стал Каганович. Для него соседство с "красным домом" на Тверской было менее важно, чем близость к Сталину. С тех пор кабинеты первых лиц ЦК и МК помещались в соседних домах на Старой площади, 4 и 6. При Кагановиче Московский комитет разделился на два аппарата, МК и МГК. Оба возглавлял, оставаясь секретарем ЦК, "железный Лазарь", поражавший современников вулканической энергией. "Это действительно буря", - сказал о нем перед смертью Хрущев. Каганович казался ему лесорубом. "Если Центральный Комитет давал ему в руки топор, он крушил направо и налево. К сожалению, вместе с гнилыми деревьями он часто рубил и здоровые. Но щепки летели во всю, этого у него не отнять". Подражая другу, Хрущев точно также рубил топором.

Первый секретарь МК и МГК начал приближать к Старой площади мало кому известного слушателя Промышленной академии Хрущева. К "Миките" Каганович питал, по его словам, "нежные дружеские чувства". Что их сближало? Возраст, пролетарское происхождение, начальное образование, неистовость в работе, способность к самообразованию. Никита, закончив два класса, до 15 лет пас скот, потом слесарил. Лазарь в 14 лет сел за верстак тачать сапоги. Оба в молодости отличились в подполье, оба работали на Украине, где генеральный секретарь Каганович двинул провинциальную партийную пешку вперед: из Юзовки в Харьков, из Харькова - в Киев. В Москве он же быстро пошел ею на шахматной политической доске по вертикали: партком - райком - горком. Таким вот образом местом службы второго секретаря МГК Никиты Сергеевича Хрущева стала Старая площадь, 6.

С КИТАЙ-ГОРОДА НА МАРС

На Никольской при советской власти не построили ни одного нового дома. На Ильинке - таких два, оба - в стиле конструктивизма, оба появились в двадцатые годы. Первый проектировал известный до революции мастер Владимир Маят. Мрачного цвета здание вошло в комплекс наркомата финансов. При большевиках архитектору удалось мало что сделать, но до 1917 года ему поручали заказы братья Рябушинские. Для Второвых он создал роскошный особняк на Спасопесковской площадке. Это теперь "Спасо-хауз", резиденция посла США. Преуспевавший в царской России инженер Артур Лолейт, пионер железобетонных конструкций, в 1926 году выполнил из них здание Московского Совета народного хозяйства. Но долго занимать просторный дом под номером 13 заказчику не пришлось. Вместо совнархозов коммунисты придумали управлять экономикой отраслевыми наркоматами. Они вытеснили из Китай-города все появившиеся здесь синдикаты и акционерные общества. Но и сами обитали здесь недолго.

С приходом Кагановича и Хрущева на Старую площадь Москва покрылась строительными лесами. Обоим казалось, кривые переулки города спланированы пьяным. Собрав крупнейших архитекторов, "лучший сталинец", как называли в газетах первого секретаря МК и МГК, дал задание - разработать новый Генплан Москвы. По воле Сталина столица должна была стать "образцовым социалистическим городом" с Дворцом Советом на месте Храма Христа Спасителя, широчайшими проспектами и необъятными площадями взамен старых улиц и ворот.

Вот тогда перед зданием ЦК разрушили стену Китай-города, Ильинскую башню. Согласно мифу, во время обсуждения плана "решительная рука в железнодорожной гимнастерке смахнула с макета Храм Василия Блаженного. Другая рука в защитной гимнастерке упрямо вернула его на место". Справедливости ради надо сказать, это поэтическая выдумка. Ничего подобно быть не могло, хотя бы потому, что никогда "железнодорожная гимнастерка", под которой подразумевается Каганович, не смела того, чего не хотела "защитная гимнастерка", то есть Сталин.

Но верно и то, что при секретарях МК и МГК Кагановиче и Хрущеве Москва потеряла сотни храмов, колоколен, башен. "Перекраивая Москву, мы не должны бояться снести дерево, церквушку или какой-нибудь храм", - поощрял разрушителей Никита Сергеевич. Снесли не дерево, вырубили бульвары Садового кольца, разрушили не "церквушки", крушили соборы, древние монастыри. Однажды Хрущев доложил Сталину, что москвичи протестуют, когда сносят старинные здания. Тот ему в ответ посоветовал: "А вы взрывайте ночью!"

В то же время Каганович и Хрущев всего за несколько лет успели построить столько, сколько в наши дни это удалось Лужкову и Ресину. Лучшее в мире метро, троллейбус, новые мосты, канал Москва-Волга, улица Горького, набережные, "сталинские дома", заводы-гиганты, - все появилось под их началом. По этой причине поклонники радикального искусства поносят не только архитектуру "сталинских домов", но и шедевры века - станции первых линий за "пышный декор и мощные колонны, нарядные фасады, обильно украшенные скульптурой, неоклассические формы". Но именно эти формы казались тогда залогом светлого будущего.

Из кабинета на Старой площади Хрущев по утрам шел к ближайшей шахте и спускался под землю. Там его каждый знал, как Кагановича, который однажды сказал Никите: "Поскольку у тебя есть опыт работы на шахтах, возьми-ка это дело в свои руки". Тот взял. Вокруг секретарей МК и МГК не маячили охранники, каждый в забое мог обратиться к ним с просьбой. Каганович и Хрущев зарабатывали меньше того, что получали до революции умелые сапожники и слесари. Народ шел за ними в огонь и воду, которой так много оказалось под землей. Они не говорили с рабочими трескучими словами, какими писали в газетах. Увидев, как течет вода в незавершенном тоннеле, Лазарь сказал: "Сейчас вода может течь, но когда тоннель будет готов, смотрите, чтоб не капало". А когда начались неполадки при запусках поездов, на митинге в шахте попросил: "Смотрите, чтоб не заедало, когда пустим поезда!" Так родились два девиза, два лозунга, которые часто звучали под землей: "Смотри, чтоб не заедало!", "Смотри, чтоб не капало!"

Без ссылки на первоисточник помянула девиз "Чтоб не капало!" - бывший бригадир чеканщиков Татьяна Федорова в двух изданиях своей книги "Наверху Москва". При всем желании, она не могла под гнетом цензуры помянуть опальных секретарей в мемуарах, опубликованных в 1975 и 1981 годах. Хорошо знавшие ее Каганович и Хрущев писали в стол собственные мемуары, опубликованные после их смерти. Они-то и выдвинули "спортсменку, красавицу, комсомолку" в депутаты Верховного Совета СССР. Ее было за что уважать. "Девушка, сбегай-ка в контору, принеси табак, я его забыл на столе", обратился к ней, единственной женщине в бригаде, при первом знакомстве под землей новый начальник шахты. "Комсомол послал нас метро строить, а не за табаком бегать", - ответила ему покрасневшая, но не сдвинувшаяся с места Федорова. Тысячи таких, как она, комсомольцев рвались под землю, не страшась тяжкого труда, мрака, плывунов, обвалов. Татьяну Федорову откапывали из-под земли, когда шахта чуть не стала ее могилой. Ее бригада поверила словам Маяковского:

Коммунизм - это молодость мира

И его возводить молодым!

Депутату дали квартиру в большом "сталинском доме" на Земляном Валу. А ее избирателей поселили в бараках городка Метростроя у станции Лось...

...Придя первый раз на строящуюся "Кутузовскую", я увидел в окружении крепких мужиков в робах писаную красавицу, похожую на Любовь Орлову. Она оказалась начальником мужиков, Татьяной Викторовной Федоровой. Вместо того чтобы рассказывать корреспонденту органа МГК, как успешно идут дела, предложила другую тему:

- Есть у нас "настоящий человек", Коля Феноменов!

- Он что, без ног? - спросил я.

- Нет, без рук, на фронте подорвался на мине. Вот кто герой!

Спустя годы после той давней встречи Федоровой присвоили звание Героя. Получил Золотую Звезду и друг ее молодости, Николай, с которым она в юности прыгала с парашютом. Думаю, награда старшего инженера по техучебе состоялась по ее инициативе, когда Федорова из забоя поднялась в кабинет заместителя начальника на Ильинке, 3. Трехэтажное здание Теплых рядов много лет занимал Метрострой. Первому его начальнику Павлу Ротерту требовались минуты, чтобы дойти отсюда до МК, МГК и ЦК. Над парадным входом управления до недавних дней красовались ордена, заслуженные в недрах земли. Ротерт построил Днепрогэс. В Европе и Америке изучал гидротехнические сооружения. Как профессионал, испытал потрясение, попав в тоннель под Гудзоном. Он представил, "какая мощная и широкая река протекает у меня над головой и что по этой реке проходят трансатлантические пароходы". Ротерт из личного интереса изучил американский опыт. Вскоре ему представилась возможность строить под землей большого города. Беспартийного "буржуазного специалиста" рекомендовал Кагановичу Серго Орджоникидзе, нарком тяжелой промышленности. Заместителя Ротерту подобрал Хрущев, выдвинув в Москву из Донбасса бывшего управляющего трестом "Сталинуголь" Егора Абакумова. Незадолго до этого его с треском сняли с руководящей работы решением ЦК. "Доверие партии" Абакумов оправдал. Все эти люди получили ордена, когда в мае 1935 года пошли под Москвой поезда. Хрущеву вручили орден Ленина за номером 110. А фамилия его патрона появилась в названиях всех станций московского метро имени Л. М. Кагановича. Приказ о пуске поездов Лазарь Каганович подписал в должности наркома путей сообщения, не уходя со Старой площади, 4, где еще несколько лет служил секретарем ЦК. А бывший кабинет Кагановича, первого секретаря МК и МГК, в доме 6 занял Никита Хрущев.

Новый хозяин получил в руки сталинский "Генеральный план реконструкции и развития города Москвы". Хрущев строил вторую очередь метро от автозавода до Сокола, углубившись глубоко в землю. Улица Горького заполнялась многоэтажными домами. На месте взорванного Храма сооружались опоры Дворца Советов. Над Москвой-рекой повис Крымский мост. По каналу с Волги поплыли к Москве белые пароходы, бросив якорь у стен Кремля, где жил пристально следивший за делами в городе Сталин.

- Товарищ Хрущев, - сказал он однажды по телефону, - до меня дошли слухи: ты допустил, что в Москве плохо с общественными уборными. Похоже, что люди отчаянно ищут и не находят, где облегчиться. Так не годится. Это создает неудобство гражданам, - вспомнил слова вождя на старости лет Никита Сергеевич. - К этому вопросу Сталин возвращался еще не раз и поставил перед нами задачу соорудить современные платные уборные. Это тоже было сделано".

Из этих воспоминаний, напечатанных для служебного пользования в год смерти автора, я узнал, почему в Москве не привилась авангардная архитектура, стиль Корбюзье, проект которого воплотился в стекле и камне на Мясницкой при секретарстве Хрущева. Вот еще несколько его строк, лучше монографий искусствоведов проливающих свет на проблему, жгучую поныне.